После Октябрьской революции 1917 года кукла как предмет игры и персонаж детской книги стала объектом борьбы за социальное и гендерное равноправие. Первые советские педагоги активно воплощали в жизнь идеи борцов за равноправие, изгонявших кукол из детской. Красивая, нарядная и нарочито женственная кукла воспринималась как символ враждебного мира эксплуататоров. Педагоги опасались, что в играх со «старорежимными» куклами дети будут воспроизводить дворянские замашки, мещанские предрассудки и буржуазный уклад жизни. Остракизму подверглись не только дорогие фарфоровые игрушки, но и дешевые куклы, в играх с которыми дети из низов воспроизводили грубый быт их семей. Все воспитательные функции, приписываемые кукле педагогами предыдущих эпох (помощь в обучении шитью и хозяйству, азам материнства, культуре этикета), были отброшены как пережитки гендерного неравенства. С игрушкой – любимицей детей призывали бороться так же решительно, как с врагами советской власти. В детском саду кукол били воспитательницы, а в детской литературе их побеждали в идеологическом поединке кустарные игрушки.

Период борьбы с куклой длился до начала 1930-х годов и имел широкий резонанс. На различных общественных площадках проводились диспуты и обсуждения на тему, нужна ли кукла пролетарскому ребенку. Один из диспутов проходил в ленинградском Доме рабочего просвещения. В защиту куклы выступили такие известные педагоги, как Е.И. Тихеева и Л.И. Чулицкая, против куклы – М.Е. Махлина и «многие практические работники». Решающее слово осталось за товарищем Махлиной, непримиримость которой оказалась ко времени и помогла сделать педагогу удачную карьеру. Яростный накал борьбы с куклой доказывает, что кукла занимала центральное место в педагогической и бытовой культуре раннего советского времени.

В 1924 году вышло издание кукольных «записок» под названием «Дневник Марусиной куклы», последнее в русской истории этого формата. Автор «дневника» – педагог Н. Дьяченко, работавший в советских детских домах и преподававший в одной из московских школ. Печатать «записки» он взялся по необходимости, на собственные деньги, так как новых изданий для девочек не было, а прежние не подходили к изменившимся условиям быта. Средств педагога хватило на публикацию дешевой брошюры, изданной на газетной бумаге объемом в несколько страниц. Таков был исторический путь некогда престижного книжного формата. В качестве иллюстраций издатель использовал фотографии, на которых девочки в темных форменных платьях, школьницы или приютские дети, играют в куклы. Н. Дьяченко обратился к жанру любимых девочками кукольных «записок», убрав из текста все, что могло напоминать о старом быте (горничные, детские балы и наряды). Небрежность стиля свидетельствовала не только о том, что за перо взялся педагог, а не писатель. Она указывала на вторичность литературного материала. От прежних «записок» остался короткий рассказ от лица куклы в виде дневниковых записей. В последних «записках» кукла лишена прежней статусности. Она не помогает девочке в овладении женскими навыками (о шитье и рукоделии забыто), не имеет понятия об этикете, поскольку старый уклад исчез, а советский еще не установился. Не обладает кукла и какой-либо системой ценностей, поскольку все прошлые нравственные ценности поставлены под сомнение новой эпохой. Кукла ведет себя как наивное и недалекое существо («Вчера меня взяла из магазина большая живая кукла, которая зовется Марусей»). Словечко «какая-то» или «какой-то» постоянно проскакивает в повествовании. Автор последних «записок» не знал, что делать с куклой: любоваться ею по старинке или разоблачать игру девочек со «старорежимной» игрушкой.

Многие педагоги 1920-х годов пребывали в растерянности: борьба с куклой лишала их проверенного временем средства воспитания. Не удавалось заменить кукол и каким-либо другим объектом – девочки, лишенные игрушки, нянчились с флажками и пеленали барабанные палочки или тайком от педагогов приносили в детский сад игрушки из дома.

На борьбу с куклой педагоги организовывали детей (Организуйте детвору. М.: РСФСР Наркомпрос, Гос. уч. – пед. изд-во, 1931. Т. 1)

Игра в куклы из советского издания кукольных «записок» (Дьяченко Н. Дневник Марусиной куклы. М.: изд. автора, 1924)

Развенчание куклы в публичном пространстве сказалось на восприятии игрушки современниками. Лидия Либединская вспоминала, как в 1924 году после переезда семьи из Баку в Москву, она получила в подарок большую куклу, и описала ее с явной иронией. «Кукла в пестрой соломенной шляпке, обрамлявшей ее ярко раскрашенное личико с удивленными синими глазами, закрывающимися и открывающимися. Ручки и ножки у куклы были короткие и темно-розовые, словно ошпаренные. Зато на ножках были нарисованы черные лакированные туфельки и белые носки, совсем как у меня. Кукла казалась мне прекрасной». Ирония мемуаристки объяснима: куклы эпохи НЭПа, изготовленные по старым болванкам из грубых материалов, не отличались изяществом. Но дело было не только в этом. Оптика революции искажала образ нарядной куклы, лишала его поэтичности. Большая голова, увеличенная шляпой и прической, подчеркнуто округлые формы, розово-телесный цвет казались воплощением уродства на фоне загорелых спортивных тел и коротко стриженных голов.

Отношение к кукле в обществе решительно изменилось к середине 1930-х годов, когда произошла реанимация семейных ценностей и эстетики домашнего уюта в его советском варианте. Стали слышны голоса тех, кто ратовал за возвращение кукол в быт и воспитание советских детей. Последователи известного педагога-дошкольника Е. Тихеевой призывали не выбрасывать куклу с корабля современности, а использовать ее в интересах социального воспитания детей. Педагоги убеждали: «Изменится быт, соответственно изменится и содержание детских игр, и та же кукла будет утверждать детей в формах нового усовершенствованного строя». Возвращению кукол способствовало не только налаживание нового быта, но и возрождение прежних понятий о быте. Достаток и зажиточность советских граждан перестали шельмоваться. Нарядные куклы, с запасом платьев и хозяйственных предметов, были призваны символизировать советское благополучие. Вернулись кукольные наряды и игрушечные хозяйства, с которыми так яростно боролись сторонники революционного максимализма и бытового минимализма. Журнал «Советская игрушка» в одном из номеров за 1935 год напечатал статью «Кукле – наряд и посуду (письмо матери)», в которой речь шла о важности таких «мелочей», как одежда, обувь, предметы для украшения. «Пусть кукла будет несколько дороже, но ее надо одеть так, чтобы платье снималось и одевалось свободно, чтобы на ногах были туфельки, которые также легко снимались бы, и при кукле было бы небольшое „приданое“ – платье и шапочка, обязательно с лентами (девочки очень любят ленты)». Понятие «кукольного приданого» было вычеркнуто из советского лексикона и заменено канцелярско-деловым: «наборы кукольной одежды и посуды». Но в речевом обиходе оно сохранялось.

Постановление советского правительства «О мероприятиях по расширению производства игрушек» (1935) закрепило перелом в отношении к кукле в официальной культуре. В постановлении говорилось о расширении деятельности артелей и кооперативов, производивших кукол, о налаживании их фабричного производства не только в Москве и Московской области, где существовали традиционные центры игрушечного дела, но и по всей стране. Речь шла о расширении производства кукол разного типа, в том числе нарядных. Определение «нарядная кукла» заменило прежнее название «фарфоровая кукла», хотя в быту им продолжали пользоваться. Кукол с фарфоровыми головками повсеместно заменили куклы шарнирного типа с терракотовой головкой. Туловище и конечности советской куклы были выполнены из мастики и папье-маше, деревянные шарниры рук, ног и головы соединены резинкой. С прежней игрушкой новую куклу роднило наличие бьющихся деталей, поэтому дети по-прежнему обращались с ней очень осторожно. Бережное обращение с игрушкой позволяло сохранить традиционные способы тактильного взаимодействия с хрупким изделием.

Кукольные наряды, альбом для предприятий, производящих куклы, и для семьи / Сост. В.А. Блюммер под общей ред. Е.А. Флериной; худ. Г.С. Якубович и О.И. Памфилова. М.: КОИЗ, 1936

Кукольные наряды, альбом для предприятий, производящих куклы, и для семьи / Сост. В.А. Блюммер под общей ред. Е.А. Флериной; худ. Г.С. Якубович и О.И. Памфилова. М.: КОИЗ, 1936

Нарядные советские куклы поступали в продажу одетыми в разнообразные костюмы, нижнее белье, туфли, чулки. Некоторые модели кукол имели верхнюю съемную одежду (жакеты, пальто и головные уборы). Среди фасонов кукольной одежды – платья с оборкой на кокетке, сарафаны, платье плиссе, английский костюм, пионерское платье, матроска и популярное платье-татьянка (пышная отрезная юбка пришита к верху по талии). Возраст куклы определялся фасоном платья (на кокетке у кукол-малышек, с талией – у кукол-девочек). Все модели разрабатывались на советских швейных фабриках; было выпущено несколько альбомов моделей одежды для кукол. Модные фасоны кукольной (детской) одежды печатались в наборах бумажных кукол, а также на страницах детских и женских журналов. При изготовлении нарядной куклы рекомендовалось особое внимание уделять росписи лица – оно должно быть «приятным», прическе – аккуратные локоны или косы, а также изяществу в одежде, которой следует «ловко облегать стан куклы». Советская кукла 1930-х годов напоминала своим видом идеальную девочку из городской семьи с достатком.

Кукольные наряды, альбом для предприятий, производящих куклы, и для семьи / Сост. В.А. Блюммер под общей ред. Е.А. Флериной; худ. Г.С. Якубович и О.И. Памфилова. М.: КОИЗ, 1936

Возвращение куклы в досуг советского ребенка стало темой общественного обсуждения. Лев Кассиль опубликовал статью «Ребенок и игрушка», в которой поставил задачу перед детскими писателями вернуть куклу на страницы литературы: «В детской литературе нам нужно также описывать игрушку и отчасти реабилитировать ее, ибо она была надолго скомпрометирована скверной продукцией или заслонена надолго умствованиями неких „суровых реалистов“, восставших против куклы и готовой игрушки».

Детские писатели откликнулись на возвращение в литературу семейного быта историями про кукол. Однако формат кукольных «записок», как и всей гендерной литературы, не возродился. В 1930-е годы появился новый тип изданий – история одного дня куклы, составленная из фотографий, сопровождаемых короткими комментариями. Так, в 1936 году вышла фотокнига «Катина кукла» (текст А. Введенского), созданная по образцу популярного американского издания «Patsy Ann her happy times» (1935). Фотоиллюстрации запечатлели один день из жизни куклы Тани от момента пробуждения до отхода ко сну. Несмотря на изменения в формате издания, эпистолярный и дневниковый нарратив сохранялся неизменным: фиксация событий дня следует правилам дневника, а среди прочих своих занятий кукла пишет письмо. Кукла окружена игрушечными аксессуарами (мебель, кухонная утварь), воссоздающими картину благоустроенной жизни. Таня одета скромно, но со вкусом, а ее манеры отличаются изяществом. Простотой и поэтичностью отличался стихотворный текст, написанный поэтом Александром Введенским.

Пионерский и советский дресс-код на куклах

                                            На дворе везде темно,                                             Всюду, всюду тишина.                                             И в открытое окно                                             Смотрит светлая луна.                                             Куклы спят, и спит петух,                                             И на дачах свет потух.                                             Кукла спит, и зайчик спит,                                             А луна на них глядит [656] .

Книга «Катина кукла» была первым советским изданием, возвращавшим нарядной кукле ее статусность и поэтичность. К образу куклы А. Введенский обращался и в книге «О девочке Маше, о собаке Петушке и о кошке Ниточке» (1937), в которой ближайшей подругой девочки была большая нарядная кукла.

Появление книги «Катина кукла» было воспринято частью педагогического сообщества как отступление от советских идеалов и возрождение буржуазных ценностей. Рецензент журнала «Детская литература» писал: «Бытовая обстановка и весь день катиной куклы слишком опустошены, слишком обессмыслены, лишены внутреннего содержания, вернее, им придано внутреннее содержание, весьма далекое нашим детям». Раздражение у рецензента вызывает внесоциальный характер жизни героини («интимный мир игрушек») и устаревший быт («фарфоровый допотопный умывальник»). По его мнению, все эти «прелести» заставляют читателей «восхищаться отжившим идеалом быта». Раздражает рецензента и сама кукла Таня, похожая на благовоспитанных девиц прошлого. Свой день она проводит в хозяйственных делах (кормит кроликов, готовит обед, убирает в комнате), а затем играет на рояле и катается на лодке. В конце дня «благовоспитанная девочка» пишет письмо и мирно засыпает. Рецензент иронично называет героиню книги «добронравной маленькой хозяйкой», считая, что ее образ скопирован с американских или немецких книжек для девочек (что было правдой). Круг интересов куклы ограничен хозяйством и «разумными женскими» развлечениями, а предел интеллектуальных возможностей – написать письмо о том, как благовоспитанно она провела день. Рецензент утверждал, что издания, подобные «Катиной кукле», служат целям буржуазного воспитания, основанного на неравенстве полов. Восприятие критиком содержания книги как классово чуждого усугублялось текстом Введенского. «Неужели Введенский слышал, чтобы дети говорили так: «Где моя девочка, где моя Катенька? Я проснулась». Этот «слащавый нянюшкин тон» характерен для детских книжек прошлого, а советским девочкам, как утверждал рецензент, не нужны ни такие куклы, ни такие книги.

Лист для вырезания «Дети». Пг.: Научное книгоиздательство (1920-е).

Лист для вырезания. Пг.; М.: Детский труд (1920-е)