Иония просыпается от каких-то звуков. Он уснул под тонким дощатым настилом, у самой кромки прибоя, который и разбудил его своим грохотом, похожим на звон разбиваемого стекла. Пахнет солью и гнилью.

Сквозь косые щели между досками проникают свет и дымка.

Да, это, конечно, рай, точнее, его предместье, если вы желаете автобусов, такси и толпу, то все это тоже к вашим услугам, правда, оно еще спит во многих милях отсюда.

Суматра просыпается не спеша. Иония еще некоторое время пребывает один в жаркой утренней сырости. Солнце вычернило его и без того смуглую кожу, и теперь он выглядит угольком на фоне голого и чистого горизонта. Один из тех, кто навсегда захвачен невидимым и недоговоренным.

Он тупо трясет головой. Щеки и подбородок обросли колючей, трескучей и длинной бородой. Неделю он медитировал в глубине джунглей, пожираемый мириадами насекомых. Иногда он промахивается, выбирает не ту гексаграмму, не то время, но все это в порядке вещей.

Он вышел прогуляться вечером, после того, как его отыскал почтальон с пакетом от Койота — что это за почта, которая выслеживает клиентов даже в лесных отшельничествах? Ему хотелось очень немногого — принять ванну и найти тихое место, где можно было бы прочесть послание. Еще ему нужна была Кристиана, больше всего ему не хватало именно се, но вместо всего этого он напился. И ведь всего-то он зашел в бамбуковую хижину купить сигарет, но навстречу ему вытянулся суматранец и заговорил на совершенном английском языке.

— Вчера ночью мне приснилось, что я — Фу Маньчжу.

Так все началось и вот чем все кончилось. У парня на пальце было кольцо — свернувшийся дракон из тяжелого белого золота. Потом этот человек рассказал Ионии о какой-то цыганке, которая гадает на пляже, а они оба к тому моменту были настолько пьяны, что потащились на пляж, чтобы найти гадалку, и Иония вдруг почувствовал, что не может больше идти, что он очень, очень устал, устал до самых костей. Парень ушел спать в какой-то отель, но Иония уже не стоял на ногах, не говоря уже о том, чтобы куда-то идти, и он уснул где стоял и проспал до самого утра.

— Черт! — Пакет, который прислал ему Койот, куда-то исчез. Он встал на колени и принялся искать его под настилом, но пакет не мог выскользнуть из кармана, потому что Иония помнил, что привязал его к ноге. И вот теперь пакет пропал.

— Я малая, но удалая.

Да, не более четырех футов, с глазами цвета ртути.

— Ты не меня ищешь? Хочешь поиграть со мной в прятки?

— М-м-м?

— Это очень маленький остров, сэр, — говорит она, складывая руки на груди, прикрытой каким-то невероятным мешком для беременных.

— Иония… — Она садится на песок, скрестив ноги. На зеленой, как липовый цвет, шелковой юбке лежит колода карт Таро.

— Кажется, ты хотел посоветоваться с оракулом, Иония? Ты хочешь собрать знания? Хочешь знать прошлое и будущее? Ты приехал для этого в нужное место?

Она выгибает дугой бровь, давая Ионии понять, что это и в самом деле вопрос.

— Да.

— Ты не хочешь отвечать на все пункты анкеты?

Она перебирает сотни складок шелка, и атласа, и хлопка, и бог знает чего еще из того, что можно вплести в накидки и покрывала, надетые на ней. Проходит некоторое время, прежде чем она выпрастывает порожние руки из-под ткани, жестко и пристально смотрит на Ионию, словно это его вина.

— У нас, конечно, нет карандаша, так что сегодня займемся устным творчеством… да?

Иония замечает, что у нее во рту нет ни единого зуба.

— Конечно. — Он и сам не понимает почему, но соглашается.

— Ты — А, торгаш; Б, у тебя на острове семья; В, ты хотел бы оказаться в другом месте; Г, или что-то еще?

— Абсолютно. — В голове у него туман, он не может собраться и лишь гадает, что это за странная и загадочная женщина.

— О, будь добр, повтори — А, торгаш, Б, у тебя семья на острове…

— Г.

— Следующий вопрос. А, твои глаза видели славу пришествия Господа; Б, ты спишь на животе; В, ты предпочитаешь позу собаки; Г, ты занимаешься серфингом?

— Г, — говорит он, все еще стараясь прийти в себя.

— А, хочешь посетить Улан-Батор; Б, никогда не ешь жареной пищи; В, у тебя есть щенок; Г, ты бродяга?

— Г.

— А, бегаешь подлинным темным коридорам; Б, пьешь виски; В, ноги — твой фетиш; Г, ты мне не веришь?

— Б.

— Не Г? — На лбу ее появляются и исчезают морщины. — Ты уверен, что не Г?

— Уверен.

— Уверен — да или нет.

— Простите?

— Да или нет?

Он совершенно растерялся и просто трясет головой.

— Ну ладно, mucho ado, прошу прощения, но я не могу продолжать гадание, потому что ты споришь с картами, — говорит она, кивая головой в подтверждение того, что «нет» означает «да».

— Что? — Похмелье сменяется неудержимым хохотом.

Она закрывает лицо складкой ткани, на этот раз пурпурной.

— Ты просил гадать? Я гадаю. Тебе не нравится манера гадания, так что спрашивай в другом месте.

Иония не успевает отсмеяться, когда гадалка оказывается уже в противоположном конце пляжа, шарфы ее вьются на ветру, как шлейф, который вот-вот дотянется до самого Сингапура.

Исосселес собирается с силами и выходит. Он устал и идет медленно, высоко поднимая ноги и делая длинные шаги. Прошло много времени с тех пор, как он хорошо спал, и еще больше времени прошло с тех пор, как ему являлся Иисус. Именно этого он никак не может понять. Ведь, в конце концов, он избран. В висках пульсирует боль, когда он думает об этом, и пустота, когда не думает. Один человек не может нести такую тяжкую ношу.

Он видит на пирсе своих людей, они стоят рядом с Анхелем и ждут. Они добрые солдаты Христа. Какое путешествие они совершили. Ловкий трюк. Он вспоминает, как Анхель выскользнул в окно. Отчасти он был рад, что Пена умерла. Она была так близко и знала так много. Он рад, что ему не пришлось убивать ее, что она умерла сама. Но этот мальчик — ну что ж, он знал, что рано или поздно это произойдет.

Как сладка его короткая дубинка. Она сделана из твердой кожи, а не из новомодного пластика. Он любит старое оружие, любит историю, частью которой оно должно быть. Левой рукой он ощупывает деревянную рукоятку, перекладывает дубинку в правую и становится на краю пирса. Из-за туч появляется солнце. Прекрасный день, надо признать.

Анхель поднимает глаза и смотрит на Исосселеса, или он все время смотрел на него? Есть что-то в том, как этот мальчик смотрит на людей, что-то, причиняющее Исосселесу новый приступ боли, есть, есть в его взгляде что-то слишком знакомое.

Он приближается к своим людям, которые расступаются, чтобы дать ему пройти. Анхель видит все те же холодные глаза, журавлиное долговязое тело, дубинку. То, что сделает этот человек, не кончится добром, но на этом все раздумья Анхеля кончаются, и он сам удивляется тому, что ничего не боится.

Исосселес наносит удар, но Анхель видит блеск меди, несущуюся к нему землю и понимает, что это был не просто удар. Он выпрямляется и целит рукой в пах Исосселеса. Но кулак не достигает цели, один из священников выступает вперед и блокирует удар. Никогда еще Анхель не видел такой быстрой реакции. Краем уха он слышит щелканье взведенного курка.

— Не надо, — произносит Исосселес. — Пока не надо.

Анхель выпрямляется и смотрит прямо в глаза Исосселесу.

— Скотина.

Исосселес хватает Анхеля за горло, тот чувствует, как смыкаются холодные крючковатые пальцы, высасывая воздух из груди и не давая вдохнуть.

— Ты меня обокрал.

— А скольких людей собираешься обокрасть ты?

— Вот как? — Исосселес улыбается. — Это действительно хороший вопрос.

Анхель на этот раз не видит взмах дубинки, он видит темные кривые зубы, рот, похожий на усеянную камнями яму, а потом он уже не видит ничего и проваливается во тьму.