Вернувшись в машину, Амо достает из «бардачка» пистолет и кладет его себе на колени. Он не знает, что будет дальше, но не хочет попасть впросак безоружным. Амо выкуривает несколько сигарет. Ветер усиливается. Амо достает книгу Нового Завета, которую он захватил, выходя из дома, и кладет ее рядом с собой. Библия и пистолет. Он смотрит сначала на пистолет, потом на Библию, потом выбрасывает ее в окно. Книга падает на землю, обложка сразу же пропитывается водой. Амо заводит мотор и трогается с места, направляясь в город, бормоча еврейские слова. Древний, как мир, язык. Короткие молитвы, просьбы о наставлении во времена раздоров. Что может, в конце концов, знать жалкий человек?

Когда Анхель просыпается, штанов и рубашки Хосе на нем уже нет. Он лежит — голый и теплый, — завернутый в старое индейское одеяло. Лежит он на чем-то твердом.

Комната тесная, воздух затхлый и спертый. Нет ни окон, ни украшений. В углу пара матрацев, а на стене, над изголовьем кровати, — косо прибитый крест. Анхель делает усилие и неуверенно садится. Откуда-то, наверное, из соседней комнаты, доносится тихий стон и гортанный возглас: «Madre de Dios». В изножье кровати он видит сложенную стопкой сухую одежду.

Скрип двери.

— Привет, морячок, явился на свидание?

Анхель пытается произнести «Подождите», но он еще слишком слаб, и все кончается тем, что он падает с кровати и мгновенно засыпает на грязном полу.

Когда он просыпается в следующий раз, то снова лежит в кровати, рядом с которой кто-то поставил стакан воды и положил начатую упаковку аспирина. Он глотает таблетки и не рискует больше вставать с постели.

Поганое утро. Просто жалкое утро. Анхелю хочется плакать. Он одет во все новое. Удивительно, он может самостоятельно ходить и не испытывает при этом особенно сильной боли. В коридоре серый полумрак. Он останавливается в дверном проеме и прислушивается, но не слышит ни единого звука. Наверное, это своего рода бордель, в этом он не уверен, но понимает, что это место, куда постоянно приходят и откуда постоянно выходят люди. Коридор ведет вниз и наружу. С улицы это призрачное сооружение с прокуренными стенами, пропахшее потом множества тел. Это место, где никто не живет, где лестницы скрипят под ногами и где лампочки не освещают ничего, кроме темноты. Для Анхеля этот дом — притча, иносказание. Это место, о котором он никогда больше не услышит и которое он никогда не будет вспоминать. Но странное дело, в этом доме можно получить все ответы на самые мучительные вопросы. Это так очевидно, что между мышами и тенями возник черный рынок, будьте уверены — это рынок только для своих, но информацию здесь можно получить пугающе чистого качества — если заплатить нужную цену.

Но он не станет задерживаться здесь ради сделки — нет, это всего лишь краткая остановка на пути к выздоровлению. Когда он в очередной раз выбирается на утренний свет и вдыхает вязкий воздух следующего дня своей жизни, эти рынки рушатся, а дом впадает в презрительное молчание жестокой цензуры. Здесь нет ничего, чему бы он не научился на других тяжких путях постижения истины.

В правом кармане брюк Анхель обнаруживает приколотую булавкой бумажку в пять долларов — как раз хватит на чашку кофе, пачку сигарет и автобусный билет до Сан-Франциско.

Где-то в прошлом остался человек, которому он обязан самой сердечной признательностью. Вероятно, проститутка — еще одно мимолетное, навсегда ушедшее знакомство.

Он сидит справа, в середине салона, и почти всю дорогу солнце светит ему в лицо. Позади него сидят две женщины, говорящие по-испански мелодичным фальцетом, и еще одна — более молодая и не столь громогласная — с черными миндалевидными глазами и прокуренным голосом, положившая руки на спинку его сиденья. Скосив глаза, Анхель смотрит на глубокие тени между ее пальцами. У нее тонкие ненакрашенные ногти, и ему хочется, чтобы она положила свои руки ему на живот и медленными движениями гладила его. Как давно все вещи вокруг него движутся медленно и неспешно.

На Маркет-стрит он пересаживается в другой автобус, едет стоя несколько остановок и выходит за пару кварталов от арендованного Койотом дома. Последнюю четверть мили он проходит коротким, неторопливым шагом. Типичный небольшой викторианский дом с двумя спальнями и двориком с маленькой красной песочницей. Сколько времени он здесь не был? Ступени лестницы не издают ни единого скрипа, когда он поднимается наверх, лишь старомодный колокольчик звякает от влетевшего в подъезд ветерка. Вдалеке дважды тявкает собака, подавая сигнал тревоги — но кому? Дом пахнет кофе и торопливой суетой. Стол в столовой прогибается под тяжестью лежащих на нем книг. Заметки Амо о Каббале перебегают со страницы на страницу, словно само письмо — великая и страшная вещь, но еще хуже мысль о том, чтобы перестать писать. Доска полна замечаний падре Исосселеса по поводу рассуждений Георга Кантора. Анхель ничего в этом не понимает, но ему кажется, что Габриаль немного продвинулся вперед в решении своих уравнений. С потолка гостиной свисает груша, на полу под ней лежит пара потертых красных перчаток. Всю противоположную стену занимает зеркало, в него смотрит Койот, проводя свои ежедневные бои с тенью. На полу фантастическое собрание самых разнообразных вещей: портативные отбойные молотки, таймеры взрывателей, проволока, головные фонари, титановые саперные лопатки, карты, веревки, рюкзаки, шланги. В холле еще больше этого добра, и Анхель осторожно переступает через кислородные баллоны и головки взрывателей.

Он поднимается по лестнице и входит в одну из спален. Окно открыто, и занавески с треском вибрируют на ветру. Сверху виден весь город: домики — как коробки с красками, купола церквей, мосты, дальше охраняемые от вторжения людей зеленые пространства — леса, обещание тишины, еще дальше — колышущиеся под ветром воды залива, а дальше — море — и дальше, дальше и дальше…

На груди у Анхеля свежий багровый рубец, и пальцы срываются с узла, когда он пытается расшнуровать ботинок. Если он внимательно присмотрится к своему отражению, то заметит кровоподтек в месте удара дубинкой и порез на нижней челюсти, но он не заходит так далеко и не смотрит.

Постель кажется ему баюкающей ванной, он медленно покачивается на волнах, и в сознание его начинают проникать какие-то темные тени, но он ускользает от них, проваливаясь в сон. Когда он просыпается, то слышит шум, но не может понять, откуда он доносится. В комнате темно и холодно. Сны были тяжелыми и страшными, а где-то в позвоночнике ждут своей очереди иные дурные воспоминания. Дверь открывается, но свет в коридоре выключен, и Анхель ничего не видит. Он хочет открыть глаза, но не может и видит только перемещение теней в смутном сером поле.

— Рад тебя видеть.

Это голос Габриаля, но тихий, неуверенный и не такой отчужденный, как обычно. Анхель слышит, как чиркает спичка, и когда наконец умудряется открыть глаза, то видит Габриаля в белом как мел дверном проеме. В руке у него древний керосиновый фонарь.

Он хочет спросить, откуда этот раритет, но издает лишь тихое кряхтение и удивленно поднимает бровь.

— Милая вещица, да? — говорит Габриаль, поднимая вверх фонарь и любуясь игрой света на стене. — Я нашел его в гараже, за шлангом сломанного радиатора.

Стекла фонаря скошены и разделены на восьмиугольные панели, скрепленные сверху ржавым металлическим креплением в виде русалки. Двумя зубьями сцеплены ее рука и хвост, который загибается кверху, образуя рукоятку. Вся фигура выкрашена в темно-красный цвет. Габриаль ногой закрывает дверь и усаживается на деревянный стул рядом с кроватью. Тень перемещается кверху и покрывает его лицо.

— Пережил трудное время? — спрашивает Габриаль.

— Да, я пережил трудное время.

— Мы нашли склад, куда они отвезли тебя. Пусто. В утренних газетах было написано о двух мексиканских священниках, трупы которых были вынесены на берег прибоем у Свечки. Писали, что они спьяну устроили соревнование, решив побороться с океаном. Но ни одна церковь не опознала трупы. Я заключил насчет тебя пари.

Где-то зазвонил телефон.

— И как ты расценил мои шансы?

— Так себе.

— Прости, что ты потерял деньги. Я всего лишь сбежал от них.

Фитиль начинает трещать, Габриаль поворачивает голову, но вдруг начинает смотреть на побелку стены. Он внимательно рассматривает ее, опуская взгляд все ниже, пока он не упирается в лицо Анхеля.

— Тебе нужна похвала? — спрашивает Габриаль, потирая подбородок.

— Нет. — Анхель отрицательно качает головой.

Некоторое время они сидят молча. Анхель снова засыпает. Габриаль, сцепив на коленях тяжелые руки, рассказывает Анхелю историю про Липучку, о том давнем вечере, о тогдашнем злодеянии Исосселеса, которого Габриаль никогда не забудет.

Анхель шевелится и просыпается на середине очередной фразы Габриаля. На кухне слышно, как кто-то орудует в раковине кастрюлями и сковородками.

— Амо?

— Койот, — отвечает Габриаль. — Амо уехал искать тебя на побережье два дня назад и с тех пор мы его не видели.

— Он оставил на столе свои книги, значит, действительно волновался.

— Угу.

— Кстати о книгах… — Но Анхель думает не об Амо, а об Исосселесе, и в этот момент ему кажется, что в комнате вдруг становится мало света.

— Три дня назад Койот сказал, что Амо во сне на память цитирует половину Книги Бытия — сначала по-английски, потом по-латыни, а потом по-еврейски.

— Вначале было слово.

На лестнице раздаются шаги, — тихо напевая, в комнату входит Койот.

— Исосселес уехал в Италию? — спрашивает Анхель.

— Исосселес убил своих подручных? — спрашивает Габриаль.

По спине Анхеля пробегает холодок, это следствие его бегства, его действия, он давно догадывался об этом. Никогда раньше не приходилось ему почувствовать ответственность за смерть другого человека.

— Да, он убил их.

Койот останавливается в дверях с бутылкой бурбона и тремя стаканами, позвякивающими в его руках. Звон кажется миниатюрным и игрушечным, как последние отзвуки балета в опустевшем театре.

— Привет, ас, тебе пришлось несладко, да?

Койот садится в ногах кровати и разливает виски по стаканам.

— В нашем распоряжении приблизительно неделя. Мне только что позвонил из Бразилии один друг и сказал, что Исосселес прилетел в Рио и купил билет в Чили, а в следующую пятницу оттуда вылетает чартерный рейс в Ватикан, и Исосселес полетит именно этим рейсом.

— А что со священниками? — спрашивает Габриаль.

— Концы в воду, — отвечает Койот, — или наказание за то, что упустили Анхеля. Может быть, и то, и другое. Когда их вытащили, то в карманах рубашек обнаружили записки, вложенные в застегнутые на молнии пластиковые пакеты. Полиция не обнародовала записанные на листках бумаги библейские цитаты, но я знаю одного парня, который знает другого парня, который тоже знает кое-кого.

— Заткнись, — говорит Габриаль. — Просто скажи, что же там было написано.

— Тяжек путь отступников, — говорит Анхель. — Притчи, глава 13, стих 15.

Койот поражен до глубины души.

— Он прав? — На лице Габриаля медленно проступает улыбка. — Не так ли?

— Откуда ты знаешь? — спрашивает Койот.

Но Анхель только качает головой, он и сам не понимает, откуда всплыла цитата.

Высоко в холодном небе появляется большая птица, которую никто из них не замечает. Раздается скрежет черепицы, потом какое-то шипение, и в окно спальни с грохотом влетает отец Иодзи Амо.

На нем мотоциклетный шлем времен Второй мировой войны, пристегнутый к подбородку толстым ремнем. Сбоку зубчатая застежка, впереди лунообразная вмятина в том месте, которым он ударился о подоконник. Костюм в грязных подтеках и разрывах. Амо без сознания, но в левой руке намертво зажат маленький пистолет. Осколки стекла сыплются на пол, а выбитый деревянный оконный переплет свисает с подоконника, как решетчатая лестница. В комнате повисает долгая тишина. За окном начинается дождь.