Пески

Засыпанный песком старый Город-на-реке, Тафия, снова принимал гостей. Предзимнее солнце больше не раскаляло пустыню, но светило исправно, и иссеченные песком дома с высоты казались новыми, нарядными, ослепительно-белыми.

На покрытый рябью сыпучий ковер, похожий на широкую полосу прибоя — с теми же мелкими волнами, накатывающими на здания и вздымающимися у стен ввысь, — снижались два белых дракона. Они не спеша облетели город по кругу, оглядывая былое великолепие, и, наконец, приземлились на узенькой площади — ветра, круглогодично дующие вдоль домов и старых улиц, веером сходившихся к месту приземления, чудесным образом смешались и оставили ее почти без песка, с проглядывающими пятнами старого булыжника и тонким слоем пустынной пыли.

Ящерки, прячущиеся в тени домов, да неутомимые тушканчики, снующие туда-сюда, с любопытством наблюдали, как огромные крылатые гости вспыхивают тонким ослепительным контуром, мгновенно уплотнившимся в две высокие мужские фигуры с красными волосами.

Мужчины некоторое время молча полюбовались на дворец Владыки Тафии, возносящийся над городом куполами, и направились к нему. Пустынная живность, непуганая и любопытная, то и дело подбиралась слишком близко, застывала перед ними — пока один из красноволосых, с короткой косой, не цыкнул на не в меру наглого тушкана, лезшего под ноги — зверье стрелками прыснуло в разные стороны и больше странных гостей не донимало. И хотя ко дворцу можно было пройти по насыпанным валам песка, мужчины двигались к воротам, таким огромным, что даже за полтысячелетия пустыня не смогла поглотить их полностью.

Ворота, массивные, белые, были настоящим произведением искусства — в кружеве резьбы угадывались и батальные сцены, и мирные, и фигуры парящих драконов — и были закрыты наглухо. Один из мужчин, тот самый, который стал жертвой тушканьего любопытства, подошел к ним вплотную. Второй остался позади, наблюдая, как кладет его друг руки на створки ворот, закрывает глаза — и воздух вздрагивает и только им двоим слышно, как гудит, шумит глубоко под землей вода, и старые щиты, сохраняющие дворец в неприкосновенности, отзываются на касания пальцев нового Владыки, которого с момента принятия Ключа все сильнее зовет Тафия. Отзываются, узнают… и мягко отталкивают его от резной поверхности, словно показывая — рано, еще рано.

— Я говорил, что не чувствую еще в себе силы поднять Город, — резко и разочарованно сказал Чет. — Мощь нарастает, но все равно не хватает ее.

— Мне это непонятно, — Нории задумчиво посмотрел на ворота, на друга. — Истаил отдался мне сразу после получения Ключа. Я был уверен, что ты просто…

— Что? Не хочу развязывать тебе руки? — проницательно спросил воин-дракон. Владыка Истаила пожал плечами, не собираясь отрицать.

— Подождем, Четери. И попробуем еще раз. Рано или поздно Тафия откроется тебе, раз ты слышишь ее голос.

— У меня есть желание никогда сюда не возвращаться, — вопреки сказанному Четери так и не отнял рук от ворот, прислушался и улыбнулся печально. И все-таки отступил. — Я оживляю город и становлюсь твоим могильщиком? Хватит с меня смертей.

— Однажды ты просто не сможешь сопротивляться, — спокойно ответил Нории. — Такова уж природа Владык. И не хорони меня раньше времени.

— Думаешь, она вернется?

Гости старого города шли обратно, оставляя за спиной так и не оживший дворец.

— Нет, — проговорил Владыка Истаила, — не думаю. Но надеюсь. До весны еще есть время. Я сделал все, чтобы Пески проросли в ее душе, теперь остается только ждать.

— Если она и вернется, то не к Пескам, а к тебе, Нори-эн, — Чет заливисто свистнул, и зазевавшийся песчаный лис сорвался с места и побежал прочь, стелясь по земле. — Но сидеть и ждать… ждут женщины, Владыка. Когда ты собираешься в Рудлог?

— Я и не собираюсь просто ждать, Чет. Но рано еще. Пусть пока распробует свою свободу.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Нори.

— Если бы, друг…

Мужчины вернулись на площадь, и через несколько мгновений уже снова поднимались в воздух двумя крылатыми ящерами.

«Куда ты сейчас, Чет?»

«К Белому морю, Нори. Поздороваюсь и в Йелловинь.»

«Удачи, Мастер.»

Пять дней назад, Маль-Серена

Царица Иппоталия почти каждое утро встречала рассвет на берегу океана. Она видела многие рассветы — и нежные, розовеющие, купающиеся в тихой и дымной зеркальной поверхности, и стылые, когда по поверхности воды тянет низом северный ветер с владений Гюнтера Блакорийца, а море тревожно гонит косые волны на берег, и штормовые, грозные, когда солнце едва пробивается из-за рваных туч и пляшет светлыми пятнами на огромных валах зеленоватой воды, рушащейся песком и пеной к ногам владычицы Маль-Серены.

В любую погоду она купалась — здоровалась с морем — и оно крепко держало свою дочь в прозрачных ладонях, показывало ей чудеса в своих глубинах, дарило тяжелые старинные сундуки с затонувших когда-то кораблей, играло с ней дельфинами и касатками, щекотало стайками разноцветных рыбок. И сама она родилась в соленой воде, и дочерей рожала в теплом прибое — и каждую океан принял ласково, нашептав ей имя. И в последний путь дети Синей Богини уходили в свою стихию, как было заведено испокон веков.

Редко, но бывало, что царица по несколько часов проводила под водой и выходила на берег цветущая, прекрасная, отдохнувшая лучше, чем после самого сладкого сна. В народе говорили, что иногда правительница, как и далекая основательница царского дома Таласиос Эфимония Серена, оборачивается большой чайкой и лениво скользит над волнами, а то и садится на воду и долго качается на них — когда ей нужно подумать. Но из говоривших никто этого лично не видел, а живущие во дворце умели хранить секреты.

Вот и сегодня ждали свою царицу на берегу служанки с полотенцами и напитками, ждала охрана — хотя кто бы посмел напасть на госпожу в ее владениях? — а она медленно выходила из неохотно отпускающего ее океана, целующего на прощание ее спину и ноги, и тело после воды казалось тяжелым, грузным. Поднявшееся уже солнце грело песок и светило ей в лицо, и чайки кричали своими пронзительными голосами, и теплый ветерок обещал жаркий день, даром, что зима была на носу.

Царица вдохнула соленый йодистый воздух, улыбнулась рыбешкам, тыкающимся ей к ступням, и вышла на берег. Служанки вытерли ее тело, помогли надеть простой хитон, подали напитки — и она медленно пошла ко дворцу в сопровождении стайки женщин.

Сквозь старую оливковую рощу с кряжистыми деревьями, трепещущими сизыми листьями, пролегал ее путь, и она замедлила шаг, почувствовав что-то необычное — и свернула влево, туда, где деревья стояли очень плотно, давая густую кружевную тень.

Там, прислонившись к толстому стволу, спал мужчина — красноволосый, обнаженный, белокожий, и аура его была очень знакомой — как у всех детей Воды. Охрана мгновенно окружила его, а царица, склонив голову, любовалась неожиданным гостем.

— Тихо, не гомоните, — цыкнула она на взволнованных служанок — как так, мужчина во владениях царицы! Но спящий, почуяв приближение людей, уже открыл глаза, в руках его полыхнули клинки — и он вскочил, застыл, чуть наклонившись вперед и рассматривая подошедших. И тут же клинки исчезли, а он опустил глаза и поклонился.

— Кажется, я узнаю тебя, — сказала царица удивленно, — хотя никогда не видела таких, как ты. Приветствую, брат мой по матери.

— Я тоже узнал тебя, — мужчина смотрел с почтением и восхищением, столь приятным женскому взгляду, — воистину, род морских дев не выродился. Ты прекрасна, дочь прекраснейшей. Верно ли я понял, что Ксантиппа, царица островная, приходится тебе прародительницей?

— Ксантиппа жила пять веков назад. Меня зовут Иппоталия, но ты можешь называть меня сестрой. Как твое имя?

— Четери, — сказал дракон, и не удержался, окинул собеседницу еще раз восхищенным взглядом. — Я прилетел за помощью, прекрасная Иппоталия. Не откажи мне, и я отработаю свой долг. И скажи своим воительницам, — добавил он весело, — чтобы убрали оружие. Не хочется… обижать их.

Серенитские стрелки, держащие в руках пистолеты, не дрогнули — хотя всем было видно, что незваный гость сложен как воин и двигается так же.

— Мужчины, — фыркнула царица весело. — Все вам воевать да долги множить. Принесите гостю одежду, — приказала она служанкам. — И пусть накроют стол на двоих. А ты, — она снова обратилась к Чету, — пока расскажи мне, в чем твоя беда. И… покажешь мне свои крылья, брат?

Завтрак им накрыли в открытом павильоне, так, чтобы видна была лазурная гладь моря. И завтрак этот, к неудовольствию Иппоталии, запоздал — все обитатели дворца сбежались посмотреть хоть издалека на огромного белокрылого дракона, важно ступающего по берегу, опускающего большую голову к их царице — та, ничуть не смущаясь, чесала его за ушами, трогала красный костяной гребень на шее, которая была толще самого толстого дерева, гладила длинные перья. Знакомиться с необычным гостем пришли и мужья царицы, и ее дочери, и внучки — и бедный Чет в конце концов невежливо рыкнул и сбежал в море.

Когда он вернулся, царица ждала его в павильоне у накрытого стола и довольно улыбалась. С перьями или без, мужчины остаются мужчинами.

— Не желаешь ли ты отдохнуть? — спросила она искушающе, взглядом показывая на ожидающих в сторонке служанок. Чет посмотрел туда, улыбнулся.

— Ни одна из них не сравнится с тобой, моя царица. Но твоя постель для меня закрыта, так что я лучше буду наслаждаться этим завтраком.

— Умный, — лукаво смеясь, ответила Иппоталия и потянулась за тонкой сладкой лепешкой с пастой из грецкого ореха, — только вот если я скажу, что приняла бы тебя?

— Не приняла бы, — прямо сказал Чет, — в твоей ауре нет вожделения, только любопытство, так что не дразни меня, прекраснейшая. Хоть я и смутно вижу, зато и без ауры всегда знаю, когда женщина меня хочет.

Царица, склонив голову, смотрела на него — и улыбалась все грустнее, пока не стала совершенно серьезной.

— И я тебя вижу, — тихо произнесла она, — много в тебе горя и одиночества, мало света. И сердце твое занято. Расскажи мне, что тревожит тебя, Четери, — попросила она, — я помогу всем, что в моих силах. Но прежде скажи, где Ангелина Рудлог? Вы не обидели ее?

— В Рудлоге, — скупо ответил гость, — вчера вернулась.

Иппоталия только покачала головой, наблюдая, как растет в ауре сына Синей темная тревога и яркая злость.

— Что же ты не ешь? — спросила она, мудро рассудив, что расспрашивать о тревогах рано, а накормленный мужчина добреет и говорит охотнее. — Прошу тебя, попробуй ягнёнка.

Четери ел, говорил кратко — о том, что есть женщина, которая ему нужна, что она спит, а видел он ее далеко от тела, во внезапно ожившем озере, и что кому как не дочери Синей помочь ему? — а царица слушала и рассматривала его почти с материнской нежностью. Есть и такие мужчины, да. Совершенные, доведенные до предела своей мужской природы. Непререкаемые — что решил, то и будет, но при этом не жестокие и снисходительные к слабым. И хорошо, что нет в нем жажды власти или огня войны, иначе завоевал бы весь мир, и все армии континента его бы не остановили. Впрочем, дети Воды не могут быть воинственными.

— Я помогу тебе, — повторила она, — только побудь сегодня моим гостем. А завтра я полечу с тобой и посмотрю на это чудо. Никогда не слышала о таком.

— Почему не сегодня? — спросил Чет резко, и она усмехнулась, коснулась его ладони — и лицо его смягчилось, и пальцы дрогнули.

— Я все-таки правлю этой землей, — объяснила царица Иппоталия весело и величественно одновременно, — есть встречи, которые я не могу отложить.

Он даже не смутился, только кивнул неохотно и вдруг рассмеялся.

— Прости, царица. Я слишком привык отдавать приказы и одичал за время заключения.

— Расскажешь, что случилось с вами? — поинтересовалась государыня вкрадчиво. — Откуда в тебе столько тьмы?

Он задумался — прохладные женские пальцы ласкали его ладонь, и в душе воцарялись умиротворение и нега, словно парил он на плотных ветрах на невероятной высоте, там, где чудовищно холодно, зато солнце, первозданное, близкое, греет так, что можно заснуть и раствориться в золотистом свете.

— Нет, — сказал он неохотно. Талия едва заметно улыбнулась — ну кто бы сомневался, что этот не будет жаловаться и говорить о своем поражении. — Завтра, если позволишь, я отнесу тебя к озеру, а затем в Истаил, представлю тебе Владыку Нории. С ним и поговорите — а я воин, а не дипломат, прекраснейшая.

— Отлично, — царица очевидно была довольна. — Нам давно пора с ним познакомиться. А пока отдохни, — добавила она воркующе и низко, — тебя после завтрака проводят в павильон с твоими покоями. Делай что пожелаешь, слуги будут рады услужить тебе. Завтра утром я позову тебя. Ну а сейчас расскажи мне про мою прабабку Ксантиппу, Четери. Про это ты можешь поговорить?

В своих покоях дракон пробыл недолго — он вообще предпочитал двигаться, а не лежать, тем более что сытный завтрак растекался по телу столь ненавистной ему слабостью и ленью. Чет обошел огромный дворцовый комплекс — многое осталось таким, как он запомнил, но и достроек оказалось значительное количество — побродил по берегу, не обращая внимания на наблюдающих за ним придворных дам, сходил к казармам, с сарказмом покачал головой, глядя как занимаются там солдаты-женщины, и ушел в город.

Терласса, в которой, как и в Иоаннесбурге, от старого города осталась пара десятков кварталов, разрослась вширь и ввысь, сверкала небоскребами и оглушала шумом тысяч машин. И все равно сохраняла особое очарование приморского города — с любой точки была видна широкая, округлая полоса океана, и воздух был свежий и пах рыбой, и растительность была южная, привычная Чету, и парков было изобилие. Забавно, но наравне с несущимися автомобилями по выделенным полосам спокойно двигались открытые коляски, запряженные парами лошадей. Лошадей тут вообще было много — и на улицах, и в парках; их любили в прошлом, и не перестали любить сейчас. Все отличие — отсутствие на улицах конского навоза, чей сладковатый душок ранее витал над Терлассой, смешиваясь с запахами моря и цветущих деревьев.

Здесь, безусловно, был мир женщин — важничали все, от сопливых девчонок и дам, одетых строго, офисно, до величественных старух. Мужчины сопровождали их, держась немного позади. Иностранцев было куда меньше, чем в Рудлоге — видимо, матриархат все-таки не привлекал сильную половину человечества, и на Чета поглядывали неодобрительно, но молчали.

Среди высоких новых домов то тут, то там попадались небольшие, изящные храмы Синей. Они были открытыми — крыши держались на увитых плющом колоннах, и статуи покровительницы Маль-Серены были видны всем проходящим.

Дракон, досадуя, что не захватил с собой золота на жертву, заглянул в один из них, пробормотал слова приветствия и почтительно прикоснулся к каменной ступне маленькой улыбающейся Богини. И получил ответ — он всегда его получал — огромная бабочка сорвалась с цветущего вьюнка, сделавшего строгие колонны зелеными, мохнатыми, и мазнула-поцеловала его крыльями по щеке.

Сохранился в центре и старый храм всех богов — открывал полукруг Белый, закрывал Черный, как и положено в годовом цикле, а богиня воды стояла перед своим зимним мужем, но здесь она была не мягкой и нежной, а настоящей воительницей в доспехах — только на Маль-Серене можно было увидеть подобные изображения богини Любви, словно напоминающие, что стихия может быть и жестокой, и сокрушающей, и не менее мощной, чем ее братья.

В конце концов Четери так устал от безделья, что, вернувшись во дворец, подошел к капитану царских стрелков и почти вежливо — насколько это было ему доступно — изъявил желание научиться стрелять. Офицер, коротко стриженная, с зычным голосом, с сомнением оглядела дерзкого мужика с ног до головы — не выбрал ли он такой способ поухаживать за ней, матерью четверых детей. Но гостю было приказано ни в чем не отказывать — поэтому капитан провела суровый инструктаж, потренировала его на разборку-сборку пистолета, неожиданно сама увлеклась, рассказывая о разных видах стрелкового оружия, привела дракона к арсеналу, запретив что-либо трогать, и там прочитала настоящую вдохновенную лекцию.

Гость слушал внимательно, и она благодушно отнесла его утренние ухмылки к классической мужской легкомысленности, выдала пистолет, наушники и поставила в открытый тир под присмотром нескольких солдат.

Теперь пришла пора бравым стрелкам улыбаться и хихикать — дракон безбожно мазал, но упрямо целился, стрелял, менял обоймы, советы слушал угрюмо, принимал помощь в постановке рук, снова стрелял. Пока у него стало хоть что-то получаться, наступил вечер — и он с удовольствием принял приглашение на простой ужин в солдатской столовой. И даже не улыбнулся, когда к нему подошли двое офицеров и предложили прийти в спортзал и побороться. Он сделал вид, что раздумывает, и отказался.

— Боюсь, — сказал он максимально сдержанно — и это многого ему стоило, — я не переживу позора.

Не мог Чет после того, как ему дружно помогали, валять женщин — да, крепких, суровых, одетых в форму, пахнущих кожей и потом — но женщин — по земле и рушить их представление о том, что они крепче и лучше любого мужчины.

Темным вечером он пришел на берег моря и долго сидел там, вслушиваясь в шум прибоя. Теплый ровный рокот был похож на зов Владыки, который возникал в голове, когда Нории обращался к нему. И Чет решился — закрыл глаза и позвал мысленно своего друга.

«Я решил ждать до утра и лететь выручать тебя, Мастер.»

Он хмыкнул. Что с ним будет?

«Прости, Владыка. Я отвез ее.»

«Где ты, Чет?»

«На Маль-Серене. Завтра привезу к тебе гостью. Царицу.»

«За это я прощаю твое молчание, друг. Жду.»

Ранним утром его разбудила с любопытством поглядывающая служанка, накрыла стол — он поел быстро, и провела его на берег моря. Через десять минут показалась царица — тепло одетая, в крепких сапожках, шапке, куртке с меховым воротником — только серые глаза смотрели весело.

— Полетели уже, — сказала она, топнув ногой, — иначе я сварюсь сейчас здесь.

— Быстро полетим, — предупредил Четери, — держись крепко.

— Я на несущемся жеребце с закрытыми глазами оборот делаю, — величаво сообщила Иппоталия, — уж на твоей спине точно как на диване будет. Не болтай, мужчина! Полетели! — и она, привыкшая приказывать, увидела его сдвинутые брови, тут же спохватилась и улыбнулась мягко, опустила глаза, мгновенно превращаясь из повелительницы в уступчивую и нежную женщину. Истинная дочь изменчивой Воды, что сказать.

Через несколько минут собравшиеся на берегу придворные и домочадцы наблюдали, как тяжело, почти грузно поднимается над тихой поверхностью светлого моря нежно-розовый от рассветного солнца дракон с прижавшейся к его спине отважной царицей Иппоталией, как разворачивается он и вдруг набирает скорость — и стрелой уносится на юго-восток. И, надо признать, мужья прекрасной царицы наблюдали за ее отлетом не без тревоги. Но им было простительно.

Белое море, к которому Чет принес царицу, не заполнилось еще и наполовину, и он аккуратно донес ее к узкому пологому берегу — вокруг круто поднимались мраморные светлые стены озерной чаши, и он нашел единственное место, где можно было подойти, не скатившись кубарем. Ссадил пассажирку, обернулся сам. Талия была немного бледна и с наслаждением подставляла замерзшее лицо полуденному пустынному солнцу, стягивала шапку, куртку.

— Таак, — сказала царица, зачерпывая ладонями воду и отпивая — щеки ее тут же порозовели, — ох, как я люблю такие места. Новорожденные, чистые. Вода как она есть, без следа человека.

Она пила и пила, болтала, радовалась как ребенок, что-то ласково шептала озеру — и внимания не обращала на голого уставшего дракона, севшего на песок и глядящего на водную поверхность. Ему бы поохотиться, выпить свежей крови, но никак. Придется терпеть и питаться солнцем.

— Ладно, — произнесла Талия, сжалившись, видимо, над выжидательно поглядывающим на нее драконом, — пойду я искать твою желанную, Четери. Если долго не будет — не переживай, жди. Со мной в воде ничего не случится, помни это. Хоть и дикий поток, неприрученный, несмышлёный, — она снова опустила ладони в воду и добавила восхищенно, — видишь, как петлями крутит?

На поверхности озера и правда показались буруны — будто там ворочался, свивался кольцами гигантский водяной змей. Царица поцокала языком, покачала головой.

— Грозится, боится меня, — сказала она со смешком, — чисто жеребец дикий. Но я справлюсь. Только не лезь, помешаешь.

— Не полезу, — сдержанно пообещал Мастер клинков. — Спасибо тебе, царица.

— Потом поблагодаришь, — отмахнулась она. И стала раздеваться, аккуратно складывая одежду подальше от воды. Огромное озеро заволновалось, стало плескать сердитыми волнами на берег, даже заворчало, кажется. Но государыню это не смутило. Она встала босыми ногами в воду — Чет только и смотрел, что на эти ноги, потому что белое тело, крепкое, ладное, с мягкими линиями, так и тянуло прикоснуться, разглядеть — прошла немного вперед и лихо нырнула под воду.

Он ей верил. Наверное, именно поэтому все-таки позволил себе упасть в сон, чтобы восстановить силы. И когда проснулся, не сразу сообразил, почему вокруг так темно — у ног его лежала одежда царицы, на небе загорались первые звезды… а озеро ревело, поднимаясь светящимися лазурью бурунами, перекатываясь мощными горбами, как в страшный шторм, и жутко это смотрелось, потому что стоял абсолютный штиль. Ветер затаился, словно опасаясь дуть над разгневанной водой.

— Не лезь, — сказал он себе и встал. — Не лезь.

Мастер клинков вдохнул-выдохнул несколько раз, пытаясь отыскать в себе спокойствие и уверенность, которых уже не было, мотнул головой и обернулся в дракона. Мгновенно взлетел, покрутился над серединой озера — там, где чувствовал сияние ауры царицы Маль-Серены. Рассерженное сияние, злое. И прямо в воздухе обернулся в сверкающего горящим орнаментом гиганта, приняв боевую форму — и только успел набрать воздуха, прежде чем рухнуть вниз, в бушующее Белое Море.

Его сразу оглушило, завертело — и он нырнул глубже, туда, где не так бесновались волны, и еще глубже — к бьющейся светлой фигурке, от рук которой тянулись толстые светящиеся плети — царица выгибалась, тянула их на себя, и полное было ощущение, что петлями своих заклинаний она заарканила огромного дикого быка и пытается стреножить его. В ушах дракона ревела рассерженная водная стихия, так, что он даже опешил — никогда вода не была такой яростной, агрессивной. Он опустился еще глубже, и увидел то, чего не видел раньше — плотные жгуты темной воды обвивали владычицу Маль-серены, утягивая ее на дно — нет, не бык это был, а огромный водяной дух, похожий на осьминога, и плети упрямой царицы очевидно истончались, и она слабела — грудь, сдавленная кольцами, сплющенная, мелко поднималась и опускалась, и сильные руки подрагивали, натягивая канаты заклятий и пытаясь удушить непокорное порождение новорожденного озера.

Чет устремился вверх — грудь уже горела, хлебнул воздуха пополам с водяной пылью и снова нырнул, мощно, сильно.

«Помоги, мать моя великая.»

В руках его полыхнули клинки — чудовищный дух тянул царицу на дно — и Чет сжался, как пружина, толкнулся вперед, перерубая плотные щупальца, удерживающие женщину, оскалился, чувствуя, как его ноги опутывает очередной жгут — и расслабился — дух тянул его к пасти. И уже перед самой гигантской мордой он извернулся, ударил оружием по водяному канату — вода застонала, заревела — и наотмашь, особо не разбираясь, начал полосовать плотный живой шар воды, стремясь добраться внутрь — туда, где пульсировал, свиваясь и извиваясь, клубок водяных стихийных нитей.

В глазах темнело, не хватало воздуха — но Мастер двигался вперед, отбиваясь от хлещущих по нему потоков — и дотянулся-таки, ударил в самое сердце, увидел, как распадается клубок, успел почуять, как успокаивается озеро — и потерял сознание.

Темное небо сверкало звездами, Белое море, усмиренное, было ласково и тихо, а на поверхности воды маленькая черноволосая женщина бережно удерживала гигантского мужчину, и покорные течения несли их обоих к берегу, пока не прибили к светлой мраморной отмели — вынесли на камень и откатились, оставив двоих на твердой земле.

— Большой, а глупый, — бормотала она расстроенно и мягко, приложив ухо к широкой груди — она, наверное, могла бы поперек лечь на эту грудь, если ноги поджать, и еще место осталось бы. — Как ворочать-то тебя?

Она стучала кулаками по его груди, потом вскочила на нее ногами, прямо туда, где было сердце, и начала прыгать, упорно, сильно.

— Переупрямила бы я его, — ворчала она и набирала дыхание для очередной серии прыжков, — никуда бы не делась. Или нет? Ох, старая я дура, забыла, каково это — с неприученной стихией связываться, привыкла, что все меня уже знают и признают. Ну что ты лежишь! — крикнула она и всхлипнула. — Дыши давай! Не дам умереть!

Гигант лежал безразлично, похожий на камень, и царица соскочила с него, подняла руки — поднялись высокие волны, двумя прозрачным ладонями перекатили мужчину на бок, зажали и стали мять грудь — с каждым нажимом рот дракона открывался, оттуда плескало водой, а царица уже рычала и плакала от отчаяния.

— Дура я, дура! Матушка, помоги, прошу, помоги!!!

Спустя несколько мгновений с неба прозвучал тонкий усталый вздох, и призрачная женщина вдруг прильнула к устам своего сына — и тут же отпрянула назад, в небесные чертоги. И широкая грудь дрогнула, заскребли пальцы по белому камню — и изо рта дракона с кашлем и хрипом хлынула вода. Четери скорчился на берегу, поджав ноги, и судорожно пытался вздохнуть. Заходился кашлем, до рвоты и спазмов, и мучительно извергал воду, вздрагивая, выгибаясь и силясь набрать-таки в легкие воздух.

— Вот так, милый, давай, — уговаривала его царица, — дыши, дыши, пожалуйста!

Самые страшные минуты были это для нее в жизни — даже когда она бесновалась на коронации и на остров двигались гигантские волны — не было ей так отчаянно больно и страшно.

Он затих минут через двадцать. Очертания гиганта таяли, оставляя на берегу обычного — хотя какой же он обычный? — красноволосого мужчину. И царица хлопотала вокруг него с причитаниями, как простая девка, подкладывая свою одежду под тело, накрывая его и ложась рядом, чтобы согреть. Обхватила, прижалась, поцеловала в щеку — он смотрел в небо как в вечность, и что видел он там — непонятно, и прошептала «Спасибо, брат мой».

Через некоторое время он вздохнул рвано и хрипло — ноздри его раздувались, подрагивали — несколько раз поводил кадыком и довольно резко отстранил от себя тихую, как мышка, Иппоталию.

— Мне надо поохотиться, — сказал Четери сипло в ответ на ее тревожный взгляд, — тебе опасно сейчас быть со мной. Жди. И не двигайся, пока я не улечу.

Дочь Синей смирно кивнула, наблюдая, как тяжело бредет он вверх по белому склону. Шел мужчина долго, и очевидно это давалось Чету нелегко. А затем царица любовалась, как поднимается над озером белый дракон — ящер после оборота повернул в ее сторону голову и молча, не мигая, стал принюхиваться. Зашипел-заклекотал злобно и сорвался с места — подальше от нее.

Долго его не было — уставшая царица успела вздремнуть, закутавшись в свою куртку, когда над ней захлопали огромные крылья и метрах в пяти свалилась разодранная туша небольшой рогатой газели. Сильно запахло кровью. Четери приземлился, обернулся — его тело светилось в темноте странными орнаментальными узорами, и глаз было не оторвать, так это было красиво.

— Я насытился, — сказал он, когда приблизился, — принес и тебе еды. Но у меня нет огня, чтобы запечь для тебя. Будешь ли ты есть сырое?

Царица улыбнулась, встала, повела руками — и опустилась на землю огромной чайкой. Крикнула остолбеневшему дракону что-то по-птичьи, насмешливо, запрыгала к туше и стала отрывать куски мяса большим крепким клювом. Четери усмехнулся и уселся на каменный берег, скрестив ноги.

— Я не видел второй ипостаси Синих, — произнес он, когда большая птица превратилась обратно в женщину.

— Никто не видел, даже мои мужья, — откликнулась она, натягивая рубашку, — только ты. Так могут только в моей семье. Отдохнул? Как чувствуешь себя?

— Что со Светланой? — спросил дракон, проигнорировав последний вопрос. — Ты не видела ее?

— Да когда? — возмутилась Иппоталия. — Я как погрузилась, так сразу с водником сцепилась.

— Откуда здесь водяной дух? — хмуро поинтересовался Чет, оглядываясь. Их голоса в темноте пустыни разносились далеко, отражались от высоких стен озерной чаши и возвращались шепчущим эхом. — Да еще и злой? Я ведь был уже здесь, все было чисто.

— Да какой он злой, — отмахнулась царица, — обычный он, недавно оформившийся, народившийся. Как правило, они маленькие, но тут вон сколько пространства, и жила водяная мощная, камнем долго сдерживаемая, вот и одурел, вырвавшись на свободу. Для него именно мы — зло, опасность, пришли в его дом, забрать его добычу. Он меня признал сразу, но брыкаться стал… дети маленькие знаешь как родителей на прочность проверяют и игрушки свои жадничают? Вот и он так.

— Не знаю, — ответил Чет коротко, и царица жалостливо посмотрела на него. Встала, снова потянула с себя рубаху — дракон привычно уже опустил глаза в землю.

— Снова пойдешь? — спросил он, глядя на белый камень. — Не нападет?

— Ты ж его убил, — грустно сказала Иппоталия, — новый народится, конечно, но не скоро. Поищу твою Светлану.

На этот раз ее не было около получаса — Чет успел оттащить истерзанную тушу от берега, в песок — пусть полакомятся обитатели пустыни, отмыться от крови, когда царица вынырнула и пошла к берегу, отжимая черные волосы.

— Удивительно, — говорила она, одеваясь, — все я видела, но такого еще не бывало. Даже не знаю, что произошло. Там она, там. Красивая, — Талия лукаво глянула на Чета, — прозрачная, чисто водница. Дух ее стихийными водными нитями прошило, вот и не может вернуться, болтался, как на якорях. Так бывает, когда утопленники в мощное течение попадают — души от тела уходят да в воде остаются, захваченные стихийным потоком. Вся разница, что она не умерла. Я что могла распутала, перерезала, Четери, но мало этого. Она сама теперь не вернется, слишком долго здесь пробыла, так что лети-ка ты к Хань Ши, проси встречи с его шаманами, пусть обряд по возвращению духа проведут. Только не сейчас, подожди дня три, душа ее стихией пробита, пусть прорехи затянутся. А то не удержится в теле, — Иппоталия натянула сапожки, выпрямилась. — Лучше подольше подождать, конечно. Но тут, боюсь, если озеро в реку пойдет, то и Света твоя с водой в океан устремится. Там течения мощные, снова заякорят ее и утащат, и там даже я ее не найду и отцепить не смогу.

— Спасибо тебе, — сказал молча слушавший ее дракон.

— Ай, — она махнула рукой, — весело было. Покажешь потом свою женщину? Любопытно посмотреть наяву, кто так хорош, что смог взять твое сердце. Какая она, Четери?

И в голосе ее помимо любопытства явно слышались легкие ревнивые нотки. Мастер задумался.

— Моя, — ответил он через некоторое время. Иппоталия фыркнула, но по-доброму. И потом еще ждала, пока Чет ходил к воде и что-то говорил темной озерной глади, касаясь ее рукой. Жди? Я вернусь за тобой?

— Полетели, — сказал дракон, вернувшись. — Нории ждет тебя.

Красноволосый Владыка встречал их во внутреннем дворе дворца, у шумящего фонтана, среди цветущих мандариновых деревьев. Иппоталия еще не успела сойти с твердого драконьего крыла, а уже была очарована лазурно-белой плиткой, которой были выложены стены драконьей резиденции, запахами цветов, ощущением близкой и послушной воды. И сам повелитель Белого города, высокий, уверенный, с низким рокочущим голосом и манерой чуть склонять голову набок, словно прислушиваясь, с проницательными зелеными глазами и тонким, сдержанным чувством юмора, не оставил ее равнодушной. Его аура светилась знакомой прохладой и была такой мощной, что Талия сразу признала равного себе. Он был спокоен и мог бы кому-то показаться даже мягким, но она не обманулась этой мягкостью, как не обманывалась сухостью и педантичностью старого змея Луциуса Инландера, ласковостью Василины Рудлог или молчаливостью медведя-Демьяна. Во всех них было что-то звериное, изначальное. Зверь глядел и из глаз Владыки Истаила.

«Тигр, — решила она, — тигрище как он есть. Таится, выжидает, подкрадывается, а потом как прыгнет — и со всеми косточками сожрет.»

Они не могли не найти общего языка — и хотя царица была уставшей, запыленной, но противиться любопытству своему и нетерпению не стала. Быстро посетила купальню в выделенных ей роскошных покоях, порасспрашивала почтительных служанок, ухаживающих за ней с благоговением, с удовольствием надела одно из преподнесенных хозяином пустыни платьев, полюбовалась на чудесные золотые украшения, решая, что выбрать, и, наконец, во всем своем великолепии явилась на поздний ужин в прекрасном резном зале.

Разговор тек легко — двое властителей присматривались друг к другу, обсуждали будущее взаимодействие, визиты, и не замечали, как проходит время — дети разных эпох, разных культур, они чувствовали себя удивительно близкими друг другу. Иппоталия все сравнивала — если Четери был грубоватым и острым, вызывал желание попробовать его, усмирить, покорить, то Нории был скалой нерушимой, о которую можно биться бесконечно — и не сломать ее.

Общение становилось все непринужденнее, и когда прозвучал вопрос о войне полутысячелетней давности, Нории ответил на него. Рассказал и о заключенном в камень своем народе — Талия вздыхала и горевала, и смотрела печально. И о том, почему и зачем он похитил Ангелину Рудлог. Только о том, что происходило здесь, во дворце, не стал рассказывать, а царица мудро не спрашивала. И так все было видно.

— Ты не просил совета, — произнесла она, дослушав собеседника, — но я выскажу его. Любая из моих дочерей с радостью бы вышла за тебя и приняла бы как повелителя, несмотря на наши обычаи. Но Красные никогда не признают господства над собой, — тут она вспомнила Василину и поправилась, — хотя могут отдать себя добровольно, если мужчина силен. Сделай в этот раз все по чести. Попроси ее руки, дай возможность принять решение. И не торопи, не ограничивай во времени — а то заупрямится и сделает все наоборот.

Нории усмехнулся, склонил голову — и светлый ключ в красных волосах мазнул его по плечу.

— Поверь, царица, — сказал он, улыбаясь, — об упрямстве Рудлогов я знаю все.

Утром Чет отнес сонную Иппоталию обратно на Маль-Серену, и прекрасная царица, ступив на свою землю — к облегчению домочадцев, решивших было, что пропала их государыня в драконьей стороне — строго приказала дракону навещать ее почаще. Обняла, расцеловала и пожелала удачи в освобождении незнакомой ей Светланы, которой так невероятно повезло.

После отлета царицы Белый дворец снова затих, как и две недели назад, когда искали на севере сбежавшую Ангелину Рудлог. Все так же сновали по светлым ажурным коридорам неутомимые слуги, важно шагали по мраморным полам делегации от пустынных племен, щебетали в своих покоях оставшиеся без мужчины нани-шар, драконы, вовлеченные в дело возрождения Песков, работали наравне с людьми — охраняли рабочих, прокладывающих дорогу, искали воду, лечили, помогали управлять Истаилом. Но Владыка Нории, пусть и занятый делами, тосковал, и тоска эта разливалась по покоям и коридорам дворца терпкой горечью, спасти от которой не могло даже самое сладкое вино.

Драконы, подавленные тенью печали, один за другим улетали из Истаила на далекие окраины, туда, где повелено было поселиться, чтобы оживить еще несколько километров пустыни вокруг заполняющегося людьми города. Печали этой они страшились едва ли не больше, чем его гнева — гнев можно было пережить, а тоска разъедала и так покореженные души.

В день, когда улетала красная принцесса, новость быстро распространилась по дворцу, и со всех покоев поспешили ко внутреннему двору драконы — не веря в то, что это правда, желая увидеть все своими глазами. Но не посмели выйти, повинуясь мысленному запрету Владыки. И только когда Четери с Ангелиной скрылись с глаз, Нории опустил запрет. Во двор выходили его соплеменники и останавливались, не осмеливаясь задать вопрос. А он разглядывал их и ощущал плещущие волны недоумения, злости, разочарования, печали — и отдельных вспышек понимания. Взгляды жалили, взгляды судили и приговаривали его — как предателя, как соучастника убийства. И он молчал, ожидая, кто же осмелится первым.

— Нории! — мужчины расступились. Сквозь толпу собравшихся скользила Огни, тонкая, напряженная. — Скажи мне, что она вернется, прошу!

Она почти умоляла, вглядываясь в его лицо — младшая сестра, потерявшая слишком много, чтобы не иметь оснований для гнева.

— Я не знаю этого, Огни-эна, — мягко ответил он, но в голосе его слышалось предупреждение.

— Ты отступился? — неверяще спросила она. — Отступился? — глаза драконицы полыхнули багровым, и стоящий рядом Ветери предупреждающе взял ее за руку. Женщина с шипением отбросила ее.

— Горе застит тебе глаза, сестра, — ответил Владыка, не повышая голоса, но все почувствовали, как начинает потрескивать воздух вокруг. — Не говори того, о чем пожалеешь.

— Застит? — прошипела она отчаянно, уже не обращая внимания на то, что они не одни. — Не мои ли глаза видели сейчас, как ты отпускаешь ту, что обязана нам жизнь свою отдать? На что ты променял судьбу своего народа, Нории? На ублажение красной шлюхи? Для чего умирали Владыки в проклятой горе? Чтобы остался тот, кто слишком слаб, чтобы нести на себе бремя выживания нашего племени?

Нории, выглядевший спокойным, только на мгновение прикрыл глаза — и меж камнями, умостившими двор, вдруг ринулись вверх острые зеленые травы да ветки ближайших мандариновых деревьев вдруг налились ярко-оранжевыми плодами, начавшими со шлепками падать на землю. И драконица замолчала и побледнела, осознав, наконец, чье решение она оспаривает, кому публично кидает в лицо оскорбления.

— Ты права, сестра, — пророкотал Владыка гулко, — это мое бремя. И не тебе решать за меня, как нести его. Я положил тебе времени до весны: как смеешь ты не верить мне?

Он сдерживался, но сила его гнева все равно пригнула окружающих к земле, и Нории, глядя на склонившихся испуганных дракониц и молчаливых мужчин своего народа, медленно обуздывал себя, выпуская кипящую силу в землю — а далеко за городом расходилась в песок зеленая полоса, окружая Истаил еще одним кольцом плодородной земли. В конце концов не дерзость Огни послужила причиной его вспышки, а его собственное поражение.

— Слушайте меня, — сказал он, когда снова овладел собой, — и запомните. В первый день весны, а то и раньше, Пески оживут, и женщины наши станут плодовиты, и уже в следующем году мы услышим смех и плач наших детей. Есть ли еще кто-то, кто не верит мне?

— Нет, — ответил Ветери, и драконы эхом повторили — нет.

— А ты, Огни? — спросил он у растерянной драконицы. В глазах ее появлялись понимание и боль.

— Прости меня, — попросила она. — Прости, Владыка. Я готова принять наказание.

— Наказанием будет тебе дело, — ответил Нории, — пойдешь помогать Ветери и обязана будешь слушаться его.

Огни вспыхнула, но тут же опустила голову в знак подчинения. А верный соратник, получивший буйную помощницу, наградил Нории укоризненным взглядом — «Спасибо за подарочек, Владыка.»

«Так надо, Ветери. Иначе она от безделья с ума сойдет».

А через два дня после отлета царицы Огни, посланная новоиспеченным начальником на окраину города, издалека увидела странные вспышки в пустыне и полетела туда. Дела делами, а любопытства еще никто не отменял. И обнаружила чужаков — одежда их была странной, нездешней — магией защищающихся от нападавших песчаников. Духов мертвой земли было на удивление немного, всего три, а то бы не спасли магов ни щиты, ни боевые заклинания. Драконица сделала круг, думая, вмешиваться ли, но решилась и спикировала на одного из песчаников, раздирая его когтями. Получила удар от второго ревущего чудища и некрасиво въехала в песок, подняв столб пыли. Пока приходила в себя, битва закончилась, и потрепанные люди осторожно пошли к ней, тихо переговариваясь.

— Ого. Здоровый какой, смотри.

Она зло клацнула челюстями — чужаки остановились, поднялась на лапы и взлетела. Человеческих магов она не любила. Слишком живы были воспоминания о том, как возвращались с боев обожжённые, израненные ее соплеменники, как лечила она страшные раны. И нужно было рассказать Нории о том, что в Истаил идут лазутчики.

А уже вечером в остановившийся на окраине караван пришли стражники и настойчиво попросили незваных гостей проследовать на разговор к Владыке Истаила.

Повелитель Песков оказался одним из трех красноволосых похитителей принцессы Рудлог, знакомым некоторым участникам броска через пустыню по фотографиям с камер наблюдения гостиницы. И производил он со своим ростом, с внимательным глазами и сдержанными жестами сокрушительное впечатление. Подавляющее. Готовились сотрудники разведуправления к чему угодно — но только не к короткому спокойному разговору, в ходе которого Владыка выслушал объяснения о цели их похода — и странно, но умудренным опытом и службой сотрудникам даже в голову не пришло врать — пояснил, что искомая принцесса давно уже доставлена обратно, что задерживать их никто не будет, и единственное его желание — чтобы они отправились в Рудлог.

— Мы не можем открыть телепорт, Владыка, — неохотно признался один из магов. — Переходу не преодолеть полосу блуждания вокруг Песков. А возвращаться через пустыню мы опасаемся.

— Тогда ждите, — задумчиво повелел Нории, — вас поселят в сарай и будут кормить. Познакомьтесь с городом, посмотрите, что мы не опасны вам и что народ наш добр и радушен. Через несколько дней мой брат полетит в Теранови и отнесет вас. И скажите вашему командиру, что не нужно больше пробираться сюда тайком. Мы с радостью примем честных гостей. Достаточно подождать кого-то из моих сородичей в Теранови — мы договорились торговать с этим городком и летать туда теперь будем часто.

Совсем не так представляли подчиненные Тандаджи драконьи города. Истаил с его белыми домами, кривыми улочками и пышными садами, с фонтанами и колоритным населением, был похож на курорт, и за несколько дней они совершенно расслабились. Но все равно подмечали и записывали необходимые данные, фотографировали дворец издалека и дворы простых жителей вблизи — и нередко приглашали их в дом, на обед или ужин. Снимали площади и базар, пугая горожан вспышками, расспрашивали о драконах — и получили целый набор мифов, полных благоговения и гордости. Были там и легенды о женщине Владыки с севера, которая одним щелчком пальцев уничтожала полчища песчаников и повелевала самим Нории Валлерудианом. Агентам никто не препятствовал, и разведчики, поначалу опасавшиеся, перестали таиться, осмелели до нахальства и заглядывали всюду, куда только можно было. Отследили гуляющих девушек из драконьего гарема и разговорили любопытных и болтливых нани-шар, получив сумбурный рассказ о пребывании старшей принцессы в гостях у Владыки.

Через несколько дней, как и обещал хозяин города, огромный белоснежный дракон отнес их в Теранови. И уже к вечеру на стол Тандаджи лег толстый и подробный отчет о Белом Городе Истаиле и его повелителе.

И надо сказать, что прочитав его, начальник разведуправления проникся небывалым уважением к Ангелине Рудлог.