Ночь с четвертого на пятое апреля, Иоаннесбург, Мариан Байдек

Мариан Байдек открыл глаза. Над ним, едва шевеля текучими огненными крыльями, завис огнедух Ясница в облике птицы. Глаза его горели белым пламенем, и сам он был размером едва ли не с самого Байдека.

— Не балуй, — буркнул принц-консорт. Бросил взгляд на часы: четыре утра. — Что случилось?

— Про-о-осну-у-улся, — прогудел огневик удовлетворенно, роем искр метнулся на пол и там уже разлегся потягивающимся гепардом. — Сейча-а-ас будет изве-е-ести-и-е.

— О Василине? — Байдек резко сел на кровати.

— Не-е-ет, — покачал башкой Ясница.

Мариан вздохнул и потянулся к графину с водой. Супруги не было уже больше месяца, и каждый день он, спускаясь к краю жаркого лавового озера в усыпальнице Иоанна Рудлога, леденел от мысли, что Василина не вернется. Поддерживали его веру только разговоры с Мариной и Полиной и заверения огнедуха, что она жива, "про-о-осто оче-е-ень глубоко-о-о".

Мариан за эти недели отнес в храм Красного больше жертвенного масла, чем за всю свою жизнь. Посещал он и храм Синей — все женщины находятся под ее покровительством, — просил и Богиню о помощи. Но Василина не возвращалась. Шла война на Севере и Юге, скучали и плакали дети, шептались придворные, недоумевали подданные — а его сердце словно закаменело от бессилия и разлуки. Он погрузился в дела с головой, выматывая себя, чтобы не звереть от тоски. Ночью, возвращаясь в их с Василиной покои после ежевечернего посещения усыпальницы, он подбрасывал дров в камин — вдруг она вернется через огонь? — и мгновенно засыпал. Но спал сейчас он чутко и даже во сне ждал ее. Свою маленькую жену, без которой он не сможет жить.

Байдек не успел допить воду, как зазвонил телефон.

— Мариан, — прозвучал в трубке голос Тандаджи, — министр обороны собирает срочное совещание. Иномиряне на Юге взяли Чернолесье.

Байдек поднялся. Чернолесье располагалось в двухстах километрах от побережья, где находился монастырь Триединого, в котором спала Алина.

— Сейчас буду, — коротко отозвался он.

С Тандаджи они встретились в коридоре недалеко от военного штаба и спешно направились к дверям зала совещаний, в которые то и дело заходили военные.

— Алина? — поинтересовался Байдек.

— Я отдал распоряжение о транспортировке, — сообщил тидусс. — Их сейчас осматривают, перевезут в течение часа. Получилось связаться со Свидерским. Он сказал, что его резерва еще хватит, чтобы открыть и удержать Зеркало, и он лично перенесет ее высочество, Тротта и Симонову с детьми к бункеру Дорофеи и установит щиты. Честно говоря, это огромная подмога — из-за проблем с телепортами мы готовились эвакуировать их в реанимобилях, но это заняло бы несколько дней, и даже если накрыть машины щитами, водители и охрана подвергались бы опасности быть выпитыми.

— Зигфрид не поможет?

— У него на открытие Зеркала теперь не хватает сил, Мариан, как и у большинства магов. Поэтому только так. К хутору уже выехала охрана и медики из Зеленого крыла, служитель Триединого тоже ждет наших пациентов. Систему жизнеобеспечения подключат сразу же, принцессу и Тротта разместят в часовне. А охранники и врачи из монастыря доберутся за несколько дней. Тратить силы Свидерского на перенос целого отряда мы не будем. Они ему понадобятся на Севере.

Принц-консорт кивнул, открывая дверь в зал и пропуская Тандаджи вперед.

— Спасибо за оперативность, Майло, — проговорил он, и тидусс с каменным лицом едва заметно пожал плечами: мол, работа такая.

Люди, собравшиеся на совещание, привыкли к ночным побудкам и необходимости принимать срочные решения. Сейчас был как раз такой случай. Байдек кивнул Игорю Стрелковскому, поздоровался за руку с министром обороны и генералами, сел на свое место за стол. Пахло кофе — секретарь быстро организовал всем ранний завтрак.

— Чтобы не терять людей, вывели гарнизон из Чернолесья, — докладывал один из генералов, — к Угорью. Там, как вы знаете, последние недели армия окапывается и накапливает силы для наступления. Войска полностью укомплектованы оружием и артиллерией, наши военные производства вышли на максимальную мощность. По соотношению сил мы способны опрокинуть атаку иномирян и заставить отступать уже их.

— Если только к ним не подойдет подкрепление из Инляндии через Дармоншир, — сухо сказал министр обороны. — Это очень вероятно. По прогнозам наших аналитиков, форты захватят в течение суток. От командующего дармонширской армии полковника Майлза три часа назад поступила просьба о срочной помощи. Мы ответили, что пока подмогу отправить не имеем возможности. Нельзя ослаблять Угорский капкан, иначе все приготовления зря. Но и помочь дармонширцам необходимо. В противном случае наше наступление закончится, не начавшись, и в клещи с двух сторон возьмут уже нас.

— Скоро к ним прибудут берманские эшелоны? — обратился Байдек к министру транспорта, думая о том, что нужно еще связаться с Мариной и предложить ей с родней выехать в Иоаннесбург. Дармоншир это бы точно поддержал.

— В течение двух суток, ваше высочество, — ответил министр. Принц-консорт поморщился.

— Есть возможность ускорить их продвижение?

— Ваше высочество, составы из Бермонта и так имеют приоритет перед всеми остальными поездами, — покачал головой его собеседник. — Идут они на максимальной скорости, разрешенной для транспортировки боеприпасов и артиллерийских орудий. Ускорение продвижения эшелонов будет опасно как для берманских полков, так и для наших граждан. Там больше сотни орудий, четыре состава со снарядами и оружием. Рискованно ускорять.

— Понятно, — проговорил Байдек тяжело. — Держите нас в курсе, Андрей Львович. Геннадий Иванович, — он посмотрел на министра обороны, — что будем делать?

В двери проскользнул один из помощников Стрелковского, положил перед ним бумаги, что-то шепнул на ухо. Игорь Иванович взял их в руки, начал быстро просматривать.

— Дармоншир не спасешь парой полков, — сухо ответил Лосев. — Герцогство и так на удивление долго продержалось, но личный состав там уничтожен почти наполовину. Если отправлять к ним подкрепление из Центра, то это те же несколько суток на переброску. Придется брать двадцать тысяч пехоты и около сотни орудий из Угорского армейского формирования. Их мы сможем перевести за ночь. Но, повторю, этим мы создадим огромную брешь в нашей обороне.

— Нам некуда деваться, Геннадий Иванович, — проговорил Байдек, и министр обороны хмуро глотнул кофе.

— Согласен. Распоряжусь, — неохотно отозвался он. — Теперь к ситуации на Севере. Выслушаем доклад генерала Лоджеча.

— Коллеги, — Стрелковский поднял глаза от бумаг, — я прошу две минуты вашего внимания. У меня в руках запрос от Эмиратов. Ваше высочество, вы говорили, что была договоренность с эмиром Тайтаны. Он предлагал военную помощь от всех эмиров Манезии.

— Совершенно верно, — кивнул Байдек.

— Их эскадра подошла к нашей морской границе и ждет разрешения на высадку. Они готовы сразу выдвинуться к Угорью и поступить в распоряжение армейского командования.

* * *

"Пойдем со мной".

Огонь в огне лениво ворочается, меняется, мечется, смотрит тысячей глаз, обнимает тысячей жарких потоков. Гигантская фигура в алой и золотой тьме светится золотом, как и ты сама, и ты зависаешь перед ней в эйфории, чувствуя, как струятся сквозь тело потоки первородной стихии.

Дошла.

Ты двигалась вниз, в раскаленные недра Туры, целую вечность, почти потеряв себя. Забыв, как пахнут твои дети. Как ярки цветы летом, как сладок поцелуй мужа и крепки его руки, как ощущается ток воды и земля под ногами, как овевает лицо ветер. Почти потеряв себя, много раз переходя от отчаяния к яростной решимости и обратно, задыхаясь от одиночества и страха умереть — но ты все-таки здесь.

"Маленькая огонек. Смертная дочь Отца. Ты пришла".

Голос огня как вибрация, что сотрясает тело, заставляет распадаться на частицы и вновь собираться. Голос огня как ласковое поглаживание матери. Как объятия отца, которого ты почти не знала.

"Ты звал, и я не смогла не прийти. Но мне страшно здесь. Так страшно".

"Не бойся, — рокочет он ласково. — Здесь нет тебе зла".

Ты сама растворена в огне, потеряна во времени и пространстве. И тело — золотое пламя, и мысли — алые всполохи энергии.

"Зачем ты звал?"

Алое марево волнуется, скручивая чудовищным давлением и снова отпуская. Тягучая стихия, опасная, горячая. Столько силы, что не выдержать. И все же ты выдержала. Спустилась вниз, в пылающую плотную тьму, ощущаемую алой и золотой, нашла того, кто звал, кто может помочь.

"Я слабею. Все вокруг слабеет. Без тебя мне не выбраться наверх, огонек".

"Что мне сделать?"

Огромный пламенный зверь облетает ее — огонь в огне, сжатая живая стихия в бушующей стихии.

"У тебя вкусная кровь".

"Я дам тебе столько крови, сколько захочешь".

"Не обещай так, — вдруг буйно ревет пламя, ощериваясь тысячами оскалов. — Не искушай взять твою жизнь"

"Но ты же не возьмешь?"

Зверь взмахивает гигантскими крыльями, и ты вдруг понимаешь, как он одинок. Ты никак не можешь понять, на кого он похож — потому что облик его постоянно меняется.

"Ты первая, кто пришел сюда, ко мне. Я бы хотел, чтобы ты осталась".

"Мне тут тяжело, — объясняешь ты, разводя пылающими золотом руками. — Я слишком слаба для такой глубины".

Пламя тяжело вздыхает. Пламя плачет горючими жаркими слезами — и ты протягиваешь руку и гладишь его морду, похожую сейчас на морду гигантского быка с огненной гривой. Одна ноздря этого быка больше тебя в десятки раз.

"Я знаю, маленькая огонек".

"У меня наверху дом и семья. Дети. Я скучаю по ним".

"Я не заберу тебя, — вибрирует стихия. — Не бойся. Здесь нет тебе зла".

Он снова тих, величественен и спокоен — изменчивое пламя, быстро гневающееся и быстро остывающее, стихия, жестокая и нежная, как дитя. Огненная грива струится в золотой тьме на сотни километров, белые глаза его печальны и любопытны, как у оставленного родителями ребенка. И материнская душа не выдерживает.

"Я буду спускаться к тебе, обещаю. Хотя бы раз в месяц".

Распахиваются по сторонам крылья-потоки, способные закрыть, наверное, пол-Рудлога. Огромная птица воркует и осторожно касается тебя клювом.

"И потомкам накажу, — добавляешь ты, вспоминая, как коротка человеческая жизнь. — Только сначала нужно победить врага. Ты поможешь?"

"Я потеряю много сил, — гудит пламенная птица и прижимает к голове острые алые кошачьи уши размером с гору. — Нужно будет отдыхать. И тебе тоже. — Она сокрушенно бьет хвостом и окончательно превращается в гигантского гепарда. — Но помогу".

Ты улыбаешься и тоже плачешь от облегчения. Слезы похожи на капли янтаря, которые уносит пламенный поток, — и гепард осторожно ловит их огромным языком.

Ты скучаешь по детям и мужу. Устала бояться. И устала искать того, кто зовет.

"Почему ты сам не пришел ко мне?"

"Я ослабел после того, как помог тебе. Здесь теплее и больше сил".

Он подныривает под тебя — и вот ты уже лежишь на его загривке, обнимая пылающую холку руками.

"Что мне делать?"

"Сейчас держись. А потом тебе нужно будет дать мне еще крови".

* * *

Пятое апреля, Виндерс, Марина

На второй день работы в виндерском госпитале ко мне присоединилась Рита — леди Лотта верно сказала, что младшая Кембритч тоже не усидит дома. Она пришла помогать на приеме раненых, но ее отправили в родильное отделение. Что делать, дети не перестают рождаться во время войны.

Персонал и пациенты шептались, что форты скоро падут, — никто не смел говорить об этом при мне, но я слышала затихающие разговоры везде, где бы ни появлялась. Говорили, что иномиряне подвели к Дармонширу огромное подкрепление, а их командующий, разозленный долгим сопротивлением, обещал вырезать все герцогство подчистую. Слухи, правдивые и вымышленные, смешивались, пропитывая переполненные стены госпиталя страхом и безнадежностью. Слухи злили меня, уставшую от токсикоза и тревоги, — хотелось развернуться к этим людям и кричать, что мой муж никогда не пропустит сюда врагов. Не то чтобы я не могла оценить серьезность ситуации или верила в неуязвимость Люка и наших солдат — я все понимала. Но уныние и пораженческие настроения других приводили меня в ярость. Иногда я задыхалась от злости и ненавидела весь мир, иногда ловила себя на том, как скучаю по Люку и злюсь уже на него. Только потом я поняла, что так причудливо проявлялся мой собственный страх.

Раненых подвозили круглые сутки. Мы сбивались с ног, несмотря на то, что Майки Доулсон с первого же дня своей работы на посту мэра рьяно взялся за исполнение приказов, которые я надиктовала еще Фемминсу, и персонал пополнялся санитарами-добровольцами. Среди них я увидела несколько беженцев из тех, кто приходил ко мне жаловаться, — мы кивали друг другу при встречах и расходились. В коридорах, заставленных койками с ранеными, где то и дело провозили накрытый труп бойца, не пережившего операцию или умершего от яда инсектоидов, было не до светских разговоров.

Во второй половине дня, во время короткой передышки между процедурами, меня вновь накрыли дурнота и слабость — в ушах зашумело, я кое-как успела прислониться спиной к прохладной плитке стены и сползла на пол. Очнулась от запаха нашатыря — обеспокоенная вторая медсестра, с которой мы проводили процедуры, склонилась надо мной и звала по имени.

— Все в порядке, — сказала я хрипло, когда она помогла мне подняться. Голова кружилась, к горлу подкатила желчь. — С утра не поела просто. Подмените меня, Нелл? Я на десять минут в столовую схожу.

— Конечно, — кивнула пожилая медсестра. У Нелл муж тоже воевал на фортах, дети уехали в Пески. Звали ее с собой, но она осталась работать в госпитале. "Хочу быть здесь, если привезут моего героя", — говорила она со смешком. Но в глазах ее тоже был страх.

По пути я зашла в служебную уборную — умыться холодной водой, потому что в глазах опять темнело, — но, когда склонилась над раковиной, меня вырвало. Я плескала в лицо воду, полоскала рот, но меня все скручивало, пока не закаменел живот, а я не расплакалась, — и только тогда захолодел брачный браслет и мне полегчало.

"Потому что нужно есть, Марина, и начать уже ответственно относиться к своему здоровью. Ради ребенка. Здесь тебе никто об обеде напоминать не будет".

Я вытерла слезы и слабо улыбнулась себе в зеркало. Еще и трех месяцев не беременна, а мысли об ответственности приходят чаще, чем за всю прошедшую жизнь. Если так пойдет, я точно стану правильнее Ангелины и чувствительнее Васи.

"Ты сама-то в это веришь?"

Я покрутила красным опухшим носом, скептически глянула на себя в зеркало и хмыкнула. Когда рожу, обязательно набью себе под сердцем имя ребенка, чтобы помнить обо всем, что происходило, когда я носила его.

"Обязательно, — с интонацией психиатра вторил мне внутренний голос. — А сейчас — есть"

Когда я вернулась из столовой, мое улучшившееся настроение снова померкло: у входа в процедурную обнаружились не только ожидающие перевязок и уколов больные, но и три гостьи. Рыжие, модно одетые, благоухающие дорогими духами, неуместными в пропахшем лекарствами коридоре. Это были супруга бывшего мэра госпожа Фемминс, стройная и очень ухоженная, промокающая сухие глаза платочком, и ее дочери шестнадцати и семнадцати лет — они были представлены мне во время первого визита. Я прошла бы мимо — но жена Фемминса, увидев меня, заломила руки, протянула их ко мне и на глазах у врачей и больных упала на колени.

— Ваша светлость, — возопила она. Из глаз ее, как по команде, потекли слезы. — Прошу вас, помилуйте моего бедного мужа. Он умрет в тюрьме, а мы будем разорены. У нас сегодня арестовали все имущество. Оставили только дом.

Я отстраненно подумала, что Леймин быстро взялся за дело.

— Девочки, ну же, просите госпожу герцогиню за отца.

Дочери ее тоже опустились на плитку пола, краснея и пряча глаза от унижения и неловкости. Мне тоже было противно и неловко — и в груди снова заворочалась злость.

Возможно, я бы сказала просительницам что-то совсем не светское, но тут дверь в процедурную распахнулась и в проеме показалась Нелл.

— Ох ты ж Матушка Богиня, — проворчала она недовольно и сочувственно посмотрела на меня. — Следующий.

К процедурной на костылях попрыгал больной, и создавшейся паузы хватило, чтобы я сумела проглотить резкие слова. Это стоило таких усилий, что Ангелина бы точно гордилась мной.

— Он слабый человек, легко поддающийся влиянию, — сжав руки на груди, рыдала жена Фемминса. — У него слабое здоровье, но ведь не все деньги он получил… не очень праведно. А забрали все. Не губите, госпожа герцогиня. Пожалейте наших дочерей, они остались без приданого. Только вы можете решить нашу судьбу.

В коридоре собирались люди. Сцена была отвратительной. Внутри меня все кипело от злости и желания высказать ей, что она лицемерка: где были ее слезы, когда на улицах голодали и мерзли беженцы, а мэр наживался на них. Да и о каком приданом может идти речь, когда форты держатся еле-еле?

Но одновременно мне было жаль эту немолодую женщину, в один день потерявшую и положение в обществе, и богатство, хотя, судя по внешнему виду, она сполна пользовалась плодами деятельности супруга. Мне было очень жаль девчонок — они не показались мне при встрече противными и избалованными. Да и прийти с прошением требовало немало мужества, какие бы мотивы за этим ни стояли. Но устраивать в больнице скандал, о котором будут судачить по всему герцогству и за его пределами, ей не стоило.

— Судьбу вашего мужа будет решать лорд Лукас Дармоншир, господин этих земель и мой муж, — сказала я как можно спокойнее. — Вашей же судьбе, как и судьбе ваших дочерей, со стороны закона, как я понимаю, ничего не угрожает. Вас не оставили без крыши над головой, и это хорошо. Теперь встаньте, госпожа Фемминс. Здесь лечебное учреждение, а не моя приемная. — Я перевела взгляд на пациентов и открыла дверь. — Кто следующий на перевязку?

Я ушла в процедурную не глядя, встали они или нет. Слава богам, у них хватило ума не продолжать сцену.

Но этим дело не закончилось — несколькими часами позднее я увидела дочерей Фемминса на приемке раненых. Их мать воинственно намывала пол и опустила голову, когда я вошла в приемное с ампулами кровеостанавливающего. Возможно, она делала это, чтобы повлиять на меня, но ее упорство и небрезгливость были достойны уважения.

А вечером в процедурную зашел главврач Оуэн Патрисон. Он подождал, пока мы с Нелл отпустим пациентов, потер рыжие усы с проседью и сообщил:

— В госпитале наплыв аристократок, желающих поработать санитарками, ваша светлость. Все вдохновлены вашим примером и хотят служить на благо родины, как герцогиня Дармоншир. Вы спровоцировали невиданный приступ патриотизма среди нашей элиты.

— Ну да, ну да, — пробормотала я. Скорее, кого-то послали напуганные возможными арестами отцы и мужья-коррупционеры, а кто-то воспринял это как новую моду.

— И пожертвования полились рекой, — добавил он. — С просьбами ненароком сообщать вам имена жертвователей.

Я закрыла глаза и вздохнула. Иногда я особо ненавидела людей.

— А что, — вмешалась Нелл бодро, — деньги и рабочие руки нам не лишние ведь, а, доктор? Да плевать, какие у них мотивы. Главное, что зашевелились.

Я посмотрела на нее и улыбнулась. Возможно, ответственность и спокойствие уже пустили в моей душе свои ростки, но до умения принимать людей такими, какие они есть, мне еще далеко.

Наверное, это и есть мудрость, которая мне недоступна.