История Рима (с иллюстрациями)

Ковалёв Сергей Иванович

ГЛАВА XIV ХРИСТИАНСТВО

 

 

Важнейшим явлением в духовной жизни позднеантичного общества было воз­никновение новой религии — христианства. Его отличительными чертами были пафос сострадания, упование на приход божественного спасителя, вера в посмерт­ное воздаяние и воскресение к новой жизни. Среди предпосылок возникновения но­вой религии важнейшими были упадок традиционных языческих культов, проник­новение в античный мир восточных культов, развитие философских учений, преж­де всего стоицизма, особая культурная ситуация на Ближнем Востоке и иудейский мессианизм. Христианство возникает в I в. н. э. в Иудее и в I—II вв. охватывает не только иудейскую диаспору, но и самые различные слои греко-римского населения империи. Параллельно происходит процесс складывания церковной организации.

Вплоть до Диоклециана христиане подвергались гонениям со стороны государства. При Константине христианство получает равноправие с язычеством (313 г.) и вскоре становится господствующей религией Римской империи. С самого своего возникно­вения христианской церкви приходилось бороться со всевозможными ересями: гно­стицизмом, монтанизмом, арианством.

Первая половина I в. н. э. — возникновение первых христианских общин.

Ок. 28 г. — смерть легендарного Предтечи Христа — Иоанна Крестителя.

Ок. 30 г. — согласно преданию, мученическая смерть Иисуса Христа в Иеруса­лиме.

112 г. — преследование христиан наместником провинции Вифиния-Понт Пли­нием Младшим.

303— 304 гг. — последние крупные гонения ни христиан при Диоклециане.

313 г. — Миланский эдикт Константина и Лициния о веротерпимости.

325 г. — вселенский собор епископов в Никее и принятие символа христианской веры.

 

Трудность вопроса о происхождении христианства

Мы не знаем точно, когда, где и как возникло христианство. Это, впро­чем, относится ко всякой исторической религии. Возьмем ли мы буддизм, ислам или христианство — историк, пытающийся выяснить конкретную картину их возникновения, находится в одинаково трудном положении. Религия всегда появляется как стихийное движение, корни которого глу­боко скрыты в общественной психологии определенной эпохи. Роль здесь отдельной конкретной личности очень невелика. Всякая религия рожда­ется в напряженной социальной атмосфере, которая еще до возникнове­ния определенного учения является религиозной. Это атмосфера глубо­кого недовольства окружающим миром, сознание слабости человека и полной невозможности для него собственными силами изменить усло­вия этой жизни. Это горячая вера в сверхчеловеческую силу, которая одна только может помочь человеку. Это атмосфера страстного ожида­ния, атмосфера чудес, знамений и легенд, рождающихся неизвестно от­куда. В такой обстановке всякий конкретный факт мгновенно окутывает­ся покровом мифа. Извлечь его из-под этого покрова крайне трудно, по­чти невозможно.

Задача историка затрудняется еще тем, что он имеет дело с источника­ми более поздними, чем изучаемое им религиозное явление, источниками, которые фиксируют уже сложившуюся религию. Такие источники (Еван­гелие, Коран и пр.) излагают легендарно-мифологический материал уже в обработанном виде. Так как их составляют лица, заинтересованные в рас­пространении новой религии, то они произвольно подбирают материал, выдумывают одни факты, скрывают другие, — все это для того, чтобы пред­ставить новую религию в самом благоприятном освещении и поразить во­ображение верующих.

Источники по истории раннего христианства страдают всеми этими недостатками. Официальные источники — это четыре Евангелия (Матфея, Марка, Луки и Иоанна), «Деяния апостолов», «Послания апостолов» и «Откровение» Иоанна («Апокалипсис»). Они составлены не раньше вто­рой половины I в. н. э., следовательно, значительно позднее тех событий, о которых в них идет речь. К тому же они неоднократно перерабатывались, и найти в них древнейшее ядро почти невозможно. Настоящие авторы этой христианской литературы не известны, так как все четыре евангелиста и все апостолы — вымышленные лица. Да и трудно здесь говорить о каком-нибудь определенном индивидуальном авторстве. Подобно тому, как мы не можем установить авторов «Илиады» и «Одиссеи», так нельзя устано­вить и авторов христианского религиозного эпоса.

Если обратиться к содержанию хотя бы Евангелий, то сразу же броса­ется в глаза их чисто мифологический характер. Основной сюжет Еванге­лий — история жизни, смерти и воскресения Иисуса из Назарета — ти­пичный миф, сходный с аналогичными мифами восточных религий. Все в этой истории, начиная с чудесного рождения Иисуса от «духа святого» и кончая его воскресением и восшествием на небеса, является плодом рели­гиозного творчества, не имеющего никакого отношения к действительнос­ти. К тому же в трактовке отдельных событий между Евангелиями суще­ствуют большие расхождения, что исключает возможность, даже в еван­гельских рамках, дать свободную от противоречий историю возникновения христианства.

Те же самые черты, которыми отличается официальная («канониче­ская») христианская литература, мы найдем и в той литературе, которая не вошла в список признанных церковью книг («Канон»). Такие произве­дения, как «Учение 12 апостолов» (Дидахе), «Пастырь» Герма и другие, дают нам некоторый материал для суждения об идеологии раннего хрис­тианства, о социальном составе христианских общин и пр., но нисколько не облегчают поиски конкретно-исторических путей возникновения новой религии.

Таким образом, христианская литература в этом вопросе ни в какой мере не может считаться историческим источником. Но отрывочные све­дения о раннем христианстве мы находим и у греко-римских писателей I—II вв. н. э.: Тацита, Светония, Иосифа Флавия и других, более поздних. Историческая критика уже давно поставила под вопрос их подлинность. Некоторые из этих свидетельств (например, Иосифа Флавия) являются бес­спорной подделкой христианских переписчиков, сделанной для того, что­бы подкрепить новую религию авторитетом известных писателей нехрис­тиан. Другие (данные Светония) слишком отрывочны и неопределенны, чтобы на основании их можно было сделать какие-нибудь выводы.

Более или менее точные сведения о христианстве мы имеем только начиная с конца II в. н. э., когда появляются более достоверные источни­ки. Но в этот период христианство почти совершенно сложилось. На са­мый же интересный вопрос: как оно возникло? — эти источники ответа нам не дают. Поэтому здесь мы можем высказывать одни только предпо­ложения.

Вопрос еще осложняется тем, что происхождение христианства никог­да не было чисто «академической» проблемой. Начиная с возникновения новой религии и вплоть до наших дней, вокруг нее кипела острая полити­ческая борьба. На протяжении почти двух тысячелетий христианство ис­пользовалось как сильнейшее орудие классовой борьбы, в разные эпохи разными классами и для различных целей. Это отражалось и в науке. В западной научной литературе мы не найдем объективного подхода к хрис­тианству. Историки церкви пытались решить вопрос с определенных субъективных позиций, что крайне затрудняло решение не только общих, но и частных проблем.

 

Предпосылки христианства

Легче всего выяснить вопрос о социально-политических и идеологи­ческих предпосылках христианства. Оно возникло в I в. н. э., когда после разгрома революционного движения II—I вв. до н. э. низшие слои рим­ского общества были охвачены глубоким отчаянием и апатией. У них от­сутствовало ясное классовое сознание, и поэтому не было никаких перс­пектив, никаких надежд на будущее. Рабы, разорявшееся крестьянство, полунищая городская масса оказались неспособными сломить страшный гнет рабовладельческого Рима. Такое состояние общественной депрессии, упадка, безнадежности, характерное для эпохи реакции первого века им­перии, было весьма благоприятно для развития религиозных настроений. Эти настроения в первую очередь должны были охватить именно обще­ственные низы. «Где же был выход, — писал Энгельс, — где было спасе­ние для порабощенных, угнетенных и впавших в нищету — выход, общий для всех этих различных групп людей с чуждыми или даже противополож­ными друг другу интересами? И все же найти такой выход было необходи­мо для того, чтобы все они оказались охваченными единым великим рево­люционным движением. Такой выход нашелся. Но не в этом мире. При тогдашнем положении вещей выход мог быть лишь в области религии» (Соч., т. 22, с. 483).

Христианство и возникло первоначально как своеобразное движение масс, пытающихся в религии найти спасение от окружающей действитель­ности. Конечно, спасение было иллюзорным. Религия не спасала челове­ка, она только играла роль наркотика, притупляющего боль. И однако столь тяжело было положение низших слоев римского общества и столь мала их классовая сознательность, что новая религия в течение двух столетии за­воевала империю.

Почему же нужна была новая религия? Разве старые культы греко-рим­ского мира не годились для этой цели? Этот вопрос подводит нас к идео­логическим корням христианства. Старая римская религия возникла тог­да, когда Рим еще был маленьким городом-государством с населением, которое занималось главным образом сельским хозяйством. Религиозные потребности этого населения хорошо удовлетворялись поклонением ро­довым и семейным богам, а также мелким божествам природы, «заведывавшим» всем распорядком сельскохозяйственных работ. Позднее рим­ская религия подверглась сильному греческому влиянию. Местные ита­лийские божества — Юпитер, Юнона, Минерва, Диана, Марс — были со­поставлены с греческими богами и приобрели их черты. Однако даже та­кая эллинизованная религия оставалась наивным политеизмом, соответ­ствующим примитивным общественным отношениям Ранней республики.

После того как в конце Республики под власть Рима перешел весь куль­турный мир Средиземноморья, после того как Италия испытала глубокие изменения в хозяйственной и социальной жизни, старая религия переста­ла удовлетворять возросшим религиозным потребностям. Что могли дать пестрому, многоязычному населению, все более и более нуждавшемуся в религиозном утешении, старые официальные боги Рима? Тогда среди ши­роких масс начали распространяться различные восточные верования. На Востоке — в Египте, Вавилонии, Сирии, а также в Греции — издавна су­ществовали мистические, тайные культы. В Египте это были мистерии Озириса и Изиды, в Малой Азии и Сирии — Аттиса и Кибелы, в Вавило­нии — Таммуза и Иштари, в Греции — Диониса. Они были связаны с ве­рой в божество, которое умирает и затем воскресает.

Являясь первоначально формой земледельческой религии, культы уми­рающего и воскресающего божества в дальнейшем, под влиянием роста со­циальных противоречий, начали углубляться. Боги земледельческих куль­тов стали приобретать образы богов-избавителей, которые своей смертью искупали грехи человека, а своим воскресением давали ему надежду на бес­смертие. Обрядовая сторона этих культов находилась в полном соответствии с их мистическим содержанием. Культы носили тайный характер и были доступны только посвященным. Богослужение было театрализовано с це­лью сильнее повлиять на воображение верующих. Огромную роль в нем играли музыка, чередование яркого освещения и темноты и пр. Участники мистерий доводили себя до экстаза, до состояния исступления различными способами: постом, головокружительной пляской, музыкой. Тогда им каза­лось, что они теряют себя, свою личность и сливаются с божеством.

По сравнению с сухой, прозаической римской религией эти восточные культы обладали огромной притягательной силой. Они в изобилии давали тот религиозный дурман, в котором так нуждался дряхлеющий греко-рим­ский мир.

Сходный круг идей и представлений лежал в основе так называемого мессианизма («мессия» по древнееврейски значит «помазанник»). Месси­анизм — это религиозное течение, особенно сильно выступавшее в иудей­ской религии и в иранском культе Митры. Оно исходило из признания греховности мира и слабости человеческой природы, из невозможности для человека спастись собственными силами. Отсюда вера в «мессию», который мыслится как посланник божества, как его воплощение, как сын божий. Иудеи верили в то, что настанет день, когда на земле явится «по­мазанник божий» и спасет свой народ от римского рабства. Поклонники Митры, особенно те из них, которые принадлежали к низшим слоям насе­ления, ждали, когда придет Митра и очистит греховный мир огнем, после чего на земле наступит царство равенства и справедливости.

В восточных религиях была еще одна черта, которая привлекала к ним население западной половины империи. Это была вера в единого бога — монотеизм. Зародыши единобожия мы находим во многих восточных ве­рованиях: в древневавилонской и древнеегипетской религиях, в иудаизме, в культе Митры. Монотеизм вырастал на различной почве. Иногда, как, например, в Египте и Вавилонии, он отражал политическую централиза­цию древневосточной монархии. Для иудеев вера в единого бога Ягве яв­лялась своеобразным орудием сохранения своего племенного единства в борьбе с окружающими их народами. Митра, наконец, служил для персов боевым знаменем их наступления на Переднюю Азию.

Население западной половины империи уже давно не верило в своих старых мелких божков. Они перестали удовлетворять и возросшей рели­гиозной потребности, и изменившимся политическим отношениям. Если политеизм еще подходил к условиям старой Римской республики, то со­вершенно не годился для монархии. Римская религия пыталась выйти из положения путем развития в сторону монотеизма некоторых культов: Юпи­тера, Ромы, т. е. богини города Рима, гения (доброго духа) императора. Но эти попытки не привели к серьезным результатам. Все эти культы носили слишком официальный характер и ничего не давали массе. Какое дело до гения императора было задавленному нуждой ремесленнику или рабу-вар­вару? Монотеизм восточных религий гораздо больше говорил сердцу ря­дового римлянина I в. н. э., тем более что этот монотеизм был связан с верой в мессию, с надеждой на искупление, с мистическими культами.

На выработку христианского монотеизма большое влияние оказало учение еврейского религиозного философа I в. н. э. Филона Александрий­ского. С помощью стоицизма и идеалистической философии Платона он переработал наивный монотеизм иудейской религии, придал ему философ­ский характер и очистил его от всех остатков политеизма.

Стоицизм оказал влияние на христианство тремя моментами: своим учением о божественном разуме, управляющем миром, концепцией нрав­ственного долга, выполнение которого обязательно для человека, и учени­ем о равенстве всех людей.

В процессе формирования христианство испытало также сильное вли­яние гностицизма (от греческого слова «гносис» — знание). Это было син­кретическое религиозно-философское течение, сформировавшееся ко II в. н. э. из самых разнообразных элементов античной религии и философии. Оно отражало, по-видимому, идеологию торговых городских слоев. Сущ­ность учения гностиков сводилась к тому, что человек путем мистическо­го познания (гносиса), подготовленного умерщвлением плоти, чистотой, воздержанием, может постичь божественную сущность мира. Материаль­ный мир греховен и представляет результат отпадения от бога. Конечной целью мирового процесса является слияние мира с богом. Это выполнит логос (разум), который христианские гностики отождествляли с Христом. На этой схеме гностицизм строил сложную и фантастическую систему, где элементы античной идеалистической философии сливались с учения­ми различных восточных религий.

Христианство во II в. принуждено было выдержать с гностицизмом оже­сточенную борьбу, так как он проник внутрь христианской церкви, где и развивался в качестве одной из первых ересей. Но, разгромив гностицизм, христианство должно было принять много гностических элементов в свою догматику и культ.

Религиозные настроения низов римского общества начала нашей эры ярко выступают в своеобразных произведениях, известных под названием сивиллиных пророчеств. Большинство их приписывали древней пророчи­це Сивилле из г. Кум в Италии. В действительности это произведения бе­зымянного народного творчества; они для нас тем более ценны как пока­затель общественных настроений.

Для сивиллиных пророчеств характерны мессианские чаяния, прони­занные социальными моментами. Они рисуют грозную картину страшно­го суда. Сын божий явится во всей своей славе и учинит суд над живыми и мертвыми. Все общественные отношения будут перевернуты: господа пре­вратятся в рабов, а рабы станут господами. Пророчества переполнены на­падками на Рим, на имущественное неравенство, на богачей.

Весь этот круг идей, которые уже в I в. н. э. получили широкое распрост­ранение среди населения империи, сводился к нескольким основным момен­там: бог один; мир погряз во зле и может спастись только божественной по­мощью; бог, воплотившийся в человеке, своей смертью искупает грехи чело­вечества; в день последнего суда добро восторжествует в преображенном мире, а зло будет наказано; все люди равны и должны любить друг друга.

 

Возникновение христианства и его распространение

Сумма этих представлений и составляла идеологическое содержание хри­стианства. Последнее как самостоятельное течение, по-видимому, начало оформляться к середине I в. н. э. Оно постепенно стало отделяться от других восточных культов и приобрело собственные организационные формы. Это произошло раньше всего в городах восточной половины империи, в Малой Азии, Сирии, Египте, откуда новая религия быстро перекинулась на Запад.

Самый ранний памятник христианской литературы — «Апокалипсис» Иоанна — адресован семи малоазийским христианским общинам. Связь раннего христианства с иудейством заставляет предположить, что новая религия впервые начала оформляться среди еврейских общин крупных го­родов Востока. Перенесение места возникновения христианства в Палес­тину (в частности, в отсталую Галилею) является результатом поздней­ших конструкций.

Однако, возникнув в иудейской среде, христианство быстро начало впи­тывать в себя наиболее общие религиозные представления эпохи, порвало с иудейством и стало совершенно новой религией, носящей универсаль­ный характер. Причиной быстрого распространения христианства явля­лось не только то, что оно сумело удачно объединить все основные рели­гиозные идеи своей эпохи и придать им наиболее общий характер, свобод­ный от всех местных особенностей. Успехи новой религии не в меньшей степени были вызваны ее организационными формами. Христиане в каж­дом городе составляли общину верующих. Это было не только объедине­ние единоверцев, но и своеобразный союз взаимопомощи и благотворительности. Так как большинство членов общины первоначально принад­лежало к неимущим и малоимущим слоям городского населения, то этот момент играл огромную роль. В каждой общине существовала касса, из средств которой раздавались пособия и устраивались общие трапезы. Эта касса пополнялась за счет взносов.

Идеология, господствовавшая в ранних христианских общинах, была идеологией социальных низов, напоминающей настроения сивиллиных пророчеств: уравнительные стремления, нападки на богатых, восхваление бедности, ненависть к всеобщему угнетателю — Риму.

В науке по проблеме возникновения христианства традиционно су­ществует две школы — мифологическая и историческая. С. И. Кова­лев был сторонником мифологической школы. Для полноты пред­ставлений по данному вопросу необходимо познакомиться с точкой зрения и аргументами другого направления.

Дискуссия между двумя школами разворачивается вокруг проблемы историчности центрального персонажа христианской традиции—Иису­са Христа: мифологическая школа отрицает его историчность, истори­ческая — признает, и спор ведется уже в течение двух веков. Круг ис­точников, относящихся к этой теме, включает две главные группы — новозаветные сочинения и произведения античных языческих писате­лей. Образ Иисуса Христа в новозаветной традиции сложен. В Откро­вении Иоанна облик Христа абстрактен, только в евангелиях идея и образ христианского мессии предстают совершенно разработанными: здесь прослеживается вся земная жизнь Иисуса Христа от рождения до смерти на кресте и воскресения. Главными же аргументами в пользу историчности Иисуса Христа являются данные античных языческих писателей. «В этой группе источников первое и важнейшее место при­надлежит сочинениям иудейского историка Иосифа Флавия, творчество которого падает на вторую половину I в. н. э., время, прямо совпадав­шее с возникновением христианского движения или, во всяком случае, недалеко отстоявшее от него. Флавий дважды свидетельствует об Иисусе Христе. В "Иудейских древностях", рассказывая о ряде бедствий, по­стигших Иудею в то время, когда в Риме был императором Тиберий, а наместником в Иудее — Понтий Пилат (управление последнего дати­руется приблизительно с 27 по 37 год), Флавий упоминает о казни Хри­ста: "Около этого времени жил Иисус, человек мудрый, если его вооб­ще можно назвать человеком. Он совершил изумительные деяния и стал наставником тех людей, которые охотно воспринимали истину. Он при­влек к себе многих иудеев и эллинов. То был Христос. По настоянию наших влиятельных лиц Пилат приговорил его к кресту. Но те, кто раньше любил его, не прекращали этого и теперь. На третий день он вновь явился им живой, как возвестили о нем и о многих других его чудесах боговдохновенные пророки. И поныне еще существуют так называемые христиане, именующие себя таким образом по его име­ни" (XVIII, 3, 3, пер. Г. Г. Генкеля). Второй раз об Иисусе Христе упоминается Флавием в тех же "Иудейских древностях" в связи с рас­сказом о событиях времен Нерона. Характеризуя самоуправство и жестокость одного из иерусалимских первосвященников Анана Млад­шего, историк упоминает и о таком факте: "Он (Анан) собрал сине­дрион и представил ему Иакова, брата Иисуса, именуемого Христом, равно как нескольких других лиц, обвинил их в нарушении законов и приговорил к побитию камнями" (XX, 9, 1).

Первый отрывок — самое знаменитое место в античной языческой традиции о Христе. Он вызвал огромную полемику в научной литера­туре Нового времени. Критическое направление, отвергавшее исто­рическое существование Иисуса Христа, объявило этот отрывок (как, впрочем, и другие свидетельства о Христе у ранних античных писате­лей) неподлинным, видя в нем позднейшую вставку какого-либо хри­стианского переписчика или редактора. И действительно, при ближай­шем рассмотрении в рассказе Флавия бросаются в глаза такие детали, которые странно выглядят у писателя, бывшего правоверным иудеем, и потому возбуждают сомнения в подлинности свидетельства. Это касается оговорки о том, что Иисуса едва ли можно было считать че­ловеком, утверждения, что он именно и был мессией — Христом, а более всего — заявления о его воскресении после смерти. В противоположность этому второй отрывок, где упоминается об Иакове, брате Иисуса Христа, не вызывает никаких подозрений, и это заставляет с осторожностью отнестись к решению вопроса о под­линности первого. Быть может, правильнее было бы, не отрицая под­линности свидетельства в целом, признать здесь наличие некоторой последующей христианской обработки, которая и придала рассказу Флавия флер благочестия в христианском духе. Но даже если, как мы сейчас допустили, оба свидетельства Флавия об Иисусе Христе в целом являются подлинными, то это еще не значит, что они облада­ют силой первоисточника. В любом случае нельзя исключить воз­можности того, что Флавий опирался на уже существующую хрис­тианскую традицию. Как человек любознательный, живо интересо­вавшийся современным религиозным движением в Иудее, как вдум­чивый историк и писатель, внимательно изучавший все доступные ему материалы, он не мог пройти мимо христианских свидетельств о творцах их веры, в чем бы эти свидетельства ни заключались — в письменных ли сочинениях или устном предании» (Курбатов Г. Л., Фролов Э. Д., Фроянов И. Я. Христианство: Античность. Византия. Древняя Русь. Л., 1988. С. 95—96).

Свидетельства других античных авторов — Плиния Младшего, Та­цита и Светония — не имеют решающего значения. Исходя из всего вышеизложенного нужно признать, что существо­вание двух различных научных направлений в вопросе возникнове­ния христианства правомерно.

 

Христианство II—III вв.

Впрочем, из-за характера источников мы плохо знаем христианство I в. Сквозь массу мифологического и легендарного материала с трудом лишь просматриваются его общие черты. Иначе в этом отношении обстоит дело с христианством II—III вв. Его мы знаем лучше, так как в нашем распоря­жении находятся более достоверные источники. Разбирая их, мы видим, что в христианских общинах второй половины II в. уже преобладало сред­нее городское население: купцы, ремесленники, землевладельцы и другие имущие элементы. Приток этих слоев в христианские общины объясняет­ся двумя причинами. Во-первых, кризис идеологии охватывал все более широкие круги римского общества. Рост скептицизма и неверия сопро­вождался усилением религиозных настроений, увлечением магией, вос­точными культами, мистикой и пр. Одна и та же эпоха породила и Лукиана и Апулея. Во-вторых, принадлежность к христианам во II в. оказывалась даже выгодна с экономической точки зрения. Общины были разбросаны во всех крупных городах империи и поддерживали друг с другом тесную связь. Это создавало большие удобства для торговцев и ремесленников, что особенно сказалось во второй половине II в., когда кризис всего боль­нее ударил именно по этим слоям.

Изменение социального состава общин во II в. отразилось на их идео­логии и организации. Приток имущих элементов постепенно оттесняет на задний план бедноту. С настроениями сивиллиных пророчеств начинают бороться. В христианской литературе II в., правда, еще встречаются выпа­ды против богатых и государства, но они все более и более заглушаются другими тенденциями. На смену формулам раннего христианства — «лег­че канату пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в царство божие», «нет ни эллина, ни иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, скифа, раба, свободного; но все и во всем Христос» — появляются совер­шенно иные: «вы же, слуги, со всяким страхом повинуйтесь господам, не только добрым и кротким, но и суровым», «воздайте цезарево цезарю, а божие — богу» и т. п.

Меняется и организация христианских общин. Она начинает приобре­тать более прочный характер. В общинах I в. руководство принадлежало странствующим проповедникам, пророкам и апостолам, создававшим но­вое учение и разносившим его по городам империи. Это были представи­тели бедноты и рабов, настроенные весьма экзальтированно. Они предска­зывали второе пришествие Христа, призывали к покаянию и разделу имуществ. Но когда в христианстве стали брать верх зажиточные слои, подобного рода идеология сделалась слишком опасной. С «пророчеством» начинают бороться как на организационной, так и на идейной почве. Уп­равление общинами переходит в руки постоянных должностных лиц, вы­бираемых из членов данной общины и принадлежащих к ее имущей части. Это пресвитеры (старейшины), диаконы (служители), епископы (админис­траторы). Они берут в свои руки все дела общин и наводят в них «поря­док» в интересах имущих. Уравнительная практика (разделы имуществ, общественное питание) сокращается, все более и более заменяясь про­стой благотворительностью.

С другой стороны, подвергается обработке и христианская литерату­ра. Оттуда тщательно вытравляется вся идеология сивиллиных пророчеств с ее антисобственническими и антигосударственными тенденциями. Имен­но теперь вырабатывается список канонических книг. В них идеология ран­него христианства почти совершенно не чувствуется. Вся «пророческая» литература попадает в число апокрифических, т. е. «подложных» книг.

В III в. процесс идет еще дальше. Кризис бросает в объятия новой ре­лигии все более широкие слои римского общества, вплоть до крупных соб­ственников. Принятие ими христианства происходит тем легче, что преж­няя религия рабов и бедноты потеряла свою былую оппозиционность и перешла на службу к господствующим классам. В III в. окончательно скла­дывается общая церковная организация для всей империи. Епископы ста­новятся во главе общин, подчиняя себе всех остальных должностных лиц. Руководящую роль в церкви начинают играть епископы крупных городов империи. Появляется церковная иерархия, построенная по монархическо­му принципу. В конце III и начале IV в. на высших церковных постах си­дят богатые землевладельцы, купцы и ростовщики. Среди христиан мы видим крупных представителей имперской бюрократии, членов император­ской семьи. Христианская церковь окончательно аристократизируется.

 

Преследования христиан

Но в том же III в. церковь испытала первые крупные преследования со стороны государства. Все известия о гонениях на христиан до III в., по-видимому, вымышлены (например, знаменитое гонение при Нероне) или сильно преувеличены. Впоследствии, когда церковь была легализована, христианам было выгодно изображать себя post factum мучениками за веру. Тогда и родились бесчисленные легенды о гонениях. В действительности гонений было гораздо меньше и они не отличались той жестокостью, как это обычно изображается в церковной истории.

Но, во всяком случае, в III и в начале IV в. в разных местах империи имели место довольно крупные преследования христиан. Это было связа­но с обострением социально-политической обстановки.

Христианство, конечно, никогда не было революционным течением. Наоборот, оно гасило революционную энергию масс, направляя ее по ино­му руслу. Оно подменяло реальную борьбу во имя земных целей иллю­зорными надеждами на сверхчеловеческую помощь и загробное воздая­ние. Но в раннем христианстве были, по крайней мере, кое-какие момен­ты, направленные против существующего строя. В III в. и эти элементы почти совершенно исчезли. Однако римское правительство продолжало по-старому рассматривать христианство как тайную, подпольную секту. В борьбе с оппозиционными движениями оно не всегда разбиралось в дей­ствительном положении вещей и легко могло принять христиан за бунтов­щиков, тем более что в некоторых случаях христиане сами давали к этому повод. Так, они отказывались приносить жертвы богам, поклоняться ге­нию императора, служить в войсках. Это создавало вокруг них атмосферу подозрительности и в кризисной ситуации легко могло вызвать преследо­вания. К этому нужно добавить, что церковь и многие ее представители в III в. были очень богаты. Практика конфискаций, столь распространенная в III в., могла здесь найти хорошее применение. И действительно, мы ви­дим, что целью всех гонений III—IV вв. (при Деции, Валериане, Диоклециане) являлось не столько преследование тех или иных лиц, сколько кон­фискация их имуществ.

Последним наиболее крупным гонением были преследования христи­ан при Диоклециане (303—304 гг.). Это была последняя попытка откры­той силой сломить новую религию. Из этой попытки ничего не вышло, так как 10 лет спустя Константин и Лициний легализовали христианство.

 

Почему христианство было признано государством?

Почему государство признало церковь? Здесь прежде всего действова­ли соображения политического порядка. К IV в. христианская церковь превратилась в сильнейшую организацию, в своеобразное «государство в государстве», охватывавшее почти всю империю. Она владела огромными богатствами, насчитывала в своих рядах большое количество высших чи­новников, военных, крупных земельных собственников и подавляющую массу торгово-промышленного населения городов. Она обладала мощным аппаратом управления, не уступавшим имперской бюрократии. При таких условиях признать церковь означало для государства найти новую соци­альную опору. Это было особенно важно для домината при его стремле­нии создать крепкую власть. Преследования 303—304 гг. были основаны на недоразумении и, как мы уже говорили, объясняются только тем, что Диоклециан был еще тесно связан с III в. Константин же был свободен от этих старых традиций и мог подойти к христианству более объективно и трезво.

Однако в признании христианства есть еще одна сторона, более суще­ственная, чем непосредственные соображения политического порядка. Эту сторону, конечно, никто из людей IV в. не понимал сколько-нибудь ясно и отчетливо. Она видна только нам, спустя 1500 лет. В чем состояло истори­ческое значение христианства? Почему оно победило старые языческие религии, старое античное мировоззрение? Не только потому, что христи­анство сумело соединить в себе разрозненные религиозные представле­ния эпохи и таким путем попасть в тон общественному настроению; не только потому, что христианство создало удачную организационную фор­му общины (аналогичные организации мы находим и в других восточных религиях, например, в митраизме). Победа христианства и ее всемирно-историческое значение объясняется тем, что в нем впервые выступает за­родыш нового мировоззрения. Подобно тому, как колоны, по выражению Энгельса, были «предшественниками средневековых крепостных» (Соч., т. 21.ю с. 148), так римское христианство явилось предком средневекового христианства. Колонат был продуктом распада латифундиального рабов­ладельческого хозяйства. В известном смысле он явился переходной сту­пенью к мелкому индивидуальному хозяйству средневекового крепостно­го, формы более прогрессивной, чем рабовладельческая система. Христи­анство также было продуктом распада языческого мировоззрения и также являлось более высокой формой. То новое, что оно несло в себе, было освобождение личности, скованной религией полиса и его моралью. Пусть это освобождение носило неполный и односторонний характер: характер морального совершенствования человека, его личной связи с богом, его личной ответственности за грехи. Тем не менее в длительном историче­ском процессе освобождения индивидуума это был огромный шаг вперед. Вот почему христианство нельзя было остановить никакими преследова­ниями. Признание его Константином было поэтому не только разумной политической мерой, вызванной конкретной обстановкой начала IV в.: при­знание христианства явилось исторической необходимостью.

 

Ереси

Легализация христианской церкви была выгодна обеим сторонам — церкви, во всяком случае, не меньше, чем государству. Помимо непосред­ственных выгод легальности признание государством давало церковным верхам оружие для внутренней борьбы. К IV в. в церкви стало очень не­спокойно. Усиление собственнических элементов, укрепление церковно­го аппарата, аристократизация всей идеологии христианства неизбежно должны были вызвать резкую оппозицию церковных низов. Как ни стара­лись замазать первоначальный плебейский дух христианства, пропасть между тем, о чем учили с церковной кафедры, и тем, что видели в действи­тельности, была слишком велика: с одной стороны — сытый и довольный «клир», «братья» из аристократии, ростовщиков и крупных землевладель­цев, с другой — те же «братья во Христе», нищие и полуголодные массы городского и сельского плебса.

Христианство, повторяем, никогда не было и по своей природе не мог­ло быть революционным течением. Но общий кризис античного мира не мог не отразиться в нем. Резкое обострение социальных противоречий, сказавшееся в империи с конца II в. н. э., проявилось и в христианстве. Там процесс в большой степени ускорялся аристократизацией церкви, со­здававшей свои, внутрицерковные противоречия.

На этой почве родились так называемые ереси, течения в христиан­стве, враждебные правившим церковным кругам и господствовавшим в цер­кви взглядам. Они отражали главным образом идеологию христианских низов — рабов, колонов, городской бедноты, отчасти настроения средней городской прослойки. В отдельных случаях в ересях проявлялась борьба за власть различных групп церковной иерархии.

Кроме гностицизма, одной из первых ересей был монтанизм (от имени «пророка» Монтана). Это было учение, выступившее в конце II в. против «обмирщения» христианства, против примирения с государством, против церковных имуществ и т. д. Монтанисты ожидали немедленного прише­ствия Христа и страшного суда, а поэтому отрицали земные блага и вели аскетический образ жизни. Они резко протестовали против всякого ком­промисса с языческим государством, к чему подчас была склонна имущая прослойка христианских общин. Этот оппортунизм особенно проявлялся во время гонений, когда множество христиан отрекалось от новой рели­гии, обычно для вида и на время. В такие моменты монтанизм особенно усиливался, объединяя в своих рядах всех непримиримых.

Так, во времена гонений при Деции и особенно при Диоклециане, монтанизм процветал в Северной Африке. Он принял там название донатизма, от имени епископа Доната, главы непримиримых. Раскол дошел до того, что в Северной Африке образовалось две церкви: донатистская и ор­тодоксальная (правоверная).

В некоторой связи с донатизмом стояло выступление североафрикан­ских рабов и колонов, известное под названием движения агонистиков, или циркумцеллионов. Агонистиками («борцами за правую веру»), назы­вали себя они сами; циркумцеллионами («бродягами»), называли их про­тивники. Движение особенно сильно развернулось в 40-х гг. IV в. Агонистики в своей церковной программе выступали на защиту донатистской церкви. Что же касается их социальной практики, то она состояла в под­жогах и разграблениях усадеб, в избиениях богатых землевладельцев, в освобождении рабов, колонов и должников. Движение носило настолько радикальный характер, что руководство донатистской церковью отмеже­валось от него. Римские войска дважды наносили поражение агонистикам, после чего движение пошло на убыль, но в какой-то степени держалось в Африке до самого начала V в.

Самой сильной и самой опасной для церкви ересью IV в. оказалось арианство. Его основателем был Арий, священник из Александрии. Сущ­ность его учения состояла в том, что Сын Божий сотворен Богом Отцом, а поэтому ниже его. Ортодоксальное же течение утверждало, что все три лица троицы единосущны, вечны и поэтому равны. Вокруг этого рас­хождения закипели ожесточенные споры. Под знаменем арианства ско­ро собрались все элементы, недовольные церковными порядками. Мало того, арианство объединило остатки разгромленной языческой идеоло­гии и пыталось завоевать христианство на его же почве и его же оружи­ем. Арианство проникло к варварам, и под его флагом велась борьба против империи.

В обстановке внутренней борьбы церковным верхам была чрезвычай­но важна помощь государства. Константин признал христианство не для того, чтобы безучастно смотреть на раздиравшие церковь споры. Ему была нужна церковь сильная, т. е. единая. Вот почему он принимает энергичное участие в борьбе на стороне господствующего течения. Когда в 325 г. со­брался церковный съезд в Никее (Никейский собор) для обсуждения арианской ереси, император на нем председательствовал и встал на точку зре­ния противника Ария, александрийского епископа Афанасия. В принятом на съезде «символе веры» арианство было осуждено.

Никейский собор имел большое значение для христианства и в органи­зационном отношении. Это было первое общее собрание представителей христианского движения, на котором окончательно оформилась структу­ра церкви.