Они шли, пока хоть что-то можно было видеть перед собой. Кромешная темнота застала их на хребтине отрога, а какого — Пирогов затруднялся сказать. Уже перед вечером они поняли, что заблудились, сбившись с намеченного маршрута. То, что казалось простым на бумаге, обернулось на деле куда как сложным.

Поднявшись наверх, они увидели под собой непроглядную темноту, и Корней Павлович объявил привал до утра. Брюсов подкошенно повалился на голый камень. В ночной тишине было слышно, как клокотало, свистело в его груди и в горле. Напоминала о себе болезнь.

— Вам плохо? — спросил Пирогов.

— Так и вам же… нехорошо.

— Я — особая статья. Может, повернуть вам утречком?

— Оставьте… Я вполне… Это с непривычки.

Утром они осмотрели с горы неширокую мягкую долину. Она была пуста. У подножия отрога они тщательно и не без интереса прошарили несколько пещер, поразивших их необыкновенной загаженностью. Сотни лет пещеры эти были пристанищем для диких коз, косуль, маралов. В непогоду и минуты опасности. Толстые, в полметра и больше, сухие зеленовато-коричневые «подстилки» лежали нетронутыми, и это говорило, что люди в них не появлялись.

И этот день не принес ничего доброго. А вечером, одолев очередной подъем, Геннадий Львович неожиданно стал подкашливать, чем дальше, тем сильней.

Пирогов растерялся. Он всегда немного терялся перед чужой болью, а теперь и совсем. Представил бурое напряженное лицо с вытаращенными, как у удавленника, глазами, дьявольские корчи. И себя рядом, — бессильного чем-то помочь.

— Нам придется вернуться, — сказал он, выждав, когда Брюсов перестанет давиться кашлем. — Напрямую мы завтра к обеду будем в Муртайке.

Брюсов молчал, понимая неловкость, которую он создал, крайнюю вынужденность в предложении Пирогова.

— Я надеюсь… Я еще надеюсь…

Кашель снова перехватил горло. Одной ладонью зажимая рот, он вынул из кармана широченных брюк железную баночку из-под монпансье, нашел в ней какие-то порошки, высыпал их на язык, запил из фляги. Вода освежила горло.

— У меня так под Харьковом… Я говорил вам…

— Вы не можете идти?

— Я еще надеюсь. К-к…

— А я — не очень. Будем откровенны. С такой музыкой нас услышат за три версты.

Сухой, частый кашель, как бы в подтверждение слов Пирогова, внезапно вырвался изнутри, зачастил тоненько: к-к-к-к-к. Брюсов достал спешно банку, но понял, что она бесполезна, глотнул воды.

— Я вас прошу… Уже вечер, Корней Павлович… Надо отдохнуть до утра… Если не полегчает… Я сам вернусь. Зачем вам из-за меня… Зачем вам…

Пирогов не стал спорить. Не до того человеку. Кивнув в знак согласия, что предложение об отдыхе принимается, он прошелся недалеко, высмотрел неглубокую нишу в камне, отгороженную снаружи густым гребешком из кустов жимолости, проводил в нее Брюсова.

— Ложитесь.

— Нет, нет! — запротестовал Геннадий Львович между к-к-к-к. — Вы ложитесь… Я все равно не усну.

— Ложитесь и вам станет легче.

— Поверьте моему богатому опыту… Отдыхайте. Я разбужу вас.

С чужой заботой Пирогов о своих забыл. А устал он не меньше Брюсова, а то и выше того, потому что и перед выходом в горы не отдыхал, и спать ему хотелось страшно, и есть — чего уж там, картошка не пища для горных пешеходов.

Закутавшись в одеяло с головой, Корней Павлович уснул раньше, чем прижался к земле.

А Брюсов продолжал страдать, и уже не только от кашля, но и от сознания своей бесполезности, враждебности делу Корнея, потому что в ночной тишине, казалось, и впрямь кашель его содрогал горы от горизонта до горизонта и на много метров вглубь. Чтобы не будить, не волновать тишину, Геннадий Львович тоже накинул на голову брезентовый плащ, укутал лицо, чтобы ловить, глушить, гасить в мягком потертом брезенте непрерывные к-к-к-к…

«Какая незадача, — думал он. — Если я уйду утром, он останется совсем один… Если я останусь, вся работа… Поиск потеряет половину надежды… Надежду на успех… На внезапность и успех».

И так, и так получалось плохо.

«А если девушки вернулись? — Это была прекрасная мысль. — Не могут же они неделю… Отсюда, если верить Корнею Павловичу, есть несколько выходов… А мы не узнаем…»

Вспомнил, как впервые вошел в отдел милиции, как приятно обрадовался виду девчат. Молодые, опрятные, они были непосредственны, как бывают непосредственны и беззаботны дети… Последние дни в глазах их появилась озабоченность, в словах деловая краткость. Он, Брюсов, не знал всех их забот. Но он был взрослым наблюдательным человеком. Он догадывался, что какая-то беда свалилась на них… А потом этот… шофер… Якитов… Ударцев… Жатки…

Что-то очень страшное происходило вокруг. Очень!..

Размышляя, он вдруг заметил, что кашель немного отпустил его. Он отнял плащ от лица, вдохнул свежего, прохладного, как родниковая вода, воздуха и сразу ощутил горлом щекочущую сухость.

«Опять? — растерялся он и припомнил, как почти год назад под тем неизвестным хутором восточнее Харькова отступал он с бойцами через горелое поле, задыхался в желтоватом ядовитом дыму, а шедший сбоку боец советовал накрыть лицо мокрой тряпкой. — Ох, как тогда царапало!.. Спасу не было. Лучше было смерть принять».

Туже замотав лицо, он с трудом протягивал воздух, но не испытывал того панического состояния, которое сопровождало затяжные приступы кашля. Прислонившись спиной к прохладному камню, он вслушивался в ночь, точно ожидая ответных на его кашель звуков, оклика или шагов, мысленно перебирал последние события, к которым Пирогов приобщал его.

«Не испытывает ли он меня, чтоб сделать официальное предложение? А что! Как он говорил? „Экий постовой!“ Намекал?.. Да ну. Какой из меня сотрудник. Просто, когда выбирать не из кого…»

Если бы перед войной ему сказали, что он будет ходить на настоящие опасные дела с начальником НКВД, он не поверил бы.

Он был мирным клубным худруком и хотел оставаться им до конца дней своих, потому что умел работать и радоваться маленьким удачам самодеятельных актеров, много читал, собирал открытки с видами городов. Его комната была завешана вырезками из журналов. У него был свой мир, в котором он жил неторопливо и спокойно и который оберегал даже от женщин.

И вот сидит он на горе, держится за тяжелую винтовку, придется, так и поднимет ее, как под Харьковом. Новые времена, новые люди. И он, Брюсов, тоже новый. Во сто крат решительней, чем был раньше.

Ему почудился тревожный шорох. Распахнув плащ, он высунулся из-под него. Прохладный воздух приятно окатил взопревшее лицо. И тотчас в гортани на уровне ключиц тонко кольнуло, и множество таких укусов побежало вверх — к небу и языку.

Да что ж ото такое?

Он в третий раз набросил сверху плащ, прокашлялся. Подумал: тоже — охранник, спрятал голову, как страус… В последнее время он стал привыкать к нормальному человеческому состоянию. Со дня поселения в милицейской «келье» он только дважды, и то в первые ночи, испытывал приступы кашля и удушья. Они были немного не такие, как всегда… Он это понял потом. А сначала просто неблагодарно обрадовался случаю.

Позже к нему несколько раз подкрадывалась знакомая тошнота, сбивалось дыхание, но это скорее походило на приступ малокровия, нежели на астму.

И вот она вернулась с каким-то новым оттенком.

«Но разве не так было под Харьковом? Будто кипятком… Крупным наждаком по больному пересохшему горлу… Там это, помнится, был дым…»

Долго сидел он, боясь пошевелиться, чтоб не разбудить притихший кашель. Одиночество никогда особенно не угнетало его, и он предавался самым неожиданным мыслям и воспоминаниям.

Ночь перевалила за половину, пошла на убыль. Похолодало. Задранный на голову плащ не прикрывал ног. Брюсов взглянул одним глазком на небо и увидел плотную ровную синеву. Такую синеву он видел, когда дежурил близ кладбища. Примерно за два часа до рассвета небо над головой, оставаясь темным, вдруг начало излучать из своих глубин невидимый свет. Странное, необычное было это состояние в природе.

По договоренности надо было будить Пирогова.

«Но если он отправит меня домой, у него не останется никаких шансов отдохнуть в ближайшее время, — рассудил Брюсов, радуясь своей находчивости. — Пусть же он хоть выспится».

Корней Павлович сам проснулся, сбросил одеяло. Уже было почти светло.

— Что же вы? — спросил с укоризною.

— Не мешайте эксперименту, — отозвался Геннадий Львович, водя носом вдоль по долине, лежащей у подножия их «горки». — Вы можете мне объяснить — не царапает совсем!

— Вы о чем?

— Так ведь нет кашля! Вчера вечером и ночью какие-то запахи раздражали горло. А теперь — нет… Я думаю, не был ли это дым.

— Дым?

— Да. У меня аллергия на дым. На дым от травы… Так бывало много раз… И под Харьковом… Особенно под Харьковом. Я вам рассказывал.

— Погодите, Геннадий Львович. Погодите! Старики, помнится, говорили что-то… Да, долина перед Пурчеклой сырая… И в ней полно гнуса, мошки. Большаков тоже упоминал об этом.

— Может, и говорил, да я не придал значения.

— И ребята говорили: мошка в нос, в рот лезет… Чем защититься от нее? Да дымом же!.. И именно таким, когда огня не видать, а густой дым. Полынь, лебеду, еще что-то в дымокур кладут.

— Но за всю ночь я не почувствовал здесь мошки.

— Она на горе не водится. Гору обдувают ветры, солнце сушит. А внизу все условия… Геннадий Львович, если наша фантазия подтвердится, ваша аллергия будет достойна медали.

Посинело, поголубело небо. Брызнуло из-за гор солнце, горячее, веселое, беззаботное, пробежало янтарным светом по вершинам, склонам, стекло к подошвам, озарило буйную зелень по долине.

Пирогов вышел из кустов, глянул вниз и сразу увидел в горе напротив черную щель, похожую на рот, под густыми кустарниковыми усами, белую крутящуюся речку, падающую из нее и убегающую в узкий горный распадок.

Пурчекла!

Справа от истока через голый каменный надолб, выступающий из буйной зелени склона Пурчеклы, едва угадывалась белесая, будто вытоптанная площадка, а выше се, бочком к Пирогову, темнел сводчатый вход под землю.

Возможно ли, чтоб так неожиданно и просто они оказались у места, которое должно было сниться Корнею каждую ночь, если бы он спал со снами.

Пирогов попятился за кусты, заслонился зеленой веткой, чтоб не маячить. Позвал негромко:

— Геннадий Львович. Посмотрите туда.

Брюсов посмотрел. Вытянул лицо, показывая свое удивление. Подтвердил: если Большаков не забыл все, ничего не путает, то так должна выглядеть Пурчекла, вход в храм — предположительное место обитания Васьки Князя и нынешних бандитов.

— Обратите внимание на полянку против пещеры, — попросил Пирогов.

— Вы сомневаетесь, вытоптана ли она?

— А вы считаете именно так?

— Я это вижу, а не считаю. У меня хорошее зрение, если позволите… Пещера обитаема.

Пирогов и сам это видел, но боялся верить глазам своим.

Дальше вправо между редкими невысокими кустиками паслась небольшая отара овец. Корней Павлович насчитал их двадцать семь. Это было на восемь голов больше, чем называлось в заявлениях, но Пирогов допускал, что сельсоветы не учли все потери. Да и колхозы не хватились еще.

— Где же они сами?

— Спят. Им же не на работу.

Они одновременно подумали об этом. Понимающе переглянулись.

— Подождем, — сказал Пирогов. — Нам теперь некуда спешить. Надо хоть убедиться, сколько их.

— Я вас очень хорошо понимаю, — быстро согласился Брюсов.