Месопотамия, горы Джабад Синджар, в трех днях езды верхом к западу от Мосула. Второе сафара шестьсот первого года Хиджры

Это свидетельство Ибн-Сахима, сына Хусейна, да смилуется над ним Аллах. В нем повествуется о праведной мести воинов Аллаха детям сатанинского пира, да будет навечно проклято имя его.

Вечернее солнце скатывалось все ниже по лазурному небосклону. Очертания гор становились все резче, а воздух — прозрачней. Вдоль отвесной кручи медленно продвигался конный отряд. Возглавляли его двое — крестоносец и турецкий воин. Доехав до гребня перевала, откуда начинался отлогий склон, они придержали коней и с явным удовольствием растянулись в тени скал, смахивающих на башни соборов. Сопровождающие их всадники — десятка два христиан и столько же мусульман — последовали примеру своих предводителей. Крестоносец с облегчением снял круглый шлем, именующийся «салад»; его удлиненная задняя часть оставила на влажном затылке припухший красный след. Из-под бармицы стекали капли пота и падали на епанчу, украшенную восьмиконечными крестами. Его конь в наглавнике искусной работы дышал ровно, спокойно, но бока были в хлопьях пены.

Турецкий витязь, похоже, не испытывал особой усталости, он с интересом поглядывал на арбалет крестоносца. На нем, как и на его воинах, был шишак с бармицей, обернутый куском белой ткани, кольчуга, белые, чуть ниже колен шаровары и высокие черные сапоги. Вооружены турок и его люди были луками из турьих рогов, стрелами, оперенными тремя птичьими перьями, в колчанах и арабскими саблями, именовавшимися «саиф». У предводителя, кроме того, был железный шестопер, инкрустированный серебряной арабской вязью.

Вскоре христианский рыцарь перестал утирать пот, а сарацин утратил интерес к арбалету. Оба сосредоточенно рассматривали долину, лежащую у подножья горного склона. Среди зеленых пальм стоял невысокий просторный храм. В его стенах были ниши, в которых коптящими огоньками горели масляные лампады. Ежеминутно кто-нибудь подходил к такой лампаде, несколько раз проводил правой ладонью над язычком пламени, а потом опаленной рукой касался своей правой брови. Столь странное поведение не произвело никакого впечатления на обоих предводителей, их интересовало количество людей в долине. И тот и другой сосредоточенно считали, и результат у обоих получился примерно одинаковый: людей обоего пола и разного возраста вокруг храма и прилегающих к нему домов было не менее двух сотен. Особенно выделялись мужчины в облегающих власяницах и черных тюрбанах — они следили, чтобы ни одна лампада не погасла. Чуть только какая-нибудь из них догорала, они обмакивали в масло новый фитиль, и огонек с шипением вспыхивал вновь.

На землю опустилась ночь. При свете лампад начались обряды — дикие, неистовые пляски. К небу возносились яростные, страстные напевы. Воздух пронзали гортанные крики. Крестоносец был в полной уверенности, что стал свидетелем оргии вавилонской царицы Семирамиды. Турок ощутил болезненное возбуждение. Они переглянулись и отдали приказы своим воинам. Медленно, осторожно отряд спустился по пологому склону. До них доносились имена семи ангелов: Джибраил, Мухаил, Руфаил, Азраил, Дедраил, Азрафил, Шамкил. Звуки бубнов, флейт и тамбуринов разносились по всей долине. Женщины входили в транс. Мужчины, словно загипнотизированные, вертелись вокруг собственной оси. Священнослужители приступили к приношению в жертву овец, точнее, их копытец, мясо же раздавали беднякам. В ожидании причитающейся порции кое-кто жевал сушеный инжир.

Вдруг застучали копыта коней, и верующие в страхе отвратили взоры от священного огня. Началась резня. Укрытые броней кони со знаками креста на попонах топтали людей, перескакивали через живые преграды. Крестоносец, рубя мечом, упивался сладостным чувством вершителя правосудия: от верного его орудия утверждения славы Господа нашего гибли почитатели сатаны и семи падших ангелов, чьи имена еще несколько минут назад горделиво звучали в этой долине. Турок сеял стрелы, посылая их туда, где дымились лампады и костры. Кровь заливала яркие куртки и цветастые тюрбаны. Немногие из захваченных врасплох езидов выхватывали из-за пояса свои странно изогнутые сабли и кинжалы, пытаясь оказать сопротивление разъяренным врагам. Шипящий свист тетив арбалетов звучал как чудовищный аккомпанемент резни. Стрелы пронзали податливые тела, разрывали напряженные мускулы, тупились, встречая кости. Вскоре ярость убийц обратилась против единственных, кто остался в живых, — женщин. В стальных объятиях бледнели смуглые лица, искажались прекрасные правильные черты, от судорожных, резких движений рассыпались старательно заплетенные косички, сминались украшающие волосы цветы, звенели золотые и серебряные монеты на висках, стукались друг о друга шлифованные камни на лбах, трещали, крошась, стеклянные бусинки. Некоторые женщины пытались спрятаться в нишах храма, в скальных расщелинах, однако христиане и сарацины вытаскивали их оттуда и овладевали ими. Те же из воинов, кому еще не досталась сладостная эта награда, добивали раненых мужчин. Пленницы без сопротивления смирялись со своей судьбой. Они знали, что будут проданы на невольничьем рынке. На долину постепенно сходила тишина, изредка прерываемая стонами страдания или наслаждения.

Оба предводителя стояли во дворе храма перед входом в дом человека, которого они давно искали, — святого пира Аль-Шауси. На стене дома были изображены пять символов — змея, топор, гребень, скорпион и маленькая человеческая фигурка. А рядом — искусно выполненная арабская надпись: «Бог. Нет Бога, кроме Него, Живого, Вечного. Ему принадлежит все сущее на небесах и на земле».

Турок бросил взгляд на крестоносца и сказал по-арабски:

— Это стих из Второй суры Корана.

Крестоносец знал этот стих. Он слышал его из уст сарацинов, которых он приканчивал, слышал вечерами от молившихся арабских полонянок. Однако священная надпись, которая должна была охранить дом Аль-Шауси и снискать ему благословение, не взволновала рыцаря точно так же, как год назад, когда в поисках сокровищ он осквернял и грабил храмы в Константинополе, не взволновал византийский Бог.

Они вошли в дом. Два турецких воина встали в дверях, чтобы никто не смог ускользнуть, а остальные принялись разыскивать святого старца. Но вместо него воины принесли предводителям два яростно дергающихся свернутых ковра. Их развернули, и у ног христианина и сарацина оказались девочка лет тринадцати и мальчик чуть старше ее — дети пира, бежавшего в пустыню. Крестоносец набросился на девочку и через минуту обрел на неровном каменном полу очередной военный трофей. Брат девочки говорил какие-то угрожающие слова об отце и о мести. Насильник увидел при свете масляной лампы нескольких скорпионов, выползших, надо думать, из разбитого глиняного кувшина. Он не боялся их, напротив, вид этих смертоносных созданий еще сильней разжигал его ярость. Вокруг кричали возбужденные воины, смердело горящее масло, на стенах плясали тени. Насытившийся крестоносец принял решение: детей верховного жреца дьяволопоклоннической секты постигнет примерная кара. Он велел обнажить животы мальчика и девочки, после чего поднял меч, верного своего товарища в битве ad maiorem Dei gloriam, и нанес уверенный, но не слишком сильный удар. Острие описало полукруг и взрезало шелковистый живот девочки, затем покрытый первым пробивающимся пушком живот мальчика. Кожа и мышцы разошлись, открыв внутренности. Крестоносец снял шлем и очень умело, помогая себе кинжалом, забросил в него нескольких скорпионов. Затем наклонил его, как жертвенный сосуд, над внутренностями детей. Разъяренные скорпионы оказались среди теплых кишок. Они скользили в крови и вслепую язвили своими острыми жалами. Жертвы долго не умирали и не сводили горящих глаз с палача.