ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ДОННА МАРИЯ
Глава первая
У впадения реки Сакраменто в Великий океан испанец Морелль заложил крепость-президию Сан-Франциско. Это произошло в 1778 году. Плохой моряк, он все же сумел оценить великолепную бухту, на берегу которой еще раньше поселились монахи обучать вере христовой диких индейцев, а вернее — захватить места.
Испанское правительство боялось опоздать. Страх перед появлением русских с севера не давал покоя, алчность требовала новых земель. Торопливые мореходы, понуждаемые приказом короля, пробегали на своих кораблях до Аляски, наносили на карты проливы и берега, давно уже открытые русскими мореходцами. Потомки завоевателей Мексики пытались овладеть землей от Берингова моря до мыса Горн.
Но прежние времена миновали. Мало было пройти вдоль берега и стрелять из пушек. Надо было установить эти пушки на берегу. Президия Сан-Франциско явилась последним местом, куда смогла дотянуться рука короля. Дальше, почти до Аляски, лежали земли, не принадлежавшие никому.
Почти тридцать лет стояла президия — глиняный поселок у берега моря. На высоком утесе ржавели пушки. А дальше, среди обширной равнины, окруженная садом, белела старая миссия францисканского ордена.
Многие годы изо дня в день звонил позеленевший колокол, монахи служили обедни, крестили пойманных солдатами индейцев, превращали их в рабов, сеяли пшеницу, разводили скот. Но огромные монастырские стада дичали и пропадали в горах, хлеб гнил на корню и заносился песком, а монахи и солдаты президии ходили в одеждах из домотканого сукна, питались чечевичной похлебкой. Строжайший закон запрещал торговлю с иностранцами, своих покупателей не было. Протянутая далеко рука короля давно разжала пальцы.
И все же ничто не менялось. Умирали и рождались люди, старились солдаты и комендант, раз в год поступали губернаторские приказы из Монтерея, дряхлели монахи. И только пышнее и гуще сплелись розовые кусты на треснувшей стене президии да колючая трава выросла в крепостных амбразурах. За десять лет ни один корабль не появился в бухте.
* * *
Туман уходил. Густая белесая пелена оседала все ниже и ниже, и скоро солнце озарило верхушки мачт и кормовые надстройки «Юноны». Корабль освобождался из мглистого плена.
Резанов быстро поднял подзорную трубу. Измученный, исхудалый, он долго и беспокойно вглядывался в открывшийся перед ним залив Сан-Франциско. «Юнона» бросила якорь ночью, в тумане, никто еще не видел берегов Калифорнии.
Солнце поднялось выше, остатки тумана рассеялись. На ярком синем небе отчетливо проступили снежные вершины Сьерры-Невады, зеленеющие долины, подножья, поросшие лесом, золотой песчаный берег залива, дикие скалы, крепость и неширокий вход в бухту. Легкий ветер доносил с берега благоухание цветущих трав.
Становилось жарко. Высыхая, дымились мокрые доски палубы, ванты, убранные паруса. Изнуренные болезнями и голодным переходом, матросы столпились у борта, жадно наслаждаясь теплом. Выползло из трюма даже несколько больных цингой. После дождливой Ситхи, холода и мрака новый берег казался раем. Резанов опустил трубу, снял шляпу и, устало улыбнувшись, сказал, обращаясь ко всем:
— Ну, вот и новая земля!
Но любоваться берегом было некогда. Недавний посланник к японскому императору, главный ревизор Российско-американской компании снова стал сумрачным и беспокойным. Ветерок окреп, надо воспользоваться им и пройти мимо крепости в гавань. И пройти как можно скорее, пока на берегу не спохватились. Подозрительное испанское правительство не пускало чужеземные суда в свои воды. А «Юнона» не могла итти дальше. Половина команды лежала больная скорбутом, припасов не было, еще день-два — и некому будет вести корабль.
— Поставьте паруса, — сказал Резанов командиру судна. — Пройдем в бухту, даже ежели крепостные пушки будут палить по кораблю.
— Поставить паруса! — распорядился лейтенант. В его светлых глазах блеснула задорная искра. — Живо!
Наполнив паруса, «Юнона» смело повернула в проход. Но в бухте ее уже заметили. Всадники, солдаты и жители суетились на берегу, донеслись звуки трубы. Происшествие было необычайным, и вся президия всполошилась.
Потом, когда корабль подошел ближе, один из всадников в развевающемся плаще спустился к самой воде; блеснула на солнце медь рупора.
— Кто такие? — закричал он по-испански. — Что за корабль?
Испанского языка, кроме Резанова, никто не знал, но вопрос был ясен всем. Лейтенант Хвостов приказал позвать горниста. И лишь только будоражащие звуки горна разнеслись по водам залива и смолкло эхо, лейтенант приставил ладони ко рту.
— Корабль «Юнона»! — крикнул он изо всех сил. — Русские!
Ответ его не расслышали или не поняли. Резанов, стоя у борта, видел, как несколько всадников поскакали к крепости, медленно передвинулись дула пушек. Оставшиеся на берегу кричали и махали руками, и по их жестам можно было догадаться, что «Юноне» приказывали остановиться и бросить якорь.
— Николай Александрович, — сказал Резанов, поворачиваясь к Хвостову. — Ежели сие исполним, останемся под угрозою пушек. И никогда не войдем в гавань… — он запахнул плащ, словно испугался вдруг свежего ветра.
Хвостов засмеялся.
— Не исполним, господин Резанов! А стрелять им не придется.
Сухощавый, обычно неторопливый, он неожиданно быстро метнулся на ют, и через минуту все, кто мог держаться на ногах, очутились у парусов и якорного ящика. Матросы суетились, перебегали от мачты к мачте, гремели цепью, а сам Хвостов, мичман Давыдов и ничего не понимающий, сонный натуралист Лансдорф стояли у борта и, сняв шляпы и раскланиваясь в сторону берега, громко твердили:
— Si senor, si senor!
Других испанских слов они не знали.
Видя готовность русских выполнить приказание, в крепости успокоились, а когда разгадали маневр и спохватились, «Юнона» на всех парусах уже вошла в бухту и мирно бросила якорь посредине гавани.
Между тем от общей группы людей, столпившихся возле крепости, отделились десятка полтора всадников. «Юнона» стояла на расстоянии картечного выстрела от берега, и даже невооруженным глазом можно было хорошо разглядеть отряд. В длинных накидках, перекинутых через плечо, широкополых шляпах, высоких сапогах, украшенных шпорами, солдаты сидели на крепких низеньких лошадях и от возбуждения и любопытства совсем не соблюдали строй. Потом один из них поднял рупор, что-то прокричал, а спустя минуту вся кавалькада повернула и вскоре исчезла за холмом.
Резанов озабоченно прошелся по палубе. «Что там они замышляют? — подумал он тревожно. — Поймут ли, что пришли с добром? Наверное, в этом глухом углу ничего не знают ни о кругосветном плавании русских кораблей под начальством его и Крузенштерна, ни о готовности испанского двора оказать помощь, обещанную через посланника в Санкт-Петербурге. Не знают, конечно, и того, что сейчас он прибыл сюда завязать торговлю с Калифорнией, что высокое звание и полномочия дают ему право вести переговоры с самим вицероем. В Ситхе съели даже гнилую рыбу, питаются корой и еловыми шишками. Последнюю бочку солонины правитель колонии Баранов отдал экипажу «Юноны» на этот вояж.
— Продержимся, господин Резанов, — сказал он твердо, но посланник заметил, как еще больше ссутулился правитель.
Они оба знали цену людским лишениям, и оба понимали их неизбежность. Великие планы требовали широких действий.
Экипаж «Юноны» тоже беспокойно глядел на берег… Зеленая долина, спускающаяся к морю, холмы и горы были залиты солнцем, необыкновенная тишина и дрема стояли над бухтой, и только далеко возле крепости виднелись фигурки людей, черные на ярком песке отлива. Толпа двигалась к месту стоянки корабля неизвестно с какими намерениями,
— Скачут! — вдруг крикнул Давыдов. Молодое круглое лицо его оживилось и порозовело.
Он спрыгнул с вантов, откуда смотрел на берег, и подбежали к Резанову. Но тот уже сам заметил показавшихся из-за скалы недавно исчезнувших всадников. Однако теперь их было меньше, и впереди, рядом с офицером, на серой лошаденке ехал монах. Темная сутана его свисала ниже стремян.
— Спустить шлюпку! — приказал Резанов. Присутствие францисканца среди солдат указывало на мирные намерения отряда. Очевидно, испанцы нарочно ездили за священником.
— Поедете вы, Давыдов, и вы, Лансдорф, — сказал Резанов стоявшим возле него ученому натуралисту и мичману. — Объявите, кто мы такие и что заставило нас искать здесь убежища. Держитесь отменно любезно, но с достоинством, наибольше всего помните, что мы представляем здесь великую нашу державу и что испанский двор состоит с нами в дружбе.
Он проводил их до шлюпки и, внешне спокойный и сдержанный, снова взялся за подзорную трубу.
Любопытный Лансдорф с удовольствием закивал головой и сразу же спустился в лодку. Вслед за ним прыгнул туда и Давыдов.
Увидев лодку, всадники сошли с коней, а монах и офицер поспешили к воде. В подзорную трубу Резанов разглядел, как они торопились, в особенности офицер, совсем юный, безусый, в вишневом плаще, шляпе с золотыми кистями. Сверкающая большая сабля волочилась по песку.
Шлюпка пристала к берегу. Лансдорф и Давыдов ступили на землю, сняли шляпы, поклонились. Испанцы ответили тем же. Некоторое время обе стороны с внимательным любопытством разглядывали друг друга и молчали. Затем монах выступил вперед. В темном одеянии, с непокрытой лысой головой, высокий и худощавый, он медленно и раздельно спросил по-испански:
— Кто вы и зачем прибыл сюда ваш корабль?
Тогда Лансдорф выдвинулся вперед, опять раскланялся и, добросовестно выговаривая слова, в свою очередь, сказал по-французски:
— Мы не знаем вашего языка, синьоры. Может быть, кто-нибудь из вас говорит по-французски? Мы прибыли сюда издалека. Россия…
Монах вслушался в незнакомую речь, покачал головой.
Лансдорф вытер платком очки и невозмутимо повторил свои слова сперва по-английски, затем по-португальски. Снова монах не понял.
— Попробуйте по-латыни, — сказал нетерпеливо Давыдов. — Латынь он, наверное, знает.
Действительно, лишь только натуралист произнес несколько слов, длинное лицо францисканца оживилось, а молодой офицер, беспокойно следивший за напрасными доселе попытками, облегченно вздохнул и засмеялся.
Латынь Лансдорфа была не совсем правильна, но монах понял и уже почти дружелюбно задал тот же вопрос. Безоружные образованные чужеземцы ему понравились, так же как и маленький корабль, проникнувший в гавань. Понравились они и офицеру, для которого прибытие корабля являлось, как видно, большим событием. А когда Лансдорф, памятуя наставление Резанова, заявил, что они участники кругосветного плавания и путешествуют по воле государя императора и что посланник его, камергер двора господин Резанов, просит у дружественного народа гостеприимства, монах был необычайно удивлен и, переведя офицеру услышанное, поторопился представиться:
— Падре Хозе Уриа… Дон Луис Аргуэлло, сын коменданта президии. Синьор комендант в отсутствии…
Он вспомнил, как несколько недель тому назад комендант рассказывал про бумагу, полученную губернатором в Монтерее, об оказании содействия русской экспедиции под начальством петербургского сановника Резанова. Но в бумагах говорилось о двух больших кораблях «Надежда» и «Нева», а перед ними маленькое суденышко… И почему русские прибыли в эту пустынную бухту?.. Но спросить он не решился.
Монах понимал, что не на все вопросы можно получить ответ и особенно, когда дело касается высокой политики. Он только приятно улыбался и переводил речь дона Луиса, приглашавшего знатных гостей посетить президию.
Юноша тоже слышал о Резанове и боялся лишь одного, чтобы корабль не повернул обратно. Не так часто в жизни крепости можно было рассчитывать на что-либо подобное. А сейчас он замещал отца, впервые был хозяином… Никогда он еще не чувствовал такой ответственности.
Он проводил гостей до шлюпки, замочил сапоги, а когда шлюпка с Лансдорфом и Давыдовым отошла от берега, вскочил на коня и поскакал вдоль берега.
Падре Уриа в раздумье остался стоять на камне.
А Резанов опустил трубу и, стараясь скрыть волнение, неторопливо спустился с мостика, чтобы встретить шлюпку.
Глава вторая
Еще издали экипаж корабля заметил, что посольство возвращается с хорошими вестями. Давыдов смеялся, а Лансдорф размахивал руками и, как видно, торопил гребцов. Матросы повеселели, Хвостов сам подошел к шлюпбалкам.
— Видать, вместо монаха переодетая гишпанская красавица их встретила, — сказал он, посмеиваясь, Резанову.
Но Николай Петрович даже не обернулся, хотя за последние дни это были первые слова, не относящиеся к делу, которые он слышал от командира «Юноны». Все мысли Резанова были заняты начавшимися переговорами.
Привыкнув за пустой любезностью слов часто видеть иную, скрытую сущность, он ждал своих посланцев, чтобы по их рассказу полностью представить себе картину свидания и уловить то, что, быть может, от них ускользнуло. Правда, после посольства в Японию, здесь была другая, пока очень скромная задача, но от нее могло зависеть будущее российских колоний. Он прекрасно понимал Баранова…
Десять пар рук, наконец, подняли шлюпку.
— Ура, Хвостов! — весело крикнул Давыдов, соскакивая на палубу. — Слухом о нас земля полна.
Он снял шляпу, вытер со лба капли пота, повернулся к приятелю, собираясь выложить сразу все свои новости, но, увидев стоявшего поодаль Резанова, смутился и замолчал. Живой, непосредственный мичман всегда чувствовал себя немного неловко в присутствии посланника.
Резанов сделал вид, что не заметил его смущения. Он подождал, пока выбрался из шлюпки Лансдорф, затем пригласил обоих посланцев и Хвостова к себе в каюту. Разговор слишком серьезный, чтобы вести его на палубе. И только выслушав натуралиста и расспросив Давыдова, он отбросил напускное спокойствие и, удовлетворенный, ходил по тесной каюте.
В самом деле, посланцы привезли хорошие вести. Радовала и простота, с которой принимали его судно испанцы — страстные любители пышных встреч и докучливых формальностей.
— Ну, государи мои, — сказал он, наконец, Давыдову и Лансдорфу. — Прощу собираться на берег. А вы, господин Хвостов, останетесь на корабле и ни одного матроса не пускайте с судна. Ласка лаской, а осторожность наипаче всего.
Он надел новый, ставший для него свободным мундир, тщательно запер в ящике стола портфель с бумагами, взял шляпу. Похудевший и бледный, он выглядел моложе своих сорока лет и совсем не был похож на суховатого, сдержанного царедворца, каким казался даже в Ново-Архангельске.
Резанов остановился перед открытым иллюминатором и некоторое время смотрел на знойную гладь залива… Любопытно сложилась судьба. Никогда не думал он побывать в этих далеких водах. Даже полтора десятка лет назад, читая записки «Российского купца Григория Шелехова»… С Шелеховым он встречался в Иркутске, позже женился на его дочери, деятельно хлопотал о создании объединенной Российско-американской компании, учил купцов добиваться царских привилегий… Но сам оставался равнодушным ко всем этим делам… Гвардейский Измайловский полк, затем видная служба в адмиралтейств-коллегии, выполнение личных поручений самой Екатерины, чины и обер-прокурорство в Сенате приучили к иной жизни. Однако воцарение молодого Александра, игравшего в либерализм, вернувшего из ссылки Радищева, расшевелило даже стариков. А в тридцать четыре года, да еще мечтая о новых веяниях вместе со многими просвещенными людьми столицы, не жалко на время покинуть и стены департамента. Быть может, заставить говорить о себе не только Петербург. Колонии нуждались в широких преобразованиях… После смерти жены — наследницы шелеховского состояния — созрело решение. Акционеры компании назначили его главным ревизором владений в русской Америке, добились посылки полномочным министром к японскому двору и начальником первой кругосветной экспедиции… Посольство в Японию не удалось. Островитяне упорно отгораживались от всего мира и, кроме того, пытались увильнуть от ответа за наглое заселение искони русских земель — Курил и Сахалина. Все равно не увильнут. А сейчас — Аляска, Калифорния… Далеко занесла судьба камергера и командора ордена св. Иоанна Иерусалимского!
…Лишь только шлюпка врезалась килем в песок, дон Луис, опередив монаха, поспешил навстречу Резанову.
Николай Петрович составил заранее по-латински приветствие, но после представления Лансдорфом поздоровался и сказал маленькую речь по-испански. Испанский язык он знал слабо, но это не остановило его: сейчас ему хотелось оказать любезность хозяевам.
Дон Луис приказал подать лошадей. Длинный кавалерист, подхватив гигантскую саблю, мешавшую ему двигаться, привел трех скакунов с высокими седлами, окованными серебром; несколько всадников спешилось, готовясь уступить своих лошадей гостям.
Узнав, что до президии недалеко, Резанов отказался от лошадей и, поблагодарив офицера, просил разрешения пройти пешком. После месячного пребывания на корабле приятно было ощущать под ногами твердую землю. А главное, хотелось не спеша оглядеть окрестность.
Он пошел впереди с офицером, а монах, Лансдорф и Давыдов двинулись сзади. Дальше широким полукольцом растянулись солдаты, за ними вели оседланных лошадей.
Молодой офицер говорил не умолкая: рассказал, сколько в крепости солдат, как далеко отсюда до Монтерея, где живет губернатор, друг его отца. Беззаботно посвятил гостя во все домашние дела, сказал, что отец выслужился из рядовых мексиканского драгунского полка, что во всей Верхней Калифорнии за суровость и набожность прозвали его Эль Санто (святой), что сестра — признанная красавица обеих Калифорний, а мать — урожденная Морага и что его семья почти единственная староиспанская на этом берегу.
Болтовня дона Луиса утомляла Резанова и под конец Николай Петрович почти его не слушал. Он внимательно разглядывал места, по которым они проходили, не упуская ни одной подробности. Возле высокого дорожного распятия он увидел старую женщину в длинной темной шали, двух смуглых девушек с лукавыми глазами, сидевших у подножья. И старуха и девушки упоенно смотрели, как несколько полуголых ребятишек со смехом гоняли вокруг креста свинью. Щедрое солнце, покой и тишина… А дальше — пестрые одежды всадников, сияющее убранство упряжи, выкрики толпы, звон мандолин, первая нежная зелень… Какими далекими казались серые, хмурые скалы и холод Ново-Архангельска, угрюмые, истощенные лица, тревожно-пытливые глаза правителя… Словно два мира!..
Это сопоставление и воспоминание о Ситхе, о мерах немедленной помощи, ради которых он пришел сюда, снова наполнили его беспокойством. Он совсем перестал слушать Луиса.
Местность постепенно повышалась, встречались зеленеющие лавры. А спустя полчаса на широком песчаном плато открылся высокий земляной вал, густо поросший травой, за ним торчали соломенные крыши домиков. Сквозь единственный проход никогда не запиравшихся ворот виднелся полный солнечного света огромный двор — «пласа» — с низким длинным строением на два крыла. У ворот возле старой чугунной пушки спал бык. Несколько человек стояли посередине «пласа». Это была президия.
* * *
Резанов и его спутники на некоторое время остались одни. Дон Луис, извинившись, выбежал сделать какие-то распоряжения, монах задержался во дворе. Было видно, что в президии гостей не ждали, и теперь за стенами ее шла скрытая суматоха. По темному коридору пробежали две индианки, старый метис-слуга прошмыгнул босиком в переднюю, на ходу напяливая куртку, а сапоги держа в руках. Несколько раз хлопнули дверью, по двору проскакал всадник.
Но в комнате было тихо и прохладно, сквозь узкие амбразуры окон, пробитые в массивной стене и выходящие в сад, не проникала дневная жара. Два-три дивана с истертыми кожаными сиденьями, такие же кресла, большой стол, камин и над ним глиняное распятие с теплившейся восковой свечой, толстые травяные маты, заглушающие звуки шагов, создавали ощущение покоя и домовитости. В окнах не было ни рам, ни стекол. Листья дикого винограда свисали над амбразурами.
Русские молча осматривались, а Лансдорф даже понюхал пучок сухой травы, положенной под распятием. Так прошло минуты три, а потом Резанов, стоя ближе других к окну, внезапно услышал со стороны сада громкий яростный шепот, шум раздвигаемых веток и, невольно обернувшись, увидел в соседнем окне мелькнувшие смуглые ноги, тоненькую фигурку в коротком платье, выпрыгнувшую в сад. Затем все стихло.
Заинтересованный, он хотел подойти ближе к амбразуре, но в коридоре послышались звон шпор, взволнованный говор, и на пороге появился дон Луис, рядом с ним высокая полная женщина в длинной кружевной шали, немного торжественная и испуганная. За ними следовала кучка наспех приодетых детей.
— Моя мать, синьоры… — произнес Луис, запыхавшись. — Донья Игнасия Аргуэлло и Морага…
Хозяйка наклонила голову. Она была толстая и вялая, и только глаза сохранили красоту. Пятнадцать детей и тихая однотонная жизнь в президии состарили раньше времени.
После обоюдных приветствий донья Игнасия представила гостям детей:
— Анна-Павла…
— Гертруда…
— Франческо…
— Сантьяго…
Стараясь не улыбаться, Резанов отвечал на поклоны маленьких Аргуэлло, чинно, с серьезным видом отходивших в сторону.
— Гервасио…
На этот раз худощавый черноволосый ровесник Луиса, стоявший на пороге, резко отступил назад и скрылся.
— Гервасио! — крикнул Луис.
Но хозяйка поспешила назвать следующее имя. Резанов заметил, что она смутилась, а Луис нахмурил брови. Однако наблюдения Резанова были прерваны. Из боковой двери, выходившей в коридор, показалась невысокая девушка, почти подросток, в темном бархатном платье и остановилась на пороге, переводя дыхание. Высокий чистый лоб, волосы, разделенные пробором, ясные глаза, приоткрытые от волнения губы, нежный, чуть удлиненный овал лица, тонкие плечи были так очаровательны, что Резанов залюбовался. Он сообразил, что это та самая девушка, которая несколько минут назад выпрыгнула в окно.
— Мария-Консепсия, — сказала донья Игнасия с гордостью и, как показалось, со скрытым облегчением. Значит, строптивица успела переодеться и не укатила в миссию, как грозилась сделать!
Но об этом приезжие ничего не знали.
Вскоре донья Игнасия ушла приготовить шоколад, Луис оживленно показывал Лансдорфу и Давыдову саблю чуть ли не самого Кортеса, не замечая, что гостям больше хотелось смотреть на сестру, чем на саблю, монах беседовал с Резановым. Лишь девушка молча расставляла на столе чашки.
— Вы часто бывали в разных странах, синьор? — спросила она вдруг Резанова, когда монах вышел из комнаты и Николай Петрович на время остался один.
Конча сказала это и покраснела. Ей в первый раз приходилось выполнять роль хозяйки в присутствии такого знатного гостя.
Резанов, давно уже с любопытством наблюдавший за ней, улыбнулся и наклонил голову.
— Когда я была маленькой… — продолжала девушка, увлекшись и присаживаясь на диван, — мне казалось, что наша президия стоит на краю земли и дальше за морем начинается рай. Один раз я подговорила Луиса, и мы хотели поехать туда на лодке, но Гервасио рассказал обо всем отцу… Так я и не доехала до рая… Простите, синьор… — сказала она, снова краснея, и поднялась. Только сейчас она заметила, что монах вернулся и внимательно ее слушает. — Я помешала вашей беседе.
В длинном закрытом платье она выглядела совсем взрослой, тяжелые волосы оттягивали назад маленькую голову.
Досадуя на свою неловкость, девушка отошла к столу.
— Вы много видели, синьор посол, а я прожил свой век среди пустыни, и единственная земная отрада — этот дом, — сказал монах.
Падре Уриа скромничал. Он побывал не в одной стране, долго жил в Риме, лично знал папу, служил обедню в королевской капелле старой андалузской столицы Кордовы. Следил за событиями в Европе, интересовался Наполеоном и царем Александром, многое слышал о русских колониях на Аляске, в особенности о правителе их Баранове.
За столом сидели долго. Донья Игнасия рассказывала о детях, о первых годах жизни в этом краю. Вспоминая, она вздыхала и улыбалась и выглядела помолодевшей лет на десять. Луис с восторгом глядел на мать, а Конча тихонько обрывала листочки с виноградной лозы, просунувшейся в окно, и молчала. Зато как только начал рассказывать Резанов, девушка не пропустила ни одного слова. Она сидела спокойная по виду и сдержанная, но Резанов замечал, как бледнели и вспыхивали ее щеки.
Он рассказал про Санкт-Петербург, про двор царя, широкую, как залив, Неву, дворцы, над сооружением которых трудились лучшие зодчие, о необъятных просторах своей страны, простирающейся до Америки, о колониях на Ситхе, где одинокий старый правитель сам бьет зорю в своей крепости, и имя его известно во всех портах Тихого океана, о русских людях, переплывающих моря.
Когда же он описал бедствия «Юноны», Консепсия поднялась и быстро вышла из комнаты.
Вскоре после ее ухода Резанов тоже поднялся. Визит и так затянулся. Он легкой шуткой закончил рассказ и, поблагодарив семью Аргуэлло, стал прощаться. С шумом поднялись Давыдов и Лансдорф. Им порядком надоело сидеть за столом. Лансдорф хотел спать, а мичман торопился рассказать Хвостову про все смешное, что видел в испанской крепости. И подразнить приятеля знакомством с необыкновенной красавицей.
Прощаясь, Николай Петрович сказал о главной цели своего посещения. Он попросил провизии для команды и разрешения остаться на несколько дней в гавани, пока приведут в порядок судно. Тогда он сможет отправиться в Монтерей. Он отложил разговор об этом умышленно, чтобы не показать его исключительную важность.
Луис сказал, что все будет сделано и что кораблю незачем торопиться. Бумаги в Монтерей он сегодня же отправит нарочным.
Донья Игнасия и монах просили русских синьоров не торопиться. Несмотря на невыносимую жару, синьора вышла на крыльцо проводить гостей.
А во дворе Резанова и его спутников ожидал сюрприз. Несколько солдат и служителей, изнемогая от зноя, уже грузили в скрипучую телегу мешки с мукой, овощами, кур, живую свинью. Это была провизия для «Юноны».
— Кто вам сказал? — спросил озадаченный дон Луис одного из солдат.
— Синьорита, — ответил солдат.
Молодой комендант засмеялся, махнул рукой.
— Консепсия!.. Конча!.. — крикнул он. — Синьоры уже уезжают!
Но девушка не отозвалась.
Глава третья
…Стреляла пушка. Эхо гудело в горах, медленно уплывал дым. Несколько байдар шли к берегу, теряясь в дожде между лесистыми островками. На последней уходил Баранов, проводивший «Юнону» в далекое странствие. В меховом картузе, невысокий и сутулый, правитель российских колоний долго глядел вслед кораблю. Потом повернулся к берегу.
Было сыро и холодно, низкие тучи закрыли вершину горы, моросящая пелена оседала на скалы, на первые венцы крепости Ново-Архангельской — столицы далеких земель. Сотни людей с надеждой следили за уходящим судном…
Таким запомнился день отхода из Ситхи…
Резанов отложил перо. Негромко плескалась за бортом волна, изредка скрипела обшивка. Светлый зайчик, отбрасываемый стеклом иллюминатора, дрожал на стене каюты. Стоял полуденный час; на корабле, кроме вахтенных матросов, все отдыхали, укрывшись от зноя.
Но Резанов не ложился. Широкоплечий, в одной рубахе, он сидел у стола и на четвертушках тонкой японской бумаги писал в Санкт-Петербург письмо. Уже третье и этом новом 1806 году. Последний раз писал из Ново-Архангельска, куда прибыл сразу же после безрезультатного посольства к японскому императору. Корабли кругосветной экспедиции ушли домой, он остался в колониях выполнить второе поручение — ознакомиться с делами Российско-американской компании — настоящего хозяина Аляски.
Богатство и нищета, небывалые возможности и бессилие, великие замыслы и косность стояли рядом, и пока только воля и ум Баранова не давали погибнуть начатому.
Больше ста лет назад русские люди появились в этих местах. Огромная Россия простиралась до трех океанов, и смелые ее мореходцы первыми открыли Америку с севера, первыми поселились на не принадлежащих никому берегах. Беринг и Чириков нашли пролив и море, «Российский Колумб» Григорий Шелехов обосновался на Алеутских островах и Аляске, создал компанию для освоения новых земель. Необозримые равнины и горы, снежное безмолвие, леса и реки напоминали родину, влекли к неизведанному и, быть может, счастливому. Бежали сюда мужики от каторжной жизни, поморы, прогоревшие купцы, солдаты, вольные люди — все, кто еще верил и искал…
Компания промышляла морских котов и бобров. Пушное богатство заполнило рынки мира. Мешки золота давали Кантон, Кяхта, Лондон и Амстердам, но люди гибли без счета от стычек с индейцами, суровой природы, лишений и голода. Полтора года шли сюда корабли из Санкт-Петербурга, десяток тысяч верст и два моря отделяли его от колоний по другому пути через Сибирь. Своего хлеба не было.
«Российский Колумб» умер в Иркутске десять лет назад. Десять лет правил колониями его преемник, Александр Баранов, одним своим именем державший в повиновении всех жителей далекой страны. Стареющий и одинокий, он терпеливо ждал помощи родины, строил широкие планы. Теперь корабли пришли. Молодой царь внял настойчивым просьбам главных хозяев компании, обеспокоенных письмами правителя, внял осторожным советам министра коммерции. Просвещенные люди обеих российских столиц заинтересовались далеким краем. Посольство в Японию должно было открыть порты для торговли с колониями, посланнику Резанову поручалось навести здесь порядок.
Памятна навсегда осталась первая встреча. «Мария Магдалина», на которой он вышел из Камчатки, долго носилась с пьяной командой по морю, и Резанов, измученный и отчаявшийся попасть на этой «блуднице» куда-нибудь, кроме морского дна, увидел, наконец, Ситху. Так же, как спустя много месяцев при отплытии в Калифорнию, шел дождь, но скоро тучи рассеялись, и красно-бурый свет заходящего солнца озарил берег, нескончаемые леса, гряду островов, скалы и снежную вершину горы. Еще дальше тянулись отроги Кордильеров, уходивших в глубину материка. Красота открывшихся мест и простор подействовали даже на буйную команду «Магдалины», а когда над чуть приметной крепостью взвился флаг и долетели первые звуки салюта, неистовый грохот всех пушек «Магдалины» выразил искреннюю гордость и восхищение.
Резанов прожил в Ново-Архангельске почти пять месяцев и за все это время не мог надивиться нетронутым богатствам края, дикости и бесчинствам людей, боявшихся только одного Баранова, непрестанной борьбе и лишениям, уму и великим замыслам правителя — тихого и нелюдимого с виду каргопольского купца. Неизвестно, когда он ел, спал. В дощатой казарме, протекающей от дождей, не раз видел Резанов пустую кровать его. На столике лежали книги, гусиное перо и бумаги, прикрытые куском старого паруса. В бумагах были заметки о постройке школы для «диких», о мореходных классах, кораблестроении, гаванях от Амура до Сандвичевых островов, о торговле с Китаем и Калифорнией, о сохранении лежбищ морского зверя, о выплавке меди, хлебородных долинах подальше к югу.
— Большая тут земля и больших попечений требует… — сказал он как-то Резанову с горечью и поглядел на него глубокими светлыми глазами. — Диким просвещение, а не силу принести должно. А так платим кровь за кровь… А ежели бы подумали, как с честью поддержать обладание сими местами, усилить промысел мехов и торговлю, доставя спокойствие, довольство и изобилие обитающим здесь народам, может, и внуки наши вспомнили бы добрым словом…
Резанов глядел на него и начинал понимать, что чувствовал этот человек, сжегший недавно индейский поселок за нападение на Якутат.
Видел посланник и то, как, отказывая себе во многом, на свои личные средства правитель снаряжал партию байдарок для описания берегов, собирал на Кадьяке девушек-креолок и сирот-индианок для обучения рукоделию, мечтал о постройке верфи и о своих кораблях…
Резанов поддержал его планы. Он ехал сюда предубежденный против Баранова — правителя-самоучки, собирался «учинить разгром», но после того, что увидел сам, стал на его сторону. Он вспомнил встречу с Александром Радищевым, недавно вернувшимся из сибирской ссылки. Радищев служил в комиссии составления законов, готовил проект гражданских реформ, интересовался делами российских колоний. В Иркутске он познакомился с Григорием Шелеховым и читал книгу Радищева.
Резанов не раз уже слышал о Радищеве, сосланном Екатериной за сочинение «Путешествие из Петербурга в Москву», книгу страстную и обличительную; за эту книгу Радищев сперва был приговорен к смертной казни… Резанов хотел познакомиться с крамольным писателем. В эти первые годы показного заигрывания царя с просвещенными людьми России зародилось «Вольное общество любителей словесности, наук и художеств». Возглавляли общество последователи Радищева — Иван Борн, Иван Пнин. Один из них и познакомил Николая Петровича с Радищевым при случайной встрече возле Сената.
Дул с моря ветер. Сизая, набухшая Нева, казалось, вот-вот выплеснется к самому памятнику Петра. Две баржи и парусная шхуна двигались почти вровень с берегами. Но ветер был теплый, сквозь тучи проглядывало синее небо, а дома и башня Кунсткамеры на той стороне реки освещены невидным пока солнцем.
Резанов и Радищев шли вдоль Невы. Резанов в мундире и шитой золотом треуголке, Радищев в длинном фраке и цилиндре. Поэт и «прорицатель вольности» вынужден был стать чиновником. Коляска Резанова ехала вслед за ними — Николай Петрович пошел пешком со своим новым знакомым.
Радищев шел молча. Несмотря на пятьдесят с лишним лет, ссылку и пережитые невзгоды, он выглядел еще нестарым, а ясные живые глаза были совсем молоды. Однако усталость чувствовалась во всех его движениях.
Зато Резанов говорил много. Позже он удивлялся, что так разоткровенничался перед незнакомым человеком, к которому, правда, испытывал глубокое уважение. Николай Петрович тогда готовился к поездке на Аляску и в Японию, говорил о необходимости разумного управления колониями, о просвещении новых мест. Ему хотелось послушать, что ответит Радищев, человек, о котором говорила вся Россия как о ненавистнике рабства и деспотизма, который первым приветствовал американский народ, расправившийся с «разбойниками-англичанами», и первый же заклеймил лживость американской «свободы» — свободы рабовладельцев.
Это он написал о себе по дороге к месту ссылки:
Радищев был для Резанова настоящим русским человеком, истинным патриотом. Мнение его, особенно в новом для отечества деле, было первостепенным и важным.
— России нужны новые законы, — развивал свою мысль Резанов, не замечая, что спутнику его трудно итти против ветра. — И в первую голову о просвещении, мануфактурах и торговле. Прежние устарели, они не обеспечивают наших прав…
— Не законы только, сударь, — сказал вдруг Радищев, останавливаясь. Придерживая цилиндр рукой и повернувшись спиной к ветру, он старался отдышаться. — Не законы. Да-с!.. Американцы, вон, тоже объявили закон, утвердили им рабство негров!..
Резанову он так и запомнился. Не сгибаясь от ветра, повернувшись в сторону сизо-синей, неспокойной Невы, стоял он, тоже неспокойный и непримиримый. Взгляд его умных, по-прежнему прекрасных глаз был тяжелый и негодующий…
Николай Петрович все же занялся в новом краю преобразованиями. На Кадьяке он учредил школу на сто воспитанниц и назвал ее «Дом благотворения Марии», основал больницу. До поздней ночи при оплывающих свечах сочинял вместе с Барановым проспект «Расправы промышленных и американцев» — суда, в котором должны были разбираться жалобы промышленных, буйство, притеснения и ссоры между русскими и туземцами. Членами такого суда предполагалось назначить по два промышленных и по два туземца, а председателем — одного из высших служащих компании. Решение дел предоставлялось большинству голосов. Вменил духовным лицам в непременную обязанность изучать индейский язык, взялся за составление словаря. Помогал ему крестник правителя и сам Баранов.
Ночами просиживали они то в каюте «Магдалины», то в дощатом бараке правителя, думая о будущем. Горели душистые плахи аляскинского кедра в огромном очаге жилья, бушевал за стенами ветер, стучал дождь… Резанов видел, как в таких беседах оживлялся правитель, как покидала его обычная угрюмость. Зорко глядя умными глазами из-под широкого лба, седеющий и лысый, он шагал по бараку и говорил о морских путях от Охотска до Калифорнии и Таити, о торговле и промыслах, о хлебе для колоний, обо всем, о чем передумал за долгие годы и что мыслил для блага отечества. С удовлетворением слушал и кивал головой, когда Николай Петрович сжато, по-деловому, словно кому-то диктуя, излагал общие их думы.
— Одна торговля с Калифорниею может каждогодно производиться на миллион рублей, — говорил Резанов. — И наши области в Америке не будут иметь недостатка. Камчатка и Охотск тоже будут снабжаться хлебом и другими припасами. Якуты, ныне возкою хлеба отягощенные, получат спокойствие, казна уменьшит издержки, Иркутск облегчится в дороговизне хлеба. Большая часть его, вывозимая теперь для американских областей, обратится в собственную пользу. А ежели усилим Ново-Архангельск и станем посылать из него суда в Кантон и обращать их в Сибирь и Америку, а из Петербурга будем отправлять суда с нужными товарами, так, чтобы корабли здесь и оставались, тогда подкрепятся наши американские области, усилится флотилия их, Сибирь оживет торговлею…
Не забывал Резанов и про поездку на Сахалин и Курильскую островную гряду — исконные русские земли, открытые Василием Поярковым и Данилкой Анцыферовым. Свыше ста лет назад на Сахалин и Курилы переселились береговые тунгусы. Теперь туда повадились японцы, самовластно построили в бухте Анива дом и торговые амбары, превращают мирных курильцев и айнов в своих рабов. Японские купцы и солдаты насмехаются над русским флагом! Резанов сам вместе с капитаном Крузенштерном видел там многие безобразия…
Николай Петрович готовил подробную инструкцию Хвостову, которому хотел поручить начальство над экспедицией для посещения Сахалина и Курильских островов. Хвостов должен был показать японцам, что русские свои земли защищать умеют…
Тогда же Николай Петрович и Баранов решили устроить и этот вояж к берегам Калифорнии. Планы были еще только планами, они оба знали, как трудно пробить стену петербургской косности, а пока в Ново-Архангельске и на островах начинался настоящий голод: муки давно не было, десятки людей лежали больные цингой, два отряда алеутов и партия зверобоев отравились ракушками, составлявшими единственную пищу. Приходилось принимать неотложные меры…
…Над головой раздалось топанье ног по палубе, слышно было, как кто-то кричал и ругался. Очевидно, Хвостов снова напился. Прекрасный офицер, чудо-моряк, но во хмелю невозможен. Резанов приказал слуге запереть дверь и опять взялся за перо. Нужно до вечера закончить письмо министру коммерции, — на рассвете дон Луис отправит его в Монтерей. Пусть в Петербурге поскорее узнают об истинном положении компанейских дел…
«…Ваше сиятельство, из последних донесений моих к вам, Милостивому Государю и Главному Правлению Компании в прошлом, 1805 м году… — продолжал он писать четким, размашистым почерком, — довольно уже известны о гибельном положении, в каковом нашел я Российско-американские области; известны о голоде, который терпели мы всю зиму при всем том, что еще мало-мальски поддержала людей купленная с судном «Юнона» провизия; сведомы и о болезнях, в несчастнейшее положение весь край повергших, и столько же о решимости, с которою принужден я предпринять путешествие в Новую Калифорнию, пустясь с неопытными и цинготными людьми в море на риск с тем, чтобы или — спасти области, или — погибнуть. Теперь с помощью божьею, соверша трудное путешествие, столь же приятно мне дать Вашему сиятельству отчет в сем первом шаге россиян в сию землю.
Вышед февраля 25 дня на купленном мною у Бостонцев судне «Юноне» в путь, в скором времени начал экипаж мой валиться. Цинга обессилила людей, и едва уже половина могла управлять парусами. Скорбное положение наше принуждало нас к решительным действиям. Больные день ото дня умножались, и один уже сделался жертвою странствий наших. Начиная с меня, цинга не пощадила никого и из офицеров, и мы, искав выйти в реку Коломбию, как единую до Калифорнии гавань, чтобы освежиться, приблизились к ней марта 20-го числа в вечеру и бросили якорь. На другой день думали мы входить, но жестокое течение и покрытый превысокими бурунами фарватер затруднял вход.
Индейцы зажгли на высотах огни, которыми приглашали нас, но, как видно, слишком свежий ветер препятствовал им быть нашими проводниками. Наконец, пустились мы искать себе убежище и зашли в такие толчеи, что едва уже на четырех саженях успели бросить якорь и удержаться. Здесь видел я опыт искусства лейтенанта Хвостова, ибо должно отдать справедливость, что одною его решимостью спаслись мы и удачно вышли из мест, каменными грядами окруженных. Свежий норд, а паче болезнь людей принудила нас воспользоваться первым и мы благодаря бога, получа продолжительно благоприятствовавший нам ветр, хотя и с бледными и полумертвыми лицами, достигли к ночи марта 24-го числа губы «Св. Франциска» и за туманом, ожидая утра, бросили якорь…»
В каюте становилось жарко, не освежал и открытый иллюминатор, но Резанов продолжал писать. Всего несколько дней, как корабль находился в бухте, а уже много произошло событий, которые могли иметь решающее значение для попытки завести связи с Калифорнией. Николай Петрович описал встречу с испанцами, радушный прием, знакомство с семьей коменданта, первые свои шаги для будущих переговоров…
«…Дон Луис с особливою вежливостью сказал мне, что обязан он о приходе моем послать к губернатору курьера и потому принужденным находится спросить, где суда «Надежда» и «Нева», о которых предварены они, я отвечал, что обратил их в Россию и что, получа от Государя Императора начальство над всеми Американскими областями, прошедшего года обозревал их, зимовал в Норфолькзунде и, наконец, решился видеться с губернатором Новой Калифорнии, чтобы поговорить с ним как с начальником соседственной земли об обоюдных пользах и о причине моего сюда прихода.
Не подумайте, Милостивый Государь, что из честолюбия, но единственно, чтоб вверить в гишпанцах вес к северным областям нашим и дать лучший ход делу своему, объявил я себя главным их начальником (Commandant general). Польза отечества того требовала. Впрочем, кажется, и тут не погрешил я нимало, когда в самом деле имею я главное начальство, как по воле Государя, так и доверенности всех акционеров, не употребляя во зло оной, но жертвуя собой всякий час на пользу общую. С тем же курьером послал я к губернатору письмо, в котором, благодаря его за первоначальные знаки гостеприимства, извещал, что, исправя судно, не замедлю отправиться в Монтерей.
На другой день звали меня миссионеры Сан-Франциско обедать. Миссия была от президии час езды. Я был у них с моими офицерами. Мы коснулись торговли, и желание их к тому весьма приметно было… Мы возвратились из миссии, и я послал знатные подарки, употребляя всюду щедрость, чтобы закрыть от гишпанцев ту бедность нашу и недостатки, о которых бостонские суда во вред наш предварили их. Мне совершенно удалось сие, и повсеместное удовольствие обратило к нам сердца монахов… Но я не знаю еще, что скажут комендант и губернатор, и сильно тревожусь за исход переговоров. Коли изъявят упорство, не только о дальнейшей торговле не может быть разговору, а ни одной меры хлеба никто сейчас не доставит на «Юнону».
Уже начинало темнеть, когда Резанов закончил письмо. На корабле пробили склянки, и звон колокола заставил вдруг вспомнить вчерашнее посещение миссии. Они шли с падре Уриа и Лансдорфом по дорожке сада, закатный свет озарял деревья и заросли, старую стену и возле нее двух служителей, державших на арканах дикую лошадь. Животное рвалось из рук, пытаясь вздыбиться, золотистая морда его была в пене. А недалеко от лошади стояла Конча и очищала разорванное платье. Ко лбу и щекам ее пристала грязь, прическа растрепалась, и густые темные волосы наполовину закрывали лицо.
— Я совсем разучилась ездить, — сказала она, расстроенная, но, заметив Резанова, вспыхнула и замолчала.
— Ну, ну, — ответил монах шутливо. — Это ведь не в первый раз.
Конча еще больше покраснела и, ответив на учтивые поклоны Резанова и натуралиста, направилась к лошади.
Но лишь только гости и монах отошли подальше, девушка приказала служителям отпустить животное.
Сворачивая в боковую аллею, Резанов видел, как рыжий конь исчез за строениями, а девушка медленно направилась к дому настоятеля. Падре Уриа сказал, что она здесь частая гостья, здесь и воспитывалась, и нет ни одной книги в монастырской библиотеке, которую бы она не прочитала. И ни одного человека на пятьдесят миль в окружности, которого она бы не знала.
Резанов долго не зажигал свечу. Новые места, чужие люди и чужие души. У них свое, у него свое. Что ожидает его завтра?.. В каюте стало темно, в раскрытый иллюминатор вливалась прохлада, высокие скалы отражались в воде залива. Потом над далекой горной цепью всплыла луна. Мир был большим и прекрасным, и, казалось, никакие тревоги и заботы не могли нарушить его покоя.
Глава четвертая
На равнине всегда дул ветер, нес красноватую пыль, свистел в галерее президии под черепичной крышей. Он не приносил прохлады, и от зноя спасали лишь толстые стены и сад, насаженный при основании крепости. Вдали, в горах, ветра не было, недвижно стояли гигантские секвойи и сосны, а когда поднимался туман и затоплял все плоскогорье, оно казалось оттуда бескрайным молочным морем. Но ущелья Сьерры были заповедным краем, туда ездили только солдаты ловить бежавших индейцев и часто возвращались, везя с собой убитых товарищей. Жизнь в президии была унылой и однообразной.
Сколько раз маленькая Конча молилась божьей матери, чтобы та приблизила горы к самому берегу, а один раз после землетрясения призналась на исповеди, что очень хотела, чтобы море затопило президию.
— Зачем, дитя мое? — спросил озадаченный настоятель монастыря.
— Тогда мы уехали бы в другое место.
— А люди?..
— Не знаю, — ответила Конча. — Я о них не думала.
Когда ей исполнилось одиннадцать лет, отец повез ее и Луиса в Монтерей. Впервые она уезжала так далеко от дома и ни разу не пожаловалась на усталость, хотя во время короткой остановки в пути не могла ходить. Седло до крови натерло ей ноги. Но она ничего не сказала отцу и, скрывая жгучую боль, снова поехала рядом с ним. Половина солдат гарнизона сопровождала коменданта в поездке, заряженные мушкеты лежали поперек седел. Ни один испанец не мог показаться вдали от крепости — индейские воины нападали даже на небольшие отряды. Конче представлялось, что так в старой Испании ездит король.
В Монтерее они пробыли несколько дней. Губернатор дон Ариллага — старый друг коменданта — предоставил им свое жилище, такое же простое и небогатое, как и президия, лишь более обширное и с большим количеством слуг. Из окон виднелся скалистый берег с вечным прибоем, светлый бескрайный океан, два корабля, стоявшие в бухте. Мимо губернаторского дома с утра до вечера тянулись арбы, скрипя колесами, лениво тащились быки. Голые индейские дети подгоняли их мелкими камнями и горстью песка. На арбах, груженных рожью, закутанные в полосатые одеяла, неподвижно сидели индейцы. Жара и пыль, пустынные улицы, наполненные зловонием от выброшенных из домов бычьих голов, внутренностей, объедков и мусора, поникшие деревья садов разочаровали девочку, мечтавшую увидеть новый волшебный мир. Лишь корабли на рейде и месса в соборе, свершаемая епископом, были чем-то необычным.
В церковь отправились всей семьей. Только что сошел туман, обильная роса увлажнила песок, омыла зелень, голубое небо было чистым и ясным. Звонили колокола. Веселая толпа горожан, одетых в праздничные наряды, шумела на площади, солдаты гарнизона выстроились вдоль улицы.
Потом запела труба, и усатый прапорщик, сверкая саблей и серебром позументов, проскакал на лошади по направлению к церкви. Минуту спустя из губернаторского дома вышли Ариллага и Аргуэлло, оба в старинных камзолах с буфами и белыми брыжжами воротников, оба темнолицые, сухощавые и седые, похожие друг на друга даже по именам. Только губернатор был ниже ростом и казался моложе.
За мужчинами в длинной накидке шла жена губернатора, рядом с ней дети, затем взволнованный вихрастый Луис и, наконец, Конча в черном, немного для нее коротком платье и белых чулках, в длинных перчатках, с молитвенником и цветком жасмина в руке. После переезда верхом ей было больно ходить, но она ни за что на свете не призналась бы в этом.
Бледная, высоко подняв маленькую, отягченную тугими косами голову, она шла мимо выстроившихся солдат и готова была так итти без конца. И только возле паперти, когда раздались выстрелы пушек и, размахивая шляпами, закричали солдаты и горожане, она не могла скрыть переполнявших ее чувств и, боясь разреветься одна, догнала Луиса и крепко ущипнула его. Так, плача и всхлипывая, они оба вошли в прохладный притвор собора.
Лишь стоя на коленях на каменных плитах, Конча успокоилась, а после того, как послышались звуки скрипок, заменявших церковный орган, больше ни о чем не думала. Она могла молиться часами в полутемной низенькой церкви миссии, и падре Уриа не раз сам уводил ее из храма. Старый священник гордился своей воспитанницей — настоящей испанкой добрых кастильских времен…
Сейчас она тоже забыла обо всем. Подняв лучистые глаза, сложив на груди руки, девочка усердно молилась.
На другой день она побывала в гавани. Губернатор любил свою крестницу и взял с собой посмотреть на отплытие судна, прибывшего неделю назад из Мексики. Корабль привез жалованье гарнизонам президий, несколько пушек, приказы вице-короля. Сегодня он уходил в обратный путь.
Снова, как и вчера, были выстроены солдаты, гремели выстрелы. Тяжелый корабль, наполнив паруса, окутался пушечным дымом. Конче казалось, что сейчас он вспыхнет, как большой костер. Но корабль уходил все дальше и дальше, и скоро над океаном белел только единственный парус. Она взобралась на высокий камень и, когда подали лошадей, неохотно спустилась вниз.
— Они живут два раза, — сказала она с досадой. — Когда приезжают сюда и когда приезжают домой. А мы — только молимся святой деве!..
Губернатор скрыл в усах улыбку. Жаль, что не слышат девочку святые отцы. В молодые годы он сам не раз смущал служителей церкви вопросами, не разъясненными катехизисом. Но он ничего не сказал своей спутнице, лишь поправил шаль, сползавшую с ее худеньких плеч.
После поездки в Монтерей Конча нередко влезала на стену крепости, откуда виден был широкий залив с дикими утесами Фаральонес. Ей казалось, что она увидит корабль. Иногда ее сопровождал Луис. Старше на два года, добрый и покладистый, он слушался сестру во всем и, увлекаясь, готов был принять пену прибоя за далекие паруса.
Во время полуденного отдыха, когда все люди укрывались от зноя в прохладных галереях и комнатах дома, они вместе ускользали к морю или в деревню, где жили крещеные индейцы. Маленькая синьорита и ее голубоглазый брат принимались там, как важные господа, и готовы были сидеть весь день. А потом Луис украдкой приносил Кармелите бутылку крепкой виноградной водки. Старая служанка была большой поклонницей спиртного и ничего не говорила донье Игнасии о запыленных платья и штанах.
Старуха помогала им незаметно уйти и от Гервасио. Сын полкового командира, убитого солдатами за невероятную жестокость, мальчик был принят в семью Аргуэлло и воспитывался как родной. Однако мстительный и скрытный характер, неприятный взгляд глубоко посаженных темных глаз Гервасио отпугивали детей, а слуги страдали от его доносов.
Однажды молоденькая Мануэлла не выдержала напрасных по боев. Она жаловалась на мальчика донье Игнасии. Гервасио исчез на весь день, а ночью подошел к окну комнаты, где спала Конча, и, разбудив девочку, сказал громко и вызывающе:
— Я всегда буду делать так. В вашем доме нет ни одного настоящего испанца. Вы скоро будете есть вместе с индейскими свиньями!
Поняв, наконец, спросонья, что хотел сказать Гервасио, девочка схватила деревянный подсвечник и швырнула его в оскорбителя. Не крикнув, тот исчез. При свете яркой луны было видно, как он бежал по саду.
Конча долго не могла успокоиться. Как осмелился он сказать так про ее дом, единственный староиспанский во всей округе! Даже последний пастух знает об этом. Но когда возмущение утихло, она рассудительно подумала, что Гервасио, может быть, плохо знаком с историей ее семьи. За утренним завтраком, поглядывая в сторону мальчика, хмуро сидевшего с большой шишкой на лбу, она нарочно затеяла с матерью разговор о происхождении рода Морага. Ну, уж тут донья Игнасия отвела душу! Она с такой обстоятельностью и увлечением изложила всю родословную, что можно было подумать, будто рассказывает ее в первый раз.
О словах Гервасио девочка вспомнила еще раз через полгода, во время посещения одной из соседних миссий, куда отец отпустил ее с падре Уриа. Так же как и все в президии, она знала, что существуют индейцы, которых надо обратить в христианскую веру, потом они должны работать на полях или прислуживать в доме, существуют надсмотрщики-метисы, которые стерегут скот и наблюдают за индейцами. Надсмотрщики — это доверенные люди, с ними можно разговаривать почти как с солдатами, индейцы — только слуги. Так было всегда… В президии с ними обращались хорошо, она не задумывалась об их судьбе. Слова Гервасио она приняла лишь как оскорбление ее дома. Но в миссии Санта-Клара девочка увидела, что на свете не все справедливо.
К миссии они добрались под вечер. Был май, кончалось цветение трав, на склонах Сьерры-Невады темнели глубокие ущелья, поросшие лесом, еще не выжженная солнцем зелень укрывала плоскогорье с голыми красноватыми утесами, ярко белел на вершинах снег.
Суровое величие гор, небольшая замкнутая долина, где находились строения и сад миссии, гигантские сосны, мадроны и лавры, росшие по отвесным бокам ущелья, каменистая речка — все это было для Кончи новым и увлекательным. Она с восторгом оглядывалась вокруг и понемногу отстала от своих спутников. Священник с двумя солдатами скрылись за поворотом широкой тропы, уходящей вниз в долину.
Некоторое время Конча ехала в полной тишине одна, любуясь древними секвойями, верхушки которых достигали краев ущелья, затем неожиданно услышала крик и вслед за ним звуки выстрелов, отдавшихся эхом, как гром. Девочка инстинктивно натянула поводья, но лошадь шарахнулась в сторону, вздыбилась и, сбросив ее, ускакала по тропе.
Конча упала в кусты и больше от испуга, чем от ушиба, несколько минут лежала неподвижно. Выстрелы и крик повторились, а потом она услышала совсем недалеко от того места, где лежала, стук падающих камней и увидела почти голого индейца, пытающегося взобраться на скалу. Индеец был в крови, задыхающийся, со слипшимися волосами и искаженным страданием ртом. Один глаз у него вытек, на шее болтался обрывок волосяной веревки. Шатаясь, беглец старался уцепиться за выступ утеса, но силы покидали его, и он, царапнув камни в последний раз, сорвался на дно ущелья.
Девочка вскочила и увидела на противоположной стороне каньона группу всадников, столпившихся возле обрыва. Всадники были в одежде солдат, а между лошадьми стояли опутанные арканами двое индейцев. Немного поодаль на огромном коне сидел монах. Солдаты везли добычу для монастыря.
Конча рассказала все падре Уриа, когда тот нашел ее, наконец, в лесу. Лицо преследуемого стояло перед глазами, она все еще видела, как цеплялись за камень окровавленные пальцы, видела солдат с арканами… Она ехала на лошади и горячо молилась мадонне, чтобы та приняла на небо убитого индейца.
Зато спустя два дня, когда ранним утром в монастырском саду среди отцветающих веток нашли повешенного на яблоне монаха, того, что ездил с солдатами ловить индейцев, Консепсия ничего сказала своему наставнику.
Медленно тянулись годы. Все так же дули ветры, зимние дожди сменялись летним зноем, по утрам клубился над равниной туман, по-прежнему сонной и однообразной была жизнь в президии. Лишь года через три, когда Консепсии исполнилось четырнадцать лет, из Монтерея привезли на быках несколько новых пушек. Взбудораженный успехами Наполеона, испанский король Карл Четвертый объявил Англии войну.
Надо было подумать о безопасности колоний. Пушки привез родственник губернатора, молодой офицер дон Рамирец. Губернатор в письме намекал, что родственник мог бы стать женихом Кончи. Но артиллерист уехал ни с чем. Девушка, жадно расспрашивавшая его обо всем, что происходило в мире, через полчаса устало и разочарованно ушла из комнаты.
— Он дурак, мама, — сказала она донье Игнасии, с беспокойством обкидавшей результатов беседы (дон Рамирец, по словам губернатора, был богатым женихом). — Он думает только о своих шпорах.
За эти годы Конча выросла, сделалась настоящей красавицей. Смуглое лицо ее немного похудело, глаза стали темнее и ярче, строгий пробор разделил ее густые волосы. Донья Игнасия не раз от восхищения и какого-то смутного беспокойства вздыхала, укрывшись в своей спальне.
После дона Рамиреца приезжали еще двое искателей руки и сердца «прекрасной Консепсии», весть о которой уже проникла даже в Нижнюю Калифорнию, но девушка спряталась от гостей. В первый раз сказалась больной, а во второй упросила Луиса вывести лошадь за ограду крепости и ускакала в миссию.
— Разве мир так мал? — заявила она обеспокоенному ее поступком падре Уриа. — Разве в нем не найдется ничего, кроме этой пыльной пустыни и ленивых коровьих хозяев, которые хотят жениться на мне?
Она сидела в темной комнате настоятеля и стегала себя по руке ивовым прутиком, сорванным по дороге. Потом вскочила, поцеловала руку старика и выбежала в сад.
Монах покачал головой, а спустя несколько минут, улыбаясь, смотрел, как маленькая красавица с невысохшим от слез лицом, сидела на дереве и ела грушу.
Миновал еще год, и снова ничего не произошло в ее жизни. Луис стал офицером, детские похождения прекратились. Конча реже бывала в монастыре, помогала следить за хозяйством, приказала индейцам выбелить заново церковь, посадить кусты роз над крепостными амбразурами, где установили привезенные пушки.
— Не будет видно с моря, — заявила она отцу.
Комендант прогнал непрошеных садоводов, но, когда гнев прошел, он подивился трезвому уму дочери.
Лишь на морской берег Консепсия ходила по-прежнему. Почти каждое утро, как только уплывал туман и раннее солнце озаряло равнину, девушка по узкой тропинке за садом спускалась к морю. Она садилась на поросший травою утес и могла просидеть там до самого зноя. Над океаном дрожало марево, бескрайняя гладь сливалась с небом.
Конча первая увидела русский корабль. Девушка не спеша шла к морю и вдруг, обогнув утес, заметила вдалеке от берега стоявшее на якоре судно с убранными парусами. Словно корабль отдыхал в пути.
Консепсия круто остановилась и, сдерживая дыхание, ухватилась за брызнувший росою куст. Может быть, этот корабль пришел к ним в бухту?..
Почти бегом она вернулась в президию, подняла на ноги Луиса, который заменял уехавшего в Монтерей отца, а потом взобралась на стену и, чтобы утишить нетерпение, до крови исколола себе ногу шипом дикой розы.
По стене бродили голуби, красноперая птичка чирикала среди виноградных листьев, высохла роса, а Конча все сидела в своем убежище и следила за кораблем, медленно входившим в гавань.
Глава пятая
Помощник настоятеля миссии Святого Франциска отец Фелипе сидел спиной к свету, и Гервасио не видел его лица. В келье было полутемно, сквозь узкую прорезь окна, защищенного толстой деревянной решеткой и выходившего на равнину, почти не проникали солнечные лучи. В полумраке выделялся лишь голый, вытянутый кверху череп монаха, утонувшего в глубоком кресле.
Гервасио бросил ощипанную ветку яблони, взял со стола другую. Белые капли лепестков застряли на его бархатных, обшитых позументом штанах.
— Русские не должны появляться в этих местах! — сказал он злым, нервным шепотом. — Я помню ваши уроки! Здесь наша земля! Мой прадед один уничтожил больше тысячи индейских воинов, мой отец прошел со своим полком всю Мексику. Они были настоящие испанцы!.. Вы хвалили англичан, я молчал; придет время, и наши корабли потопят их там, в Европе. Вы хвалили янки, я тоже молчал. Но я не могу молчать, когда вы готовы теперь преклониться перед проклятыми русскими. Они в сто раз хуже, потому что живут с индейцами, как с родными братьями. Они захватят землю, мимо которой когда-то прошли их корабли, захватят всю Калифорнию!
Мальчишеское, узкое лицо Гервасио раскраснелось, на верхней губе и остром подбородке выступил пот. Он вытирал его рукавом куртки.
— Вы должны заставить коменданта убрать их отсюда!
Бывший иезуит молчал. Он даже не повернул головы, и череп его все так же неподвижно мерцал в углу.
— Падре Фелипе! — Гервасио бросил на стол остатки букета, вплотную подошел к креслу. — Там, в президии, все посходили с ума от русских… Краснорожий Луис молится, как на мадонну, на свою сестрицу, а она…
Он остановился, стукнул по высокой спинке кресла. Лепестки с его рукава упали на плечи монаха.
— Слышишь, я убью Резанова! — крикнул он в исступлении.
Помощник настоятеля открыл глаза, большой шершавой ладонью сбросил лепестки.
— Ты мешаешь мне, Гервасио, — сказал он сухо. — Уроки надо готовить дома. Ты наверное забыл, что прошлый раз перепутал названия местностей и полный титул принца Годоя?..
Гервасио онемел. Такого поворота он не ожидал. Разве не сам хмурый поп изо дня в день, из года в год внушал ему эти же мысли? Потом, глянув на вытянувшийся тонкой полоской рот, на кусты серых бровей, прикрывающих насмешливые глаза, потемнел и, схватив шляпу, быстро покинул келью. Спустя минуту донеслось цоканье копыт по закаменелой от зноя дороге.
Монах потушил усмешку. Лоб падре Фелипе разгладился от морщин… Из мальчика выйдет толк. Пусть сейчас его гложет ревность, он ослеплен и взвинчен, но в подлинной его ненависти к северным варварам сомневаться нельзя… Великий орден иезуитов распылен, изгнан, но он существует, и только он один видит в это неспокойное время, что будет впереди… Пока американцы не трогают орден, нужно поддерживать американцев. Русские земли должны отойти к ним. В этом помогут сотни таких, как Гервасио, взращенных во славу будущего… Сейчас Испании нет, она вся в прошлом. Ей нужна новая духовная сила, которая снова покорит весь мир. Такая сила пойдет отсюда!..
Выехав из монастыря, Гервасио некоторое время бесцельно скакал мимо всходов овса и пшеницы. Монах обошелся с ним, как с мальчишкой. Хорошо! Еще настанет время, и он попросит прощения. Они все будут валяться у него в ногах! И монахи, и солдаты, и особенно обитатели президии!
Гервасио так ясно представил себе стоящих на коленях коменданта, испуганного Луиса, трясущуюся толстую синьору и весь выводок Аргуэлло, что даже повернулся в седле, словно собираясь плюнуть им в лица. Лишь Конча ускользала от его воображения. Он ударил шпорой коня, отпустил поводья…
Остановился он на берегу, когда лошадь по колени врезалась в мокрый песок речного бара. Был час отлива, океан отступил до подводных рифов, влажное бурое дно отблескивало небольшими лужицами. Гервасио вдруг побледнел и заставил коня стремительно выбраться на каменистый грунт. Потом перекрестился. В этом месте были зыбучие пески, один неосторожный шаг — и от всадника и лошади через две минуты не осталось бы и следа.
Внимательно разглядывая берег, он поехал шагом. Справа вздымалась отвесная круча, поросшая соснами, под ней змеилась узкая тропинка. Этой дорогой он когда-то ездил навестить Пепе. Гервасио облегченно вздохнул и хотел уже повернуть обратно, но неожиданная мысль заставила его переменить решение. Оглянувшись по сторонам, он погнал лошадь в гору. Вскоре он скрылся за поворотом.
По тропинке Гервасио ехал не более десяти минут. Обрывистая скала сменилась покатым горбом, густо заросшим соснами, кое-где проступала красная глина. Дальше начиналось ущелье с лысыми базальтовыми утесами, издали казавшимися островками посередине гигантской каменной расщелины.
Гервасио свернул с дороги и направил коня в гущину сосен. Некоторое время он пробирался между зарослями лиан, окутавшими стволы и ветки, по шуршащему прошлогоднему папоротнику, пока не достиг высокой песчаной осыпи. На краю ее росла гладкая красноствольная сосна с повисшими над обрывом корнями, а впереди опять начинались скалы, уходившие к раскаленному синему горизонту. За осыпью ютилась хижина Пепе — золотоискателя и бродяги, а может быть, и похуже. Ходили слухи, что он зарезал американца, с которым искал золото в горах Сьерры-Невады, но благочестивые отцы отпустили ему грехи за горсть самородков. А главное за то, что янки не был католиком.
Пепе служил когда-то драгуном в полку вместе с Аргуэлло, и теперь комендант разрешил ему поселиться в своих владениях. Однако в крепость не пустил. Еще тогда, в полку, дурная слава сопровождала Пепе. Драгуны говорили, что он был палачом у полковника при зверских расправах с солдатами. Пепе не обзавелся землей, не сеял хлеба, а поставил хижину в горах и целые дни бродил по ущельям.
Гервасио встретил его два года назад. Золотоискатель возвращался из монастыря, куда носил горного барана в обмен на порох, и медленно плелся по дороге. Из-под выцветшей старой шляпы торчали концы платка, которым была повязана голова, на плече покоилось ружье. Он не посторонился, когда на дороге показалась лошадь Гервасио, и всадник хотел огреть его плетью. Пепе вырвал плеть, схватил под уздцы коня и, потянув Гервасио за ногу, сжал ее повыше щиколотки с такой силой, что тот закричал.
— Молись Иисусу, дрянь, — сказал Пепе. — Сегодня очень жарко, и мне лень оборвать тебе уши.
Он отпустил ногу и, согнав ребром ладони со лба обильный пот, вытер ее о бархатные штаны Гервасио.
— Пепе! — вскрикнул тот, от страха и радости пренебрегая оскорблением. — Ты — Пепе?
Он слышал о нем от дона Жозе и давно хотел увидеть человека, который мог что-нибудь рассказать о смерти отца.
Но Пепе не проявил никакого удовольствия, когда узнал, что перед ним сын бывшего командира. Наоборот, он нахмурился, а в глазах промелькнуло беспокойство. Не узнал ли чего Гервасио? Полковника выдал солдатам Пепе. Выпустив повод, он притронулся черным, согнутым пальцем к полям своей шляпы и ушел по дороге.
Гервасио не окликнул тогда золотоискателя, но спустя несколько дней, расспросив пастухов, ездил искать хижину. Пепе встретил его настороженно и насмешливо и ничего не рассказал нового. Коротконогий, с длинными, до колен руками, он сидел на камне возле своего жилья, и тень огромной шляпы скрывала его горбоносое лицо. Чутье подсказывало Гервасио, что перед ним человек, который знает слишком многое, чтобы рассказывать. Он вдруг оробел, искоса оглянулся на окружавшие хижину дикие места и торопливо уехал. Лишь миновав ущелье, он выпрямился в седле и перекрестился, а воротясь домой, изломал ореховый прут на голове конюха-индейца, словно мстя ему за испытанный страх.
Теперь, оставив лошадь внизу, чтобы не делать крюка, Гервасио ловко взобрался по осыпи на край обрыва. Обойдя скалистые нагромождения, он очутился в глубокой ложбине, сплошь заросшей лесом, издали похожей на зеленый уступ. Здесь жара не смягчалась ветром, и было так знойно, что, казалось, плавился камень, а запахи лавра и разопревшей хвои, острый аромат трав действовали одуряюще.
Гервасио пересек эту огненную ложбину, где даже деревья не давали прохлады, и добрался, наконец, до гигантского утеса с прилепившимся к нему жильем золотоискателя.
Хижина, или, вернее, полупещера, сооруженная Пепе, на три четверти находилась в скале, и только передняя часть ее с грубо сколоченной дверью и узким отверстием вместо окна была сложена из камней и кусков сосновой коры. Щели между стеной и каменным навесом-крышей заменяли трубу. Перед дверью на ветках висели рубашка и штаны золотоискателя, вымазанные глиной. Как видно, Пепе был дома.
Гервасио постучал, но, не получив ответа, осторожно открыл дверь и переступил порог. После ослепительного солнечного света он не сразу разглядел внутренность жилья, а когда глаза немного привыкли, заметил, что хозяин сидит у стола и внимательно рассматривает пришельца. Пепе был в одной куртке, наброшенной на голое волосатое тело, без штанов и обычного головного платка. Острые, как у рыси, уши торчали по сторонам. Узнав приезжего, он неторопливо потянул одеяло, висевшее на стене, окутал себя до пояса.
— Ну, входи! — сказал он, нарушая молчание. — Целый год я не видел гостей.
Он произнес это лениво и безразлично, но Гервасио заметил быстрый взгляд, брошенный на раскрытую дверь.
— Я один, Пепе, — поспешил он объясниться. — Я приехал ненадолго… Мне нужна твоя помощь, Пепе…
Гервасио хотел держаться уверенно и независимо, но, как и при прежнем посещении хижины, невольно робел. В присутствии этого человека он чувствовал себя мальчиком. Он начал о чем-то говорить, сбился и замолчал.
Пепе потянул кверху ухо, покрутил его, затем поднялся и, шагая в своем длинном одеяле, распахнул дверь. Красные ветки земляничного дерева с тусклыми серебристо-зелеными листьями неподвижно висели в раскаленном воздухе.
— По такой жаре не ездят рассказывать пустяки, — сказал Пепе, возвращаясь к столу. — Говори или убирайся!
Горбоносое морщинистое лицо его стало нахмуренным.
Гервасио побледнел, но и на этот раз пересилил обиду. Он быстро, и уже не таясь, высказал все о русских, Резанове и объяснил, какой требует помощи.
— Я отдам тебе землю, которую оставил мне отец возле Лоретто… — закончил он, вытирая шляпой пересохшие губы.
Пепе, приготовившийся выслушать совсем другое и настороженно крутивший сигарету, при первых же словах Гервасио поднял голову, достал из очага уголек, подул на него и закурил. Выпуская тоненькой струйкой дым, он теперь с интересом следил за волновавшимся собеседником. Однако, сынок недалеко ушел от своего родителя!
— Ты чересчур скупой! — сказал он, когда Гервасио умолк. — Веревка в монтерейской тюрьме стоит дешево. Вот что… — он швырнул недокуренную сигарету мимо Гервасио и засмеялся. — Попробуй сам. Начинать тебе все равно когда-нибудь придется! А мне не с руки ссориться с мексиканским правительством. Я видел в бухте корабль и разобрал, какой на нем флаг. Только не забудь, что выстрел слышен, а аркан оставляет след. Твой отец всегда напоминал мне об этом…
Напялив шляпу и кутая ноги одеялом, он стоял на пороге хижины, пока Гервасио не скрылся внизу. Потом вернулся к столу, за которым сидел во время разговора с гостем, и, достав из-под крышки стола лежавший там пистолет, осторожно опустил взведенный курок.
* * *
Вечером в большой комнате президии было светло и по-семейному уютно. Недавно погасла заря, еще не поднимался туман, из темноты сада доносились стрекотанье цикад, запахи расцветающих яблонь. Легкий ветерок, дувший с горных отрогов, проникая в окна, колебал пламя свечей. Донья Игнасия приказала Мануэлле достать из сундука серебряные подсвечники. Русский синьор впервые посетил президию вечером.
Как и в первый раз, Резанов сидел на широком диване, покрытом вышивками девушек-индианок. Такие же коврики и ковры устилали мебель и каменный пол. На столе в глиняном кувшине стояли цветы, на подносе — несколько разнокалиберных бокалов с виноградным соком.
Резанов нанес сегодня неофициальный визит семье коменданта. Он не взял с собой никого из офицеров, словно случайно оказался на берегу. Его беспокоило отсутствие вестей из Монтерея, откуда гонец мог уже вернуться дважды, тревожила задержка самого коменданта. Может быть, в президии есть какие-либо новости и он сможет хотя бы по настроению догадаться о происходящем.
Встреченный с прежним почетом и видя, что здесь ничего не изменилось, он скрыл свои заботы и постарался быть простым и приятным гостем. Щурясь на огонь свечей серыми живыми глазами, курчавоголовый, одетый не в парадный мундир, а в просторный темный фрак, он увлекательно рассказывал о своем недавнем посещении Японии. Неудавшаяся миссия мучила его основательно. Не утешало и то, что посольства других стран добились еще меньших результатов. Но он старался говорить о ней шутливо. Рассказал о том, как впервые на корабле «Надежда» они подошли к таинственным берегам Ниппона, как сразу же их окружили тяжелые, с тростниковыми парусами лодки, затем появилось большое гребное судно, расцвеченное бумажными фонариками. На этом судне шли посланцы губернатора и переводчики. Синее вечернее небо, разноцветные огни фонариков, отражавшиеся в темной воде залива, невиданные одежды и церемонии — все это было похоже на странный сон…
Донья Игнасия и Луис не сводили с Резанова глаз. Донья Игнасия перестала даже следить за домоуправителем, бесшумно появлявшимся, чтобы снять нагар со свечей. Луис не заметил, что погасла сигарета. Одна Конча слушала, слегка опустив голову, складывая и распуская веер на узких, плотно обтянутых бархатом коленях. Она была в том же парадном темном платье, в котором впервые встретила Резанова, и то же белое кружево высокого воротника оттеняло смуглый овал лица. Она сидела бледная, с сильно бьющимся сердцем, и даже не улыбнулась, когда Резанов рассказал о том, как японские переводчики, взойдя на «Надежду», приветствовали командира корабля, приседая и держась за колени. Все эти дни с первого появления русских она не могла найти покоя. Новый, загадочный мир открывался перед нею, и Резанов был из этого мира…
Так же, не поднимая глаз, выслушала рассказ о японском обычае передачи подарков императору. Все, что предназначалось ему, должно было переноситься в столицу на руках. Однажды китайский император подарил живого слона. Его тащили из Нагасаки в Иеддо на специальных носилках тысячи поселян… Только один раз она нахмурила брови и неподдельно была возмущена, узнав, что японские власти первое время даже не пустили посольство на берег и с трудом разрешили заболевшему Резанову совершать небольшие прогулки. Они отгородили для этого маленький клочок земли, поставили бамбуковую беседку, окружили ее караулом.
Потом Резанов рассказал о бесчисленных переговорах и, наконец, о посещении дворца. Но об ответе японского правительства, уклонившегося от переговоров, он умолчал. Здесь уже начинались государственные дела.
Он начал расспрашивать у доньи Игнасии о детях, просил Луиса выучить его испанскому языку.
— Это сделает Конча, синьор Резанов, — гордясь сестрой, сказал Луис почтительно. — Она знает староиспанский, она все книги по два раза прочитала в миссии.
Луис был очень польщен, что Резанов запросто приехал к ним в гости, и пропустил даже время проверки караулов.
— Вы приезжайте к нам каждый день. Она вас научит.
— Луис! — не выдержала девушка. Она поднялась, затем, пересилив себя, села на место. Резанов заметил, как пылают ее щеки.
Пожилая синьора давно уж порывалась рассказать свои родословную гостю. Она заговорила о Кастилье, откуда, после смерти родных, дядя привез ее сюда молодой девушкой, о дедовской усадьбе среди оливковых рощ, о первом причастии в семейной церкви Морага. Крошечная капелла превратилась у нее в настоящую церковь, обедневшие деревенские дворяне — в старинный знатный род.
— Мне очень понравилось у вас, — сказал Резанов, когда Конча вышла проводить его до ограды сада. Донья Игнасия боялась сырости, а Луису волей-неволей пришлось итти проверить караулы.
Резанов говорил почти искренне. Сегодняшний вечер хоть на несколько часов отодвинул его от тревожной, хлопотливой действительности. Даже сейчас, только выйдя в сад, он подумал о том, что на корабле с нетерпением ждут его возвращения, что Давыдов и Хвостов молча курят в кают-компании…
Конча не ответила. Яркая луна стояла над садом, и при ее свете Резанов разглядел на лбу своей собеседницы небольшую складку. Словно девушка о чем-то упорно думала.
Резанов впервые остался с ней наедине. И, к своему удивлению, почувствовал, что пустой разговор продолжать не может. Девушка ему нравилась своей серьезностью, смелым и решительным характером, и ему не хотелось говорить ничего не значащие фразы. Он молча шел рядом со своей спутницей.
Кругом было тихо. Неподвижно, словно вылепленные, свисали над дорожкой черные ветки яблонь с белыми пышными цветами, серебрились в траве маргаритки. Тень от гигантского дуба, покрытого первой листвой, резко выделялась на поляне. Запахи яблонь и роз и еще каких-то цветов и трав наполняли сад.
— Вы очень любите вашу страну? — неожиданно остановившись посреди дорожки, спросила Конча.
— Люблю, — почти не удивленный, Резанов тоже остановился.
— Вы так хорошо говорили о ней… Я тоже хотела бы увидеть все!..
— А разве Калифорния не прекрасна?
— О да! Здесь много солнца, скота и хлеба… Я родилась здесь, нигде не бывала, здесь и умру…
— Вы хотели бы увидеть Европу, Мадрид, Петербург? — Резанов был поражен страстной горечью, с какой она произнесла последние слова.
— Я отдала бы всю жизнь!..
Она отошла к кусту, сорвала розу. Некоторое время молча ощипывала лепестки.
— Я знаю, синьор Резанов, вы приехали сюда, чтобы начать торговлю, и что вы хотите скорее уехать. Я помогала Луису переписывать письма… Только вы совсем не знаете наших людей! Может быть, это нехорошо, но я думала сказать вам… Вы много теряете времени, а они терпеливые. Они никогда не нарушат законы и не будут торговать с вами. Им все равно, что ваши люди умирают от голода… Мой отец очень добрый, но закон для него, как библия. Он не спросит, зачем пишут такие законы…
Она уколола ладонь шипом розового бутона, который все время вертела в пальцах, и, отбросив цветок, машинально приложила руку к губам.
На этот раз Николай Петрович промолчал. Он не сомневался в искренности девушки, но разговор принимал слишком серьезный характер. Из осторожности он решил его прервать. Он поднял розу, расправил лепестки и сказал, глядя на разгоряченное лицо своей собеседницы:
— Разрешите, синьорита, сохранить этот цветок на память о сегодняшнем вечере. В знак нашей дружбы.
Конча отняла от губ руку и, словно очнувшись, посмотрела на Резанова не то удивленно, не то испуганно.
Она стояла, не зная, что ответить, и обрадовалась, когда за кустами послышался шорох, и чья-то узкая тень метнулась через дорожку.
— Это, наверное, Гервасио, — сказала Конча. — Его весь день не было дома.
— Гервасио! — крикнула она.
Никто не ответил.
— Это ты, Гервасио?..
— Вам показалось, — успокоил ее Резанов, заметив, что девушка забеспокоилась. Он подумал, что Конча смущена тем, что кто-то слышал его слова.
Он больше не напоминал ни о разговоре, ни о цветке и попрощался возле пустынных, наполовину заросших кустарником ворот.
По дороге Николай Петрович обернулся. Девушка все еще стояла у стены — темная маленькая фигурка на белом, залитом лунным светом фоне ограды. Потом она скрылась, и внимание его привлекла короткая тень, мелькнувшая позади у скал. Очевидно, там пробежал тот самый человек, который напугал девушку в саду.
Но он не придал этому никакого значения и, думая о только что происшедшей беседе, взволновавшей его больше, чем он хотел самому себе признаться, зашагал к кораблю.
Глава шестая
Уже восемь дней стояла «Юнона» в бухте Святого Франциска. Свежая и обильная пища, отдых, теплый пассатный ветер изгнали цингу, больные поправились, на корабле стучали молотки, звенела пила. Пользуясь стоянкой, матросы приводили в порядок судно, откачивали воду, конопатили, чинили такелаж. По вечерам, когда спадала жара, собравшись на баке, пели песни.
Многие из команды побывали на суше — ездили за водой и провизией, прошли несколько миль на шлюпке вверх по реке. Чужие деревья, высоченные скалистые горы, горячее солнце вызывали удивление и радовали новизной. Матросы усердно гребли до полудня и неохотно повернули назад.
— На Ситхе все нутро отсырело от дождя… — сказал корабельный плотник, расправляя сизую бороду, подвязанную к шее ремешком, чтобы не мешала грести. На шлюпке ходили Лансдорф и Давыдов. Мичман и натуралист ловили неизвестных насекомых и, увлекшись, сами еле оторвались от интересного занятия.
Но Резанов, кроме поездки в миссию и последнего визита семье Аргуэлло, все остальное время не покидал корабля. Вернувшись в тот вечер на судно, он сразу же отпустил дожидавшихся его офицеров, велел слуге ложиться спать и почти до рассвета просидел в своей каюте.
Оплывала свеча, приглушенно раздавались на палубе шаги вахтенного, тихо плескала в борта придавленная туманом вода. Туман был так густ, что на расстоянии двух шагов нельзя было различить основания мачты. Сплошной серой мутью стоял он перед иллюминатором. А только что сверкала луна, благоухающая ночь была прозрачно синей…
Первые минуты по возвращении на корабль Николай Петрович находился под впечатлением проведенного вечера и особенно разговора с Кончей. Ее наблюдательность и ум, нетерпеливое стремление помочь удивили и против воли волновали его.
Утром он распорядился достать из трюма с десяток топоров и пил, несколько штук коломенского холста с синим клеймом, кусок тонкого сукна, свечей и воска и связку отборных бобровых шкур. Все это предназначалось миссии Святого Франциска. Не дождавшись ответа из Монтерея, Резанов решил хотя бы показать товары, привезенные для обмена на хлеб.
— Поедем, господин навигатор, куртизировать святых отцов, — сказал он Давыдову, с любопытством наблюдавшему за начальником. Мичман давно не видел его таким. — Только на сей раз поедем как купцы. Подарки образцами товаров будут.
Мичман побежал переодеться. Любознательный, он готов был целые дни проводить на всяком новом берегу, исследуя места, собирая с Лансдорфом минералы и травы, встречаясь с людьми, а потом вечером записывал впечатления в большую тетрадь. Написанное он тут же читал пожилому матросу — денщику Афоньке — и сердился, когда тот засыпал.
— Мундир скорее, Афонька! — крикнул он еще на ходу. — К монахам поедем с его превосходительством.
— Не… — сказал Афонька, — не время. Господин Хвостов не пустит.
— Что?!
— Двое матросов убегли. Чужеземные бунтуются, — объяснил Афонька все так же неторопливо. — Сей минут господин лейтенант туда загремел.
— Кто тебе сказал? А? — Давыдов заволновался, подтянул кушак, шагнул к двери.
— Я, — ответил Афонька, — на камбуз за водой ходил… Ну и узнал…
Действительно, двое матросов, еще с вечера отправившихся стирать белье, не вернулись на судно, а трое бостонцев и рыжий пруссак Шмюде, нанятые Хвостовым при покупке «Юноны», открыто требовали списать их с корабля.
— Мы не хотим болш бить голодни на ваша дрянной Ситха и ваша дрянной русский флот, — заявил Шмюде, скрестив на груди тяжелые жилистые руки, дерзко надвинув шляпу до самых бровей.
— Снять шляпу! — тихо сказал Хвостов. Почти вдвое тоньше и на голову ниже матроса, он казался перед ним мальчишкой. Давыдов с испугом заметил, как у лейтенанта задергалось левое веко.
Немец нехотя подчинился.
— Теперь повтори про флот!
Шмюде молчал. А потом от удара кулаком вскрикнул и, качнувшись, схватился за лицо. Бостонцы отступили и, как по команде, сдернули шляпы.
Резанов подоспел в тот момент, когда присмиревший немец робко поднимал свою шляпу, а Хвостов, повернувшись к нему спиной, молча вытирал ссадины на пальцах обшлагом своей рубашки. Приказав Давыдову увести матросов вниз, Резанов обратился к Хвостову:
— Николай Александрович, — сказал он строго. Я еще подобного не наблюдал за вами. Что произошло, сударь?
— Немца только кулаком научить можно, — хмуро ответил Хвостов. — За оскорбление нашего флота в другой раз прикажу выкинуть за борт.
Резанов отменил поездку в миссию и, расстроенный случившимся, сам допросил матросов. Выяснилось, что люди бежали, чтобы не возвращаться в голодный Ново-Архангельск. Шмюде и бостонцы молчали, но Резанов догадывался, что от них идет смута. Это происшествие еще больше показало ему, что надо торопиться с переговорами.
— Приготовьте шлюпку, — сказал он Хвостову. — Надобно заявить дону Луису. Ежели не вернем изменников и не покажет строгого примера, нельзя будет управиться с людьми. Так мы и сами не дождемся ответа из Монтерея.
Однако, едва только матросы отвязали шлюпку, из крепости неожиданно донесся звук пушечного выстрела, затем второй, третий…
— Салют! — всполошился Давыдов, ожидавший Резанова на шканцах.
Он бросился к каюте посланника, но тот уже вышел на палубу, держа в руке подзорную трубу.
— Корабль? — коротко спросил он, направляя трубу на вход в залив.
— …Восемь, девять… — считал Давыдов количество выстрелов. — Ого, изо всех пушек!.. А сие откуда?
Новый звук выстрела долетел теперь со стороны берега, вслед за ним второй, и так опять до девяти. Желтый дым медленно поднимался над пустынным, поросшим кустарником мысом, где никто не предполагал наличия батареи.
— Ловко! — не выдержал Хвостов, сумрачно наблюдавший канонадой. — Господа гишпанцы понаставили пушек.
— И через дурацкий салют открыли тайную свою артиллерию, — засмеялся Давыдов. — Вояки!
— Кто-то приехал! — сказал Резанов, опуская трубу и протирая стекла полою мундира. — Только не морем, а по сухому пути. Смотрите! Может быть, сам губернатор. Коменданту такого почета не положено.
Он указал на скачущих по дороге всадников, удаляющихся в сторону президии. Густая пыль клубилась за ними, как облако. Несколько человек, возившихся с сетями у скал, бросили свою работу и тоже побежали следом.
— Господин Лансдорф и вы, мичман… — Резанов отдал подзорную трубу Хвостову и, обмахиваясь шляпой, отошел с солнцепека в тень мачты. — Вы поедете в президию и, если прибыл губернатор, приветствуйте его от имени государя императора и всех нас, выполняющих его волю и путешествующих кругом света. О чем другом говорить не нужно. В посланных мною бумагах все сказано. Ответ его запомните точно и в беседу не вступайте.
— А коли вернулся один комендант? — спросил внимательно слушавший Давыдов. — Гишпанцы любители всякого шуму.
Резанов подумал, затем, улыбнувшись, положил руку на плечо мичмана.
— Прилично поздравьте его с благополучным путешествием и всячески благодарите за ласку, оказанную его семейством. Скажите, что я буду считать себя счастливым сказать ему об этом лично.
— А ежели он передаст нам бумаги?
Давыдов старался выяснить все тонкости своей дипломатической миссии.
— Мы их привезем сюда, — недовольный задержкой, ответил Лансдорф, вздыхая и вытирая платком взмокшую шею. — Надо скорей ехать.
— Ни в коем случае, — сказал Резанов серьезно. — Вручение бумаг — политический акт. Это не входит в вашу комиссию… Все же полагаю, что прибыл губернатор или какой иной государственный чиновник. Господа испанцы обеспокоены появлением нашего судна.
Резанов угадал. Вернувшиеся часа через два Давыдов и Лансдорф рассказали, что из Монтерея прибыла группа офицеров во главе с губернатором Ариллага. С ними вернулся и комендант президии. Губернатор уже старик и очень устал, проделав свыше восьмидесяти миль верхом, но любезно принял русских, благодарил за приветствие и сказал, что надеется в скором времени со всеми увидеться.
В президии и ближайших деревнях стреляли из ружей, танцевали, пели, никто не работал. Одни индейцы гнули спины на накаленных солнцем полях. Солдаты и поселенцы радовались предлогу лишний раз попраздновать и побездельничать.
Начало было как будто благоприятным. Повеселевший Резанов распорядился приукрасить судно, подстричь матросам бороды, надеть что получше из одежды. Судя по приему, оказанному Давыдову и Лансдорфу, можно ожидать, что губернатор сам посетит «Юнону».
Утром это предположение показалось еще более вероятным. Заметно было большое оживление на берегу, виднелись солдаты и всадники, направлявшиеся в президию. Но время близилось к полудню, а ни губернатор, ни комендант или кто-либо из прибывших офицеров не появлялись. Лишь около двенадцати часов дня, когда Резанов с досадой снял парадный мундир, на берег выехали двое монахов и, размахивая шляпами, вызвали с корабля шлюпку. Один из них, сухонький и седой, похожий на мышь в сутане, был совершенно неизвестен Резанову, со вторым — падре Винценто, веселым и толстым настоятелем миссии Санта-Роза, — Николай Петрович познакомился в Сан-Францисском монастыре.
Жадно разглядывая корабль, монахи сообщили, что их послал комендант передать приглашение синьору Резанову на сегодняшний обед в президии. Затем, уже не скрывая любопытства, Винценто спросил, много ли на корабле товаров и правда ли, что у русских есть железные изделия. Резанов приказал подарить им по топору и, глядя, как обрадованно сунули монахи под свои сутаны подарки, с невольной улыбкой подумал, что, в сущности говоря, подданные его величества короля Испании ничуть не выше диких индейцев, которых они пытаются цивилизовать.
Но он был раздосадован легкомыслием и бесцеремонностью испанских властей, пославших монахов звать его на официальный обед. А главное тем, что губернатор даже не соизволил прислать кого-нибудь из своей свиты.
Николай Петрович вежливо поблагодарил миссионеров и сказал, что в скором времени лично отблагодарит господина коменданта за ласку, оказанную ему семейством Аргуэлло, но сейчас поехать не может. В доме у того остановился губернатор, с которым он, Резанов, находится в отношениях государственных, и до выяснения их вынужден с великим прискорбием отказаться от столь доброго и любезного приглашения.
Толстый монах, плохо понимавший речь Резанова, наконец, догадался, в чем дело, и, хлопнув себя по коленям, развеселился:
— Да, губернатор тоже вас ждет, синьор Резанов! Они все надели парадные мундиры, выстроили солдат, стоят на жаре…
— Падре Винценто не всегда успевает договорить, господин посол, — любезно объяснил второй монах. — Синьор губернатор просил вас оказать ему честь прибыть сегодня в дом президии. У него больная нога, и он еще не оправился после длинного переезда.
— А разве он не мог прислать офицера? — сказал Резанов.
Тогда Винценто чистосердечно признался:
— Мы предложили поехать сами.
Резанов улыбнулся и приказал слуге подать мундир и шпагу. Торопливость монахов, старавшихся опередить другие миссии, откровенная их заинтересованность изгладили неприятное ощущение от слишком уж домашнего приглашения губернатора. Он решил ехать. Тем более, что нужно было проверить, как держаться дальше.
Надевая ленту и ордена, Резанов расспрашивал монахов об урожае, о хозяйственных делах миссии и, наконец, как бы в шутку, спросил, разрешит ли им губернатор торговать с русскими. В этот момент он стоял перед зеркалом, приглаживая густые, слегка вьющиеся волосы, и увидел, как Винценто, даже привставший, чтобы ответить, был остановлен седым монахом.
Резанов сделал вид, что ничего не заметил, и, непринужденно продолжая разговор, понял, что монахи получили определенные инструкции. Чтобы несколько уяснить себе положение дел и, видя, что Винценто более откровенен, он повел гостей посмотреть корабль и, отстав с толстяком, спросил у него, как бы между прочим, о чем говорил с ними губернатор.
Вытирая лысину и отдуваясь, миссионер весело посмотрел на Резанова и ответил, что губернатор очень озабочен, куда пошли два большие судна «Нева» и «Надежда», и сколько у русских на корабле солдат. Но что миссии Санта-Роза до этого нет никакого дела.
«Боятся, — подумал Резанов. — Думают, что с чем другим пришел».
От этой мысли он повеселел. Преимущество было на его стороне. Однако перед тем, как отправиться вместе с миссионерами в президию, он отозвал Хвостова и приказал никого на берег не пускать и быть в полной готовности ко всяким действиям. Неизвестно, что еще может произойти. Затем легко и ловко прыгнул в шлюпку.
* * *
Дон Ариллага — губернатор обеих Калифорний — встретил Резанова, сидя в глубоком кресле. Позади кресла толпились приехавшие с губернатором офицеры, виднелось возбужденное лицо Луиса. Женщин в комнате не было.
«Как на официальной аудиенции», — с неудовольствием подумал Резанов, когда встретивший его на крыльце дон Аргуэлло поклонился и отошел в сторону. Монахи отстали еще во дворе.
Но неприязнь быстро рассеялась. Как только Николай Петрович, высокий и представительный в своем камергерском мундире со всеми орденами, ступил два шага, губернатор, опираясь на трость, попробовал подняться с кресла и, протянув руку, сказал с огорчением, как видно, искренним:
— Простите великодушно, синьор. Болезнь помешала мне приехать к вам.
Губернатор говорил по-французски. В интонациях его голоса как будто была искренность. Но раза два Резанов уловил пытливый, оценивающий взгляд.
Николай Петрович понял, что появление русских кораблей у берегов Новой Испании давно уже беспокоит калифорнийское начальство и что, возможно, получены обстоятельные инструкции из Мадрида. Очевидно, испанский двор по старой своей привычке не доверяет заключенному соглашению. Резанов решил добиться сегодня же более или менее откровенного разговора с губернатором.
Между тем дон Ариллага представил ему своих офицеров, извинился и пошутил, что монахи обогнали военных, сказал, что синьор Резанов и он на равных правах добрых гостей у его старого друга коменданта.
Не зная французского языка, комендант молчал, но худощавое темное лицо было сдержанным. Почтительно держались офицеры, а Луис что-то шептал такому же, как и он сам, безусому смуглому лейтенанту.
Отвечая на поклоны, Резанов раза два глянул в сторону широкой двери, выходившей в коридор. Ему показалось, что там промелькнула фигурка Кончи. Но девушка была занята по хозяйству и вышла только к столу.
Обед тянулся довольно долго и бестолково. Резанов слегка про себя посмеивался, глядя на суету домоуправителя и индейских слуг, разносивших острые пряные кушанья и вина, на счастливую, напыщенную донью Игнасию, принимавшую знатных персон, на старого Аргуэлло, сидевшего в конце стола среди молодежи. Надменность и высокомерие завоевателей давно полиняли в этой глуши.
Консепсия сидела рядом с падре Уриа и двумя монахами из миссии Санта-Роза. Она одна почти ничего не ела и не пила. Резанов видел, как несколько раз она быстро оглядывала стол и делала какие-то знаки майордомо. «Маленькая хозяйка», — подумал Резанов, что-то любезно отвечая донье Игнасии.
Заметив, что Резанов наблюдает за ней, девушка быстро отвернулась. После традиционного шоколада она ушла из-за стола и больше не появлялась в комнате.
Когда окончился обед, Николай Петрович сразу же попросил губернатора уделить ему час для беседы.
— Не удивляйтесь, господин губернатор, моей нетерпеливости, — сказал он серьезно. — Из писем вы уже, надеюсь, приметили, сколь дорого мне время.
Они остались в комнате одни. Слуги, убиравшие со стола, исчезли, хозяева и гости направились отдохнуть в галерею. Духота и зной не проникали сквозь толстые стены. Было тихо и прохладно, легкий аромат яблоневого цвета доносился из сада.
Придвинув кресло к окну, Резанов уселся напротив губернатора, примостившего свою больную ногу на скамеечку. Некоторое время он безуспешно раскуривал предложенную ему сигарету, затем положил ее на подоконник и решительно сказал, переходя прямо к делу:
— Искреннее расположение ваше, господин губернатор, помогает мне говорить откровенно и дружески. Я приехал к вам по поручению Российско-американской компании, находящейся под высочайшим покровительством, и хочу говорить от ее имени. Я знаю, как некие страны, желающие посеять вражду между нашими державами, способствуют проникновению различных слухов. Знаю и то, что испанский двор обеспокоен укреплением нашим на Ситхе. Но заверяю вас, что бояться вам надо не русских. Принадлежности Его Католического Величества в Новом Свете столь обширны, что с малыми силами защищать их нельзя. А коль скоро закончится война в Европе, британское королевство не замедлит сим воспользоваться. Оно уже потерпело поражение от Георга Вашингтона и так легко не уйдет отсюда. И подумайте, кого вам выгодно иметь соседями. Русских ли, которые хотят мирно торговать с вами и никогда не пойдут на ваши земли, или других, которые хотят прибрать весь американский материк к своим рукам? Давно известно, что Англия невоздержно присваивает себе права торговли, промыслов и обладания и при разграничении областей, прилегающих к ее селениям, размеряет для себя географическими градусами, а соседям предоставляет в удел мили, версты и сажени… Вспомните и то, что только три года назад Соединенные Области Америки купили Луизиану и вышли до самой Мексики. Не скрою от вас, что просвещенные люди России сочувствуют молодой Американской республике. Двадцать шесть лет назад мое отечество помогло ей в войне с Англией, создав лигу вооруженного нейтралитета и стеснив британский флот. Но народ не всегда управляет политикой, и интересы дела требуют напомнить о том, что есть… Ежели бы мы мыслили захватить ваши земли, согласитесь сами, что столь сильная держава, как Россия, давно не пропустила бы своих видов и вы нисколько не могли бы ей воспрепятствовать… Компании нужен хлеб для пропитания северных земель, а в Калифорнии его избыток и нет никаких товаров. Вот истинная причина моего приезда, и я хотел бы предварительно договориться с вами и послать договор на благоусмотрение и утверждение главного правления и государя императора…
Резанов говорил откровенно, и эта прямота понравилась губернатору. Он видел немало людей, слышал немало уверений, особенно от англичан и бостонцев, но правдивые, неприкрашенные слова умного, молодого еще собеседника заставили его сказать так же прямо:
— Я верю вам, синьор Резанов. И я могу только пожалеть, что не в моих силах ответить на многие ваши слова. Я предварен уже о доверенности вашего монарха к вам по отношению Америки и торговых видов, но по многим обстоятельствам так скоро и решительно ответить не могу. И я скажу еще… — губернатор скрестил пальцы на набалдашнике трости и посмотрел на Резанова. — Последние сведения из Европы показывают, что отношения вашей страны с Францией не так уже искренни, а отсюда и с союзными ей державами… Вы давно получали письма?
— Десять месяцев.
По вопросу губернатора Резанов догадался, что тот значительно больше его осведомлен в последних европейских делах и, встревоженный, попытался ответить как можно беспечней.
— Угрозы кабинетов, — сказал он с улыбкой, — не всегда должно принимать за наличную монету. А кроме того, в таком отдаленном краю можно узнать о войне, когда уже будет заключен мир… Люди, как мы с вами, посвятившие себя на все опасности, не должны уважать слухи.
— Правда… — губернатор поднял голову и, тоже вдруг улыбнувшись, потрогал эспаньолку. — Вы мне нравитесь, синьор Резанов. И я понимаю, что вы здесь желанный гость. Даже моя строптивая крестница не скрылась сегодня в миссию…
Он, как видно, хотел переменить разговор. Но Резанов, словно не замечая намерения губернатора, начал говорить о том, что вся Калифорния, президии, поселки и миссии давно не получают никаких товаров от метрополии, что испанское правительство не имеет возможности снабжать свои колонии. Он привел примеры, сообщенные ему падре Уриа, и сказал, что компании никаких выгод от торговли не нужно, не то что бостонским и английским купцам, тайно проникающим в мексиканские воды. Нужны честные, добрососедские отношения, которые, кроме дружбы, дадут еще и пользу и помогут увеличить благосостояние обеих Калифорний.
— Все святые отцы преклонят за вас колени, господин Ариллага, — сказал он в заключение.
— Я вижу, они уже преклонили их за вас, — улыбаясь, ответил губернатор. Ему нравился образованный собеседник, спокойные его манеры, за которыми угадывались сильная воля и большой опыт. Нравились настоящее уважение и любовь к своей стране, так отличавшие его от грубых и наглых янки. Оценил он и офицеров «Юноны», приезжавших вчера в президию.
Когда-то давным-давно рассказывали моряки, ходившие в северные воды, о том, как во время битвы с пиратами, врасплох напавшими на невооруженный корабль, откуда-то, словно из морской пучины, появилось маленькое русское суденышко и бесстрашно ринулось на корсара. Испанцы видели, как потом трое людей, высоких и светловолосых, бились топорами на палубе, прорубая дорогу среди разбойников. Все трое погибли от пушечного выстрела картечью в спину, но чужой корабль был спасен. Шкипер корсара разрядил пушку, положив немало и своих. Долго потом виднелось одинокое маленькое суденышко с сиротливо поникшим флагом, вскидываемое на гребнях волн…
— Верьте чести, — сказал дон Ариллага уже вполне серьезно. — Я очень бы хотел быть вам полезным. Но я старый воин и прожил до шестидесяти лет, никогда не нарушая приказа. Я сделаю все, что в моих силах, и сегодня же напишу вице-королю. Вот и все… А теперь помогите мне подняться, и я отведу вас к прекрасной синьорите, которая два раза уже пробежала мимо двери.
Резанов понял, что дальше продолжать разговор бесполезно, и встал.
Консепсии они не нашли. Девушка вместе с Луисом уехала куда-то из президии.
* * *
Вечером, проводив Резанова, губернатор долго сидел в кабинете, не зажигая огня. Большой, ничем не покрытый стол, огромное распятие на стене, полка с книгами, несколько грубых деревянных кресел и длинный сундук, на котором ночевал хозяин, низкие своды напоминали обстановку монашеской кельи.
Дон Ариллага поднялся с кресла и, сердито постучав палкой в дверь, велел майордомо позвать ожидавших в гостиной миссионеров.
Когда монахи уселись в кресла и слуга, зажигавший свечи, вышел из кабинета, дон Ариллага придвинул к себе старую кожаную шкатулку, стоявшую на столе, отпер ее и достал два мелко исписанных пергаментных листа с зелеными сургучными печатями.
— Сегодня я имел беседу с синьором Резановым, — сказал он, нарушив молчание. — Русский посланник действительно приехал договориться о торговле с нами. И я знаю, что мы были бы не в убытке. Но… — он поморщился от нового приступа боли в ноге, натруженной за день. — Закон его величества строг, я не имею права его нарушить. Тем более… — продолжал он, видя, что монахи зашевелились, — я получил секретные депеши от вице-короля и должен их выполнить… Я с вами откровенен, святые отцы, и утром уже говорил по этому поводу, но есть вещи, которые я не могу сказать. Однако… — он покрутил своей узкой смуглой рукой ус и внимательно посмотрел на монахов, — я должен предупредить вас, что русские могут в скором времени оказаться нашим противником там, в Европе…
— У нас только один противник — враги Христа! — сказал падре Уриа тихо. Он весь день провел в поле и чувствовал себя больным. Фелипе внезапно уехал в Санта-Клара, даже не предупредив надсмотрщика за индейцами.
— И пустой карман! — прогудел настоятель миссии Санта-Роза. — Завтра я…
— Завтра мы будем в дороге, падре Винценто, — остановил его маленький монах, тот, что казался Резанову похожим на мышь. — Воля его христианского величества для нас священна.
Винценто вздохнул и смолк.
Губернатор поднялся, показывая, что сообщение его окончено. Больше он ничего не собирался сказать. Вежливо наклонив голову, он ждал, пока монахи удалились. Затем швырнул бумагу в шкатулку и, позвав слугу, попросил найти синьориту. Сегодня он почти не видел своей любимицы.
…В тот же вечер, уже ложась спать, Резанов получил небольшую, свернутую трубочкой записку. Принес Хвостов, ездивший проверить пикет на берегу. После бегства матросов Резанов распорядился поставить караул во главе с офицером. Записку вручила Хвостову какая-то женщина.
«Будьте терпеливы», — было написано по-испански на маленьком листке бумаги.
Глава седьмая
Мысль устроить бал принадлежала Консепсии, которая после беседы со своим крестным решила, что ей необходимо увидеть Резанова. Она послала записку, но когда Мануэлла ушла, долго не могла найти себе места. Она все еще думала, что только желание помочь Резанову руководило ее поступком.
С утра начались приготовления к балу. Около десятка всадников были разосланы по ближайшим усадьбам, где жили отставные солдаты, с приглашением явиться в президию вместе с дочерьми и женами. Женщины весело болтали в кустах у реки, стирая праздничные сорочки. Двое пастухов привели быка, такого огромного, что его с трудом удерживали на арканах. Комендант осматривают пушки для салюта, Луис помчался в миссию за музыкантами, а затем на корабль приглашать русских. Донья Игнасия засадила весь свой выводок чистить орехи, сама проверяла посуду и серебро. Даже приехавшие офицеры принимали участие в приготовлениях. Они сочиняли рифмованные куплеты для танцев.
Только двое во всем доме, казалось, не были охвачены предпраздничной суетой: губернатор, все утро писавший письма в кабинете Аргуэлло, и Консепсия. Она срезала розы возле внутренней галереи дома, вносила в комнату, украшала ими статую Мадонны и большое распятие, висевшее на стене. Проделывала она это быстро, но думала совсем о другом и в то же время всеми силами старалась сохранить спокойствие. Сегодня утром она узнала от Мануэллы, что Гервасио подглядел, как та передавала записку, и поняла, что поступила опрометчиво…
Из сада доносились голоса и смех — там в тени гигантского дуба монтерейские офицеры слагали свои песенки и играли в карты, возле кухни стучали ножи, переговаривались индианки, моловшие ручными жерновами зерно, озабоченно пробегали слуги. Потом примчался Луис. Придерживая свою гремевшую саблю, он ворвался к Консепсии и долго бессвязно рассказывал о приеме на корабле, о богатстве русских, у которых даже есть клавикорды, каких нет ни в одной миссии Верхней Калифорнии, показывал пистолет турецкого паши, подаренный Луису Резановым. Он тут же побежал в сад к офицерам пробовать свой подарок и не заметил смущения сестры.
Гости начали съезжаться вскоре после того, как прозвонили в монастыре. Дневная жара спала, медленно остывали камни и накаленная зноем земля, уползали в расщелины зеленые ящерицы. Ароматы трав и кроваво-красных цветов мадроны наполняли вечерний воздух. Час покоя и прохлады спускался над Калифорнией.
Комендант и донья Игнасия встречали гостей на крыльце президии. Гости и хозяева долго обменивались приветствиями, справляясь о семьях, детях, потом мужчины постарше шли представляться губернатору, сидевшему в кресле на галерее, женщины оживленно разглядывали друг у друга мантильи, вышивку сорочек, передавали, что в моду снова входят узкие юбки и что в Мадриде их носят уже давно. Девушки сразу же скрылись в комнате Консепсии.
Сегодня она тоже была одета в староиспанский костюм. Короткая коричневая юбка из домотканой шерсти, белоснежная сорочка, оттеняющая смуглую шею, кружевная накидка и белая маргаритка в волосах над ухом удивительно шли к ней и делали ее похожей на прелестную девочку с плоскогорий Кастилии. Только взгляд темных-темных глаз и приподнятые уголки пухлых маленьких губ таили недетскую сдержанность.
Конча была ростом ниже своих подруг, она не носила высокого гребня, но тоненькая ее фигурка выделялась среди девушек, веселых и взволнованных предстоящим праздником.
— Русские обязательно приедут, Конча, да? — все время приставала к ней такая же невысокая светловолосая Кристина. — Русские красивые, да?
Она приоткрывала рот, смотрела вопросительно и возбужденно.
— Ты увидишь, Крис.
Консепсия отвечала и говорила приветливо и сердечно, но чувствовала себя стесненно. Она редко встречалась со сверстницами, не знала ни их интересов, ни стремлений, товарищем игр был Луис, собеседниками — монахи. Сегодня она почти завидовала девушкам.
Прибытие русских ознаменовалось криками, стрельбой из мушкетов, чадным светом факелов и горящих пучков соломы, прикрепленных к шестам у стен президии. Потом заиграл оркестр. Монтерейские офицеры и съехавшиеся испанцы столпились у дверей, с любопытством разглядывая входивших. Губернатор поднялся со своего кресла и, опираясь на руку Луиса, двинулся навстречу.
Впереди, рядом с комендантом и доньей Игнасией, шел Резанов. За ним — улыбающийся Давыдов, поблескивающий очками Лансдорф, суховатый, немного сутулый Хвостов. Офицеры «Юноны» были в темно-зеленых, с золотыми эполетами мундирах, при шпагах, с треугольными шляпами в руках.
Резанов выглядел сегодня особенно представительным. Камергерский мундир, спереди сплошь расшитый золотом, белый мальтийский крест и орден Иоанна Иерусалимского, высокий рост, осанка, светлые, слегка курчавые волосы.
Поклонившись всем, Николай Петрович подошел к губернатору и, улыбаясь, взял его под руку.
— Ей-богу, Николай, они бы его в короли произвели! — шепнул Хвостову Давыдов. — А нас в министры.
— Дон Давидио де Гаврила! Тебе бы отменно пристало.
Девушки тоже выскользнули из своей комнаты и восхищенно разглядывали чужеземцев, а маленькая Кристина схватила за руку Консепсию, не замечая, как пальцы той задрожали.
Ужин прошел шумно и весело. Домашние вина, а главное ром, доставленный с корабля, — Резанов приказал отправить целый бочонок, — разогрели и без того приподнятое настроение. Гостям казалось, что они давно уже знают друг друга.
Резанов сидел далеко от Консепсии, рядом с хозяином и губернатором. Но девушка два раза уловила его внимательный взгляд и нахмурилась, когда Кристина шепнула, что русский на них смотрит. Она так еще и не знала, получил ли Резанов послание, и то, что он не подошел к ней и ничего не сказал, мучило и угнетало. Быть может, он осудил ее поступок? Расстроенная и озабоченная, она еле отвечала на вопросы Кристины и соседа — низенького глуховатого испанца — и старалась не глядеть в сторону приезжих. Однако ей это плохо удавалось. Она видела их веселые лица, улыбку Резанова, беседующего с комендантом и губернатором. Видела, как дон Ариллага часто задумывался и забывал выпить вино.
За столом становилось все оживленней. Домоуправитель, не привыкший к пиршествам, не успевал наполнять бокалы. Монтерейские офицеры пили за здоровье русских, безостановочно тараторили женщины, Лансдорф, сняв очки и размахивая ими, уговаривал Хвостова спеть гимн. Потом Резанов предложил тост за испанского короля. Двадцать один раз прогремели пушки крепости. «Юнона» салютовала таким же количеством выстрелов.
Общее оживление постепенно передалось и Консепсии. Она успокоилась, отвечала на вопросы, шутила и смело встретила взгляд Резанова. А затем неожиданно обняла Кристину и поцеловала ее светлые мягкие волосы.
— Тебе весело, Конча, да? — обернулась та радостно и, забыв своего соседа — молоденького лейтенанта, — защебетала, глядя снизу вверх сияющими глазами. — Ты самая красивая и ты очень нравишься всем, да? Мы скоро будем танцевать, и я буду тобой любоваться, да? И русские будут танцевать, да?
— Да, Крис. Да…
* * *
Танцевали фанданго. Пожилые гости сидели у стен на стульях и диванах, в коридоре впереди любопытствующих индейских слуг разместился оркестр.
Круг то сужался, то расширялся, пара все больше убыстряла движение. Потом музыка стала нежнее и тише, танцоры постепенно сближались и, наконец, остановились друг против друга. Это были Консепсия и сосед Кристины — молоденький лейтенант. Девушку почти нельзя было узнать — так преобразил ее танец. Она казалась выше и старше, темные волосы, не скрепленные гребнем, растрепались, щеки побледнели. Она видела непритворно восхищенный взгляд Резанова, сидевшего рядом с ее матерью, видела, как он склонился к той и что-то сказал, отчего донья Игнасия с благодарностью взглянула на него и опустила веер.
Консепсия закончила танец и, оглушенная бурными возгласами одобрения, выскользнула на галерею. Здесь было прохладно и темно, лишь падавший свет из окон зала выхватывал у мрака столбы и перила, увитые зубчатыми виноградными листьями, ветки деревьев с белыми цветами. Каменные стены дома приглушали музыку.
Консепсия прислонилась к стене и несколько минут стояла так, вдыхая ночной воздух. Губы ее были полураскрытыми, сползшая с плеч легкая накидка обвилась вокруг тоненькой талии. Девушка не двинулась даже тогда, когда раздались шаги и перед нею очутился Резанов. Николай Петрович подошел совсем близко.
— Я боялся, что сегодня не увижу вас, синьорита. Ваш танец был прекрасен, и я искал вас, чтобы поблагодарить за него.
Консепсия, словно пробуждаясь, повернула к Резанову свое лицо.
— Не надо, синьор Резанов…
Ему показалось, что в глазах ее блеснули слезы.
Резанов умолк. Он шел, чтобы поговорить с ней о записке, пожурить и предостеречь — ведь девушка рисковала навлечь на себя большую неприятность, — но ничего этого не сказал. Он догадывался, что происходит сейчас в душе Консепсии, и хотел уйти.
За стеной снова послышались крики, возгласы, заглушившие оркестр, потом опять донеслись звуки скрипок.
Консепсия, наконец, справилась со своим волнением.
— Слушайте, синьор Резанов! — она повернулась к нему и, положив руку на расшитый обшлаг мундира, заговорила уже деловито и быстро. — Я обещала Мадонне, что буду помогать вам, и потому хотела сегодня вас увидеть. Губернатор получил секретные депеши от вице-короля, читал их монахам. Я не видела их. Кто знает! Может быть, ничего важного, но я думаю, вам надо знать… Я не хотела портить вам праздник. Вы были так веселы. Но не понимаю, как это вышло…
Консепсия доверчиво посмотрела на него, смутилась, пальцы ее соскользнули с рукава. Затем торопливо покинула галерею.
* * *
Резанов возвращался на корабль вдвоем с Хвостовым. Давыдова и Лансдорфа засадили играть в карты, хотя Давыдову хотелось спать, а Лансдорфу петь, их не отпускали ни на минуту. Николаю Петровичу пришлось оставить их до утра.
Было уже поздно. Ночной туман скоплялся между холмами, медленно сгущаясь и поднимаясь все выше и выше. Ехавший в полусотне шагов позади, Резанов не различал ни лошади Хвостова, ни самого всадника. Слышал только стук копыт да пофыркивание коня. Но Николай Петрович ехал уверенно — дорога всюду ровная, идет под скалами, и до берега рукой подать. Он нарочно не догонял своего спутника, чтобы наедине обдумать еще раз слова губернатора, сказанные при прощаньи. Девушка не выдумывала. Дон Ариллага что-то скрывает, хотя в его расположении как будто нельзя сомневаться. Очевидно, подозрительный Мадрид успел прислать инструкции… Но как ни старался Резанов сосредоточиться и думать о делах, мысли все время возвращались к Консепсии, к маленькой растерянной фигурке на галерее, милому, побледневшему лицу.
Грохот обвала заставил его лошадь вдруг шарахнуться в сторону. Послышался свист и стук сорвавшихся камней. Какая-то фигура мелькнула в тумане среди скал. А затем лошадь упала на бок, тяжело придавив Резанова… Он потерял сознание.
Глава восьмая
Из окна комнаты был виден сад. Красные и белые цветы свисали над карнизом, сквозь росистую зелень слив и яблонь пробивалось нежаркое солнце. Где-то в листве свиристела птица, напоминающая иволгу, жужжал шмель.
Резанов медленно приподнялся и сел на постели. В ногах его ощущалась слабость, но головокружение прекратилось, он с удовольствием вдыхал свежий, увлажненный росою воздух. Затем попытался вспомнить подробности ночного происшествия.
Вчера, когда его, окровавленного, притащил Хвостов в президию и он очнулся среди перепуганных испанцев, Николай Петрович плохо соображал, как все произошло, и был рад, что отделался только ушибами. Зато сегодня многие детали всплыли в памяти, особенно одна, поразившая его в момент потери сознания, — мелькнувшая фигура на скале. Он ясно разглядел ее сквозь редкий вверху туман. Вспомнил и расстроенное, нахмуренное лицо старика Аргуэлло, услышавшего про обвал. Двадцать лет существовала эта дорога, и только один раз, во время землетрясения, обрушилась каменная стена. Правда, после зимних дождей камни иногда падали…
Неужели таким образом испанцы хотели от него избавиться? Но он сразу отбросил эту мысль, зная, что в глазах коменданта он был неприкосновенной особой. Безопасность гостя для него вопрос личной чести.
Николай Петрович снова опустился на подушки и задумался. Губернатор уехал, они ни о чем не договорились. Там, в Ново-Архангельске, считают каждый день, ждут хлеб, а переговоры теперь могут еще больше затянуться. Да и неизвестно, чем все это кончится. Безусловно, у губернатора есть тайные предписания, Консепсия не выдумала… А он вынужден лежать и терять дорогое время…
Обеспокоенный, Резанов опять сел на постели и пробовал обдумать создавшееся положение.
Узорчатые тени от цветов и листьев передвинулись ближе к углу, на темной стене у самого потолка задрожал солнечный зайчик. Но тишина не нарушалась, и только кто-то несколько раз прошел мимо двери.
«Может быть, Консепсия?» — подумал Резанов.
Однако Консепсия не появлялась, а вскоре он услышал ржанье коней, доносившееся со двора, и вслед за тем в дверь осторожно постучал домоуправитель. Неподдельно обрадовавшись, что — слава Мадонне! — синьор чувствует себя хорошо, он передал просьбу губернатора разрешить ему навестить больного.
— Экцеленца ждал, когда вы проснетесь, — сказал старый слуга почтительно. Несмотря на ранний час, на нем были парадные штаны, расшитые позументами, и куртка, из тесных рукавов которой торчали почти черные кисти рук. Старик будто не знал, куда их девать, и все время жестикулировал. — Экцеленца приказал солдатам не расседлывать коней. Он старый, ему нельзя ехать по жаре, но он приказал ждать.
Действительно, губернатор, торопившийся в Монтерей, был обескуражен несчастным случаем и не уехал сразу после бала, как говорил Резанову.
Николай Петрович забыл о своих ушибах. То, что губернатор остался и, по-видимому, страшится ответственности, вернуло ему бодрость.
— Проси! — сказал он домоуправителю почти весело.
Губернатор в сопровождении Луиса и коменданта вошел к Резанову, справился о здоровье и некоторое время молчал.
— Я и синьор Аргуэлло, — сказал он немного спустя, трогая свою белую эспаньолку, — просим еще раз у вас прощения, синьор Резанов, и глубоко обрадованы, что все обошлось благополучно. Синьор Аргуэлло и я просим вас также считать этот дом своим и не покидать его, пока совершенно не поправитесь. К моему несчастью, дела призывают меня в Монтерей, но мне будут сообщать о вашем здоровье.
Ариллага говорил хмурясь, видимо, очень обеспокоенный случившимся. Он обещал еще раз немедленно заняться делами Резанова и ходатайствовать перед вице-королем.
Николай Петрович понял, что именно сейчас самый подходящий момент сделать еще одну попытку подействовать на губернатора. Приподнявшись на постели, он протянул ему руку.
— Благодарю вас, господин губернатор. Я привык уважать чужие законы и особенно ценю гостеприимство. Без дозволения вице-короля я не буду открывать торговлю, а только прошу вас не препятствовать мне вести переговоры с миссионерами, кои выражали желание дать мне хлеба из своих избытков. Святые отцы были у меня на корабле, они могут наполнить зерном все мое судно. И они сказали, что церковь здесь вольна в своих действиях…
Говоря так, он не ждал положительного ответа, он хотел только уловить интонацию, чтобы знать, как поступить дальше. Но губернатор вдруг поднял голову, поглядел мимо него в открытое окно.
— Я ничего не могу запретить святым отцам, — сказал он, наконец, медленно и, усмехнувшись, добавил: — Святые отцы не всегда грешны!
Вскоре он попрощался и покинул крепость.
* * *
Весь день навещали Резанова неразъехавшиеся гости, семейство Аргуэлло, офицеры. С любопытством и сочувствием заглядывали в дверь индейские слуги. Мануэлла притащила букет полевых ромашек — она недавно видела, как Резанов с радостным изумлением набрел на эти простые цветы своей родины.
Лансдорф, исполнявший роль судового лекаря, разрешил Николаю Петровичу встать и одеться. Они вместе с Давыдовым ночевали в президии, но мичману Резанов приказал отправиться на «Юнону» и ни ему, ни Хвостову не оставлять корабль. Ночное происшествие заставило его быть еще более осторожным.
Как всегда стремительный, явился Луис и просидел целый час, хотя был сегодня дежурным и тайком прискакал из крепости на две минуты. Он рассказал, как утром вместе с Консепсией побывал на месте обвала и убедился, что сорвался камень, который давно уже висел над обрывом, но зарос травой и никто не знал, что он еле держится.
— Я видел там следы мужских ног, но Конча сказала, что эти следы — наверное, отпечатки ног солдат, разглядывавших по приказу отца место обвала.
— Донна Мария ездила с вами?
— Да, синьор. Сестра и я не могли заснуть. Потом Конча искала Гервасио, но он еще не вернулся из миссии Санта-Клара… Сейчас она поехала к падре Уриа… Мы так беспокоились за вас, синьор Резанов!
Резанов потрепал юношу по плечу.
— Спасибо, милый Луис. Мы еще с вами попутешествуем!
Консепсию Николай Петрович увидел только к вечеру. Она пришла вместе с матерью, и пока донья Игнасия, уже не один раз навещавшая Резанова, спрашивала о здоровье, девушка молча сидела в кресле. Она похудела за эти сутки.
Донья Игнасия вспомнила о питье, специально приготовленном для больного, и, извинившись, вышла. Консепсия осталась сидеть в кресле. Она даже не подумала о том, что приличие не позволяло остаться наедине с Резановым в его комнате. Но все же она смутилась.
— Вы лучше себя чувствуете сегодня? — спросила она, раскрывая и закрывая молитвенник, который все время держала в руках. — Вам теперь не так больно?
— Я уже здоров, синьорита. Меня только не выпускают из комнаты.
Консепсия чуть улыбнулась.
— Вы очень нетерпеливы. Совсем, как я.
— Я приехал ненадолго. Мне болеть нельзя.
Резанов говорил обычным шутливым тоном, чтобы девушка чувствовала себя свободней. С повязанной черной шалью курчавой головой, в светлом домашнем камзоле, привезенном ему Лансдорфом, он сидел возле стола, в тени, и с удовольствием наблюдал за гостьей. Он был рад ее посещению и не скрывал этого.
— Знаете, о чем я думал, когда возвращался на корабль после бала? Я думал о том, что приехал сюда не напрасно. Мы близкие соседи, а наши люди до сих пор ничего не знали друг о друге… И о вас я ничего не знал!
Консепсия поднялась и подошла к окну.
— Вы скоро уедите. Вы забудете нас… — сказала она с откровенной грустью. — Как только закончите свои дела… Но я тоже думала… — она сорвала цветок, бросила его в сад. — Мне много рассказывали губернатор и падре, и я читала книги. Земля Новой Испании кончается вот здесь, где мы живем. Дальше никого нет, только на севере вы — русские. У вас там холодно, идут дожди, нет хлеба. Почему вы не поселитесь рядом с нами? Испанцы ненавидят американцев. Янки, как полевые мыши, расползаются по всей стране, высаживают на наших берегах десятки семей настоящих разбойников. Они грубые и жадные, не признают святой Мадонны, у них даже женщины — худшее, что выбросила сюда Европа… Вы хорошо сказали недавно о синьоре Баранове, — закончила она горячо. — Я думаю, испанские владения были бы в большей безопасности, если бы он жил рядом… Только люди, которые не хотят видеть звезд, говорят, что они тусклы…
Уже не в первый раз Консепсия говорила о делах, которые так близко касались планов Баранова и о которых Николай Петрович сам писал министру коммерции. Она словно присутствовала при его беседах с правителем в далекой Ситхе… Мерно шагает по залу хозяин российских колоний, низенький, в неизменном черном кафтане, подходит к глобусу, проводит пухлой рукой две черты.
— От Кантона и до Сан-Франциско, границу Калифорнии составляющую, могут ходить суда наши, и своих и соседственных стран благосостояние усилять… А когда возрастет торг, не потребуется отправлять суда кругом света, не будет риску от дальних плаваний и корсаров. У гишпанского двора нужно испросить дозволение приходить судам нашим для закупки зерна и разных продуктов в Калифорнии и островах Филиппинских.
Планы оставались пустой мечтой. Петербург похоронил не одно начинание. Пока же пришлось ехать сюда выпрашивать хлеб…
Николай Петрович встал, отодвинул кресло.
— Я очень благодарен вам за доброе мнение о нас, — сказал он серьезно. До сих пор он все же говорил с ней полушутливо. — Мы могли бы быть добрыми соседями… А что касается янки, они действительно ничего не упустят…
— Да… — сказала Конча и положила молитвенник на выступ окна. — Они заняли Луизиану и скоро займут Калифорнию… Все это уже было… Когда пришли сюда первые завоеватели, они тоже строили огромные каменные здания, церкви. Они тоже пролили много крови, хотели создать сильную страну… Может быть, они делали не так, я не знаю, но сейчас — жалкие хижины и глиняные крепости, возле которых валяются старые пушки. И люди, которые умеют только играть на мандолине. Хотя крови не меньше… Святая матерь! Я очень жалела когда-то, что родилась девочкой!
Она покраснела и, глянув исподлобья на Резанова, притихла.
— Я беспокою вас, — закончила она неловко. Морщинка перерезала ее смуглый лоб.
— Нет! — Резанов подошел к ней блинке.
Смелость и осведомленность Консепсии, чистота ее прямой натуры все сильнее поражали и покоряли его. Неужели шутливая дружба, скрепленная невольной симпатией, превращалась в более сильное и глубокое чувство?..
— Конча… — назвал он ее неожиданно по имени. — Я вижу, вы очень любите свою страну! Хотя недавно не очень ее хвалили.
Удивленная, она немного отодвинулась. Затем вспыхнула, взяла свой молитвенник.
— Да.
— И не покинули бы ее никогда?
— Не знаю…
— Даже на корабле с белыми-белыми парусами?..
Резанов тихонько отобрал у нее черную книжечку с золотым распятием. Но девушка на этот раз ничего не ответила и, блеснув гладко причесанной опущенной головой, быстро вышла из комнаты.
* * *
Лансдорф запретил Резанову в течение пяти-семи дней покидать президию. Ушибы Николая Петровича были не так уж значительны, но естествоиспытатель боялся, что могут быть осложнения.
— Вы посланы самим государем императором, сударь, — говорил он нарочито официально, укрепляя сползавшие очки. — Вам надлежит соблюдать осторожность. На корабле качка, а здесь… О, я хотел бы болеть здесь! — заканчивал он лукаво, поднимая указательный палец.
Старательный натуралист являлся по жаре два раза в день и скрывал свое огорчение, что не может вместе с Давыдовым снова отправиться на реку. Резанов строжайше приказал мичману и Хвостову не оставлять «Юнону».
Навещать Николая Петровича приходили почти все обитатели крепости. Утром обычно появлялся домоуправитель в сопровождении Мануэллы, и пока индианка, кося смеющиеся глаза в сторону сидевшего в халате Резанова, убирала постель или, ползая на коленях, вытирала пол, старик торжественно справлялся о здоровье, сообщал, что какой-нибудь де ла Круц уснул на посту, а у кобылы капрала родился жеребенок; что роса сегодня обильнее вчерашней; что в 1795 году в этот день было землетрясение…
Потом наступала очередь дона Аргуэлло. Так же, как и его древний слуга, комендант приходил в неизменной парадной форме, после церемонного поклона садился и, сказав несколько слов, уходил. Резанов видел, что он озабочен своим положением хозяина.
Младших Аргуэлло приводила донья Игнасия или Гертруда — старшая девочка после Консепсии, добродушная и толстая ленивица. Дети выстраивались шеренгой и, глядя друг на друга и раскланиваясь, разноголосо приветствовали:
— Buenas dias, senor!
Последней кланялась Гертруда, затем, поворотив свою команду к двери, неторопливо уходила, улыбаясь, совсем как маленькая женщина.
Из всей семьи не показывался только Гервасио. Однажды Резанов спросил про него у Луиса, навещавшего его раза три в день. Юноша смутился и сказал, что он не знает, в чем дело, но Консепсия потребовала у дона Аргуэлло отправить Гервасио в миссию Санта-Роза.
— Они очень поссорились. Это было после обвала. Конча даже мне ничего не сказала. Она стояла бледная в кабинете отца и поклялась перед Мадонной, что так надо.
Может быть, Луис действительно не знал, может быть, не хотел говорить, но Резанову вдруг показалось, что между исчезновением Гервасио и случаем на дороге есть какая-то связь. Волчий взгляд ровесника Луиса, заостренное лицо с нависшими надбровьями всегда вызывали антипатию. Но Резанову сейчас было не до этого. После разговора с губернатором прошло уже несколько дней, однако до сих пор никто из монахов не явился. Может быть, все их разговоры о желании продать хлеб были притворством, и губернатор, зная об этом, так легко дал свое согласие?.. Беспокоило и положение дел на корабле, бездельничавшая команда которого снова начала ворчать. Хвостову пришлось посадить двоих матросов в карцер…
Приезд падре Уриа сразу поднял настроение Резанова. Настоятель только что вернулся из дальней поездки, о несчастном случае узнал час назад. Священник даже не отдохнул после утомительной дороги. Ссутулившийся и еще более потемневший, он сидел в кресле и, слушая Резанова, медленно перебирал четки.
— Misericordia! — сказал он, наконец, когда Николай Петрович кончил. — Милосердие господне! Велики его имя и слава! Я рад, синьор Резанов, за вас и за свою бедную страну. Тридцать лет я живу здесь и тридцать лет верю, что настанут и для нее лучшие дни… И вот, не дай господи, несчастье с вами!.. — он поднял голову, оставил в покое свои четки. — Я говорю чистосердечно, синьор Резанов, в Европе всякое могли подумать. Там каждый день меняются веяния, корсиканец натравливает народы друг на друга. Губернатор сказал, что может вспыхнуть война и между нашими государствами…
— А вы верите этому? — живо спросил Резанов. Он очень обрадовался приходу миссионера, длительное отсутствие которого тоже начинало его тревожить.
— Не знаю, — ответил Уриа. — Но твердо верю, что если и будет, то долго не протянется. Нам нечего делить, ни там, ни здесь… Если бы вы только знали, какое процветание возможно в здешних местах! Прекрасные гавани, плодородные земли, леса и горы, в которых индейцы давно уже нашли железо и серебро, а может быть, там есть и золото. Пастбища, годные для пропитания бесчисленных стад. Но бедная Калифорния забыта! Его величество содержит гарнизоны, миссии, тратит в год полмиллиона пиастров, но не имеет доходу ни реала. Торговля здесь в небрежении, и министры жалуются и проклинают землю, которая приносит один убыток. Мы же сидим, как нищие. Жалкие свои потребности не можем удовлетворить даже по неимоверным ценам. Судите сами. Из Санта-Блаза раз в год приходит корабль, мы отдаем ему наперед деньги, чтобы только на будущее лето выслали нам самое малое! А между тем Буэнос-Айрес, Вера-Круц, Каракас и Картагена уже пользуются плодами торговли, процветают. Правительство не устояло перед янки, особенно, когда министр Соединенных Штатов выехал из Мадрида, и уступило им для торговли четыре порта на восточном берегу… Я откровенно скажу вам… — падре Уриа выпрямился, провел рукой по лицу, глянул на Резанова внимательными усталыми глазами. — Нужно, чтобы и ваш император настоял на торговле с нами. На этом берегу мы самые близкие ваши соседи и за двадцать с лишним лет убедились в вашем доброжелательстве. Не рассчитывайте, конечно, что у нас все так думают, большинство — не так. Противоречия при дворе и в Мексике, стремление янки и англичан поссорить нас с вами, чтобы самим укрепиться в Калифорнии, и еще кое-что другое — все это требует преодоления и настойчивости. Однако, синьор Резанов, я стар, чтобы кривить душой. У нас разные религии, но бог один и едины стремления… Кто знает, может быть, вы лучше нашего устроите свою жизнь…
Настоятель говорил почти о том же, о чем недавно сказала Консепсия.
Под конец Уриа дал совет послать письмо непосредственно царю. Из Монтерея в Мексико гонец доставит его кратчайшим путем. Через Санта-Блаз, Лоретто, Кортесово море — всего шесть тысяч верст. Оттуда в Россию оно попадет к осени.
Уже прощаясь, священник пожелал скорейшего выздоровления и сказал, что около двух тысяч пудов пшеницы синьор Резанов может получить хоть завтра. Больше в миссии до нового урожая хлеба не было.
— Я с радостью купил бы все ваши товары, — заявил он с невольной завистью. — В Калифорнии еще не видели таких вещей…
Он ничего не сказал о предложении своего помощника падре Фелипе дать вдвое больше зерна, зато кормить индейцев соломой. Не был уверен, что Резанов это предложение примет.
После ухода миссионера Николай Петрович сразу же вызвал домоуправителя, попросил чернил и бумаги и послал записку Хвостову немедленно начать выгрузку балласта, а Давыдова снарядить в миссию для приемки зерна. Мичман должен отвезти и клавикорды, стоявшие в каюте Резанова. Это будет подарком русских Сан-Францисскому монастырю. Такой роскоши не было даже в монтерейской церкви.
Остаток дня и следующее утро Резанов находился в приподнятом настроении. Обдумывая письмо в Санкт-Петербург, расспрашивал у доньи Игнасии о ближайших миссиях и усадьбах, о возможных там запасах пшеницы. Нетерпеливо ждал возвращения гонцов, посланных падре Уриа с предложением продать хлеб. Пример Сан-Францисской миссии воодушевлял и давал большие надежды.
Но к вечеру следующего дня настроение упало. Вернувшиеся посланцы не привезли никакого ответа, и, по их словам, в миссиях и поселках предложение Резанова было встречено молча. Только на одном уединенном хуторе бывший солдат, ветеран мексиканской службы, сказал, что привезет десять мер бобов.
Расстроенный, Резанов сидел на галерее. Над океаном опускалось солнце, из-за деревьев его не было видно. Медленно гас багрянец, темнели верхушки дубов, внизу под кустами сгущались тени. Нагретые за день стены дома еще источали теплоту, но из сада уже тянуло вечерней свежестью. Резанов глядел на потухающее небо и не слышал, как вошла Консепсия.
Девушка не сразу окликнула его. Постояв немного у входа, она, наконец, подошла ближе и тихонько сказала:
— Синьор Резанов!
Николай Петрович быстро обернулся. При виде Консепсии он не мог удержать радостного восклицания и, поднявшись с кресла, шагнул навстречу.
— Конча! Откуда вы появились?.. Вас не было в президии?
— Да. Я только что вернулась из Санта-Клара.
От удивления Резанов умолк. До этой миссии почти день езды опытному всаднику, и, кроме того, дорога небезопасна.
— Мы ехали с Луисом ночью, — объяснила Консепсия, слегка покраснев и нахмурясь.
Резанов только сейчас разглядел, что лицо девушки осунулось, запали глаза, а обычно гладко причесанные волосы небрежно связаны на затылке.
— Конча, — сказал он с упреком. — Зачем вы себя так измучили?
Она не ответила.
— Вы ездили ради меня? — догадался Резанов.
— Да.
— Конча!..
Но Консепсия взяла его за руку, подвела к перилам.
— Губернатор оставил отряд в Санта-Клара… — сказала она шепотом. — Так было ему приказано. Я проверила это сама… На случай войны. И монахи, не везут хлеб потому, что ждут, чтобы ваши товары достались им даром. Все миссии оповещены кем-то из своих…
Новость была необычайно важной, но она не удивила Резанова. Он догадывался еще при прощании с губернатором, что тот чего-то не договаривает, что молчание миссионеров после так жадно выраженного желания начать торговлю — неспроста, что слухи о возможной войне смутили даже доброжелателей. И он вдруг почувствовал себя уверенно и спокойно. Боятся они, а не он — в этом его преимущество.
— Ваш отец тоже знает об этом?
— Нет. Крестный ему ничего не сказал.
— Хорошо… — немного подумав, заявил Резанов. — Я сам поеду к миссионерам.
— Нет! Теперь не надо! — девушка решительно покачала головой. — Я послала Луиса в ранчо моей матери, чтобы оттуда везли хлеб, какой есть в имении. Я тоже побывала в трех ранчо. У вас будет хлеба сколько нужно, и… Я не боюсь, что станут говорить об этом!
Последние слова Конча сказала громко, почти с вызовом, но Резанов видел, что глаза ее грустны. Она отдавала ему все, даже свое доброе имя…
* * *
Из последующего письма Резанова:
«…Вот, друг мой, и моя исповедь частных приключений. Отнюдь не из корысти или необдуманной страсти сделал я предложение Консепсии, а по искренней привязанности к благородному сердцу юной донны Аргуэлло. Предвижу я толки и, может, усмешку столичных друзей, что-де, мол, Резанов женится на испанке, дабы споспешествовать дипломатической карьере, а я, ей-богу, не думаю о ней и ем хлеб государя не за чины и награды. И ежели судьбе угодно будет окончание сего романа, я, быть может, действительно сделаю пользу Отечеству и обрету счастье на остаток жизни моей… После объяснения с Консепсией и синьором Аргуэлло я утром переехал на «Юнону». Того требовал формалитет, а дела на корабле — неотступного моего присмотра. Из миссии уже начали ставить хлеб, команда приободрилась, монахи в благодарность за клавикорды пригнали пару лучших быков. Однако ж я не имел спокойствия и каждый час ждал гонца. А в президии меж тем переполох случился немалый. Дон Аргуэлло не дал мне окончательного ответа, боясь видеть свою дочь замужем за «еретиком». Он приказал заложить коляску и вместе с доньей Игнасией и Кончей направился в монастырь, надеясь, что монахи сумеют отговорить Консепсию. Но бедная Конча не поддалась на их уговоры, а падре Уриа сказал, что, коль скоро ни одна сторона не станет менять религии, можно согласиться на смешанный брак. Консепсия останется католичкой, я православным, а дети — падре подумал и о детях — по уговору. Только на такой брак потребуется разрешение самого папы и испанского короля.
— Не препятствуйте девочке, дон Жозе, — заявил давнему своему другу падре Уриа. — Мне тоже трудно будет не видеть ее, но Христос и святая Мария благословят этот брак. Может быть, он даст счастье не только вашей дочери, но и мир и спокойствие на всем нашем берегу.
Узнав про сии слова, я еще раз подивился прозорливости и уму старого монаха, неоднократные высказывания коего столь разнились от глупых и недалеких мыслей его важных соотечественников.
В тот же день дон Жозе де Аргуэлло прибыл ко мне на «Юнону». Старый комендант еще более высох и потемнел, однако же держался прямо. Сняв шляпу и с отменной церемонностью поблагодарив за салют, коий приказал дать Хвостов в честь коменданта, дон Жозе проследовал за мной в каюту.
— Мое семейство и я признательны вам за честь, синьор Резанов, — сказал он не садясь. — Пусть будет так!
Суровость покинула его, он перекрестился, а потом заявил, что мне надобно хлопотать дозволение Рима и его католического величества короля Испании. Тогда ж приметил я, что руки у него трясутся…
Вот, сударь мой, и начало моего романа. Завтра будет обручение, а там я снова пущусь в дальний путь и вернусь сюда через Мадрид и Мексику, и ежели не остановит судьба, могу извлечь новую для соотчичей пользу личным обозрением внутренней Новой Испании и, ознакомясь с Вице-Роем, попытать открытия гаваней для судов компании на сих берегах Америки… Ежели б ранее мыслило правительство о сей части света, ежели б уважали как должно, ежели б беспрерывно следовало прозорливым видам Петра Великого, при малых тогдашних способах Берингову экспедицию для чего-нибудь начертавшего, то утвердительно можно сказать, что Новая Калифорния никогда б не была гишпанскою принадлежностью, ибо с 1760 года только обратили они внимание свое и предприимчивостью одних миссионеров сей лучший кряж земли навсегда себе упрочили. Теперь остается еще не занятый никем интервал, столько же выгодный и нужный нам, и там можно, обласкав диких и живя с ними в дружбе, развести свое хлебопашество и скотоводство. Ежели и его пропустим, то что скажет потомство? Я искренне хочу думать, что будет лучшее. Чужого мы никогда не брали, а своим поступаться и нам не след. Широкому сердцу потребен и широкий путь…»
Обручение состоялось в церкви президии. Дон Аргуэлло хотел сохранить его в тайне, словно все еще на что-то надеялся. Торжественно звучали слова молитвы, прочитанные старым священником.
Резанов и Конча стояли рядом. Он — в белом атласном фраке с орденской лентой, широкоплечий, высокий. Она — маленькая, в тяжелом гранатовом платье и черной кружевной накидке, упавшей на детские плечи. Тонкий золотой крест — подарок падре Уриа — был единственным украшением.
Оба были взволнованы. Резанов думал о прошлом и будущем, о серьезном шаге, который он совершал теперь. О том, как посмотрят еще на этот брак в Петербурге, особенно влиятельные родственники покойной жены — дочери Григория Шелехова. Как будет чувствовать там себя Конча… Он сам до сих пор ощущал какую-то неуверенность перед своими офицерами и командой «Юноны». Словно боялся, что обвинят его в легкомыслии или расчете…
У Консепсии было только будущее. Оно представлялось неясной мечтой, любовью, радостью, большим открытым миром. Она верила в свое счастье.
Приняв поздравления и отпраздновав помолвку, Резанов в тот же день переселился в дом коменданта. Он не хотел пока лишних разговоров на корабле, а кроме того, настояла донья Игнасия. Будущему родственнику место в их семье.
— Жозе, — сказала она мужу, пальцами вытирая слезы, — о религии ты не думай. Господь бог поможет нам. А синьор Резанов — знатный вельможа, наша девочка увидит свет. Может быть, об этой свадьбе услышит король. Дом Морага знали в Мадриде… Конча затмит многих придворных дам, а тут не за кого выйти ей замуж… Я подарю ей свое фамильное серебро. Кстати, надо запаять кофейник. Анна-Павла вчера обнаружила течь… Жозе, — закончила она беспокойно, — я очень хотела бы видеть нашу девочку счастливой!
Дон Жозе не ответил.
Глава девятая
Скоро весть о помолвке расползлась по всей Верхней Калифорнии, просочилась в Лоретто и Сан-Диего. Русский сановник превратился в могущественную особу, чуть ли не вторую после императора. Американский дипломатический агент запросил конгресс, британский — сообщил своему послу в Мадрид. А из окрестных деревень и усадеб приезжали в президию люди посмотреть на необыкновенную чету. Особенно много обсуждали будущий брак во францисканских монастырях, видя в нем важный политический акт. Лишь падре Фелипе искривил свои тонкие, веревочкой, губы и назвал Консепсию «испорченной драгоценностью семейства». Бывший иезуит старался скрыть беспокойство. Посланный им нарочный с тайным донесением и инструкциями в Мексико был схвачен индейцами, и письма могли попасть во враждебные руки.
Быстрее зашагали быки и мулы, перевозившие хлеб из миссии Сан-Франциско на «Юнону», пронзительней скрипели арбы. А когда разнеслось известие, что губернатор прислал поздравление обрученным, всполошились и остальные монастыри. Расчет на войну утратил цену, появилась опасность остаться в дураках. Несмотря на тучность и нестерпимый зной, падре Винценто примчался из миссии Санта-Роза, раскачиваясь в травяной плетенке между двух мулов. Черная огромная шляпа закрывала его до плеч.
Падре вылез из плетенки, швырнул туда тыквенную бутыль со «святой» водой, которой освежался в пути, и, наскоро благословляя слуг, детей, статую Мадонны в нише — всех, кто попадался по дороге, быстро проследовал к Резанову. Торопился наверстать упущенное. Дома, в миссии, он уже послал к дьяволу седого монаха — главного своего противника. А чтобы тому далеко не ходить, посоветовал не вылезать из кельи. Винценто радовался своей решимости.
— В юности я пас коров и был разбойником, синьор Резанов, — сообщил он откровенно, отдуваясь и размахивая четками. — Пусть простят меня все грешные на земле… Радуюсь за вас и за синьориту. Такой, наверное, была когда-то святая дева… Хлеб я приказал везти. Через два дня он будет здесь.
Толстяк весело подмигнул Резанову, затем пошел искать старого Аргуэлло, чтобы сообщить об исчезновении Гервасио. Приемный сын коменданта скрылся из миссии неизвестно куда в тот самый день, когда узнал о помолвке Консепсии.
Обрадованный появлением монаха, Резанов приказал ускорить выгрузку балласта и сам отправился на «Юнону». Сегодня донья Игнасия и Конча собирались посетить корабль. Уходя, он еще раз перечитал письмо губернатора. Дон Ариллага писал неофициально, шутливо сетовал, что не уберег крестницу, жаловался, что не может лично обнять обоих, поздравлял и желал счастья.
Губернатор ни слова не говорил о делах. Теперь это было лишним. Николай Петрович уже явственно ощутил результаты. Но слухи о готовящейся войне продолжали его беспокоить, они могли помешать его планам. Могли надолго разлучить с Консепсией. Вчера и так она сказала грустно:
— Два года вы будете в отлучке? Это почти две жизни… Но все равно я буду ждать вас, пока не умру.
Что мог ответить он ей — милому, отважному существу, дороже которого у него теперь тоже не было никого на свете.
— Я постараюсь вернуться раньше, Конча. Сейчас я уеду на Ситху, передам хлеб Баранову. Правитель каждый день стоит с подзорной трубой на утесе… Оттуда направлюсь в Охотск. Затем по снежным лесам и равнинам поскачу в Петербург. Много месяцев я, не вылезая из кибитки, буду ехать и все время буду думать о тебе, моя девочка… Я буду думать, что ты едешь со мной, кругом холодная пустыня, метель, луна, а мы мчимся и не замечаем ничего, и только колокольчик звенит над головами лошадей. Тебе покажется странной эта снежная равнина.
Они сидели на галерее, ночной туман постепенно затоплял берег и сад, и густая, стелющаяся пелена его мерцала при звездах, как снег.
На корабле шла усиленная работа. Часть команды продолжала выгружать балласт, швыряя камни и песок в залив, часть — ссыпала в трюмные закрома зерно. Пшеницу перевозили на двух шлюпках, индейцы тащили мешки к самой воде. Темные тела индейцев, цветные куртки, позументы и шляпы погонщиков и солдат, криками подающих советы, оживленная жестикулирующая толпа вокруг повозок, разлегшиеся на песке быки, суета и толчея у шлюпок напоминали ярмарку, а не погрузку. Советы и участие довели до того, что одна из шлюпок опрокинулась у самого берега, и обрадованные новым развлечением зрители с шумом и гамом принялись ловить мокрых помощников и их шляпы.
Хвостов, наконец, не выдержал.
— Чистое представление, — сказал он Резанову, с невольной улыбкой глядевшему на берег. — Прямо — дети! Беспечность их самою природой потворствуется. Поковырял суком землю, кинул десяток пригоршней пшеницы — и собирай урожай да молись Мадонне. Нашего мужичка посадить бы тут! Дона Ивана да дона Степана, — закончил он мечтательно.
Резанов заметил, что Хвостов, всегда угрюмый и державшийся в стороне, последнее время стал общительнее и живее. Он почти не пил, раза два отправлялся на противоположный берег залива, осматривал холмистые уступы, поросшие травами и дикой рожью, дубовые и лавровые рощи, черту прилива. Но на вопросы отмалчивался, лишь как-то вечером сказал другу-мичману:
— Край сей — золотое дно. Не удержатся в нем гишпанцы. Помяни мое слово, Гаврила. Да и не в гишпанцах дело! — он жевал травинку большими некрасивыми губами. — По ту сторону бухты ничейная земля. Хочу о ней обстоятельно разведать и доложить Александру Андреевичу. Гавань там нашел — прямо чудо! Не говори до поры Резанову. Пускай и мой сюрприз в дело пойдет. Не все ж мне слыть за пьяницу и скандалиста.
Днем на «Юнону» прибыли гости. Девушка сразу подбежала к борту и радостно, долго глядела на золотившееся от зноя море, на синюю кайму горизонта. Представлялось, что она в пути, кругом великий простор и среди него маленький корабль с белыми парусами. То, о чем мечтала и к чему стремилась.
— Я сегодня счастливая, — шепнула она Резанову и легонько погладила его руку. — Да?
Незаметно она повторила слова светловолосой Кристины, сказанные на балу.
Резанов молча сжал ее пальцы. Теперь, после помолвки, он видел девушку каждый день и с каждым днем убеждался, что любит ее все сильнее и глубже.
Вечерами и в час сиесты они сидели вдвоем на галерее или в саду, говорили о Калифорнии, о Ситхе, Санкт-Петербурге, Америке. Резанов рассказывал о правителе Баранове и своих планах построить настоящий город и порт на одном из островов Аляски, чтобы каменные строения далеко были видны с моря, создать там музей и школы, обучать индейцев и алеутов. Прочитал ответ министра просвещения графа Румянцева на свои предложения. «He без гордости, — писал министр, — воображаю себе тот грядущий час, когда тамошнее юношество образованное узнает, что в России мыслили о просвещении Америки. Предаваясь приятным впечатлениям сей мысли, я охотно открываюсь перед вами, что для меня нет самолюбия столько справедливейшего, как желать разделять подобную участь…»
Конча внимательно слушала, а потом, слегка наморщив лоб и глядя на верхушки дубов, говорила задумчиво и серьезно:
— Я понимаю теперь, почему вас боится наш двор. Вы можете быть самыми сильными.
— Боюсь, Конча, — ответил с неожиданной горечью Резанов, — что нет… — он вспомнил иные петербургские разговоры и дела, одинокую борьбу Баранова. — Дальновидных и просвещенных людей везде немного, а наипаче, когда дело касается кармана…
В течение недели корабль был нагружен полностью. Пришлось снять переборки, чтобы расширить вместимость трюмов. Резанов жалел, что судно такое маленькое — монахи и поселенцы продолжали везти хлеб. Скрип арб и мычанье быков не прекращались даже в часы сиесты, пыль заслоняла солнце. Сотни мер пшеницы высыпали просто на береговой песок. И все же почти пять тысяч пудов продовольствия «Юнона» могла доставить на Ситху.
Резанов теперь редко показывался на корабле. Хвостов прекрасно справлялся с погрузкой. Давыдов вел записи и расчеты. А на берегу не все шло так гладко, как казалось с первого взгляда. Тот самый отставной мексиканский солдат, первым предложивший свои десять мер бобов, был найден во всходах овса с обрывком аркана на шее. Двое поселенцев были убиты на полпути из миссии Санта-Роза. Напуганные их волы много миль тащили груженые арбы в сторону от дороги. Губернатор отозвал солдат из Санта-Клара, но монтерейский гонец привез какие-то депеши коменданту. Конча сказала, что среди бумаг были мексиканские газеты.
— Отец читал всю ночь, — сообщила она озабоченно. — Луис говорит, что там есть известия о войне в Европе.
В президии от Резанова теперь ничего не было скрытного. Офицеры гарнизона, слуги, солдаты видели в нем будущего родственника коменданта и охотно сообщали обо всем, что знали сами. Луис и Конча посвящали во все домашние дела. Аргуэлло честно принял его в свою семью. Он передал Николаю Петровичу газеты.
— Я не разбираюсь в них, синьор Резанов, — сказал он, хмурясь. — И не знаю, для чего их составляют. Мое дело служить королю. Однако там много написано о войне.
Резанов прочитал газеты. За эти почти два года, проведенные вдали от родины, он мало знал о положении в Европе. Знал лишь, что Англия, боясь вторжения Наполеона на Британские острова, пыталась создать новую коалицию европейских держав против Бонапарта, жестоко разгромившего Австрию и захватившего большую часть западной Германии. В эту коалицию должен был вступить и царь Александр. Наполеон уже подготовил отдельную армию, которая стояла в Булони, чтобы оттуда начать переправу через Ла-Манш. Некоторые слухи доходили и на Ситху, но ничего определенного никто не знал. Зато из Ново-Архангельска весть обежала почти всю Аляску, проникла даже в дальние охотничьи одиночки. Сотни верст шли зверобои до Ситхи, чтобы проверить тревожную новость.
Газеты сказали многое. Англия, наконец, создала коалицию, и Наполеон нанес ей новый удар: разбив русско-австрийскую армию при Аустерлице, заставил бежать с поля битвы двух императоров — Александра и австрийского Франца, — занял Вену. Император Франц отказался от дальнейшего сопротивления, потеряв седьмую часть своей империи. Русские войска ушли из Австрии. Англия избежала вторжения благодаря счастливой победе при Трафальгаре после отчаянного морского сражения с объединенным французско-испанским флотом…
Последние известия были о том, что Наполеон разгромил Пруссию, занял старые ганзейские города Гамбург, Бремен, Любек и приближался к границам Польши и России, а также о том, что испанский министр дон Годой согласился выполнить требование Наполеона о высылке пятнадцати тысяч солдат к границам России и Пруссии, хотя Испания ни с Россией, ни с Пруссией не состояла в войне…
Положение становилось по-настоящему тревожным. Газеты устарели, в Мексике, наверное, знают больше. Возможно, с часу на час надо ожидать серьезных осложнений…
Николай Петрович возбужденно ходил по дорожке сада. Утренняя роса высохла, матово серебрились узкие листья олив, над деревьями дрожало марево. Медленно бледнело небо, и дальние снеговые вершины Сьерры, казалось, сливались с ним в нарастающем зное. Расстегнув легкий мундир, Резанов все шагал и шагал по садовой тропинке. Он решил, что пора покидать берега Калифорнии. Первый опыт удался, «Юнона» спасет Ситху. А политическое состояние Европы таково, что Наполеон действительно может поссорить Россию с Испанией.
Сейчас, как никогда, Николай Петрович остро почувствовал беспокойство. Он горячо любил свою родину и ни одного часа не мог остаться вдали от нее, когда ей угрожала опасность. Да и дела на Ситхе нужно было завершить скорее… Бедная Конча. Сколько же лишних месяцев теперь придется ей ждать! Сколько лишних терзаний и трудов придется испытать самому, чтобы увезти ее, наконец, отсюда!
— Спросите свое сердце, синьор Резанов, — недавно сказал ему полуторжественно, полушутливо падре Уриа. — Не дела ли подсказали вам этот брак?
Что он мог ответить монаху? В сорок лет трудно изображать юношу.
— Я не могу петь под ее окнами, — заявил он, качая головой и улыбаясь, — но я люблю ее, дорогой падре…
Совсем как на далекой родине жужжали между листьями пчелы. Цвела липа. Запах меда смешивался с ароматом «доброй травы», густо выросшей на камнях ограды. Купался в пыли воробей, молнией над садом сновали стрижи.
— Еле нашла вас!..
Запыхавшаяся, в домашней юбке и белой сорочке, босая и очень тоненькая, Конча остановилась возле Резанова. На волосах, сбоку тщательно расчесанного пробора, сидел желтый мотылек.
— Я искала вас в доме. Мануэлла сказала, что вы читали у себя в комнате. Вы огорчены новостями?
Она смотрела на него, тревожно сдвинув брови, прижав к груди бархатного, зевающего щенка. Эту собачонку она хотела подарить Резанову.
Николай Петрович осторожно снял мотылька, отпустил его и, взяв голову девушки своими сильными большими руками, крепко поцеловал.
— Нет, Конча.
Он не хотел огорчать ее и весь день был разговорчив и весел. Но вечером приказал Хвостову готовить «Юнону» к отплытию. Выход был назначен через трое суток, в первый день новолуния.
* * *
Этот день пришел. Ярко светило солнце. Песчаный берег окаймлял ослепительную синеву океана. Зелень холмов уходила к горам, величественно и строго белели вершины Сьерры-Невады. А в бухте стояла готовая к походу «Юнона». Парусина, защищавшая от зноя, была снята, задраены люки, все лишнее убрано в трюмы. Опустел и берег. Население крепости собралось у ворот президии, ожидая возвращения семейства Аргуэлло и офицеров «Юноны», направившихся в миссию отстоять мессу перед отплытием.
Совершал богослужение падре Уриа. В просторной монастырской церкви, прохладной и полутемной, горели свечи, мерцало огромное серебряное распятие у алтаря. Чистые и высокие голоса хора мальчиков звучали под сводами.
Русские офицеры из уважения к чужому обряду держались подтянуто и серьезно, дон Аргуэлло и семья его стояли на коленях. Лицо Консепсии было бледно, но спокойно.
Всю мессу девушка не поднималась с колен. Она горячо молилась богу, чтобы он послал кораблю удачу и помог ей дождаться возвращения. Больше она не просила ничего, иных помыслов сейчас у нее не было.
А Резанов только казался спокойным. Все эти дни он готовился к походу, производил расчеты с миссионерами, читал письма, был завален делами. О разлуке он старался не думать. Но сейчас, глядя на склоненную фигурку девушки, которую он оставлял, быть может, на долгие годы, он почувствовал, что допустил ошибку, что надо было всеми силами добиваться согласия Аргуэлло не откладывать свадьбу до возвращения. Тогда бы он смог увезти Кончу… Торжественная служба еще больше растравила рану. Он с трудом дождался окончания мессы.
В президии был устроен прощальный обед. Он продолжался недолго. Донья Игнасия и падре Уриа одни старались поддержать разговор. Дон Жозе молчал, Луис отделывался незначительными фразами. Даже дети не шушукались и ели рассеянно, и только Гертруда вкусно обгладывала куриную кость, посматривая на сидевших своими зелеными глазами маленькой грешницы. Резанов и Конча сидели рядом и тоже мало разговаривали.
В конце обеда Лансдорф предложил тост за новую, скорую встречу и за дружбу народов — русского и испанского. Тост расшевелил присутствующих, стало более оживлено и шумно. Затем начали прощаться. Давыдов нарисовал Луису на бумажке двух птичек, разлетающихся в разные стороны. Такой рисунок видел мичман на японских островах. Птички держал в клювах нитку, завязанную посередине узлом.
— Чем дальше улетают, тем крепче узел. Пусть будет так и с нашей дружбой, Луис…
Резанов и Конча вышли на галерею. Их деликатно оставили вдвоем. Некоторое время они оба молчали, потом Резанов Консепсию за руки и крепко прижал к груди.
— Девочка!.. Ты будешь меня ждать эти два года?
Она медленно подняла голову. Две прозрачные слезы скатились по щекам, упали на широкую орденскую ленту.
— Я буду ждать вас всегда!.. До свиданья, мой дорогой!
Она в первый раз назвала его так.
…Близился предвечерний час, ветер тронул воды залива, наполнил тяжелые, серые паруса. «Юнона» все дальше и дальше уходила от берега.
А Резанов до темноты не покидал мостика и не опускал подзорную трубу. Словно чувствовал, что этой земли больше не увидит никогда.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
СПУСТЯ ШЕСТЬ ЛЕТ
Глава первая
Шхуна «Вихрь», построенная на верфи Ново-Архангельска, медленно вошла в бухту. Легкий бриз разогнал туман. Синее, еще не накаленное зноем небо сходилось с морем, голый обрывистый берег тянулся до самого горизонта. Ни деревьев, ни тени, словно в этих местах, кроме солнца и равнины, ничего не было, и только очень далеко проступали вершины Сьерры-Невады — нескончаемых снежных гор. Шхуна вошла в бухту залива Румянцева, в тридцати милях к северу от залива Святого Франциска.
— Готовь якорь! — отдал команду Кусков и, отойдя от штурвала, быстро спустился на ют.
Судно шло с зарифленным гротом, постепенно замедляя ход. Но лишь у самого берега Иван Александрович приказал остановиться. Держась за штормлеер, он почти повис над бортом и старательно вглядывался в прозрачную воду бухты. Коралловые утесы и неровное каменистое дно срезали, как ножом, якорные тросы. Помощник правителя российских колоний лично сам хотел найти удобное место. Уже два года, как этот берег уступлен индейцами русским, и Иван Александрович прибыл сюда строить новое заселение.
Громыхнула и залязгала цепь, упали в воду многопудовые лапы. «Вихрь» качнулся, прошел вперед и послушно застыл. Два десятка людей, столпившихся на палубе, сняли картузы, шапки, мелькнули в воздухе сложенные для крестного знамения огрубелые пальцы. Несколько женщин зашептали молитву. Новая земля и новая доля ждали их, а может быть, сбывались мечты. Для далекого поселения Баранов приказал набрать охотников, и только артель зверобоев и алеуты были отправлены по выбору Кускова.
— Калифорния, Лука! — сказал молодой плечистый подштурман тощему, с жидкой рыжей бороденкой промышленному и хлопнул его по плечу. — Вот она какая, сударь мой! Дождался?
Он проговорил это быстро, весело и, простоволосый, курчавый, размахивая шляпой, промчался на мостик. Казалось, он один не чувствовал торжественности минуты, не думал о будущем и не волновался. Но взобравшись на помост, он широко раскинул руки, закрыл глаза и несколько секунд стоял так, словно обнимая открывшийся, залитый солнцем бескрайний простор.
А Лука скосил глаза, почесал шею, сплюнул за борт. То туман, то жара! Не поехал бы, ежели б не уговорил Александр Андреевич. Лука уже забыл, что напросился сам и что лекарь Круль обещал указать место, где растет сахарный тростник «для делания рому».
Спустили шлюпки. Берег был в нескольких десятках саженей, крутой и обрывистый, лишь в одном месте полого опускался к воде. Иван Александрович направил туда лодки. В прошлом году он приметил эту низину, о ней докладывал Баранову. Дальше до самого залива Святого Франциска — начала испанских владений — других подходящих гаваней не было.
Первыми высадились на берег Кусков, подштурман Алексей, Лука и четверо алеутов для приема байдар. После разгрузки «Вихрь» уходил на Сандвичевы острова, ни единого часа не хотел Иван Александрович задерживать судно. Солнце уже высоко поднялось над заливом, нестерпимо сверкал океан, с моря песчаный берег казался белым. Шхуна стояла близко к утесам, за ними сразу начиналось небо. Но когда шлюпка черкнула по гальке и спустя минут пять прибывшие взобрались на каменистый горб, новая земля открылась в полном величии и красоте.
Почти два месяца люди не ступали на твердую почву. Хмурые леса Ситхи, дожди, туманы и штормы — вот все, что они у себя видели и знали. А позже в пути — голый берег и зной.
Еще было только начало марта, но зелень укрывала все плоскогорье, тянувшееся от моря к склонам Сьерры-Невады, холмистое, с глубокими каньонами и пологими уступами, с высокой горной грядой, окаймлявшей равнину с юга. Тишина и покой окружали этот уголок земли, обильный пастбищами, теплом и простором. Представлялось, что лучшего места не найти на всей планете, что нужно скорее ставить здесь форт, строить селение.
— Тут тебе целый город можно воздвигнуть, — увлекся даже Лука, до сих пор мрачно сидевший в шлюпке. — Крепостцу с батарейкою. И пали прямо по всем сторонам! Солдат великое множество…
Он задрал шапчонку, с ожесточением замахал руками.
Но его никто не слушал. Кусков озабоченно разглядывал местность, алеуты жмурились и молчали, а подштурман, взбежав на пригорок, смотрел не отрываясь на расстилавшуюся перед ним землю. Вот они, его мечты и думы!
Наконец, Кусков окликнул спутников и приказал начать разгрузку шхуны. Он не обмолвился ни одним словом ни о гавани, ни о месте для форта и очень удивил Алексея, когда после полудня, как только промышленные улеглись отдохнуть в тени утесов, подошел и сказал, что завтра направляет его искать место для будущего заселения. Алексей уже решил, что строиться будут здесь.
— Пойдешь, Леша, по речке, Шабакай именуемой по-местному, — заявил он, вытирая мокрый под картузом лоб. — А я с людьми по берегу пойду. Места тут хорошие, да безлесные. А нам нужно с лесом найти. Строиться будем прочно. Приехали не из пушек палить, а пахать, сеять да промыслом заниматься… Однако ж корсаров тут всяких на век наш хватит. Придется и палисад ставить.
Кусков умолк — говорить много не любил. Еще в Ситхе Алексей видел не раз, как помощник правителя и сам Баранов ходили но крепости, часами не произнося ни слова.
А на корабле доктор Круль готовился к дальнейшему плаванию. После разгрузки «Вихрь» должен итти на Сандвичевы острова выполнять второе поручение Баранова. «Доктор медицины и натуральный историк», как сам себя именовал отставной лекарь, вез владетелю островов королю Томеа-Меа подарки правителя, поклон и благодарность за приглашение обосноваться в тех местах. Сбывались давние планы, обдуманные еще с Резановым в долгие зимние ночи на Ситхе.
В коротеньком сюртуке, обсыпанном на груди табачной пылью, очкастый и низенький, с выпяченной нижней губой, Круль не сидел ни одной секунды на месте, суетился, переставлял ящики связки, бормотал, чертыхался. Солнце нагрело стенки и палубу, в каюте было жарко, но доктор не замечал духоты и лишь изредка вытирал испарину рукавом с торчавшим оттуда оборванным кружевом сорочки.
Время от времени он останавливался, доставал из заднего кармана истрепанный сафьяновый бумажник, вынимал бумажку с какими-то записями, сверялся по ней и снова продолжал расставлять и укладывать свои свертки.
После полудня Алексей вытащил его на берег. Несмотря на чудачества и задирчивый нрав бывшего лекаря, подштурман успел привязаться к неугомонному прожектеру и бродяге и весь долгий путь из Ново-Архангельска с любопытством слушал его рассказы о бесконечных приключениях. Круль исколесил всю Европу, побывал в Африке и в Китае, держал цирюльню в Санкт-Петербурге, прогорел, поступил на службу Российско-американской компании. Получех, полуитальянец, он давно уже обосновался в России, но правильно говорить по-русски не научился.
— Полюбуйтесь, сударь, хоть Калифорнией, — говорил Алексей со смехом, помогая Крулю взобраться на утес, — а то до ваших островов еще долгий путь.
А затем, перестав смеяться, сказало серьезно:
— Жаль, что Александр Андреевич сам не видит сию землю. Он мечтал о ней с господином Резановым.
— Сознание пользы Отечества уже есть радост, — назидательно ответил Круль, одолевая последнюю скалу. Он все еще думал о незаконченных сборах и нехотя следовал за Алексеем.
Но взобравшись на вершину утеса и раздвинув свою огромную подзорную трубу, Круль скоро забыл обо всем и только кряхтел, вертелся и приседал, не в силах скрыть восторга. Потом вытащил портфельчик, достал из него небольшую самодельную карту и, поправляя сползавшие очки, ткнул в нее торжествующе пальцем.
— Вот! Бути верни мои слова! Прямой дорога на островы. Все корабли идут через эти мест. Я буду там, вы здесь. Большой польза колоний. Большой польза жителям. Государь спасибо сказать будет. Баранову! Нам!
Алексей взял у него подзорную трубу. Внизу, у шлюпок, суетились люди, на берегу росла груда тюков и бочонков, отдельно лежали выгруженные на песок кожаные байдары. Две женщины хлопотали у костра. Недавно еще дикий берег казался теперь обжитым, людской гомон отгонял чаек, лениво взмывавших ввысь. Зато плоскогорье, залитое солнцем, с каймой безлесных гор, красноватые расщелины каньонов, снежная белизна Сьерры были тихи и пустынны, словно жизнь не начиналась еще на этой земле.
Неожиданно Алексей передвинул зрительную трубу. Далеко на горизонте, там, где безлесный береговой хребет врезывался в голубизну неба, вырос тоненький дымовой виток. Он тянулся вверх прямо, не утолщаясь и не уменьшаясь. Потом вдоль линии хребта возникли еще два таких столба. Они тоже тянулись прямо и в полном безветрии казались неподвижными.
— Индейцы! — сказал Алексей, чувствуя необъяснимую тревогу. Как будто кто-то невидимый следил за каждым движением на берегу.
Забыв о Круле, он заторопился разыскать Кускова. Он знал обычаи ситхинских обитателей. Там появление дымов означало сбор многих племен, чаще всего на войну. Однако дымки скоро пропали, и, кроме Алексея, их никто не увидел.
Выслушав донесение подштурмана, Кусков тоже забеспокоился. В прошлые годы местные жители встречали его на берегу, ночью, когда подходил корабль, жгли костры. В этот раз он еще не видел ни одного индейца, хотя «Вихрь» двое суток шел, не слишком удаляясь от береговой черты.
— Может, за бостонский куттер посчитали, — сказал он, трогая в левом ухе золотую серьгу. — Американцы теперь строят свои суда на наш манер… А может, идет война с гишпанцами. Поставь караулы, Леша, я побуду тут.
Он приказал никому не говорить ни слова. На свою землю люди должны ступить без опаски. Но сам не спал всю ночь.
Плохо спал и Алексей. Доктор Круль, помещавшийся с ним в одной каюте, давно уже храпел и причмокивал во сне. Голова его, повязанная на ночь по-бабьи платком, белела у открытого иллюминатора. Чуть приметно раскачивалось судно, скрипела обшивка, изредка раздавались шаги караульного матроса на озаренной молодым месяцем палубе. Казалось, никогда не наступит утро… Алексей лежал и думал и об индейцах, и о переходе на «Вихре», и о завтрашнем походе, и о судьбе, приведшей его сюда…
Семь лет назад, на Кадьяке, умер от ран, полученных на охоте за моржами, единственный родственник Алексея, дед Онуфрий. Родители погибли во время холеры еще в России. Умирая, старик бредил теплыми странами, где когда-то бывал в молодости. Потом пришел в сознание, подозвал внука и просил похоронить по морскому обычаю, опустив тело в океан.
Был шторм, и зверобои отказались выйти в море. Они не любили старого гарпунщика за свирепый нрав и тяжелую руку. Алексей молча выслушал отказ, сам зашил в старый парус покойника, привязал якорь и, напрягая все силы, отнес в лодку. Буря угоняла байдарку все дальше и дальше, исступленно швыряла ее, вырвала весла. Алексей изнемог настолько, что не в состоянии был поднять тело, чтобы опустить в воду. Тогда он перевернул байдарку… Через несколько часов мальчишка выбрался на берег за двадцать верст от бухты и в становище зверобоев уже не вернулся. Он двинулся пешком по берегу, направляясь в Ново-Архангельск. По пути Алексей встретил судно Резанова, шедшее на Ситху.
Ревизору российских колоний очень понравился смелый, решительный паренек, с такими же вьющимися русыми волосами, как и у него самого, открытым веселым характером. Резанов рассказывал ему о Петербурге, Японии, южных морях и землях. Алексею вспоминались и слова деда, давние разговоры бывалых промышленных. Он готов был слушать камергера без устали.
Резанов хотел взять Алексея с собой в Калифорнию, но правитель колоний Баранов не отпустил.
— Придет время, сам поведешь туда судно, — сказал он, с удовольствием разглядывая из-под нависших бровей Алексея. Подросток ему тоже нравился. — Нам свои мореходы потребны.
Шесть лет прожил Алексей в Ново-Архангельске. Учился в школе, устроенной Барановым, плавал по заливам, ходил до редута «Св. Михаила» в Берингово море, описывал берега, составлял навигационные карты. Хотел подружиться с Павлом, крестником правителя, таким же сиротой, изучавшим мореходное дело в Кронштадте и в Англии, но из этой попытки ничего не вышло. Тихий и замкнутый Павел охотно помогал ему в ученье, но сторонился отчаянных выдумок Алексея, взобравшегося дважды на недоступную вершину горы Эчком, а в другой раз с десятком алеутов, вооруженных только промысловыми дротиками, напавшего на пиратское судно. Пираты прострелили тогда ему ногу. Зато крестник правителя часто был изумлен замыслами Алексея, всегда точными, ясными, исполнимыми.
Алексей очень привязался к Резанову. И когда тот вернулся из Калифорнии, интересовался всем, обо всем расспрашивал и не знал лишь про обручение и будущую женитьбу Николая Петровича. Резанов о ней не говорил никому и открыл секрет только правителю. Да эта сторона жизни и не интересовала Алексея. Он хотел одного — самому побывать в новых местах, строить поселение. Баранов и Николай Петрович составляли уже подробный план.
Еще в разговорах с испанцами, особенно с падре Уриа и Кончей, Резанов понял, что можно и должно поставить заселение на ничейной земле, на границе с Калифорнией, вспахать пустующие прерии, развести скот, научить индейцев обрабатывать поля. Тогда не надо будет зависеть от торговли, которую все время старается запретить Испания.
Однако план пролежал шесть лет. Резанов уехал в Петербург, надеясь вернуться через год, как только кончится война в Европе, но не вернулся совсем. Заболев дорогой, он умер в Красноярске. До последней минуты он не думал о смерти…
Прибывший из Охотска шкипер рассказывал о последних днях Резанова. После отъезда из Ситхи он направил на Сахалин тендер «Авось» под командой Давыдова, а сам на «Юноне» прибыл в Охотск. Отсюда «Юнона» с Хвостовым пошла на Сахалин и Курилы в помощь Давыдову, а Николай Петрович спешно выехал верхом в Якутск, чтобы не терять ни одного лишнего часа и поскорее явиться в Петербург. Возможность войны, дела в колониях, думы об оставшейся Конче беспокоили и торопили. Однако тяжелый путь по горам и топям, переправы через бесчисленные речки, а затем простуда задержали его, и он прибыл в Якутск лишь в начале зимы.
Измученный и больной (он провалился в реку при переправе), Резанов не хотел задерживаться и снова помчался дальше. Теперь он ехал по замерзшей Лене в санях, немного отдохнул и окреп. Зато в Иркутске силы снова покинули его, почти месяц он не вставал с постели. Он исхудал, глаза его ввалились, никто не узнавал в нем живого, веселого юношу, каким он бывал много лет назад у отца в этом самом городе.
И рассказывал он неохотно, и все торопился ехать. Больным, беспокойным он и покинул Иркутск. Губернатор сам проводил Резанова, помог сесть на лошадь, послал с ним врача.
Врач сопровождал Николая Петровича до Красноярска. Дальше никто из них уже не поехал… Совсем обессиленный, Резанов упал на дороге с лошади, и его уже без сознания доставили в Красноярск. Он бредил и настойчиво требовал торопиться в Петербург.
«Как далеко еще!.. Как далеко!..»
Местный и иркутский врачи определили сотрясение мозга.
На рассвете Николай Петрович ненадолго пришел в сознание. За Енисеем всходило солнце, между скалистых берегов розовел снег. Необъятный простор открывался перед глазами… Резанов с трудом приподнялся на локте, напрягая последние силы, несколько секунд глядел в окно. Затем упал на подушку, и дыхание его погасло.
В Ново-Архангельске целую неделю был приспущен флаг, архимандрит Ананий в траурной ризе служил панихиду…
Алексею казалось тогда, что мечта его тоже никогда не осуществится. И вот Баранов послал его с Кусковым в давно желанный вояж. Уже не мальчиком, а двадцатичетырехлетним мужчиной, помощником человека, которому правитель доверил самое значительное дело и который был его единственным верным другом.
— Верю и тебе, Алеша, — сказал ему Баранов на прощанье. — Думаю, своего отечества не подведешь. Мало нас тут, а дéла, ох, как много…
Тогда же Алексей впервые заметил, как постарел правитель.
Полтора месяца шли они до Калифорнии. Полтора месяца ждал он этого дня. Что ему скажет «завтра»? Пустынные места, люди, которых он не знал, быть может, враги. Неизвестно всё. Даже птицы, деревья и травы. Завтра корабль уйдет дальше, останется немного людей, как на необитаемом острове.
Алексей долго ворочался на своей койке. Ночной туман давно уже окутал судно, расползся по заливу. В сырой белой мути утонул берег, горы, вся земля. Было глухо и сыро, лишь изредка слышался у борта плеск воды да храпел отставной лекарь. Алексей закрыл иллюминатор, натянул на голову одеяло и постарался больше ни о чем не думать. Но это ему не удавалось, и он заснул только перед рассветом.
Глава вторая
Вход в реку преграждал бар. Река наносила песок, морской прибой разбивался о широкую отмель. Короткие сильные волны сталкивались с речным течением, бурлили и вскидывались, отступали и снова били по камням. Для судов устье было недоступно, и только легкая байдара Алексея смогла проскочить у правого, более отвесного берега.
Сразу стало тише, рев ослабел, но от множества мелких камней река кипела бурунами, несла лодку к лесистому берегу, наплывали высоченные красные скалы. Казалось немыслимым удержаться на месте, не то что двигаться дальше.
— Погибель, Лексей Петрович, а? — твердил Лука, хватаясь за кожаный борт лодки. — Тонем! Без всякого спасения…
Алексей даже на него не глянул. Сжимая рулевое весло, он упирался ногами в дно байдарки и вел лодку между бурунов. Гребцы-алеуты работали, не разгибаясь. Чернобровый креол Василий стоял на коленях с багром в руках.
Камни становились все крупнее, они вырастали из вспененной неглубокой воды, угрожая тонким кожаным бортам лодки. Некоторые камни были выше человеческого роста и словно перегораживали реку, другие тянулись посредине ее длинной грядой. Но зато чем дальше, тем яснее обозначался единственный среди них проход, и вел он к огромной, со сквозным отверстием скале, стоявшей над водой, как гигантская арка. Здесь был ход в реку. Тысячи лет высилась чудовищная дырявая глыба гранита на фоне таких же диких красноватых обрывов, уходящих все дальше в глубину гор.
— Ворота открыты, промышленнички! — сказал Василий и высоко поднял багор. — В царство мое, государство!
Мокрая борода креола блестела, черные пряди волос спадали на лоб, сверкали белки глаз. Сын алеутки и цыгана, бежавшего в незапамятные времена с Нерчинских рудников, он знал почти все бухты западного побережья Америки. Восемь раз был в плену и у корсаров, и у индейцев, знал все языки, которые слышал, плавал с Кусковым в Кантон и сюда, в Калифорнию, вел переговоры с вождями местных племен. Реку Шабакай он открыл тогда же, с моря, но плыл он по ней впервые.
Алексей направил байдару под каменную арку. Арка была настолько высокой и просторной, что под ней мог бы пройти корабль, и, поистине, напоминала ворота.
— Ну и ну, — крутнул головой Лука, все еще державшийся за борт лодки.
Однако, не видя бурунов и камней, он тоже взялся за весло, и байдара медленно и плавно, преодолевая мощное течение, прошла ворота. Дальше открывалась стремительная, но чистая гладь реки, сдавленной крутыми утесами, местами поросшими лесом, местами голыми и неприступными. Словно страшная сила разорвала горы, и в этой расщелине неслась река. Все же после бешеной пляски среди бурунов здесь было плыть легко. В первый раз за всю дорогу Алексей положил весло, вытер мокрое от брызг лицо, зачерпнул горстью воды, напился.
— Кажись, проскочили! — сказал он, снимая шляпу. — А места-то какие, господи!
Он обернулся, посмотрел на ворота, затем на уходящие к небу стены каньона, на гигантские деревья, достигавшие вершинами краев ущелья. Ослепительный цвет неба, резкие границы тени, первобытные скалы и лес на непостижимой крутизне — все было так захватывающе ново и красиво, что Алексей несколько минут только вздыхал и улыбался.
— А ведь это — наша земля, Василий! — сказал он, наконец, креолу, тоже жадно разглядывавшему берега. — Твое царство-государство… И речка наша. Никому мы тут мешать не будем, и нам никто не станет. Город выстроим, мельницу, корабли!
— Рвани охотской навезем, кабак поставим! — в тон ему ответил Василий и, обернувшись, насмешливо блеснул цыганскими очами. — Церковь еще, купелю — диких крестить!
Алексей с удивлением глянул на него, но креол уже отвернулся и занялся багром. Зато в разговор ввязался Лука. Забыв только что пережитые страхи, он начал мечтать о таком колоколе на церкви, который «гудел бы на сто верст». Потом спохватился.
— А чо с камнями, Лексей Петрович? — спросил он, беспокоясь. — Ить корабли — не раки. Не пройдешь в речку.
— С вами тут помечтаешь! — Алексей засмеялся, махнул рукой. Однако слова Василия, насмешливый взгляд задели его. Некоторое время он усердно работал веслом, стараясь держать байдару посредине течения, и даже не любовался берегами. Приподнятое настроение постепенно проходило, уступало место заботам и беспокойству. Он прекратил разговоры и приказал налечь на весла.
Был уже полдень. Отсюда, из глубины ущелья, виднелось побелевшее от зноя небо, залитые солнцем вершины скал. Но внизу было прохладно, немного сумеречно, и это ощущение позднего часа еще больше заставляло Алексея торопить гребцов. Кусков дал всего три дня на поиски подходящего места по Шабакаю. Правитель новой колонии считал, что за это время партия Алексея пройдет верст тридцать — дальше ставить селение не имело смысла, а они потратили половину дня только для того, чтобы одолеть бар и миновать устье.
Что ждало их дальше, никто не знал. Может быть, пороги, водопады, а может, и другие препятствия. Беспокоили не только неизведанный путь, но и те три дыма, виденные вчера по прибытии корабля, как раз в той стороне, куда направлялась теперь байдара. А главное — чем дальше она продвигалась, тем меньше оставалось уверенности, что удастся найти место для заселения недалеко от моря. Ни обширных равнин, ни пастбищ здесь не было, только гористые берега, изрезанные ущельями, тянулись без конца, может быть, на сотню миль. Местность годилась для постройки неприступной крепости, но не для мирного поселка.
Лишь два раза встретились небольшие низины, поросшие дубом и лавром, с такой густой и сочной травой, что даже равнодушные к земле алеуты, присев на корточки, с удовольствием гладили зелень руками. А Лука рвал ее и нюхал, а потом ковырял землю и долго разглядывал жирный перегной.
— Тут тебе сам-тысячу вырастет! — хвалился он всем, вытирая пальцы о штаны. — Вот те крест! Как у нас в России, в Митькине…
Увлекшись, Лука забыл, что, поротый каждонедельно на барском дворе, еще мальчишкой удрал из далекого Митькина и никогда не знал — суглинок ли панская земля или чернозем. Да и за сорок лет скитаний по тайге и ледовым морям вряд ли когда думал о земле.
В этой ложбине Алексей сделал первый привал. Пахучие невиданные деревья, нежная листва дубов, зеленые цепкие нити, как водоросли, опутавшие стволы и корни, плеск водяного каскада, низвергающегося со страшной высоты, — все поражало новизной и прелестью. Но отдыхали не больше получаса. Алексей хотел сегодня пройти по реке как можно дальше, да и в углублении на берету Василий нашел следы недавнего костра.
— Дикие! И не наши! — сказал он, отозвав незаметно Алексея в сторону. — Вишь скрытые места? Береговые не станут хоронить следы. А только не тревожь задарма людей, хватит и нас, страховитых.
Беззаботно посвистывая, креол отошел к лодке и остался ее сторожить. Алексей оценил совет, ничем не выдал неожиданного открытия, но тоже принял меры предосторожности. Огонь приказал не разводить и с едой не задерживаться. Пока гребцы жевали сухую рыбу и хлеб, сидел с ружьем на камне, не сводя глаз с лесных зарослей. Последним вошел в байдару и повел ее дальше, стараясь держаться середины реки. Но сам страха не чувствовал. Было только неприятное ощущение, что каждую минуту откуда-нибудь из-за камня может взвиться гибкая оперенная стрела. Значит, здесь тоже есть враги?
Остаток дня и вечер продолжали работать веслами, ночевали в байдаре, укрыв ее под каменной глыбой, нависшей над водой. Утром, как только сошел туман, снова тронулись в путь.
Местность почти не изменилась. Те же рваные скалы, крутизна и высокое голубое небо. Лишь река стала немного шире и спокойней, да чаще встречались лесные заросли, спускавшиеся к самой воде. Ни зверя, ни птиц. За все время встретили одного орла, медленно проплывшего далеко в вышине. Зато запахи деревьев и трав становились острее и крепче, ощутительнее жара.
— Ить, куда забрались! — бормотал Лука и, ворочаясь, беспокойно допытывался у Василия о тростнике «для делания рому». — Тут тебе он и расти должен, Василий. Сказано — где жара!
— Тут, — серьезно подтверждал креол. — И бочонки рядом. На деревьях, будто груши.
Лука моргал, затем плевал и сердился.
— От, идол!
Алексей не слушал разговора промышленных. Хотя вчерашние опасения рассеялись — кругом было спокойно и тихо, — но нетерпеливое беспокойство не оставляло его, и он даже не любовался, как вначале, угрюмой красотой горного каньона. Скалы тянулись за скалами, красные утесы вздымались в невероятную высь, по обрывам взбегали леса. Ни одной долины или широкого увала не пересекали ущелья, селиться могли тут только горные козы да орлы. И все же он не терял надежды.
Смочив шляпу и расстегнув ворот кафтана, Алексей помогал гнать байдару веслом, чаще сменял гребцов. Лицо его осунулось, не защищенные от солнца, покраснели и саднили кисти рук, болела спина. Но он упрямо вглядывался в извилины бесконечного каньона и продолжал вести лодку.
К концу второго дня неожиданно изменилась погода. В горах поднялся ветер, над ущельем взвихрилась песчаная пыль, невидимая снизу туча закрыла солнце. На реке сразу потемнело, вода подернулась рябью.
— Гроза будет! — сказал Василий, становясь на колени и вглядываясь в небо. — Почитай, к ночи, а то и раньше. Поискать бы место укрыться. В сих краях ветер до урагану доходит.
Алексей слышал об этом и от Кускова. Во время бури оставаться на реке нельзя. В узком ущелье, как в трубе, разобьет и людей, и лодку. Надо искать пристанище на берегу. Но берег, куда ни глянь, тянулся все такой же обрывистый и недоступный.
Не говоря ни слова, Алексей скинул кафтан, шляпу и, простоволосый, в надувшейся пузырем рубашке, изо всех сил налег на весло. Алеутов тоже не пришлось понукать. Василий сунул в руки Луке запасной багор. Легкая байдара пошла вдвое быстрее, ей помогал и ветер, шквалами налетавший сверху.
— Пропадем, Василий, — вздыхал Лука, стараясь не отстать от креола и поспешно работая багром. — Пустила баба — не ревела, не упрашивала… Погибель моя!
Бороденка промышленного и жидкие волосы были мокры, облупленный нос побурел, усы поднялись торчком. От непривычной гонки он задыхался, но работал ловко и умело, страшась, что Василий огреет его по башке. Лучший зверобой компании, на других работах он был ледащ и ленив и боялся только троих людей: Василия, своей жены — огромной, молчаливой Серафимы — и главного правителя колоний Баранова.
Ветер постепенно усиливался. Пыль и тучи почти закрыли ущелье, высокие волны ярились в наступившем сумраке. Порывы ветра гнали байдару к берегу — стоило неимоверных усилий держать ее в середине фарватера. Лодку заливало водой, некогда было вычерпывать, быстро сгущалась темнота. Берега тянулись по-прежнему высокие и отвесные, не было надежды, что когда-нибудь они изменятся. Потом вдруг каньон озарился ослепительным зеленоватым светом, а вслед за ним ахнул такой удар, что, казалось, раскололось небо и рухнули горы. Алеуты упали на дно лодки. Лука выронил багор и присел, закрыл голову руками. Удержались на местах лишь Василий и Алексей, оглушенные и бледные. Неуправляемая байдара заплясала на волне.
— Держись! — первым опомнился Алексей. — Эй, на весла!
Следующий удар был еще сильнее и продолжительнее, зато при вспышке молнии Василий увидел недалеко впереди продольную расщелину у правого берега.
— Туда! — крикнул он, хватаясь за багор. — Скорей!
Алексей мигом повернул лодку. Он тоже приметил распадок. И, словно указывая путь, оттуда блеснул выстрел. Эхо слилось с очередным громовым раскатом, но вспышка была замечена. Друзья или враги?.. Не рассуждая и не колеблясь, Алексей направил байдару к берегу.
* * *
— Вы можете здесь располагаться, синьоры!
Человек в темном покрывале, накинутом по-индейски через голову, и в высокой шляпе с широкими полями, обшитыми серебряной тесьмой, прислонил ружье к камню и указал Алексею и его спутникам место возле костра.
В другом углу пещеры лежали и сидели несколько индейцев, тоже закутанные в одеяла, но без головных уборов и украшений. Черные волосы их были завязаны на макушке пучком. При появлении новых людей сидевшие переглянулись, что-то резко и гортанно сказали и снова уставились на огонь.
— Сюда, — перевел испанскую фразу Василий, быстро и внимательно оглядывая убежище. — Приглашает пока с почтением.
Измученные путники молча уселись у костра. От напряжения еще дрожали руки и ноги, мерещились разбушевавшаяся стихия, спасительный берег, веревка, брошенная незнакомцем с обрыва, крутая тропа среди скал… Люди тяжело дышали и не шевелились.
Человек в плаще и шляпе тронул одного из индейцев, что-то ему сказал. Тот поднялся и вышел. Незнакомец тоже направился вслед за ним.
Минут через пять Алексей почувствовал, что первое оцепенение прошло. Он глубоко вздохнул и повернулся к Василию — единственному, кто, казалось, почти совсем не устал.
— Ну, не гадал я, — признался он откровенно, — что выберемся да еще в гости попадем.
Он понизил голос, с любопытством и некоторым беспокойством поглядел на лежавших индейцев, на всю необычную обстановку.
— Что за люди? Как думаешь, Василий, а?
Креол повел плечом.
— Кто знает?.. Одно полагаю, худого для нас не помышляют. Главный, должно, из Мексики, черный… Дикие — вроде дальновских. Может — ранчеры, а может — инсургенты. В прошлом годе слышал и о таких.
Василий говорил небрежно и довольно вяло, но у него блестели глаза. Дух приключения уже будоражил его беспокойную натуру.
Алексей осмотрелся. Пещера была большая, высокая, потолок и стены тонули в темноте. Очевидно, она находилась неглубоко в горе — раскаты грома доносились явственно, временами проникал ветер. Дым уходил вверх. Никакого убранства или признаков постоянного жилья. Люди спали на голых камнях, место для костра было выбрано, как видно, случайно. Несколько ружей стояли прислоненные к стене, рядом валялась кое-какая поклажа и седла. Быть может, находившиеся в пещере были на самом деле пастухами из какого-нибудь владения и пережидали здесь грозу. Значит, отсюда недалеко испанские земли!
Это соображение озадачило Алексея. Кусков сказал, что речка как раз уходила от них в сторону, шла по русским, уступленным индейцами местам и что вблизи нее чужих поселений не было. Он уже обернулся, чтобы сообщить об этом Василию и расспросить поподробней (креол плавал тогда с Кусковым), но в это время раздался стук камней, донесся повелительный голос, и в дальнем конце пещеры снова появился человек в плаще и шляпе. Он вернулся один. Индейцы, по всей видимости, остались у входа.
Незнакомец был худ, высок. Темное лицо его словно перекрещивалось длинными тонкими усами, большой шрам поперек лба приподнимал левую бровь. Хозяину пещеры могло быть и пятьдесят лет и тридцать, а изуродованная бровь придавала лицу свирепое выражение. Но сейчас он казался скорее взволнованным, чем недовольным.
Приблизившись к огню, он тронул рукой шляпу, поклонился и произнес несколько фраз по-испански. Василий неожиданно вздохнул.
— Он говорит, что его зовут дон Петронио и что он рад, что мы не бостонцы, — перевел он поспешно, не сводя глаз с испанца. — А наипаче доволен, что мы русские…
Креол хотел еще что-то добавить, но Алексей, а глядя на него, и Лука встали со своих мест и, в свою очередь, раскланялись.
— Передай, что мы тоже рады и благодарим за помощь, — заявил Алексей Василию. — И сообщи, кто мы такие и для чего сюда прибыли.
Алексею понравилась вежливость испанца, и, кроме того, было приятно сознавать себя начальником. А особенно радовало, что этот дон, кто бы он ни был, особо уважительно отнесся к ним, потому что они русские. Выходит, что тут уже о них слышали.
Пока Василий переводил, один из выходивших индейцев вернулся, таща на себе убитого барана, и тут же принялся его свежевать. Только сейчас Алексей и его спутники почувствовали, что они голодны, а Лука сразу же подсел к индейцу и начал ему помогать.
— Горло ему перережь, почтенный, — трогал он индейца за руку. — Кровь собери. Ить, темнота!
Индеец не понимал, но старался сообразить, о чем идет речь. Потом догадался, что-то проговорил и, важно кивнув головой, передал нож промышленному. Лука с ожесточением принялся за дело. Скоро куски ловко разрубленного барана жарились на углях, а проснувшиеся индейцы с любопытством и уважением глядели на Луку.
Петронио внимательно слушал Василия. Временами, когда креол, подыскивая нужное слово, умолкал, он терпеливо ждал. Лицо его, наполовину скрытое широкими полями шляпы, оставалось неподвижным, но видно было, что испанец внимательно слушает. А когда Василий упомянул о Резанове, о том, что они приехали сюда во исполнение его планов, Петронио быстро поднял голову.
— Я знаю синьора Резанова, — сказал он с неожиданным интересом. — Я служил тогда в президии. И я знаю, что он умер. Вы были все время с ним?
— Нет, он уехал один, — ответил Василий. — А скончался в Сибири.
— Я спрашиваю не из любопытства… — Петронио вдруг нахмурился, снял шляпу. Шрам на лбу, длинные усы и впалые щеки делали его старше. Теперь он выглядел пятидесятилетним, да и на самом деле, очевидно, это было так. — В сорока милях отсюда, в миссии Сан-Пабло, живет синьорита Аргуэлло. Четыре года назад она узнала о смерти синьора Резанова и покинула людей. Может быть, вам придется бывать в тех местах — расскажите ей. Но не упоминайте моего имени…
Он умолк, прошелся по пещере. Длинная тень его задевала каменные своды.
— Она получила известие утром. Мы уже знали с вечера. Весть о смерти синьора Резанова губернатор получил из Мексики. Но никто первый не хотел сообщить синьорите. Сказал Гервасио, приемный сын ее отца, преследовавший девочку своей любовью… Два дня не выходила она из комнаты, два дня не варился обед, слуги на кухне плакали. Дон Аргуэлло не покидал церкви, а синьора и дети молились дома… На третий день она вышла. Ни единой слезинки не было в ее глазах. Раздала свои платья женщинам, попросила позвать настоятеля. Монах благословил ее отъезд… С тех пор она живет в миссии.
Петронио, как видно, хотел еще что-то сказать, но удержался. Не доходя до костра, он резко прикрикнул на ждавших ужина индейцев, поднял их. Те послушно и торопливо стали собираться.
— Прощайте, синьоры, — приблизился он снова к гостям. — Гроза прошла. Завтра продолжите путь. Это жилище — ваше!
Петронио сделал широкий жест рукой, низко поклонился и вышел вслед за индейцами.
— Куда они? — нарушил молчание Лука. — Пошто сорвались? Кто такие?
— Инсургенты! — вдруг сказал Василий задорно. — Мятежники! Против короля воюют. Чтоб людям вольно жилось! За этого дона Петронио гишпанцы объявили десять тысяч пиастров. Еще у Дракова мыса про него слышал…
…Алексей вышел из пещеры. Гроза действительно утихла. Внизу гудела река, огромные звезды светились между разорванными облаками, кругом темнели горы. Белый плотный туман наползал на землю, было беспокойно и душно.
Встреча с человеком, знавшим Резанова, а главное, рассказ о той странице его жизни, о которой услыхал впервые, заинтересовали и взволновали Алексея. Он даже не стал слушать Василия, рассказывавшего Луке про действия инсургентов. Николай Петрович никогда не говорил ему о своей калифорнийской невесте. Он возвратился тогда деятельный больше прежнего, бодрый, говорливый. Правда, иной раз он внезапно умолкал посреди разговора, задумывался, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. Как будто чувствовал, что покидает эти края навсегда…
Полный сочувствия и какого-то неизъяснимого любопытства, Алексей долго бродил по каменной площадке. Затем вернулся к костру и молча прилег возле уснувших спутников. Но сам заснул не скоро. То Резанов, то незнакомая девушка, то почему-то Лука и Баранов мерещились ему всю ночь.
Весь следующий день партия Алексея поднималась по реке. Но и на этот раз мест для заселения не было. Тянулись все те же крутые берега, скалы, потом речка стала совсем узкой. Пришлось повернуть назад.
Глава третья
Место для колонии нашел Кусков. Отправив Алексея вверх по реке, он сам с партией алеутов и промышленных двинулся вдоль морского берега. Ему не хотелось удаляться в глубину края. Океан был знаком, отсюда все же ближе казалось до Аляски. Океан был не только изведанным другом, он связывал его с Барановым. Он мог служить и защитой.
На второй день пути, перейдя речку по камням и перевалив горный кряж, Иван Александрович остановился со своим отрядом на отдых. Расположились у самого берега, полого спускавшегося к морю. С севера равнину сторожили горы, густо поросшие лесом. К югу местность постепенно возвышалась и уходила до горизонта. А прямо перед путниками открывалась небольшая бухта и почти напротив нее — чуть видная каменистая гряда островков. Кусков узнал их. Это были Ферлонские камни, расположенные на траверзе залива Святого Франциска. Там находились лежбища морского зверя.
Высокое, открытое место, годное для посевов и пастбищ, близость моря, а главное, обилие леса и возможность удобного общения с испанцами и промысла котов прельстили расчетливого Ивана Александровича. Примерно о таком месте он и говорил главному правителю. Все же, честный и точный во всем, он решил дождаться Алексея, и, ежели тот не нашел лучшего, селиться здесь. А неделю спустя уже приступили к строительству форта.
…Алексей шел берегом. Солнце накалило камни, бледное небо незримо сливалось с океаном. Был час отлива и такой зной, что, казалось, рыболовы-чайки рассекают горячий воздух. Стояла середина лета.
Сверху, со стороны нового форта, доносился стук топоров, звенела пила, в кузне, стоявшей ближе к морю, гулко ковали железные скобы. Иван Александрович спешил до осенних дождей обнести заселение палисадом.
Алексей возвращался из стоянки алеутов, разместившихся со своими байдарами у подножия береговых скал. На разведку лежбищ морского зверя алеуты пока не ходили — ловили для всей колонии рыбу, били птиц. Кусков наказал передать старшине — алеутскому князьку Нанкоку, — чтобы явился завтра с половиной отряда на «таску» деревьев из леса.
— Рыбка в море уйдет, кит кушать будет. Я лучше тут буду… — пробовал было отвертеться от тяжелой работы Нанкок, но Алексей засмеялся и что-то чересчур быстро согласился. Озадаченный князек поспешил отказаться от своих слов.
С молодым помощником Кускова он чувствовал себя всегда неуверенно. Тот не грозил, не ругался, а если кричал, то потом шутил и самое трудное делал сам. И все вокруг него кричали и смеялись, а делали больше других. Но однажды Нанкок видел, что, когда задира промышленный кинулся с ножом на другого, Алексей вывернул ему руку так, что тот провалялся больше месяца. Непонятный человек…
Алексей давно не спускался сюда, к скалам. С тех пор, как начали ставить срубы и рыть колодец, прошло уже больше месяца, у моря делать было нечего. Люди рубили в горных ущельях дубы и чагу — красную сосну, носили на себе к месту будущего форта, добывали глину, лепили мазанки. Часть промышленных и бабы копали землю, сеяли на пробу роясь, сажали картошку.
На заре, как в далекой России, вился над жильем дым, пахло квашней и хлебом. Хлопал крыльями и голосил вывезенный с Ситхи огненно-рыжий петух.
Туманы и зной отнимали много дорогого времени. Непривычные к этим местам люди не знали, как укрыться от ночного холода и сырости, а днем не выдерживали изнуряющей жары, худели и сохли. Бабам не помогали платки, козырьком повязанные почти над бровями, лупились носы и щеки, с непривычки темнело в глазах. Но Иван Александрович не давал отдыха никому. Почерневший и заросший седеющей бородой, всегда в картузе и суконном кафтане, тащил он на плечах дубовое бревно, а за ним, подхватив другой конец, согнувшись от тяжести, тужились четверо мужиков. Алексей тоже по нескольку дней не выходил из леса — рубил и пилил здоровенные комли.
Коней и быков не было. Кусков рассчитывал достать их в миссии Сан-Франциско, но до окончания первых построек не хотел заводить связей с испанцами. Ограничился тем, что послал в Монтерей подарки Баранова. Правда, ждал, что испанцы прибудут сами. Узнав же от Алексея о доне Петронио, нахмурился.
— Нечего нам в чужие дела вмешиваться, — заявил он недовольно. — Тут свои законы, не нами придуманные. А мы приехали со своими соседями в мире жить.
Но о Петронио расспросил подробно, сколько с ним индейцев, каковы на вид, какое оружие. А услышав про дочку коменданта, посветлел и, трогая в ухе золотую серьгу, молча постоял у камня. Алексей догадался, что Кусков знал обо всей этой истории и, быть может, даже видел девушку. Но спросить о ней почему-то удержался. А вместе с тем уже не раз он вспоминал рассказ Петронио, и, когда заходило солнце и длинные тени бугров ложились на равнине, часто с любопытством глядел в сторону степи, словно ожидая там увидеть донну Марию.
Сейчас, идя по плотному, упругому песку обнажившейся отмели и видя очертания кряжа, за которым находился залив Святого Франциска, Алексей опять подумал о печальной судьбе этой девушки…
Он шел, подбирая мелкую гальку, потихоньку швырял ее в крабов, ползавших по отмели. Потом остановился, посмотрел на чуть видневшиеся в мареве Ферлонские камни. Они выступали на поверхности океана, как огромные квадратные зубы. Так и не удалось послать туда котиколовов. А времени прошло порядочно! На сей раз Иван Александрович и слышать не хотел о промысле, пока не поставят главных строений. Если есть коты — никуда не денутся. Сперва нужно обстроиться. Расчетливый и бережливый во всем, правитель новой колонии не скупился, когда дело шло о его людях. Казармы ставили добрые, на сотни лет, крыли тесом, семейным рубили особо. Рыли колодец, два погреба, собирались строить баню, кожевенный завод и сукновальню…
Хозяйственные заботы вновь овладели мыслями Алексея. Он был теперь главным помощником Кускова. Вздохнув и передвинув шляпу на выгоревших от солнца волосах, он швырнул последний подобранный камешек и свернул к скалам. Там, за крайним утесом, находился широкий проход.
Однако, не доходя шагов тридцати до мыска, он услышал доносившийся оттуда непонятный топот и отчаянные выкрики Луки. Словно промышленный с кем-то бранился. Алексей прибавил шагу, а когда свернул за камень, в недоумении остановился. Лука, в подштанниках и нательной рубашке (пришел «с жары окунуться»), босой и без картуза, кружился среди четырех коней, держа их за концы арканов, накинутых на шеи. Полудикие животные пятились и храпели, пробовали вздыбиться, а Лука скользил по горячему песку, еще больше пугая лошадей криками.
— Лексий Петрович! — завопил он, увидев, наконец, подмогу. — Выпущу!..
Подхватив арканы, Алексей помог успокоить животных. Это были длинногривые степные кони рыжей масти с темными полосами вдоль спины. Они оказались довольно послушными и больше не пытались вырваться. Очевидно, Лука просто испугал их своими криками. А крайняя, по виду самая беспокойная, лошадь вдруг тихонько заряжала и потянулась теплыми мягкими губами к плечу Алексея.
— Откуда они? — спросил он, запыхавшись, и ласково погладил золотистую морду животного. — Где ты их взял?
Лука уже приободрился и, подтягивая подштанники, пустился в подробный рассказ о том, как хотел «окунуться» и только разделся, а тут из-за береговых скал вдруг показалась эта четверка, а на пятом коне ехал индеец «наг и черен видом». Он сунул в руки Луке арканы, приложил пальцы к груди, затем ко лбу, что-то проговорил, повернул своего конька и скрылся «как скрозь землю».
— По-своему сказал или по-нашему?
Лука переступил на горячем песке, хотел почесать бороденку, но руки у него были заняты.
— Видать, по-своему… Погоди! — промышленный вдруг восхищенно выругался. — Ить, он же с того отряду! Барана с ним вместе резали… С отряду Петрония. И бубнил-то он тут о нем! Ну, прямо из головы вон! Как же я-то так, а?..
Алексей перестал расспрашивать. Подобрав арканы и повернув лошадей, он быстро повел их к форту. Пусть Кусков решает сам. Ясно, что четверку прислал дон Петронио и, как видно, в подарок. Наверное, появился в этих местах и успел разузнать, что тут делается… Примет ли Иван Александрович сей сюрприз?
Правитель новой колонии отказался от неожиданного подарка. Он погладил каждого из приведенных коней и, с видимым усилием над собой, отпустил их на волю. Затем подошел к Алексею.
— Не возьмем, Леша, — сказал он, положив руку ему на плечо. — Может, он и добрый человек, а только мы тут флаг свой представляем…
Стуча сапогами по камням, он двинулся к палисаду. Алексей знал, как трудно было ему отказаться от этой помощи. Люди изнурились, скот надо было добывать у испанцев или индейцев, а с теми и другими еще не удалось встретиться. Племена, оставившие землю, видимо, откочевали к Каскадным горам, испанцы не подавали признаков жизни.
Все же Алексей почувствовал облегчение от этого поступка Кускова. Словно боялся, что тот не выдержит искуса. Он даже улыбнулся, видя, как разочарованно плюнул Лука, ждавший, по крайней мере, хоть полкружки рома. Теперь награда пропала. Промышленный поднял камень и с ожесточением кинул его в одну из лошадей, отставшую от других и мирно щипавшую посевы. Животное шарахнулось, стало на дыбы, затем понеслось вскачь в прерию.
Алексей вернулся к строениям и до вечера уже никуда не отлучался. Палило солнце, густо истекала из свежеокоренных бревен смола, сохла и превращалась в камень глина. Ошалелые от зноя люди копались у высокого тына, тесали и пилили плахи. Они работали в одних потемневших от пота нательных рубахах, обернув головы тряпьем и пахучими ветками лавра.
Разговоров не было. Шуршали с веселым подзвоном пилы, стучали топоры да изредка кто-нибудь натужно крякал, дорвавшись до баклаги с квасом. Да в тени мазанки, развешивая сушиться белье, высоким голосом пела баба.
Жара истомила всех, но Иван Александрович торопил своих людей, ставших плотниками, землекопами, лесорубами. На пустынном берегу океана, под бирюзовым небом медленно, вершок за вершком, вырастало новое поселение Российско-американской компании.
* * *
Форт стоял на горе. Сто шестьдесят шесть ступеней вели от него к морю среди гряды камней и скал. Просторный прямоугольник берега был обнесен двухсаженным тыном, по углам поставлены сторожевые будки. Казармы и дом правителя примыкали к самому палисаду. Прочие строения и магазины заложены на другой стороне двора. Форт еще не был достроен и походил на крепость с высокими воротами, глухими стенами. Жилища для алеутов и байдарочные сараи собирались строить за оградой, там же выбрали и место для бани. Иван Александрович собирался развести еще сад и пасеку, чтобы хоть немного напоминало родину. Это было его давней мечтой.
— Не на год строимся, — говорил он с гордостью, хлопая огрубевшей рукой по какому-нибудь срубу.
Он отходил прочь, подальше от форта, и долго глядел на желтеющие строения, на склоны гор, поросшие дубом и лавром, на пустынный пока океан и ровную дикую прерию, на которой видел стада, пашни. Проселок меж высокой пшеницы, конь под дугою, телегу со снопами… Благодатные земли, освященные мужицким трудом.
К концу августа прибыло небольшое суденышко из Ново-Архангельска. Главный правитель отправил его проведать новое заселение, прислал с десяток промышленных, две чугунные для салютов пушки, молодого чахоточного монаха и плотный пакет с сургучными печатями.
Шкипер подивился форту, обругал гавань, рассказал, что Баранов сам отбирал людей, сам проверил поклажу и такелаж судна, передал низкий поклон всем.
— Постарел Александр Андреевич, — говорил безбородый сухонький старикашка шкипер, — сильно постарел. Одначе откудова и сила берется? Днем и на море, и в крепости, сам штурманов обучает, ночью до вторых петухов по зальцу своему ходит да пишет. А там караулы проверять идет, зорю бьет… Тебе, Алешке и Василию особо кланяется. Было б на кого, говорит, заселение оставить, сам бы навестить приехал. Новую крепость, говорит, пускай освятят с богослуженьем, торжество устроят и имя ей пускай сами подберут.
Старикашка рассказал еще, что недалеко отсюда у мыса Мендосино встретил подозрительную шхуну. Завидев русский флаг, судно не подняло своего и легло в дрейф.
— Не иначе, корсар бродит. Так что ты — того!.. А я им такого черта устрою, ежели нападут… На абордаж! — вдруг крикнул он свирепо. — На абордаж!
Багровое лицо шкипера даже посинело. Он закашлялся, потом подмигнул и победоносно ушел. Кусков знал старика. Со своими четырьмя матросами тот действительно мог атаковать любой корабль, посмевший остановить суденышко. Но он также знал, что старый мореходец в каждом судне видел пирата. И все же был рад присланным Барановым пушкам. Он поручил Алексею установить их на валу палисада, обращенном к морю.
— Салютовать будем, а по крайности и попугать можем, — сказал он, с заметным удовольствием поглаживая чугунные дула. — Теперь, Леша, все.
Освящение форта назначили на тридцатое августа, день тезоименитства царя. Так решил Кусков. Прибывший монах расхворался, две службы отслужить ему трудно. Да и лишний праздник — лишний расход и утеря дней.
Рано утром, как только сошел туман, на влажном еще от росы дворе собрались все промышленные и алеуты.
Солнце уже поднялось над океаном, голубело небо, ярко-зеленые проступали подошвы гор, далеко в вышине парил орел. Запах смолы и водорослей мешался с запахом ладана и лавровых веток, натыканных Лукою посреди двора. Там был устроен «алтарь». Промышленный не поленился притащить их из лесу — так ему нравились всякие торжества. Сейчас он разжигал кадильницу и, строгий и важный, в новом длинном кафтане, с подрезанной ножом бороденкой, беспрерывно дул на раскаленные угли. Остальные промышленные тоже приоделись. В сюртуках и кафтанах, купленных на складах компании в Ново-Архангельске, стояли они широким полукругом, дальше толпились алеуты. Нанкок, нацепив медаль, протиснулся на самое видное место.
Как только люди выстроились, из дома показался Кусков, за ним Алексей и Василий, несшие ведерко с кропилом и сине-бело-красный российский флаг. Сзади шел бледный, дрожавший от озноба монах, держа обеими руками большой позолоченный крест.
Собравшиеся подались вперед, некоторые сдернули картузы и шапки. Глядя на них, обнажили головы все. Стало тихо и торжественно. Многие вдруг поняли, что сегодняшний день самый значительный в их жизни и что прожили ее недаром. Люди забудут имена, ветер развеет могилы, но в памяти отечества дело их останется навсегда.
Кусков подошел ближе, снял картуз, провел по лицу ладонью.
— Господа промышленные!.. — сказал он громко. Высокий, исхудалый, с не поддающимися седине волосами, стоял он перед собравшимися и в эту торжественную минуту казался совсем молодым. — Господин главный правитель послал нас сюда служить Российско-американской компании и нашему государю и отечеству верой и правдой… Сегодня он нам прислал наш русский флаг. Теперь и на сей земле мы будем ему верны…
Он скоро закончил свою маленькую речь, отступил назад и, пропустив вперед монаха, скромно стал в конце шеренги.
Монах служил молебен. Чахлый, с запавшими глазами, он неожиданно громким и чистым голосом произносил слова и говорил их мягко и с большим чувством. Запах ладана, смолы и лавра, крики кружившихся над фортом чаек, щебетанье похожих на воробьев черных птичек, величественная картина прерии и белых вершин Сьерры-Невады, чужой, ставшей теперь родной земли, трогали душу, и даже горловой, ненатуральный голос Луки, изображавшего хор, не вызывал ни у кого смешка. Когда же Алексей в конце молебна поднял на высокой мачте флаг и одновременно грохнули выстрелы двух пушек, промышленные заулыбались, как дети, а алеуты припали к земле.
После богослужения монах окропил освященной водой строения, стены, двор и даже Нанкока, которого подослал Василий, затем тихо улыбнулся и с полчаса кашлял. Кусков сам отвел его в горницу.
Сразу же, не отпуская людей, Иван Александрович велел придумывать название, какое хотелось бы всем дать новому заселению. Называли разные: и «святой Троицы», и в честь царя — «Александровск», и в честь Баранова и Кускова, и «Алеутским», а Лука внезапно взгрустнул и предложил окрестить именем святой великомученицы Серафимы. Промышленные, а за ними алеуты галдели, спорили, отталкивали друг друга. Наконец, остановились на трех: «Александровск», «Трех святителей» и «Форт Росс» — предложение Алексея.
— Святыми и так все земли названы, — сказал он запальчиво. — Пускай наше русское будет.
Кусков приказал Василию написать все три названия, каждое на отдельной щепке, а щепки положил под икону, еще не убранную с алтаря.
— Бог спор решит, — заявил он просто. — Ну, тяни, Лука!
Промышленный подошел к иконе, примял бороду, перекрестился и, быстренько выхватив щепку, даже икнул от волнения. Затем сунул ее Василию.
— Форт Росс! — прочитал тот громко.
…Впервые за много недель промышленные весь день гуляли. Кусков выставил бочонок рома, зажарил трех баранов, добытых в горах охотниками, варили осетров и рыбу «Кузьму», ели дикие персики и виноград, росшие на южных склонах холмов. Палили из ружей и пели песни. А когда море и береговые камни покраснели от закатного зарева и дневной зной сменила прохлада, жгли на пригорках костры и любовались алеутскими плясками. Позже танцевали все, а пьяненькие Лука и Нанкок неистово барабанили ложками по пустому бочонку.
Иван Александрович и Алексей в гульбище не участвовали. Там распоряжался креол Василий. Правитель колонии и его помощник обошли весь форт, осмотрели берег, чтобы завтра приступить к закладке небольшой верфи, посчитали запасы. В первый раз за это время и Кускову выдался свободный день. Как всегда, он заметил все мелочи, разглядел недоделки, ощупал и проверил почти каждую сваю, но Алексей видел, что мысли его заняты другим. Однако помощник знал, что Кусков никогда не скажет ни о том, что его радует, ни о том, что беспокоит, и не пытался спрашивать. Иван Александрович не умел перекладывать заботы на плечи других. Он нес их сам.
И все же радостного настроения Алексея ничто не могло нарушить. Поселок выстроен, люди живы и здоровы, мечты начинали претворяться в жизнь. На всех картах и во всех корабельных журналах на месте неизвестного мыса будет красоваться имя «Колония Росс»…
Он шел следом за Кусковым, слушал чириканье черных птичек, уже свивших под крышами гнезда, негромкий гул океана, отголоски песни, доносившейся из-за пригорка, видел горы и красноватые скалы, сверкающие водопады, густые пахучие леса — благословенный край… Словно все это он сам дал родине.
Вечером Кусков вскрыл полученный из Ново-Архангельска пакет. Они сидели с Алексеем в достроенном доме правителя, в одной из трех комнат, занятых Кусковым. Четвертую, через полутемные сени, он отдал своему молодому помощнику.
Так же как в зальце Баранова на Ситхе, в комнате у Ивана Александровича стоял большой шкаф для бумаг и книг, хотя книг было мало, а на полках в строгом порядке лежали куски горных пород, пучки трав, перья птиц, лук и индейский топорик — томагавк, плетеные сосуды из тонких кореньев, колосья дикой ржи, виноградная лоза, засушенные цитрусовые цветы, морские раковины — все, чем изобиловали новые места.
Напротив шкафа, в оконном простенке, висели: старинная карта Татарии и изображение реки Чжа-Кианг с застывшими на ней неуклюжими сампанами, вывезенные Иваном Александровичем из Кантона. В углу перед иконой богородицы новгородского письма стоял узкий диван, рядом с ним обитый жестью огромный ларь, а за ним, на толстом чурбане, подарок Баранова другу — статуя крылатого Меркурия работы Ротчева. Белоснежный мрамор резко подчеркивал простоту бревенчатых стен.
Промышленные принимали скульптуры за ангела и, входя, крестились. А Иван Александрович часто простаивал перед ней по многу минут, любуясь прекрасной статуей. Всю жизнь он жадно стремился как можно больше узнать, дойти до всего своим умом. Не один раз караульные видели свет в его окне до утра и огромную тень согнувшегося над столом Кускова. Он терпеливо переписывал заинтересовавшие его места из привезенных книг, чтобы выучить их и обдумать.
Сейчас он с волнением срезал печати. Тут были распоряжения, которых он ждал уже давно и которые ему обещал выслать Баранов, как только получит от него весточку. Весточку он послал три месяца назад через бостонского корабельщика, укрывшегося от шторма в заливе Румянцева.
Развернув просмоленную холстину, Иван Александрович осторожно вынул из нее бумаги, положил на стол. Холстину и надрезанные печати отодвинул в сторону, снял со свечей нагар. Затем медленно надел железные очки.
Обхватив ладонями лицо, Алексей приготовился слушать. Правитель колонии развернул первую, лежавшую сверху, желтоватую бумагу, придвинул ближе свечу. Минуты две он вглядывался в написанное, затем начал читать.
«Иван Александрович! Письмо твое с протчими бумагами через корабельщика Смита получил и весьма рад доброму началу, а також и тем, что все в здравии и благополучии. У нас тут все не без хлопот, особенно с ближними промыслами и кораблестроением, а Санкт-Петербург требует, бостонцы тоже колошей бунтуют, но мы уж тут, как бог пошлет, а все беспокойства больше об вас и ваших стараниях для блага Отечества. Лекарь Круль тоже прислал весточку, обласкан и принят королем Томеа-Меа, и сие меня порадовало и утешило…»
Дальше Баранов писал подробные инструкции о составлении карты и описания бухты и берега, указывал, сколько посеять в первое лето ржи и пшеницы, узнать у индейцев, «какие водятся животные и минералы», а кроме того, «замечать небезнужно в перешейке от Малой Бодеги в долинах и лугах, не водятся ли пчелы. Глина також нужна будет на многие при обзаведении потребы, то и оную отыскивать разъезжающим людям приказывать. Отличных колеров каменья и руды, песок и земли доставлять к себе на настоящие и будущие опыты…»
Обо всем писал главный правитель, всюду проникали его заботы. Подумал и о лошадях, и скоте для колонии. По сему поводу прилагал письмо к губернатору Калифорнии дону Ариллага и наказывал сразу же доставить в Монтерей. В третьем письме находились «прокламации» к испанскому населению, которые тоже надлежало передать губернатору. Копии их правитель Аляски посылал и Кускову. Эти «прокламации» были присланы из Санкт-Петербурга.
«Благородным и высокопочтеннейшим соседям Гишпанцам, живущим в Калифорнии, кому сие видеть случится, здравия, благополучия и всех от бога благ желает Главное Правление Российско-американской Компании, под Высочайшим Его Императорского Величества покровительством…» Так начиналось послание. Оно говорило о желании жить в добром согласии и о торговле, начало которым было положено Резановым и которые Главное правление хотело продолжать.
Баранов ничем не разъяснял «прокламацию». Он был обязан приказ исполнить. Но если бы он мог действовать в этом случае сам, он никогда не послал бы такой бумаги, направленной не по тому адресу и не от имени царя.
Когда Кусков кончил читать, Алексей так и заявил:
— Выходит, что мы только от имени компании действуем, — сказал он возмущенно. Упрямые пухлые губы его покривились, на лбу и осунувшихся щеках выступил румянец. Только что он слушал письмо Баранова, умное, заботливое, дальновидное. А эта вот бумага…
Алексей много слыхал и от Резанова, и от его офицеров Давыдова и Хвостова, а частью сам догадывался, видя расстроенного и хмурого правителя, что в Санкт-Петербурге не понимают, да и не очень интересуются далекими владениями. Были бы бобры да коты, да приносили бы прибыток.
— Что же, там все на компанию переложили?
Кусков молча снял очки, задул одну свечу. Некоторое время постоял зажмурясь. У него давно болели глаза.
— Не наше дело, Леша, — сказал он примирительно. — Александр Андреевич пишет, что нам потребно делать, то и будем. Политика — дело министров.
— Так не министры ж бумагу прислали! Компания… Что ж она не в свое дело суется. Гишпанцы нас и в грош не поставят!
— Иди, Алексей, не шуми! Сказано и хватит! Да скажи, чтоб кончали гулянку.
Утром Иван Александрович велел Василию собираться в Монтерей. Везти письма испанцам и поклон от него, правителя нового российского заселения, губернатору обеих Калифорний, почтенному соседу, синьору и кавалеру Хосе да Ариллага. Колония Росс начала существовать.
Глава четвертая
Второй день тянулись буераки и скалы, выжженная солнцем прерия напоминала пустыню. И впрямь, кое-где ближе к морю, наносимые ветром пески глушили траву. Небо было почти бесцветное. Недалекие отсюда склоны Сьерры темнели обнаженными, выветрившимися кручами гранита и гнейса. Дикие кусты колючки сменили лавр и хвою, отчетливей виднелись террасы — следы постоянных землетрясений.
Василий уже много суток был в пути. Ночью, укрываясь от холодных туманов, забирался в скалы и, слушая вой степных волков — койотов, раскладывал костер. Днем останавливался лишь для того, чтобы сварить похлебку или испечь на камнях лепешки. Несколько раз он мог подстрелить оленя, стремительно пересекавшего лощину или стоявшего, чутко прислушиваясь, на склоне увала. Но креолу жалко было губить прекрасное животное ради одного куска мяса. Остальное в такую жару пришлось бы бросить.
Насмешливый, колючий с людьми, он любил землю, цветы и травы, любил птичий щебет, рев великана-сохатого, крики лесного зверя.
Однажды, еще на Ситхе, он брел с Лукой к Озерному редуту. За огромным, вывороченным бурей корневищем их встретил медведь — свирепый гризли. Увидев людей, зверь бросился на шедшего впереди Василия, но тот вдруг остановился, подпустил медведя ближе, а затем вложил пальцы в рот и так озорно свистнул, что гризли присел, рявкнул и, ломая кусты, удрал в чащобу.
— Цыган, ну прямо цыган и есть, — еле оправившись от испуга, бормотал Лука, с уважением поглядывая на креола.
Бурая трава и серые нагромождения источенного зноем и ветрами камня, похожие на древние развалины, желтые пятна песка, заросли непролазных кустарников, редкое облако на сияющем небе — вот все, что окружало сейчас Василия.
В коротком, распахнутом под бородой кафтане, войлочной самодельной шляпе, с одеялом за плечами, в которое был увязан дорожный скарб, шел он уверенно и неторопливо, изредка раздвигая прикладом ружья жесткие кусты. Путь он держал по солнцу, а кое-когда взбирался повыше на террасу, чтобы увидеть море. До Монтерея уже было недалеко. На бумажку он срисовал с карты Кускова очертания берега. Цепкая память помогла узнать их. Год назад он проходил тут на судне.
Теперешнее поручение он принял, как всегда, ворчливо, с усмешкой. Полдня дразнил Луку, заявляя, что Кусков хочет послать их вдвоем, потому что Лука самый опытный человек в колонии. Промышленник верил, гордился и ждал, а потом обиделся, но сразу же отошел, когда Василий стал с ним прощаться.
— Прощай, Лука! — сказал креол. — Не серчай. Гишпаночку тебе приведу. Куда твоя Серафима! Гляди, какой орел!
— Ну, ты того… — строго промолвил польщенный Лука. — Серафима ишо… баба!
Уже совсем собравшись, Василий вернулся к нарам, на которых стоял его сундучок, подозвал промышленника.
— Ежели что — возьми себе. Лука, — сказал он по-необычному серьезно, а затем опять усмехнулся. — Вишь, добра сколько нажил. Только некому оставить.
Он ушел, а промышленник еще долго размышлял, стоя у опустелых нар. Креол еще никогда так не шутил и не выглядел таким возбужденным.
А Василию было не по себе. Всегда он уходил от людей с радостью, обрадовался и нынешнему поручению, но сейчас стало неожиданно смутно, и он сам не знал почему. Однако постепенно привычка взяла свое. Шуршала под ногами трава, в далеком мареве белели горы, кругом тишина и простор, а впереди новые, неизведанные места. Он почувствовал себя хорошо и спокойно.
До Монтерея — столицы Верхней Калифорнии и резиденции губернатора — осталось не больше двух дней. Это Василий разобрал по своей бумажке. Он шел теперь среди скал, рассчитывая за последним перевалом сразу спуститься в долину. Было очень сухо и жарко, как никогда за все эти дни. Пустынная прерия, казалось, усиливала зной. Только зеленые ящерицы блаженствовали на огненно горячих камнях.
Василий решил переждать жару. Он издали приметил высокий утес, торчащий над гранитным обрывом, и направился к нему. Наверное, там найдется хоть небольшая тень, а может быть, и хорошая выемка. Он свернул в сторону и, минуя заросли чапареля, двинулся напрямик к скале. Если бы он шел прямо, то заметил бы следы конских копыт на песке и что они тоже вели к камню, и что лошади были подкованы, но сейчас он ничего этого не увидел. Раскаленный ствол ружья жег плечи, войлочная шляпа и одежда пылали жаром, он торопился поскорее добраться до тенистого места.
Всадников он приметил только тогда, когда обогнул утес. Их было двое, и находились они именно в таком месте, какое и рассчитывал найти здесь Василий. Высокое и просторное углубление напоминало пещеру, пригодную для целого отряда. Нависшие скалы защищали от солнца, чистый прохладный песок устилал дно убежища. Люди лежали почти у самого входа, дальше виднелись расседланные лошади.
Василий даже не успел снять ружье. Застигнутый врасплох неожиданной встречей, он молча стоял перед пещерой. Один из лежавших, в расшитой позументами куртке, с повязанной голубым платком ушастой головой, темнолицый и горбоносый, был испанцем. Второй, совершенно безволосый, с желтым сморщенным лицом, короткой верхней губой, не прикрывающей зубы, в черной шляпе и черном, наглухо застегнутом сюртуке, как видно, — бостонский янки. Людей в такой одежде Василий уже встречал на побережье.
Увидев внезапно появившегося человека, оба лежавших не проявили никакого удивления. Креол не знал, что они наблюдали за ним уже минут десять.
— Слава Иисусу, синьоры! — поздоровался он по-испански и, скинув с плеча ружье и мешок, сел на камень. Казалось, такая встреча тоже была ему не в новинку.
— Господу богу, — ответил человек в черной шляпе. Голос у него был громкий.
Василий не торопясь начал развязывать мешок. Что за люди? На разбойников вроде не похожи, да и кого им грабить в таком глухом месте. Ранчеры? Путешественники?..
На всякий случай он решил разговор первому не начинать, пускай говорят они. Но ружье свое придвинул ближе, мешок завязал снова, достав из него только лепешку и кусок сушеной рыбы. Не снял и сапог, хотя ноги горели и мучительно хотелось остудить их в прохладном песке.
Некоторое время царило молчание, лишь слышалось звяканье уздечек и негромкое пофыркивание коней, жующих в глубине пещеры ветки нарубленного кустарника.
— Джозия Уилькок Адамс, — неожиданно представился похожий на бостонца человек, поднимая голову. Он все это время лежал, надвинув на лоб шляпу. — Русский траппер?.. Аляска далеко отсюда!
Джозия говорил, мешая испанские и английские слова, видимо, нисколько не беспокоясь о том, что его могут не понять. Ho Василий понял.
— Верно. Колония Росс ближе, — ответил он, разламывая рыбу. — Морем рукой подать. Не то что до Бостону.
Джозия приподнялся и сел.
— Мистер… откуда?
— Оттуда, — с хрустом прожевывая кусок юколы, подтвердил креол. — Зовут Василий.
— О!..
Бостонец сдвинул шляпу, плюнул между носками сапог. Маленькие острые глаза его уставились на собеседника, лицо стало рысьим,
— Русские нам братья, — сказал он совершенно другим тоном, и словно повторяя заученное. — Да, синьоры и джентльмены… Русские — великий народ. Мы — люди Нового Света, свободы и независимости — протягиваем им руку.
Апатия и пренебрежение его исчезли, он еще раз энергично плюнул, поднялся, нахлобучил шляпу.
— Пепе! Синьор — мой гость. Виски!
Испанец, до сих пор молча наблюдавший всю эту сцену, встал, порылся в поклаже возле седел, небрежно кинул посудину спутнику. Покрутив длинное багровое ухо, он вышел из-под навеса.
— Эта образина не пьет! — заявил мистер Джозия, не заботясь о том, что Пепе может услышать.
Василий от выпивки уклонился, но подобрел. Он с усмешкой следил за бостонцем, который, ничуть не огорчившись отказом, опрокинул флягу в рот и выпил сам все до дна.
«Здоров, сукин сын, хлестать», — подумал креол одобрительно.
Теперь он почувствовал себя свободнее. Наверно, бостонец — ханжа и пьяница и шляется тут, вынюхивая в горах серебро. На таких прошлым летом они с Кусковым уже натыкались. Василий даже обрадовался. Подвыпивший мистер мог сообщить ему полезные сведения. Видать, он забрался сюда из Монтерея. Но Джозия, сразу захмелев, стал вдруг сам расспрашивать про новую колонию, про солдат и пушки, про русскую армию, будто бы высадившуюся на реке Колумбии помогать англичанам, про самого Василия — куда он идет и зачем, а потом стал петь псалмы.
Только один раз Джозия очухался и умолк, когда Василий, рассвирепев от его дурацких вопросов, сказал, что идет к губернатору в Монтерей с важным письмом из самого Санкт-Петербурга. Невольно он потрогал лежавший за пазухой, упакованный в холстину пакет.
Вскоре бостонец, по всей видимости, заснул. Вернувшийся Пепе подкинул лошадям травы и тоже лег в углу. Жара спадала. Тени от скал стали длиннее. Легкий ветерок шевельнул сухой хвощ, росший между камнями, стих. Воздух уже не был таким удушливым, исчезло марево.
«В самый раз итти», — подумал Василий. Ноги его отдохнули, но нестерпимо одолевала дремота, а до вечера можно еще сделать не одну милю. Новым своим знакомым он не компаньон, да и направляются они не в ту сторону.
Он медленно взвалил на плечи одеяло, поднял ружье. Никто из лежавших не шевельнулся.
— Счастливо оставаться, синьоры! — сказал он громко. — Прощайте!
Но синьоры не ответили. Видимо, уснули крепко. Только на одно мгновение Василию показалось, что у Джозии дрогнуло веко.
— Дрыхнут, дьяволы. Что им! У них кони! — пробурчал он с невольной завистью.
Поправив сверток на плечах, он чуть пригнулся, чтобы не задеть нависшего над входом камня, и выбрался из-под навеса. В тот же момент Джозия выстрелил ему в затылок. Василий дернулся вперед, повернулся и упал в остывающий песок. В последний раз до слуха донеслось, как шарахнулись и забились в пещере испуганные грохотом кони.
…Час спустя Уилькок Адамс сжег на костре конверт и окровавленную холстину, бумаги переложил в карман плотно застегнутого сюртука. Пепе оседлал лошадей. Дневной зной ушел — можно было покидать пещеру.
Скоро топот копыт смолк, стало пусто и тихо. Нежаркое вечернее солнце освещало нагромождения скал, плато и темную, неподвижную фигуру Василия. Он лежал, раскинув руки, словно обнимал землю. На сбившейся в сторону бороде и сорванной выстрелом самодельной шляпе засохли сгустки крови. Зеленая ящерица сидела на прикладе ружья.
Далеко, но постепенно приближаясь, послышался вой койота. Ночной хищник почуял добычу.
* * *
Дон Хосе Ариллага, губернатор Калифорнии, уже много дней не вставал с постели. Весь этот год из-за больной ноги он редко покидал президию, не бывал в соборе и совсем не выезжал из Монтерея. Приближалась старость, и в жизни уже не было радости. А то, что творилось кругом, вызывало только досаду и омерзение.
Несметные орды американских бродяг, день и ночь тянувшиеся к берегам океана, осели у самых границ Калифорнии, занимали долины и реки, жгли леса и взрывали горы, овладевали лучшими землями. Вице-король был глух и слеп, инсургенты поднимали восстания, испанцы соединялись с индейцами, чтобы пролить кровь таких же испанцев… У него самого не осталось ни семьи, ни привязанностей. Жена и дети жили в Мадриде, старый друг Аргуэлло замкнулся у себя в Сан-Франциско, маленькая Конча уединилась в суровой миссии. Бедная девочка! Русский мог сделать ее счастливой…
Высохший и еще более потемневший, с серебряной головой и такими же усами, он целые дни полулежал, опершись на подушки. В комнате с опущенными решетками горели свечи, мальчик-метис читал ему вслух книгу. А когда губернатор закрывал глаза и дремал, мальчик потихоньку играл сам с собой в карты.
За стенами президии шла та же жизнь, город оставался по-прежнему скучным и пыльным, туманы и зной так же сменяли друг друга, в соборе ежевечерне звонили Angelus, изредка приходил корабль, прибывали приказы. Но теперь они были многословнее и тревожнее. Чаще в них встречались слова: «инсургенты», «Мадрид», «Наполеон», «гверильос». Война в метрополии волновала и колонии. В последнем приказе негласно указывалось уменьшить гарнизоны пограничных президий и усилить солдатами миссии Санта-Клара и Санта-Роза. Одновременно с этим приказом прибыл на корабле и синьор Джозия Уилькок Адамс, неофициальный агент из Колумбии.
Вспоминая это имя, дон Ариллага морщился и в раздражении откидывался на подушку. Янки держался так, словно приехал к себе домой, и, как видно, не очень спешил отсюда убраться. Осматривал гавань и город, по нескольку суток пропадал в окрестностях, встречался с падре-президентом — личным врагом губернатора, собирал бродяг, рудокопов и золотоискателей. А потом, даже не спросив разрешения, в любое время являлся к больному, кашлял, плевал и, надвинув шляпу на лоб, развалившись в качалке, нудно и методично расспрашивал губернатора. Больше всего интересовался русскими, новым их заселением, посещением побережья Резановым.
Сегодня Джозия Уилькок явился под вечер. Видно было, что он прямо с дороги, красноватая пыль покрывала его сапоги, шейный платок грязен и в пятнах. Но на голом лице скопца не замечалось никаких следов усталости.
Войдя, он дал подзатыльника мальчишке-метису, вскочившему при его появлении, кивнул больному и уселся напротив него в качалку.
— Господу богу! — произнес Джозия и закашлялся.
Чтобы не выдать раздражения, Ариллага закрыл глаза. Сегодня ему было лучше, он продиктовал два письма, съел суп и лепешки, но появление американца снова подействовало угнетающе. Однако он молча наклонил голову.
Некоторое время гость раскачивался в кресле, а затем остановил качалку и, вытянув ноги, касаясь ими постели губернатора, спросил:
— Известно ли вам, достопочтенный синьор, что русские построили крепость на земле испанского короля? Вопрос первый. Известно ли вам, что там есть пушки? Вопрос второй. Известно ли также вам, что русские собирают силы, чтобы вторгнуться в Калифорнию и захватить ее в свои руки? Вопрос третий.
Джозия говорил отрывисто, будто метал в собеседника слова, и, внезапно начав, так же внезапно умолк.
Ариллага уже привык к бесцеремонным манерам янки, вмешательству его во все дела, и потому вопросы его нисколько не удивили. Он только боялся, что не сможет сдержаться. Но губернатор пересилил себя и спросил, в свою очередь, откуда у почтенного синьора такая удивительная информация. Сам он знает, что русские действительно высадились на берегу пустынной бухты за заливом Святого Франциска. Они собираются сеять там пшеницу и разводить скот и по своем прибытии сразу же прислали человека известить его об этом.
— Я не уверен, синьор Джозия, что мы, испанцы, имеем право на ту землю, — закончил он холодно. — До сих пор я знал свои границы.
Джозия из-под шляпы поглядел на изможденное лицо губернатора, на его усы и белую эспаньолку, сложил на подлокотнике руки и совершенно неожиданно изменил тон.
— Великие штаты нашей Америки, — сказал он тягуче, словно проповедуя, — зажгли факел свободы и независимости и проливают священную кровь своих граждан, чтобы освободить человека и указать Старому Свету путь…
Ариллага с брезгливостью слушал наглые и ханжеские слова шпиона Колумбийской компании. Он давно знал им цену.
Не меняя позы, Джозия Уилькок Адамс вынул из бокового кармана сюртука сложенную вчетверо бумагу и передал ее губернатору: это была «прокламация», которую бостонец обнаружил в пакете, найденном у убитого Василия. Остальные бумаги и письма Баранова и Кускова Джозия предусмотрительно сжег.
— Экцеленца губернатор знает свои границы, — заговорил он снова отрывисто и резко. — А русские их не знают. Они умнее вас, мистер Ариллага. Они действуют под видом торговой компании… Эту бумагу я нашел у убитого индейцами тайного агента Баранова. Он нес ее инсургентам.
Губернатор молча развернул послание. В нем ничего крамольного не было. Однако, направленное без обращения к губернатору, непосредственно к «благородным и высокопоставленным господам Гишпанцам, живущим в Калифорнии», оно показалось подозрительным. Тем более, что Джозия упомянул о мятежниках, появившихся в этих местах.
Губернатор боялся и ненавидел их еще сильнее, чем американцев. В прошлом году, наконец, был расстрелян метис Идальго, шестидесятилетний поп, собравший в Новой Испании тысячи индейцев и бандитов против его величества короля. Теперь опять разбитый сброд ожил, появился новый главарь, тоже поп, Морелос. В депешах из Мексики вице-король предупреждал о настроениях в Калифорнии. Инсургенты появились и в этих местах…
— Где вы нашли убитого? — губернатор приподнялся и, опираясь на руку, с трудом осилил одышку.
— У склонов Сьерры.
— Он был один?
— Да.
Ариллага протянул руку к колокольчику, стоявшему у изголовья, но не позвонил, а снова устало опустился на подушки и закрыл глаза.
— Благодарю, синьор Джозия. Я займусь…
Бостонец качнулся раза два в своем кресле, встал и не торопясь вышел, открыв носком сапога дверь.
После его ухода губернатор долго лежал, стараясь разобраться в услышанном. Он не верил ни одному слову Джозии, который, наверное, сам помогал бандитам. А русские еще верят в дружбу янки! Но вся эта возня ему надоела… Наконец он позвонил и велел вызвать секретаря и капитана Риего — начальника крепостной кавалерии. Немолодой рассудительный офицер получил приказ выехать на рассвете в президию Сан-Франциско.
Глава пятая
Еще никогда не бывало так трудно Кускову, как в эти дни. Правда, форт был выстроен, хотя по-настоящему готов лишь палисад, а дом и казармы стояли еще без крыш, не закончены и бараки для алеутов, но не было ни лошадей, ни скота, не на чем пахать землю, не было и семян, которые Баранов велел добыть в ближайших миссиях. Кончилось продовольствие. Пробный урожай пшеницы, снятый с небольшого участка, дал сам-четыре — почва возле крепости была бесплодна, половину зерна расклевали птицы. Нужно пахать прерию поближе к речке, ставить там хутора, скотные дворы. Обучать земледелию гулящих людей, привыкших охотиться да бродяжить.
С промыслом зверя и того хуже. От Дракова мыса до этих мест ни морского бобра, ни котов не водилось. Крутой морской берег тянулся на сотни миль. Лежбища были только в испанском заливе Святого Франциска, но могли оказаться и на островках. Полсотне промышленных и партии алеутов приходилось поднимать весь край.
Однако больше всего сейчас беспокоило Ивана Александровича долгое отсутствие Василия. Прошло уже полтора месяца с тех пор, как он ушел в Монтерей, а по расчетам Кускова креол должен был обернуться дней в тридцать. Может быть, гонят скот? В письме Баранов просил губернатора продать лошадей и быков. А может быть, поехал к отцам-францисканцам торговать зерно?
Лето уже кончалось. Еще было жарко, по-прежнему стояли туманы, высокое небо оставалось голубым и безоблачным, но уже созрел виноград, темные его ягоды склевывали птицы, пожелтели в лесу лианы, серебристые листья незнакомых деревьев неслышно оседали на кусты и траву. Лишь красноствольные гигантские сосны и вечнозеленые лавры все так же стояли у водопада, да он, звонкий и сверкающий, неумолчно прыгал по камням, срываясь отвесно вниз.
Чтобы не терять дорогого времени, Иван Александрович решил начать постройку здесь небольшой мельницы. Для первых нужд. А рядом с ней сукновальню. Силы воды хватило бы на полдесятка таких заведений. Да и место пригодное. Близко от поселения, в защитном от непогоды ущелье, за камнем и лесом не надо никуда ходить. Иван Александрович сам валил дубы и сосны, таскал камни и часто до вечера не показывался в форте. Там управлялся за него молодой помощник.
Алексей тоже с нетерпением ждал креола. Как-то его там приняли испанцы, довольны ли новыми соседями, вспоминают ли Резанова? Как-никак прошло уже шесть лет. В прошлогодний свой приезд Кусков не видел губернатора, не говорил ничего ни о будущем заселении, ни о торговле. Продадут ли испанцы лошадей и скот? Диких быков множество бродило по прерии, да попробуй, не умея, поймай!
Хотелось узнать подробней и о невесте покойного Николая Петровича. Алексей поручил Василию расспросить про нее у губернатора.
От форта до лесного ущелья было недалеко. Обычно Иван Александрович отправлялся туда с утра, там и обедал вместе с промышленными, варившими в продымленном тагане кашу. Вместе же под вечер и возвращались в селение. А когда требовалось немедленное присутствие правителя в форте, Кусков распорядился вывешивать на вышке малый флаг. С места лесных работ он был хорошо заметен.
Однажды, перед самым обедом, Лука увидел сигнал. Промышленный ел на обрыве малину и сразу же, забыв даже вытереть измазанную ягодами бороду, скатился вниз. За промедление в таких случаях Кусков оставлял на двое суток без еды или заставлял целый день таскать воду из колодца, не отдыхая ни минуты. Провинившихся дважды приказывал сечь. Лука уже один раз проморгал и боялся порки.
— Сигналют! — крикнул он еще издали правителю колонии. — Кажись, и человек бежит!
Действительно, едва Иван Александрович выбрался из ущелья и прошел немного по тропе, он увидел Фросю — жену зверолова Савельева, одну из четырех женщин, прибывших сюда на «Вихре». Молодая, большеглазая, быстрая, она была сообразительней и выносливей многих мужчин.
— Иван Александрович! Там… — Фрося запыхалась, она почти бежала и, наивно подняв подол старенького сарафана, вытерла, им лицо. — Там гишпанцы приехали. Двое!..
По дороге она рассказала, что испанцы прибыли только что, один из них совсем молодой, сухонький и хмурый, второй — годов сорока, коренастый и рыжебородый. Алексей Петрович повел их по заселению, а ее послал сюда за правителем.
— А руки у них тонкие, будто ребячьи. И говор чудной…
Кусков не слушал Фросю. Сорвав пук травы, он наскоро вытер им измазанные смолой ладони, пригладил на ходу полы кафтана и заторопился к форту. Давно жданные гости прибыли. Наверное, их послал сам губернатор. Нужно достойно встретить. Его мысли так были заняты радостным известием, что он даже не спросил у Фроси, вернулся ли с посланцами Василий.
Он силился скрыть свою радость и вместе с ней невольное беспокойство и гордость. Сейчас он впервые подумал о том, что будет принимать официальных гостей, и он, простой коммерции советник Иван Кусков, равен испанскому губернатору и самому королю.
Уже возле ворот он отдал Фросе ключи от лабаза, которые, и как и Баранов на Ситхе, всегда носил при себе, велел взять заветный бочонок вина, подаренный когда-то лично ему кантонскими купцами, свои два фунта леденцов, сбереженные для детей, послал караульщика за большим компанейским флагом, приказал зарядить для торжественного салюта обе пушки, приготовить обед. Затем, уже не сдерживая волнения, направился в дом. Дипломатических тонкостей он не знал, да и не нужны они были ему, идущему с открытым сердцем.
* * *
Испанские гости находились в главной горнице. Они только что обошли с Алексеем весь форт, внимательно осмотрели палисад, строения, колодец, сторожевые будки. Особенно долго разглядывали железные сохи, хомуты и дуги. Старший по возрасту и, как видно, по положению офицер что-то изумленно говорил своему спутнику, узколицему, темному и нахмуренному.
Алексей не понимал по-испански. Он охотно водил гостей по форту, чтобы занять время до прихода правителя. Кусков, кажется, умеет связать десяток слов. Потом гости вошли в дом, и помощник не знал, что делать дальше. Офицеры представились сразу по приезде, он не разобрал их имен, понял только, что прибыли они от губернатора. Положение его было затруднительное, тем более, что младший испанец принимал его, как видно, за слугу и держался высокомерно.
Алексей стоял у притолоки, сердясь на самого себя и раздумывая, хорошо ли будет оставить приезжих одних, а испанцы молча разглядывали комнату с картинами на стенах, с книжным шкафом и статуей Меркурия в углу. В это самое время вошел Кусков.
Алексей с облегчением вздохнул и сразу же весело и громко сказал по-русски:
— Господин правитель Иван Александрович Кусков!
Увидев вошедшего и услышав его имя, офицеры выпрямились, словно на параде, затем старший — невысокий и плотный, в черном плаще с золотым позументом, — церемонно взмахнул островерхой шляпой и, поклонившись Кускову, произнес:
— По поручению синьора губернатора Калифорнии дона Хосе де Ариллага, капитан Хуан Риего, лейтенант Гервасио Сальварец… Милостью бога и святой девы синьор губернатор посылает вам привет…
Кусков знал всего лишь несколько испанских слов, но смысл обращения понял. А прямой, умный взгляд рыжеусого Риего ему понравился. Второго офицера он еще как следует не разглядел.
— Мы рады гостям, почтенные господа соседи, — ответил Иван Александрович как можно учтивее. — Прошу вас, располагайтесь, синьоры.
Он прошел вперед, указал на диван и грубые дубовые кресла и, немного помедлив, уселся сам.
Гости сели. Риего снова заговорил, обращаясь к правителю, но на этот раз никто его не понял. Капитан повторил. Алексей, по-прежнему стоявший у дверей, заметил, как младший испанец усмехнулся и что-то сказал своему спутнику. Тот недовольно на него посмотрел и умолк.
Минуты две продолжалась тягостная тишина. Наконец, Иван Александрович обернулся к Алексею.
— Позови монаха, Леша, — сказал он досадливо, — может, он за толмача сойдет. Так мы будем тут сидеть до скончания века. Куда девали они Василия?
Алексей послушно вышел.
В это время капитан Риего расстегнул висевшую у пояса сумку, вынул оттуда небольшой пакет и уже молча протянул его Кускову. В пакете было письмо губернатора, тоже написанное по-испански.
Кусков надел очки, повертел письмо в руках. Свою фамилию он прочел, но пакета вскрывать не стал. Что там кроется, в этой бумаге? Может быть, испанцы нарочно задержали креола? Приехали, выглядели, привезли письмо…
Он снял очки, положил пакет на стол.
— Отошлю господину Баранову, — заявил он, тщательно выговаривая слова, надеясь, что гости догадаются, о чем идет речь. — Ново-Архангельск, Ситха…
Риего понял, отрицательно покачал головой, потом начал что-то быстро говорить, указывая на письмо. Но во время его речи открылась дверь, и в горницу вошел Алексей в сопровождении старика — зверобоя Ипатыча, уверенно следовавшего за ним. Старик был бос, в кожаной длинной рубашке, перетянутой ремнем, невысок, с серой клочкастой бородищей, росшей, казалось, даже из ушей.
— Иван Александрович, — сказал Алексей еще с порога. — Ипатыч пять годов жил в Канаде с французами. Умеет говорить по-ихнему!
Помощник правителя был возбужден, карие глаза его блестели, на верхней губе выступили росинки пота. Он повернулся к старику, но тот уже вышел на середину горницы, кашлянул и, нисколько не смущаясь, быстро и охотно выложил все, что вспомнил из полузабытой речи.
Мать капитана Риего была из Наварры. Он с детства знал язык матери. И хотя Ипатыч впутывал в разговор гасконские и бретонские слова, перевирая их, капитан сразу же ответил. Несколько минут они говорили больше каждый свое, потом зверобой умолк, передохнул и, обернувшись к Кускову, сказал удовлетворенно:
— Понимает маленько. Говорить он, конечно, слаб, а все ж сойдет.
Алексей и Кусков, напряженно следившие за разговором, повеселели. Однако правитель колонии хотел убедиться полностью. Он немного подумал, а затем сказал старику:
— Передай наш им поклон, скажи, что рады гостям и что желаем им всякого благополучия и здоровья. Коли встанут и поклонятся — значит, понимают твой разговор. Они обхождение знают.
Ипатыч переводил долго, но гости, действительно, встали и поклонились. Дон Риего — вежливо и дружелюбно, лейтенант — едва наклонил голову. Взгляд его маленьких глаз оставался колючим и неприязненным. Но этот взгляд заметил только Алексей, Иван Александрович был удовлетворен проверкой.
— Теперь, — заявил он Ипатычу, — начнем о деле…
Он опять помедлил, лицо его стало строгим и озабоченным.
— Пускай говорят они. Слушай хорошенько, да своего не вставляй. Чтоб конфузу не вышло. Они от своей державы, а мы от своей. Флаг наш тут русский, и мы люди простые, но русские… А после спроси про Василия, не случилось ли с ним чего?
Полчаса, не меньше, говорил испанец, что-то резко отвечал младшему своему товарищу, хмуро щипавшему длинный острый подбородок, дополняя фразы испанскими словами, часто упоминал имя губернатора и вице-короля Новой Испании. Он держался официально, но плохое знание языка придавало его речи добродушный, домашний характер. Однако и Кусков, и Алексей видели, как временами лицо Ипатыча становилось мрачным и он сердито переспрашивал испанца.
Наконец, Риего кончил и с откровенным облегчением сел на место.
— Д-да… — Ипатыч оправил свою клочковатую бороду. — Такие дела.
Затем, повернувшись к Кускову, неожиданно развеселился.
— Они, видишь, приехали спросить, по какому такому закону мы тут обосновались. И будто это запрещает вицерой, а губернатор желает нам здравия… Дела!
— Для того и приехали?
— Для того.
Кусков скрипнул креслом, но не встал.
— А еще чего? Про Василия что сказал, про бумаги?
— Василия они не видели, про бумаги не знают.
Иван Александрович поднялся с кресла. Снова сел. Некоторое время молчал, а потом сказал Алексею:
— На разных языках беседу не поведешь. Будто слепые щенята тыкаемся!
В его словах были огорчение и досада.
— Ты спроси, — обратился он опять к Ипатычу, — попробуй еще раз, может, не так разобрал? А насчет поселения скажи: не на ихней земле селились и селились по повелению главного своего начальства, о том и бумагою сообщали. Ихнюю бумагу тоже отправим начальству.
— На чужое не лезем! — вставил Алексей запальчиво. — Индейцы отдали нам землю.
— Помолчи, Леша!.. Пшеницу тут сеять будем, зверя бить, торговлю вести… Все, чем мирные люди занимаются.
Кусков говорил медленно. В его глазах появилось сердитое выражение.
Испанцы это заметили. Капитан отвечал еще более учтиво, а Гервасио Сальварец перестал небрежно щипать подбородок и убрал вытянутые почти на середину горницы ноги.
Под конец Ипатыч перевел, что синьор Риего просит сказать, что он только солдат и желает от своего имени и имени товарища господину Кускову удачи, что губернатор тоже выполняет лишь приказ наместника Его Католического Величества и лично расположен к русским. Что же касается направленного в Монтерей человека, то он сам, капитан Риего, пошлет отряд кавалерии на его розыски.
По спокойному лицу рыжеусого дона видно было, что он говорил искренне, а к угрюмому взгляду его спутника уже привыкли.
Напряжение понемногу рассеялось. Кусков велел подать вино. Он радушно угощал испанцев, пододвигая миску с леденцами Ипатычу (старик не брал в рот спиртного), подарил гостям по две шкурки драгоценного сибирского соболя, а губернатору бобровую шапку, просил испросить разрешение купить у миссионеров скот и зерно. Но по многим знакомым приметам Алексей, сидевший напротив него за столом, видел, что Иван Александрович о чем-то упорно думает.
— Вот что, Леша, — сказал он, наконец, когда лейтенант вышел на минуту из горницы, а Риего, кивая головой, слушал Ипатыча, — ему-то я верю, да и губернатору, может, а дальше не знаю… И про американцев каких-то болтали, и с Василием все… Иди, готовься к походу. Возьми Луку. Завтра пойдешь искать индейцев, уступивших нам землю. Чую, кому-то бельмо мы тут на глазу… Да позови монаха. Пускай посидит тут. Эх, хоть бы его научить говорить по-гишпански!
Правитель глубоко вздохнул, повернулся к капитану Риего и молча наполнил его стакан.
Глава шестая
Как и в первый раз, Алексей решил пробираться в глубь страны по реке Шабакай, которую они с Кусковым назвали Славянкой. Кроме Луки, Иван Александрович отрядил с помощником молодого алеута Манука, пробывшего два года в индейском плену возле залива Тринидад. Манук знал язык и обычаи главного племени и прошлым летом помогал правителю в переговорах с индейцами.
Путники прошли на байдарке до места, где когда-то встретили отряд дона Петронио, запрятали средь береговых камней лодку и, переночевав в пещере, углубились в горы. Там, по рассказам Петронио, находилось озеро, на берегах которого стояли туземные жилища. И Кускову говорили индейцы, что живут они у широкой тихой воды.
Почти все утро первого дня занял спуск в глубокую котловину. Гигантская каменная стена отвесно обрывалась вниз, кругом утесы да скалы. Не было ни леса, ни привычного шума воды, ни крика птиц. Утесы и ущелья простирались до самого горизонта — дикая каменная гряда. Лишь ниже, когда достигли половины спуска, увидели на противоположной стороне заросли горного дуба и, словно сверкающий на солнце клинок, узкую струю водопада. Потом снова все изменилось. Горы отошли в сторону, и прелестная долина, окаймленная зеленью рощ, с небольшой речкой посередине, открылась перед глазами.
Карабкавшийся впереди Манук даже зачмокал губами и сел верхом на выступ. Затем маленькие косые глаза его прищурились.
— Речка есть — рыба есть, — сказал он осторожно. — Может, и люди есть.
— Черт сюда понесет кого! — пробурчал Лука, ожесточенно вытаскивая ногу из расщелины и силясь удержать сползавший с плеч мешок. — Одним нам не сидится на месте!
Сегодня Лука с утра был расстроен. Алексей перед спуском не дал даже чарки рому.
Но молодой помощник правителя не обратил внимания на его воркотню. Он достал подзорную трубу и тщательно оглядел долину. Никаких признаков людского жилья там не было.
— Думаю, что до озера никого не встретим, — сказал он алеуту. — Места тут мало.
Алексей спрятал трубу и снова продолжал спускаться. Он даже не намекнул на то, чтобы сделать передышку, хотя видел, что спутники его устали и у него самого дрожали руки и ноги. Все эти дни он был малоразговорчив, почти не шутил, заставлял Луку и Манука грести до изнеможения, вдвое больше работал сам, заметно оброс бородой.
После приезда испанцев и непонятного исчезновения Василия Алексей понял, что правитель не зря озабочен и что дружественное племя индейцев надо найти немедленно. Испанцы говорили вежливо, даже обещали от имени губернатора прислать лошадей и скот, но помимо губернатора есть и другие люди! Стоило посмотреть, как держался младший из посланцев. А главное, почему вице-король запрашивал о поселении? Не его здесь земля и не его забота!
Стояла осень, но на равнине и в горах было еще жарко. Небо оставалось синим и безоблачным, по-прежнему утром поднимался туман. Густые белесые волны затопляли всю низменность, клубились и нарастали, и только кое-где из них выглядывали утесы и вершины деревьев, словно утонувшие в ползущей мути. Пора дождей еще не наступила, хотя толком о ней никто не знал. В прошлом году Кусков был здесь летом, слышал, что дожди начинаются в ноябре. Сушь и жара проникли в ущелье, и каждый сорвавшийся камень поднимал тучу пыли.
За такую пыль Алексей принял и небольшое облачко, всплывшее вдруг на дальнем склоне. Серый дымок медленно пополз вверх и растаял, а потом, почти в том же самом месте, появился другой.
— Индейцы! — крикнул Алексей Луке и Мануку, спускавшимся шагов на пять ниже его.
Он вытащил подзорную трубу, но в этот момент неясный гул прокатился по каньону и ощутимо дрогнула скала. Колебание земли продолжалось не больше секунды, однако Алексей догадался о его причине.
— Землетрясение! — сказал он встревоженный. — Огнедышащая гора!
Лука истово перекрестился, а Манук, припавший к камню, поднял голову.
— Скорее вниз!
Теперь спускались они вдвое быстрее. Страх перед великой силой природы, ожидание нового толчка, быть может, в десять раз значительней прежнего, погасил усталость. Под Мануком сорвался камень, они все трое на мгновение словно приросли к скале. Несколько раз в ожидании удара замирали среди расщелин. И только когда очутились в долине, почувствовали себя свободней.
— Тут тебя, Серафима Пантелеевна, без мужика могло оставить, — сказал Лука, все еще возбужденно оглядываясь по сторонам. — А что, Лексей Петрович, гора сюда не рухнет, а?
Алексей тоже вздохнул с облегчением. О землетрясениях он слышал от Резанова, знал, что на японских островах они разрушают целые города и что огнедышащие горы есть и на этом берегу, но чувство беспомощности перед природой испытывал впервые. От молнии и бури можно укрыться в пещере или в лесу, от разбушевавшегося океана спасал берег, вода останавливала огонь. Здесь же рушились горы, падали камни, вода выступала из берегов, лопалась земля и огненная лава сжигала все на своем пути. Однако на ровном, открытом месте все же безопасней, толчок не повторился, а кроме того, приятно было сознавать, что пришлось испытать явление, о котором до сих пор только слышал.
— Ну, что б ты изведал, Лука, коли б сидел на одном месте? — сказал он вместо ответа промышленному. — Видишь, сколько на свете разных разностей!
Он снял шляпу, широким взмахом провел ею по воздуху. Усталое пыльное лицо его осветилось улыбкой, и вовсе несовместимым с бородой казался выгоревший от солнца, курчавый мальчишеский чуб. Глядя на него, Лука вдруг припомнил, как совсем немного лет назад этот вихрастый постреленок уговорил его взобраться на недоступную вершину Эчком, а когда промышленный сорвался с уступа, тащил его вниз, и как Серафима укрывала их от гнева правителя.
— С тобой навидаешься! — сказал Лука и яростно поскреб бороденку. — Тут всю землю прямо до пупа пройдешь.
В котловине они отдохнули, а затем решили итти вдоль речки, неширокой и быстрой, терявшейся в скалистом распадке. Еще спускаясь сюда, Алексей приметил, что за первой цепью утесов, перегородивших долину, горы отступали, как видно, образуя обширную впадину, а может быть, окружая озеро.
Так оно и оказалось. Едва путники, миновав котловину, обогнули нависшую над речкой скалу и, скользя по мокрым камням, выбрались из распадка, перед ними открылась просторная водяная гладь, окаймленная уходящими в небо хребтами. Это было горное озеро, но такое, какого ни Алексей, ни его спутники еще не видели. Отвесные гранитные стены, поросшие гигантскими соснами, лесистый берег, красные скалы и небо казались опрокинутыми в бездонную голубизну — до того чистой и тихой была вода, ясен и неподвижен воздух. А тишина стояла такая, что гудение реки лишь увеличивало заколдованное безмолвие.
— Места!.. — сказал Лука с неожиданной торжественностью и, сняв свою войлочную не то шапку, не то шляпу, вытер ею лицо.
Алексей и Манук молчали. Потом вдруг алеут тронул Алексея за руку и указал на противоположный берег, сплошь поросший лесом. Над деревьями поднималась тонкая струйка дыма, еле приметная на фоне серых скал. А когда помощник правителя вгляделся пристальней, то увидел и с полдесятка узких туземных лодок — пирог, вытащенных на береговую гальку. Очевидно, там находились индейцы, может быть, те, которых они искали.
— Однако погодим, — сказал Манук, когда Алексей заявил ему об этом. — Дым всегда одинаковый, лодки — тоже, а люди неодинаковые.
Он предложил укрыться в лесу и, обогнув озеро, незаметно выйти к лодкам. Тогда можно будет узнать, какое племя тут кочует.
Алексей одобрил совет. Многие племена индейцев враждуют между собою и вместо дружеской встречи могут засыпать тучей стрел, а потом снимут скальпы.
Лес был густой и старый. Гнилье и бурелом поросли кустарником, стволы деревьев и ветки переплетены лианами. Местами вершины образовывали такой плотный свод, что сквозь него не проникали солнечные лучи. Часто встречались столетние дубы с древней морщинистой корой, и все пространство вокруг было усеяно опавшими желудями. А возле одного такого дерева Алексей невольно остановился и от удивления даже присвистнул. По всей коре дуба, до самых верхних ветвей, были продолблены ямочки и в каждую из них заложен желудь. Это было сделано так тщательно и искусно, что дерево казалось одетым в своеобразный панцирь.
— Птица, — ответил Манук на недоумевающий вопрос Алексея. — Дятел. На зиму готовит. Когда голодно бывает, индейцы очень радуются таким деревьям.
Действительно, вскоре послышался стук, и, обернувшись, они увидели на соседнем дубе большого черного дятла, старательно долбившего ствол почти у самых корней. Выше виднелись свежие отверстия, половина из них уже была заложена желудями. Запасливая птица продолжала свою работу, не обращая внимания на людей.
— Ишь, божья тварь! — не удержался Лука и от восхищения сгреб свою бороденку. — Прямо тебе магазея. Ну и места!
Он подбежал к дереву и, спугнув дятла, принялся вкладывать желуди в заготовленные отверстия.
Алексей оторвал его от этого занятия. В другой раз он сам с удовольствием простоял бы здесь полдня, но сейчас нельзя было отвлекаться ничем посторонним. Он сердито приказал не шуметь и, поправив заплечный мешок, двинулся дальше. По его предположениям, до изгиба озера, где стояли лодки, оставалось около часа ходу.
Вскоре лес стал еще гуще, приходилось почти пролезать под сплетением ветвей и лиан, и некоторое время путники с трудом пробирались сквозь чащу. Потом деревья поредели, открылась небольшая поляна, и только Алексей ступил в высокую сочную траву, как на противоположной опушке кусты раздвинулись и на полянке показалась небольшая фигура индианки. Девушка еще не заметила русских, остановилась, чтобы оглядеться. Она была совсем голая, миловидная, смуглая, с длинными черными волосами, откинутыми назад, почти до пояса. За плечами у нее была плетеная из травяных корней корзина, очевидно, для сбора желудей, поддерживаемая расшитой повязкой, охватывающей лоб. Девушка жмурилась на солнце и не сразу увидела незнакомых людей. Но заметив, она несколько секунд глядела на них, словно на чудо, приоткрыв детский пухлый рот, затем повернулась и, мелькнув корзинкой, исчезла в кустах.
— Девка! — первым опомнился Лука. — Дикая! Теперь приведет стаю!
Алексей раздумывал недолго. Друзья тут или враги, но скрываться дальше не имело смысла. Как видно, индейский поселок недалеко, и девушка опередит их. Нужно итти скорее к берегу, на открытое место. Там можно хоть оглядеться, а в крайнем случае даже захватить лодку.
— Слушайте! — сказал он, кладя руку на плечо алеуту. — Ты, Манук, забудь, что у тебя есть ружье, и ты, Лука, тоже. Если нападут всем селением — ружья не пособят. По берегу пойдем не торопясь, пускай поймут, что не боимся и идем с добром. А если кто из вас выстрелит, второй выстрел будет мой. Виновному в голову. Тут, может статься, решится все наше дело… Ну, а теперь пошли!
Всегда горячий и стремительный, помощник Кускова на этот раз говорил сдержанно и неторопливо, и в его манере держаться было что-то от Баранова и Ивана Александровича. Неосознанно, в решительную минуту он перенял их хладнокровие и твердость.
Спутники это почувствовали и приободрились. Лука, основательно струхнувший, хотел было по привычке закуражиться, но не посмел, а Манук преданно кивнул головой и без слов повернул в лес.
Но они не прошли и половины пути до лодок. Лесной массив вдруг оборвался, и перед путниками возник широкий пологий распадок, постепенно переходивший в плоскогорье. По этому распадку бежало трое индейцев, голых и безоружных, а за ними гнались несколько всадников в плащах и шляпах — по виду испанские солдаты. Всадники размахивали арканами, как видно, пытаясь накинуть их на убегающих.
Прежде чем Алексей и его товарищи поняли, в чем дело, тонкая волосяная веревка взвилась над крайним индейцем, охватила плечи. Индеец упал, а солдат, сразу же круто повернув лошадь, потащил его по траве. Почти одновременно такая же участь постигла и второго индейца. Только третий, старик, с травяной повязкой вокруг бедер и пучком волос на голове, украшенных перьями, продолжал бежать, петляя и бросаясь то в одну, то в другую сторону. Даже издали можно было заметить, как судорожно он хватал ртом воздух и как постепенно замедлялись его движения. Теперь за ним гнались двое солдат, и видно было, что до леса он не успеет добраться.
Не рассуждая, Алексей сорвал с плеча ружье. От выстрела гулко прокатилось эхо. Конь одного из солдат вздыбился, рванулся назад и упал на передние ноги. Всадник перелетел через голову и растянулся в траве.
Почти в тот же момент выстрелил и Лука. Но зверобой целил всаднику в голову и от спешки промахнулся. Пуля всего лишь сбила обшитую позументом шляпу. Испанец на всем скаку повернул лошадь, так, что она заржала и едва не рухнула, и понесся обратно. Услышав стрельбу, остальные солдаты, подхватив пленных и ошеломленного падением товарища, тоже ускакали вверх по ложбине. Среди них Алексей приметил и темную сутану монаха, ехавшего на белом муле. Все это продолжалось не больше минуты.
Когда, наконец, Алексей опомнился, распадок был пуст и лишь невдалеке хрипела, пытаясь подняться, смертельно раненная лошадь. Потом дернулась и затихла. Индейца тоже не было. Он скрылся в лесу.
— Горяч ты, Лексей Петрович! — сказал Лука с неподдельным восхищением. — Здорово резанул! А я прямо в шляпу его поцелил. Видал?
Но Алексей его не слушал. У него еще дрожали руки, и он молча принялся заряжать ружье.
Один Манук сохранил спокойствие. Он быстро спустился с песчаного обрыва, на котором они стояли, и, подойдя к убитой лошади, обыскал седло. В сумке он нашел старый молитвенник и несколько лепешек из кукурузной муки. Больше ничего там не оказалось. Зато вверху заглавного листка стояла надпись латинскими буквами: «Missia Santa-Clara».
Латинский алфавит Алексей знал, да и без этой надписи присутствие монаха среди солдат объясняло цель отряда. Кусков не раз рассказывал о том, как миссионеры «вербовали» индейцев, которых затем крестили и делали своими рабами.
— Будто скот! — сказал Алексей и от возмущения с такой силой загнал шомполом пулю в ствол ружья, что ободрал себе пальцы. — Ну, государи мои, — заявил он, не обращая внимания на кровь, проступившую возле ногтей, — пойдем прямо в селение. Мы не гишпанцы, не монахи, таиться нам нечего… Дикие, полагаю, теперь о том узнали.
Он спрыгнул с обрыва и, все еще бледный и взволнованный, зашагал по распадку. Лука и Манук еле поспевали за ним.
* * *
Шли недолго. Ложбина сузилась, круто повернула к озеру, и почти сразу же на лесной опушке открылось индейское стойбище. Свыше десятка шалашей, сооруженных из веток и сосновой коры, стояло меж редких деревьев, образуя полукруг, посредине которого горел костер. Жилища были неказисты и бедны, без привычных тотемных знаков, и только у входа в самый большой шалаш стояли два деревянных не то столба, не то идола, украшенных пучками трав. Как видно, это было жилье вождя.
А возле него, возбужденно жестикулируя, толпилось около тридцати-сорока индейцев, вооруженных копьями и луками. На многих воинах даже не было набедренных травяных повязок.
— Татуированные! Хвашамоло!.. — шепнул в испуге Манук. — Скорей уходить надо!
— Нельзя! — Алексей сжал его руку. — Молчи!
Он снял шляпу, нацепил ее на ствол ружья, висевшего за плечами, и двинулся к толпе. Лука и Манук торопливо последовали за ним.
Индейцы так были увлечены, что не сразу заметили русских. И только когда Алексей поравнялся с крайней хижиной, на площади раздался крик, и в один миг все воины повернулись в сторону приближавшихся белых. Пропели две-три стрелы. Однако Алексей, как ни в чем не бывало, продолжал итти вперед.
— Пресвятая богородица, — шепнул Лука, жмурясь и охая. — Прямо на рожон прет!
Но ни он, ни Манук не отставали.
Еще пронеслось несколько стрел. Одна из них ударилась в ствол ружья Луки и, звякнув, скользнула вниз. Промышленный отшатнулся и чуть не упал. Он даже не успел по-настоящему испугаться.
Крики вдруг прекратились, и, раздвинув толпу, на середину поляны вышел высокий старый индеец. Два огромных черно-сизых крыла горного орла-кондора свисали у него с плеч до самой земли и укрывали словно плащом, на голове высилось целое сооружение из орлиных перьев. По-видимому, это был вождь племени.
Не будь опасности, Алексей, а в особенности Лука, подивились бы такому невиданному еще наряду, но сейчас было не до того.
Индеец поднял руку, что-то сказал. Копья и луки опустились, толпа окончательно затихла. В этот момент Алексей узнал индейца. Это был тот самый старик, которого он только что спас от волосяной веревки. Не медля ни минуты, он двинулся ему навстречу.
Они встретились на середине поляны. Вождь подошел почти вплотную и, дотронувшись рукой до груди и лба, молча остановился перед Алексеем.
— Я готовился к смерти, — сказал он, наконец, пытливо вглядываясь в его лицо. — Ты остановил врага. Почему это сделал ты, чужой человек? Кто ты?..
Пока Манук переводил слова индейца, Алексей успел рассмотреть, что вождь слеп на один глаз, и из-за глубоких, частых морщин не видно даже татуировки. Но он держался крепко и прямо, и только по слегка ссутулившейся спине видно было, что он очень стар.
— Передай — мы русские, — сказал Алексей алеуту, — и живем в мире с индейцами. А сейчас ищем народ, живущий на берегу моря до самых дальних гор.
После первых же слов перевода старый индеец оживился, и на его бесстрастном морщинистом лице стали заметны следы волнения.
— Два раза созревали желуди и два раза рыба ходила струить икру, — сказал он вдруг, словно раздумывая, — как ваши люди приехали сюда на большой лодке. Мивоки тогда отдали вам свою землю. Я знаю. Вождь мивоков мой враг, но вы не можете быть моими врагами…
Он умолк, затем повернулся к толпе и что-то крикнул. Крик был отрывистый и повелительный. Сразу же все копья и луки опустились, толпа расступилась, и старый вождь, сняв свой головной убор, передал его Алексею.
Не совсем понимая, тот взял этот пук перьев, хотел спросить Манука, но индеец снова что-то приказал своим воинам, а затем вытянул руку вперед, по направлению к жилью.
— В гости зовет! — шепнул обрадованный Лука. — Ну, прямо — царь! А гляди, как от гишпанцев, будто заяц, сигал!..
Хижина вождя была самой большой во всем поселке и тоже была сложена из веток и коры. Кроме размеров и двух грубых идолов у входа, она ничем не отличалась отстоявших рядом жилищ и мало чем от барабор ситхинских индейцев. Тот же полумрак, звериные шкуры у стен, служащие постелью, копья, луки, плетеная посуда. Не было лишь очага. В этом теплом краю варили пищу на кострах, раскладываемых возле хижин.
Воспоминаниями о далекой Ситхе повеяло от знакомой обстановки. Алексей не раз гостил у мирного индейского племени, кочевавшего вблизи Ново-Архангельска, охотился на горных баранов и карибу, принимал участие в состязаниях юношей…
— Скажи им, что мы вроде как дома, — обратился он к Мануку, когда они втроем уселись посередине хижины на толстой плетеной циновке, а вождь и несколько стариков разместились у стен. — Мы рады хорошей встрече.
В хижине было просторно, зато перед ней столпилось все население стойбища — воины, дети, женщины. Многие из них были совсем нагие, у некоторых единственным убранством служила легчайшая длинная низка белых перьев, накинутая на шею. Собравшиеся у дверей пытались получше разглядеть чужестранцев и услышать их слова. До сих пор ни один белый не появлялся на территории поселка.
Дружелюбный взгляд и молодое приветливое лицо Алексея, спокойные, невозмутимые позы его спутников вызывали невольное расположение, а когда Манук перевел слова, громкий ропот одобрения раздался среди сидевших и стоявших у входа. Ближе всех, почти на самом пороге, расположилась та девушка, которую путники встретили в лесу. Она была теперь без корзины, расшитая повязка не закрывала лоб, но в глазах осталось прежнее изумление и пухлые губы были полуоткрыты. Алексей узнал ее и улыбнулся. Напряженное состояние его совсем прошло, он действительно почувствовал себя почти как дома.
Между тем вождь, выслушав Манука, ответил тоже просто и сердечно:
— Слова о радости — великие слова. Слова о дружбе — еще больше. Твоим словам я верю.
Он раскурил тяжелую резную трубку, сделанную из какого-то блестящего камня, протянул ее Алексею. Тот затянулся разок, передал Луке, Лука — Мануку, алеут — ближайшему из стариков. Когда «трубка мира» обошла всех, Большой Желудь, как звали вождя, снова заговорил:
— Белых людей на земле много, — сказал он. — Индейцев тоже. Однако и те и другие не живут в мире… Скажи, разве мало на земле солнца, плодов и трав, разве не хватает на всех? И разве белым надо обязательно больше?.. Ты можешь ответить. Ты спас мне жизнь, и твои люди не ездят по лесам и равнинам с арканами и не сжигают селений… Вождь мивоков мой враг, но он друг тебе. Завтра я пошлю к нему своих людей, чтобы зарыть глубоко в землю копье войны… А к белым, из каменных крепостей, я не пошлю гонца. За каждого из моих воинов и даже женщину я убиваю столько же. Сегодня они взяли двоих. Через три солнца два белых станут мертвыми…
Новый гул одобрения покрыл его слова, а старики, сидевшие рядом с вождем, удовлетворенно закивали головами.
Суровая правда старика тронула Алексея. Даже последние слова не показались жестокими. Испанские солдаты не церемонились с истинными хозяевами края, индейцы лишь защищались. Еще не было случая, чтобы они напали первыми и, только доведенные до крайности, платили за насилие тем же. Но и тогда убивали столько врагов, сколько убили или захватили в рабство солдаты. Остальных отпускали, не тронув ни единого волоса.
— Ну, Лука, шли — боялись, а приобрели себе союзных, — шепнул Алексей промышленному, сидевшему на плетенке и важно расправлявшему свою куцую бороденку. — Если с чистым сердцем, всегда так!
— Понятно, — охотно ответил Лука и, косясь на стариков, добавил: — А чо, еды нам какой дадут? Душа прямо сохнет.
Но Алексей уже повернулся к переводчику и, подбирая наиболее понятные слова и выражения, начал рассказывать о русских людях, прибывших сюда с Аляски, чтобы сеять хлеб и разводить скот, о том, что русские хотят жить в дружбе с индейцами, что их главный начальник Кусков женат на индейской женщине и многие другие тоже, что русские просят приезжать к ним в гости и быть добрыми соседями… Он умышленно не говорил об отношениях с испанцами и лишь попросил, чтобы Большой Желудь передал просьбу Кускова вождю мивоков прибыть в форт.
По мере того как Манук переводил, все больше людей набивалось в хижину и все чаще слышались одобрительные возгласы, а один молодой воин доверчиво потрогал Луку за плечо. Когда же алеут кончил говорить, вождь сказал собравшимся:
— Русский — еще мальчик, но он мудр и смел. И он говорит от сердца… Пленные мивоки смеялись нам в лицо, когда никто не верил их словам. Разве не все белые одинаковы? Видно — нет! Пусть будет, как я сказал…
Потом повернулся так, чтобы лучше видеть Алексея своим единственным глазом, и закончил тепло и задумчиво:
— И олень, и рысь пьют воду из одного ручья. Но никогда рысь не станет оленем, а олень — рысью… У тебя тоже есть враги. Берегись их. Они бодрствуют и днем и ночью.
Старик больше ничего не сказал, а поднявшаяся кутерьма в хижине прервала беседу. Воины, женщины и даже дети заполнили жилье, толпились вокруг гостей, притрагивались к их одежде, заплечным мешкам, оружию. Та девушка, что сидела у входа, пробралась к Алексею и, остановившись перед ним, внимательно разглядывала его с ног до головы. Ее милое лицо с тремя полосками татуировки на подбородке выражало искреннее восхищение. Наконец, она дотронулась пальцем до Алексеевой бороды и, засмеявшись, юркнула в толпу. Луке какой-то воин совал в руки копье. Две женщины тащили корзину с лепешками, рыбой и обгорелыми зернами дикой ржи.
После начались игры, пляски. Всю ночь жгли костры. Плясали юноши, привязав к плечам оленьи головы, изображая охоту, плясали девушки, размахивая цветами и гирляндами перьев, похожими на белые, легкие хвосты. Длинные тени метались по опушке, искры костра исчезали в темном небе…
Лука только кряхтел и толкал Алексея в бок. Манук спал. Заснул и вождь, согревшись у костра.
Утром Алексей и его спутники покинули стойбище. Индейцы проводили их до выхода из распадка, рассказали про дорогу через плоскогорье. Отсюда было значительно ближе до форта, чем по реке. Лодку Большой Желудь обещал пригнать сам и приехать на ней в гости вместе с вождем мивоков. Гонцов к нему он послал еще с вечера.
По пути через равнину находилась и миссия, куда испанские солдаты увели захваченных вчера индейцев. Алексей решил зайти в монастырь и попытаться уговорить монахов отпустить пленных. Он был твердо убежден, что Большой Желудь сдержит свое слово. Не много ли крови и так пролито на этой земле?
Глава седьмая
Второй день маленький отряд двигался по равнине. Голая, выжженная солнцем прерия с редкими песчаными холмами тянулась одуряюще однообразно и, казалось, никогда не кончится. Горные леса и каньоны остались позади, кругом была степь, пустыня, пески. Ничто не останавливало взор, не настораживало слух. Лишь легкий ветер шевелил сухую траву.
Путники шли молча. Жара уже спадала, угасал день, но равнина оставалась по-прежнему унылой и безрадостной. Ни деревца, ни тропы, ни единого признака близости человеческого жилья. А по словам индейцев, указавших дорогу, миссия должна находиться где-то в этих местах.
Сбиться с дороги путники не могли, они шли по солнцу, но разница, как видно, была в том, что индейцы передвигались быстрее.
— Чертовы стрекачи! — ворчал Лука, прихрамывая.
Он стер себе пятку и все откладывал намерение присесть и переобуться. Ждал, что вот-вот покажется миссия.
— Ну и места господь послал! То тебе бездны, то тебе горы, то тебе геенна огненная! А может, набрехал ты чего, Манук?
Алеут брел позади. Он был мокрый и грязный от духоты и пыли, но ни разу не пожаловался и не остановился. На темном скуластом лице не отражалось ни досады, ни утомления. Зато жара донимала его больше всего.
Один Алексей не чувствовал усталости. И степь не удручала его. Новые места всегда увлекали, хотя бы они были ледяной пустыней. А тут предстояла встреча с францисканцами, о которых он столько слышал, представлялась возможность самому побывать в миссии.
Приближался вечер. Медленно склонялось к закату солнце, розовели песчаные холмы. Духота исчезла, итти стало легче, но равнина оставалась безлюдной. Алексей все же решил двигаться до полной темноты и только тогда стать на ночевку. По крайней мере, сегодня они сделают лишнюю милю.
Так прошли они еще с полчаса и вдруг неожиданно все трое остановились, как по команде. Из-за видневшихся слева невысоких холмов донесся протяжный звон, через секунду повторился, затем еще и еще… Звон поплыл над прерией, размеренный и неторопливый, странный и чужой для этих диких мест. Как видно, это звонил к вечерне колокол миссии.
Алексей, а за ним Манук и Лука взбежали на пригорок. Так и есть! В полумиле от них виднелись строения монастыря. Высокие слепые стены, крытые черепицей, белели среди песков и были далеко заметны. Если бы путники раньше обогнули бугор, они бы их сразу увидели. Зато, кроме колокольного звона, ничто не указывало, что здесь божья обитель. Не видно было ни церкви, ни колокольни, ни даже креста. А закрытые ворота и безлюдье еще больше усиливали ощущение настороженной замкнутости ее обитателей.
— Прямо тебе фортеция! — сказал Лука не то с досадой, не то с уважением. — Ишо нас и не пустят!
В молчании они подошли к стенам. Солнце уже опустилось за холмы, ровный вечерний свет струился над равниной. Стих колокол. За массивными, сложенными из белого известняка стенами не слышалось никаких звуков, узкие деревянные ворота были заперты.
Не говоря ни слова, Алексей поднял камень, валявшийся у стены, и решительно постучал им в ворота. Некоторое время полная тишина была единственным ответом, а затем, когда помощник Кускова хотел повторить стук, внезапно из небольшого окошечка над входной аркой чей-то тихий голос спросил по-испански:
— Кто вы такие и что вам нужно, люди?
Очевидно, в окошечко уже давно наблюдали.
Эти несколько слов Алексей понял. Он поднял голову, чтобы разглядеть спрашивавшего, но отверстие находилось высоко и было прорезано в толстой стене, как бойница. Снизу ничего не было видно.
— Мы русские. Друзья… — выложил он почти весь свой запас испанских слов. — Просим ночлега.
— Американо?
— Нет, синьор.
— Инглас?
— Нет, синьор. Русские… — Алексей больше не знал, как объяснить. — Санкт-Петербург. Ситха. Баранов…
За стеной смолкли. Как видно, соображали. Затем послышался шорох — окошечко закрылось.
— Черт!
Обескураженный, Алексей повернулся к товарищам.
— Вот невидимый дьявол!
Он сорвал травинку и сердито начал жевать. Кусков говорил, что францисканцы всегда принимали его с почетом, звонили даже в колокола. Может быть, тут ничего о поселении и не слыхали?
— Пальнуть бы из ружьишка! — предложил Лука возмущенно. — Тут тебе прямо всякое безобразие. Ишо в колокол трезвонят! Два дня до них перлись, не пимши, не емши…
Один Манук уселся на камень и преспокойно начал переобуваться.
Алексей прошелся вдоль стены, завернул за угол. Стена была сложена из беловатого известняка, скрепленного глиной, сажени две в вышину, и на всем протяжении не имела ни бойниц, ни окон. Лишь в западном углу, невысоко от земли, виднелась узкая амбразура. Лоза дикого винограда укрывала ее до половины своими листьями.
Одинокое, освеженное зеленью окно так резко выделялось среди всего этого глухого однообразия, что Алексею захотелось подойти к нему поближе. Но он не успел сделать и полдесятка шагов, как голос Луки заставил его вернуться. Промышленный махал руками и указывал на ворота.
Алексей подошел вовремя. Тяжелая дубовая створка заскрипела на петлях, приоткрылась, и на пороге появился щуплый седой монах с круглыми, черными, словно бусинки, глазами. Он был в темной сутане, но без шляпы, отчего маленькая стриженая голова и подвижный длинный нос придавали ему сходство с мышью.
— Во имя отца, и сына, и святого духа… — сказал он, разглядывая незваных пришельцев. — Пусть достойные русские синьоры извинят нерасторопность служителей…
Монах произнес это быстро и тихо и, не дожидаясь ответа, распахнул ворота. Алексей успел заметить, как испуганно отскочил в сторону стоявший у стены длинный оборванный служитель и как низко склонился перед начальником. Помощник правителя не понял слов настоятеля, но, уловив слово «русские», догадался, что имя Баранова истолковано монахом правильно. Это его успокоило. Значит, легче будет объясняться. Может быть, здесь знают и о колонии, тогда посещение миссии принесет двойную пользу?
Монастырский двор почти ничем не отличался от внутреннего расположения президии, но Алексей еще не бывал у испанцев и потому присматривался ко всему с любопытством. Напротив ворот, на другой стороне площади, стояла церковь с невысокой звонницей, перед ней высился огромный деревянный крест. Вдоль стен были расположены жилые строения с крытой галереей, дальше виднелся сад. А в левом дальнем углу двора — конюшня и хижины для индейцев.
Во дворе было пусто. После вечерней молитвы индейские хижины запирались, солдаты и монахи не выходили из своих помещений. Но об этом путники узнали позже, а сейчас такая безлюдность производила странное впечатление. Словно все здесь притаились. Лишь несколько слуг прошмыгнули в конце двора.
Перед главным зданием монах остановился и, указывая на дверь, пригласил войти.
— Сюда, синьоры!
Он ввел их в большую комнату с высоким потолком и голыми кирпичными стенами, от которых приятно отдавало прохладой. Мебели почти не было. В углу между двух окон стоял аналой, за ним белело слабо освещенное огарком деревянное раскрашенное распятие, у западной стены — стол и две лавки. Зато возле двери лежала целая гора пухлых травяных матов, как видно, заменявших миссионерам постели. Увидев их, все трое путников почувствовали, как основательно они устали. Лука даже хотел сразу же присесть, но, памятуя о тонкости обхождения в чужих местах, стерпел.
Слуга-индеец принес две свечи, и настоятель жестом пригласил гостей садиться. Затем сказал индейцу несколько слов. Тот исчез.
— Наказал доставить еду, — быстро шепнул Манук Алексею. — Это он по-мивокски.
Алексей обрадовался. Он не думал, что с языком дело так упростится. Еще возле монастыря он понял, что сгоряча затеял все это предприятие, явившись сюда с ничтожным запасом испанских слов, выученных когда-то при помощи Василия.
— Ну, слава тебе! — вырвалось у него невольное восклицание. — Теперь переводи, Манук!
Он поднялся с лавки и сказал с веселой прямолинейностью:
— Мы боялись, сударь, что незнание языка помешает нашему разговору. Мы — русские, из форта Росс, живем недалеко отсюда и хотим завести с вами дружбу. Господин Кусков, наш правитель, писал синьору губернатору и послал нас в сей вояж…
Алексей считал, что некоторое отступление от истины не помешает, тем более, что Кусков все равно собирался в ближайшее время начать деловые разговоры с францисканцами. Он приостановился, наблюдая, какое впечатление произведет его речь на монаха, но лицо миссионера оставалось непроницаемым, и только когда алеут произнес первые индейские слова, у него на секунду сузились глаза. Потом настоятель сказал по-испански:
— Не понимаю вас, синьоры.
Алексей глянул на Манука. Тот недоумевающе заморгал и умолк.
Монах произнес еще какую-то фразу, наверное, даже не на испанском языке (Алексей не понял ни одного слова), и, поклонившись, вышел из горницы.
— Здорово! — усмехнулся Алексей.
— Не может быть того! — горячо зашептал Манук. — Я слышал, он говорил сам. Видно, не хочет.
— Не может, не хочет… — огрызнулся Лука, выдирая из бороды репей. — Монахи, они всегда хитрые. Чо, мы в свою избу пришли?.. Хоть бы поесть дали!
Об этом настоятель позаботился. Спустя минуты две после его ухода тот же слуга принес лепешки, кувшин с вином, сушеный виноград и кусок холодного мяса, обильно сдобренный чесноком и перцем. Манук попробовал было заговорить с индейцем, но слуга, испуганно оглянувшись на дверь, не ответил и сразу же ретировался.
— Здорово! — повторил Алексей. Теперь он ясно видел, что их избегают, а может быть, и боятся.
Он ничего не сказал товарищам и хмуро принялся за еду. Во всяком случае, он твердо решил передать монаху слова Большого Желудя. Пусть сколько угодно притворяется, что не понимает по-индейски.
Однако настоятель больше не пришел, а вместо него явился косой узкоплечий монах и, шлепая вялым ртом, сказал, что падре Реверендо — почтенный отец Микаэль — просит извинить его отъезд к больному и надеется, что достойные синьоры хорошо отдохнут под крышей святой обители. Служитель церкви сам разостлал на полу циновки и, кланяясь, удалился.
Из его речи Алексей разобрал лишь имя настоятеля и пожелание доброй ночи. А то, что монах не привел слугу приготовить постели, окончательно убедило его в справедливости подозрений. Но делать нечего — утро вечера мудренее.
Он приказал Луке и алеуту ложиться, а сам, погасив на столе свечи, подошел к окну. Несмотря на усталость, ему не хотелось спать. Неясное чувство беспокойства и ожидания событий не покидало его с той самой минуты, как он переступил порог монастыря.
Вечер давно наступил и кончился. Полноликая луна взошла над оградой, озарила часть двора, пересеченного длинной тенью креста, белую стену звонницы. Второе окно выходило в сад. Оно не было защищено обычной решеткой, и сквозь узкую прорезь виднелись кусты и деревья и между ними широкая тропинка, ведущая куда-то вправо. Пятно света, не от луны, а из не видного отсюда окна, лежало на этой дорожке с нависшими над ней серебристыми листьями оливы.
Кто-то тоже еще не спал и даже не собирался ложиться, потому что свет в окне стал ярче, словно передвинули свечу поближе, а потом раздались негромкие звуки клавесина. Ничего, конечно, в этом особенного не было, играть мог любой из монахов, но Алексей вдруг почувствовал, как у него учащенно забилось сердце. Грустная повесть Петронио не выходила из памяти, и стремление побывать в миссии невольно было связано с нею. Правда, странный разбойник называл местность Сан-Пабло. Но названия миссии они не знали, надпись на молитвеннике солдата могла быть сделана и много лет назад… Может быть, это и есть та миссия, где живет осиротевшая синьорита?
Алексей взобрался на подоконник и заглянул в сад. Но рассмотреть освещенное окно мешали кусты и густая листва, зато звуки клавесина прекратились и послышался быстрый возбужденный голос. Стена и расстояние не давали возможности что-либо разобрать, однако Алексею показалось, что говоривший грозит и злится. Потом хлопнула оконная решетка, а минуту спустя донесся стук двери и сразу же топот копыт пущенного в галоп коня.
Подбежав к первому окну, Алексей только и успел заметить метнувшуюся за ворота тень. Крайне заинтересованный, он вернулся на прежнее место, заглянул в сад. Теперь свет, падавший на дорожку, стал слабее, очевидно, свечу снова передвинули в глубину комнаты либо заслонили каким-нибудь предметом. Гуще и темнее выглядели кусты. Звуки клавесина не повторились. Полная тишина вновь окутала миссию.
Но Алексей не покидал своего наблюдательного пункта. Им все больше и больше овладевало чувство ожидания чего-то необычайного, что должно обязательно произойти еще сегодня. Уединенная миссия, настороженный прием, странное поведение настоятеля, всадник, а главное — вероятность того, что здесь находится та девушка, о которой говорил Петронио, создавали это состояние приподнятости.
Так он провел, может быть, час и почти не удивился, когда открылась дверь и закутанная в какое-то длинное покрывало девочка-индианка проникла в комнату. Девочка огляделась, затем, осторожно обойдя спящих Луку и Манука, подошла к Алексею.
— Синьорита, — произнесла она, как видно, заученные слова. — Русский, иди!..
Не раздумывая, Алексей спрыгнул с подоконника и, схватив шляпу, последовал за маленькой проводницей.
* * *
Первое, что увидел Алексей, войдя в большую, полутемную комнату, невысокую женскую фигуру, стоявшую возле окна. Углы, высокий потолок тонули в полумраке, и две свечи, вправленные в железный подсвечник, еле освещали середину комнаты. Мебели здесь тоже было мало. Кресло, диван, шерстяная занавеска вместо двери в коридор, клавесин, скамеечки перед деревянной статуей. На стене что-то вроде портрета или картины. Но все это Алексей разглядел позже, а сейчас остановился на пороге и с нескрываемым любопытством смотрел на хозяйку комнаты. Он почти не сомневался, что перед ним донна Консепсия.
Услышав шаги, девушка обернулась и пошла навстречу. Это была Конча. Она почти не изменилась за эти годы. Такая же тоненькая, в темном глухом платье, смуглолицая, с длинными, без всяких украшений, локонами, с ясным, спокойным взглядом. Лишь похудело лицо да легкая складка залегла между чуть изогнутыми бровями.
Конча тоже несколько секунд рассматривала гостя. Смуглые щеки ее сейчас казались бледными.
— Я не видела русских шесть лет, — сказала она, наконец, так, словно только что прибежала издалека и ей трудно было говорить. — Я хотела вас видеть, синьор!
Она говорила по-русски, однако Алексей в первую минуту даже не сообразил этого. Перед ним стояла девушка, которую он давно хотел увидеть, но эта встреча ночью, в затерянной среди песков миссии, а особенно красота Кончи лишили его дара речи. С женщинами ему редко приходилось встречаться, всю свою еще недолгую жизнь он провел в море, походах, матери и той не помнил… Он продолжал неподвижно стоять у двери, а в глазах его было столько неприкрытого восхищения, что девушка невольно отвернулась, сложила веер.
— Я хотела вас видеть, синьор, — повторила она.
Только теперь Алексей спохватился.
— Синьорита… — сказал он чистосердечно, — я знаю, кто вы, я уже давно догадался. Мы никогда не забывали вас, наш священник каждое воскресенье упоминает вас в своих молитвах. И я знал, что вас встречу!
Большой, мужественный, смелый, он не мог лгать.
Конча быстро повернула голову. Тяжелые локоны соскользнули на грудь. По лицу словно пробежала тень.
— Не надо говорить об этом. Надо говорить о другом!
Она немного помедлила, посмотрела в сторону занавески, прикрывавшей вход в коридор, прислушалась. Затем, подойдя ближе к Алексею, решительно заявила:
— Я хотела вас видеть и сказать, синьор… Падре Микаэль узнал вас. Он был в горах, когда вы убили лошадь солдата. Но он вам ничего не скажет. От бешенства он сейчас лег больной… Он ненавидит русских. И он не один… Будьте осторожны, синьоры!
На секунду она умолкла, нахмурилась.
— В этих местах у вас мало друзей, и я хочу, чтобы вы знали.
— Спасибо! — Алексей сразу стал серьезен.
Минуту назад он забыл, что существуют друзья и враги, дела и опасности, сейчас он об этом вспомнил. Подсказала девушка, на которую он так бесцеремонно пялил глаза и которая, может быть, рисковала многим, чтобы произнести эти слова.
— Спасибо, синьорита, — повторил он как можно учтивее и сердечней. — Мы никогда не забудем вашей доброты!..
Ему хотелось сказать еще какие-нибудь хорошие слова, но он не мог их подобрать.
— Вы приезжайте к нам! — заговорил он, наконец, досадуя на свою неуклюжесть. — Посмотрите, как мы живем. Скоро к нам придет корабль из Ситхи. Такой, на каком когда-то приезжал господин…
Алексей чуть было не назвал имя Резанова, но, не зная, как отнесется к этому собеседница, удержался и начал говорить о постройке форта и еще раз пригласил Консепсию навестить колонию.
Однако девушка не заметила его обмолвки. Она слушала внимательно, нахмуренные брови ее разошлись. Когда же Алексей повторил приглашение, она вздохнула, покачала головой и, неожиданно взяв Алексея за руку, легонько подвела к окну.
Это была та самая амбразура, которую он заметил в западной стене. Отсюда виднелась прерия, голая и бугристая, облитая лунным светом. Тени невысоких холмов делали ее похожей на безводную пустыню.
— Здесь мой мир… — сказала Конча. — Теперь совсем… Он большой и немножко бедный… (Она говорила «немнёжко», да и вся ее почти правильная русская речь была по-детски мягкой.) Когда-то и я думала уехать отсюда и увидеть все. Теперь уже нет. Но я знаю, что время идет быстро-быстро… — она прислонилась к косяку окна, раскрыла веер. Маленькая ее головка была освещена луной. — Может быть, прошло уже сто лет… Я тоже хотела славы своей patria… Я была девочкой и плакала над словами епископа Монте Пелоза к письму Колумба: «Уже не осталось ни одной страны, которую можно было присоединить для торжества Испании, и земля слишком мала для таких великих дел…» Потом я подросла и увидела, что красивые слова очень далеки от великих дел… Но я всегда думала о вас!
Консепсия замолчала. Она ни разу не упомянула имени Резанова, и Алексей догадался, что ей трудно его произнести.
Он многое не понял, но грустный тон, горечь и печаль последних слов окончательно расстроили Алексея. Может быть, ей не с кем сказать и слова?.. Он молча комкал поля своей шляпы.
Прошло несколько мгновений. Неяркий огонек свечи озарял скудную обстановку комнаты, узорчатый от виноградных листьев вырез окна, темную фигурку возле него…
— Прощайте! — наконец, произнесла Консепсия. — Мне надо уходить… Я была рада вас увидеть… Не забывайте, что я сказала, остерегайтесь всего. И очень — Гервасио. Он тоже был здесь!
Еще раз кивнув головой, она отодвинула полог и исчезла в коридоре. Стук каблучков по каменным плитам гулко отдался под сводами…
Девочка-индианка снова повела Алексея через все здание. Проходя крытой галереей, чтобы спуститься вниз, в комнату, где спали Лука и Манук, он невольно остановился и посмотрел на равнину. Она была по-прежнему тихой и пустынной, но далеко, возле освещенных луною песчаных холмов, двигался всадник. Косая тень переползала бугры. Это, очевидно, был Гервасио, о котором говорила Консепсия.
Однако Алексей не думал сейчас о предостережении. Он с искренней жалостью думал о Конче.
Глава восьмая
Весь ноябрь шли дожди. Порой они переходили в ливень, и тогда за мощной стеной воды не видно было ни гор, ни прерий. Потоки размывали суглинок, бурлили на камнях, уносясь в океан, тоже не видный, укрытый завесой дождя. Пропитывались сыростью стены, протекали крыши, дым застревал в трубах, бессильный пробиться сквозь водяную препону.
В казармах и доме Кускова было сыро и холодно, люди ходили злые, беспрестанно чинили и затыкали промоины. Лазурное горячее лето не требовало тщательности работы, зимой здесь раньше никто не бывал, и теперь строители не успевали штопать прорехи.
А потом вдруг ветер разметывал тучи, срывал траву и кустарник, бил мелким щебнем по палисаду, швырял в вышину чаек и, пригнув вершины поникших мокрых лавров, с воем уходил в ущелья. День-два светило солнце, дымился берег, серый океан кое-где отдавал голубизной, но тяжелые чугунные валы говорили лишь о передышке.
Во время таких затиший Иван Александрович снаряжал людей в лес продолжать заготовку бревен для будущей верфи, закладываемой верстах в пяти от форта. Весной собирался строить два небольших судна из калифорнийского дуба: одно для сношений с испанцами и ловли морского зверя, второе для плавания на Аляску. Шхуна «Вихрь», выделенная Барановым обслуживать новое заселение, до крайности нужна была самому Ново-Архангельску. Готовил правитель колонии и посылку промысловой партии на Ферлонские камни. Там думал поселить надежную артель котиколовов. Только на этих скалистых островках да в заливе Святого Франциска еще водится драгоценный зверь.
Часть людей Кусков поставил на пахоту небольшой ложбины, загороженной от ветров холмами. Здесь Иван Александрович собирался сеять пшеницу. Дон Риего сдержал обещание. Из Сан-Францисской президии прибыло с десяток коней и несколько пар быков. Правда, ни письма, ни даже словесного извещения от коменданта не было. Двое солдат и пастухов пригнали скот к воротам форта, что-то покричали и уехали обратно. Кусков тщательно записал коней и быков на первой странице книги, предназначенной для расторжек с испанцами. Время подарков кончилось, пора заводить торговые дела. Пора и самому побывать в президии, познакомиться с комендантом, с отцами-францисканцами. А заодно оправдаться перед ними и за вмешательство Алексея не в свои дела.
Три дня Иван Александрович не хотел видеть помощника после того, как Алексей, вернувшись, рассказал о результатах похода, о стычке с солдатами и о посещении дальнего монастыря. Давно уже не видели правителя таким разгневанным.
— Сколько раз говорил тебе, что не политикою заниматься сюда прибыли, — сказал он, грохая кулаком по столу. — Пускай гишпанцы хоть всех своих диких переловят. Мы — торговые люди, и не бонапартовцы, а подданные государя императора! Сеять, пахать приехали, промыслом заниматься! Может, и Василий там драку затеял…
Алексей молчал. Он знал исключительную преданность Кускова русскому народу, понимал его осторожность и боязнь столкновений, особенно теперь, когда в Европе творилось бог знает что! Перед отъездом сюда ходили слухи, что Бонапарт опять поссорился с царем, русские войска собираются у польской границы… Видел, как Иван Александрович терпеливо мучился, ведя переговоры с офицерами губернатора, занимаясь пересылкою всех этих писем, и вместе с тем знал, что переубедить его нельзя никакими силами. Но согласиться не мог. Выслушав до конца сердитые фразы, Алексей повернулся и вышел из горницы.
Вслед за ним прошмыгнула Фрося, подслушивавшая у дверей по просьбе Луки. Сам промышленный, ожидавший вызова в сенях, услышав гневный голос правителя и стук кулаком по столу, на всякий случай скрылся в казарму.
— Лексей Петрович… — зашептала Фрося сочувственно. — Я шанежки горячие испекла… Ты не слушай, что раскричался. Без тебя тут прямо туча тучей ходил. А Лука… — Фрося не выдержала, фыркнула и затрясла крепкими крутыми плечами. — Почитай, посинел от страху. Убег в казарму…
Но Алексей поблагодарил Фросю и пошел к морю. Тогда еще не наступила пора дождей, но лето уже кончилось. Небо было пасмурное, серое, океан гнал тяжелые волны. Однотонный грохот и шипенье воды успокаивали, Алексей долго ходил по мокрой гальке. В уме складывались горячие ответы Кускову, и не Кускову только, а всей компании, денежным вельможам Санкт-Петербурга. Для них интересы заключались в морских котах и бобрах, а люди пусть хоть с голоду дохнут. Для них и колония — лишь забота о торговле, и Ситха, и вся Аляска… Доброе имя Отечества, равноправное со всеми державами положение на берегу, который не принадлежал до сих пор никому, честное отношение к коренным обитателям, отдавшим русским людям свои лучшие земли, — пустой разговор и помеха. Если бы не воля и ум Баранова, давно бы здесь не было ничего…
Очень обидело и поведение Кускова. После всего проделанного, после похода, из которого они могли и не вернуться, такая встреча была незаслуженной. Он даже покраснел, подумав, что сказала бы Консепсия, увидев, как его отчитали, словно мальчишку. А он еще звал ее в колонию!..
Однако горячность его и обида постепенно проходили. Ровный гул прибоя, беспредельный простор, ветер, мешающий запахи хвои и водорослей, всегда его успокаивали. Остывая, он подумал о том, что Кускову приходится еще труднее и что своим вмешательством в монастырские дела он, Алексей, усугубил эти трудности. Но он не мог упрекнуть себя ни в чем. Если бы пришлось снова оказаться в таком положении, он снова бы поступил так, а не иначе.
Алексей повернулся к воде. Океан вздымал темные гривы волн. Они далеко уходили к чуть просветлевшему на горизонте небу. Низкий берег продолжал грохотать, разбрасывая камни и гальку. Но и небо, и океан не были грозными и мрачными, так же как и берег, и горы, и прерия, и новый форт с еще не потускневшим палисадом. Все это стало милее и дороже…
Вскоре начались дожди. Верфью и пахотой Иван Александрович занимался сам, Алексею поручил снаряжать котиколовов. На помощника больше не дулся — остыл, да сейчас было и не до этого. Из Сан-Франциско прибыл солдат, привез коротенькое послание Александра Андреевича Баранова, доставленное шкипером бостонского судна, заходившего в Ново-Архангельск. Шкипер собирался навестить колонию, но из-за непогоды вынужден был пройти мимо. Александр Андреевич сообщал, что в конце месяца «Вихрь» закончит обшивку киля медью и направится в Росс. Шхуна доставит товары для расторжки: железо, снасти. А главное, на «Вихре» прибудут несколько жен промышленных и жена Кускова с детьми.
Иван Александрович не ждал семью раньше весны. Его и тронула забота Баранова, и обеспокоила. Видно, перехвалил он главному правителю дела колонии. А кроме того, переход из Ситхи в эту пору труден. Ну, тут, конечно, настояла сама хозяйка. Тихая-тихая, а в любую погоду одна на байдарке управится. Недаром выросла у воды. В лодке он и увидел ее когда-то в первый раз, с черными косами, перехваченными вышитым обручем. Девушку окружали смуглокожие сестренки. Старшая дочь вождя, она заменяла им мать, и эта любовь к детям и необычная для индианки самостоятельность покорили тогда Ивана Александровича.
Сдерживая добрую улыбку, Кусков несколько раз перечитал письмо правителя, затем отправился на берег осмотреть и приготовить алеутские лодки. К приходу «Вихря» нужно промыслить хоть сотню шкурок котов — первую добычу нового заселения.
Вечером в казарме только и было разговоров, что о прибытии судна. Небольшой и хмурый Ново-Архангельск теперь, когда здесь лето ушло, а дождь лил и день и ночь и люди едва успевали просушить одежду, казался самым родным и обжитым местом на земле. Туда приходили корабли, съезжались охотники, зверобои, индейцы. Там были товары и ром, можно было поделиться рассказами о происшествиях, узнать все новости… Говорили о Наполеоне Бонапарте, захватившем все немецкие земли, беспокоились, что, чего доброго, посмеет еще напасть на Россию.
И, думая об опасности, нависшей над родной землей, забывали жестокости и горе, загнавшие их сюда. Несмотря ни на что, там была родина, и они — ее дети. Слушали с восторгом одного из поселенцев, старого суворовского солдата, бившего французов при Требии и Нови и перешедшего Чертов мост.
— Побьют и теперь, коли сунется. Весь народ пойдет, помяни слово!
Повеселев, затевали уже другой, тоже волнующий всех разговор о едущих сюда женах. Гадали — к кому.
— Наверняка твоя Серафима прикатит, — подшучивали над Лукой. — Она без тебя вовсе усохла.
Против обыкновения, Лука не огрызался, а, насупившись, мял свою бороду и не вылезал из угла. Он на самом деле скучал по Серафиме.
Промышленные тогда приставали к Нанкоку — князек все дни проводил в казарме, и с неизменным гоготом выслушивали всегда одну и ту же историю о том, как жена Нанкока ходила через день спать к соседу, у которого не было жены. И когда Нанкок ворчал на нее, она удивленно отвечала: «А кто же с ним будет спать?»
— Жалела, значит!
— И в аккурат через день? А по праздникам как же?..
Звероловы смеялись и отпускали шуточки до тех пор, пока разъяренный князек не вскакивал с нар и, плюясь, выбегал из жилья. На другой день история повторялась.
К концу ноября дожди утихли на целую неделю. Солнце не показывалось, но ветер сушил размокшую землю, утихомирился океан, партия алеутов выехала на байдарках в залив Святого Франциска на поиски морского зверя.
В один из таких дней караульный форта заметил на горизонте парус. Маленький «Вихрь» подходил к берегам Росса.
* * *
По случаю приезда семьи Иван Александрович решил устроить пирушку. В самой большой горнице монах Кирилл отслужил молебен; кашляя, сказал проповедь. Вместо колокольного звона стреляли из пушки. Больше половины промышленных не поместились в комнате и сенях, стояли с алеутами во дворе, месили грязь и мерзли без шапок на холодном ветру. Многие вспоминали жару и солнце в день освящения форта и удивлялись, что так быстро промелькнуло лето.
— Зато зима тут не боле двух месяцев. И снегу вовсе нету. Помочит, помочит, а там, глянь, обратно теплынь пошла.
— А ты видал?
— Люди, которые были, сказывают…
Слов богослужения во дворе не было слышно, люди переговаривались и изредка крестились, глядя на стоявших у самых дверей. Но скучно никому не было. Правитель колонии не баловал праздниками, а помимо всего, каждому еще не терпелось увидеть детей и жену начальника. Высадка с «Вихря» производилась вечером, ничего тогда разглядеть не удалось.
— Индейская царевна, бают, была. Дочка самого главного вождя. Из недалеких отселе мест.
— Ну и царевна! Одними косами прикрывалась, а батя в шалаше из корья жил. Известное дело — дикие!
— Молодая, видать, крепкая.
— А кто ж тебе старую тут возьмет! У них, брат, бабы скоро портятся.
Говорили главным образом бессемейные. Семейные находились со своими женами в горнице, рядом с самыми почетными обитателями форта. Только что приехавшие женщины были в топорщившихся на них петербургских платьях, выданных Барановым из компанейских складов. Ранее прибывшие — в голубых накидках и высоких башмаках — тоже забота главного правителя. Одна Фрося пришла, как всегда, босая, держа башмаки в руках и подоткнув накидку, чтобы не заляпать грязью.
Жена Кускова стояла впереди всех, женщины почтительно уступили ей место. Она, видимо, гордилась этим и смущалась. Ей было не более тридцати лет, а черные длинные косы, выпущенные поверх наплечного платка, невысокий рост, девичьи бедра и широко поставленные живые глаза на слегка скуластом лице делали ее еще моложе. Два рослых светлоголовых мальчика с мокрыми, торчавшими в разные стороны волосами стояли впереди нее и все время крестились.
Мужчины, как в церкви, разместились отдельно. Они тоже нарядились по-праздничному, а Иван Александрович надел на шею медаль, пожалованную еще в Ново-Архангельске, и, почти на голову выше своих соратников, стоял торжественный и взволнованный. Приезд жены и детей, которых он очень любил, был для него настоящей радостью.
Алексей на молебне не присутствовал. Пользуясь сухой погодой, он отправился с утра в ущелье осмотреть недостроенную мельницу. Не хотелось оставаться на людях. После размолвки с Кусковым он честно постарался забыть обиду, но прежнего доброго чувства к стараниям и самоотверженному труду правителя уже вернуть не мог. Не компании думал он служить, а Отечеству… Иван Александрович не понимал этого и никогда не поймет. Дела компании — его плоть и кровь. Правитель колонии умрет не дрогнув, выполняя приказ, но никогда не позволит себе широких самостоятельных действий. Теперь приехали к нему жена, дети, захочется совсем спокойной жизни…
Сознавая, что становится уже несправедливым, Алексей перестал думать о Кускове и, ускорив шаги, спустился в ущелье.
Здесь было тихо и немного мрачно. Гранитные стены казались еще темнее и выше, красные стволы чаги, росшей по краям утесов, побурели от дождя, дубовая роща возле водопада оголилась, палый лист и обрывки лиан устлали землю. Зато там, где срывался со скал водяной каскад, и каньон, расширяясь, постепенно переходил в долину, возле сруба недостроенной мельницы, Алексей не почувствовал дыхания зимы. Все так же бился и звенел водопад, мягкой волной уходили к горизонту горы, зеленел лес. А свежеотесанные бревна сруба еще более оживляли место. Не хватало только настоящего тепла и солнца.
Алексей обошел строение, заглянув внутрь. Мельницу ставили на два постава — силы водопада хватало с избытком, рассчитывали пустить и сукновальню. Постройка уже была наполовину готова, приостановили окончание ее из-за дождей.
Помощник правителя давно здесь не бывал. Он вспомнил, как при закладке спорили, где лучше поставить мельницу, и Кусков вымерял шагами пространство. Самолично носил камни для фундамента, а уходя отсюда, каждый раз тащил на плечах бревно, чтобы не возвращаться в крепость «с пустом». Он не щадил ни себя, ни людей.
Алексей весь день провел в ущелье. Не хотелось возвращаться домой, принимать участие в пирушке. После своего возвращения из похода к индейцам и встречи с Консепсией, после того, как его резко отчитал Кусков, ему было трудно заниматься обычным делом. Слова бывшей невесты Резанова об отношении к ним испанцев, свои личные наблюдения при посещении Риего и Гервасио форта, дальнейшая судьба поселения беспокоили и требовали действия — какого, он и сам не знал. А Иван Александрович еще усерднее занялся внутренними делами Росса и почти не обратил внимания на рассказ о встрече с донной Консепсией. Правда, когда гнев на Алексея утих, он спросил о здоровье синьориты, но ее предостережениям не придал значения.
Уже стемнело, когда Алексей вернулся в форт. Гулянье, как видно, продолжалось: окна казармы были освещены, двери раскрыты настежь, доносились крики и смех. Двое пьяных спали прямо на крыльце. Подвыпивший караульный сидел посреди двора. Светились окна и в правительском доме. Алексей хотел незаметно пройти к себе в горницу, но в сенях столкнулся с Лукой, и тот, еле держась на ногах, завопил вдруг восторженно во весь голос:
— Лексей Петрович! Куда ж ты пропал? Тут прямо тебе весь берег облазили! — и, сразу же понизив голос, икнул и зашептал: — Иди, иди… Давно тебя дожидается.
Алексей толкнул дверь на половину Кускова. В комнате, где служили молебен, а потом гости обедали, кроме хозяина, никого не было, все прибрано, на столе с разложенными бумагами горели две свечи. Иван Александрович в парадном кафтане и очках читал письмо.
— Я на мельнице был, — сказал Алексей, входя и останавливаясь возле порога. — Что-нибудь спешное, Иван Александрович? Я думал, поутру займемся. Сегодня праздник…
Кусков поднял голову, снял очки. Глаза его были усталы и воспалены.
— Садись, Алексей, — сказал он, опуская бумагу. — Праздники время требуют, а у нас его и так не хватает. Завтра корабль снаряжать будем. Александр Андреевич пишет.
Он пододвинул письмо помощнику. Это было распоряжение Баранова, в котором тот предлагал послать «Вихрь» на Сандвичевы острова, чтобы забрать от владетеля одного из островов — Томари — груз компанейского судна, разбившегося возле этого острова. Томари присвоил имущество корабля. Александр Андреевич требовал решительных действий, а «буде ослушается сей владетель, испросить помощи короля Томеа-Меа, коий состоит с нами в дружбе. Товары оставить Крулю для расторжки с островитянами, людей же и снасть, а також заготовленное Крулем сандаловое дерево и корень таро — доставить в Калифорнию…»
К письму была приложена инструкция доктору Крулю, а отдельно послание королю.
— Я поеду!
Алексей даже вспыхнул, боясь отказа. Еще час назад он собирался просить Кускова поручить ему лов зверя на Ферлонских камнях. Хоть на время хотелось уехать из форта.
— Больше некому, — просто ответил Кусков.
Они обсудили план сборов, время отправки, наметили примерный срок возвращения. На «Вихре» решили отправить и партию звероловов для высадки на Ферлонских камнях. Старшим партовщиком определили Луку.
— Держись осторожно, Леша, — сказал в заключение Иван Александрович и, поднявшись, вздохнул. Он стеснялся высказаться теплее. — Зимнее время сейчас, штормы. И на островах там люди, видать, разные. А кроме того, Александр Андреевич сообщает отдельно, опять мы с Бонапартом, по всей видимости, воевать будем. Он уже вошел в Варшаву. Людям пока не говори, не беспокой понапрасну. Не завоюет он России. Однако в переговорах всяких с чужими соблюдай осторожность… Да судно не оставляй без присмотру. За него и ты, и я — ответчики…
…Поздно ночью Алексей возвращался с обхода караулов. Стояла холодная тьма, дул ветер, доносился грохот прибоя. Тучи закрывали небо, и только невысоко над прерией мерцала звезда-одиночка. Там где-то миссия, звон колокола среди холмов, и тоже одинокая девушка… Увидит ли он снова ее когда-нибудь?
Глава девятая
Плоский, бугристый остров в окружности до трех миль, редкая на нем трава, скаты, крики бесчисленных птиц. Вот все, что досталось в удел промышленникам, высаженным «Вихрем» на самый большой из Ферлонских камней. На север и юг тянулась еще гряда островков, таких же голых и неприютных, темными зубьями выступающих из океана. Каменная эта цепь образовалась после землетрясений и находилась милях в пятнадцати от залива Святого Франциска. Здесь было последнее убежище морских котов и сивучей.
Лука, семеро алеутов, припасы и байдары были доставлены с «Вихря» на шлюпке. Буруны и скалистый берег не давали возможности судну подойти вплотную. Кусков распорядился захватить для артели и запас дров и воды. По словам бывавших там людей, ни плавника, ни леса, ни ручейка на этих утесах не было.
Отсалютовав пушечным выстрелом, «Вихрь» взял курс на зюйд-вест. Часа два, все уменьшаясь, белели паруса среди водяных стремнин, а потом остался лишь бурливый океан, серое низкое небо, скалы да неумолкаемый крик птиц.
— Самое ни на есть варначье место! — выругался Лука, кутаясь от холодного ветра в старый, прохудившийся армячишко. — Тут тебе прямо погибель одна… Ну, что расселись! — обернулся он к алеутам, равнодушно примостившимся у поклажи. — Давай оглядим свою инперию.
Он оставил двоих звероловов сторожить кладь, а сам с пятеркой остальных двинулся обследовать островок. Перво-наперво нужно найти пристанище и узнать, что тут есть на этом чертовом камне. Как и следовало ожидать, ничего утешительного не оказалось. Вулканическая порода была бесплодна, лишь кое-где росла чахлая трава да два-три куста чапареля. Не было и пресной воды, только в нескольких углублениях скопилось порядочно дождевой влаги.
Труднее всего выходило с жильем. На всем островке не нашлось ни одной подходящей расщелины или пещеры, где можно было бы обосноваться. Оставалось натянуть под утесом старый парус и соорудить подобие шалаша. Но так прожить всю зиму нельзя. Океан бился о скалы со всех сторон, казалось, и ветер дул со всех румбов. Парус не укрывал от холода, пламя костра металось и гасло, а затем пошел дождь, и впадина сразу наполнилась водой. Остервенясь, Лука сорвал холстину, забрался со всем своим отрядом под перевернутые байдары.
Часа два артель лежала на камнях. Лука от огорчения заснул.
— Слушай, — сказал ему вдруг алеут Пачка. Он был настолько стар, что никто на островах не видел его молодым и никто не мог лучше угадать погоду и выследить стадо морских бобров. — Гудит! Пусто, однако, там! — Пачка потыкал иссохшим скрюченным пальцем в камень, на котором лежал. — Дырка!
Лука запетушился, вскочил, опрокинул байдару. Потом припал ухом к скале.
Дождь утих, но океан расходился вовсю, длинные волны били в основания утесов, словно хотели слизнуть островок. Но гул воды не был похож на обычный шум прибоя. Он исходил из самых недр и создавал впечатление, что под каменным сводом находится пустота.
Лука, а за ним Пачка и двое алеутов быстро выбрались из укрытия. Если под ними пещера, вход должен найтись. Действительно, недалеко от того места, где приставали лодки, Пачка наткнулся на щель между утесами, уходившую в глубину земли. Лука зажег корень чаги, захваченный им на всякий случай, и, освещая смолистым факелом дорогу, перекрестившись, полез в отверстие. Он так продрог и нахолодался, что даже не покуражился своей смелостью. И только очутившись внизу, основательно струхнул.
Гигантская пустота являлась подземной бухтой. Слабое пламя факела озаряло кусок скалистого выступа, узкую кромку под ногами и уходящую в темень, отблескивающую, спокойную воду. Океан имел сообщение с этим скрытым миром.
— Дела! — Лука боязливо отступил назад, ткнул чадившим светильником в разные стороны. Но из кромешной тьмы факел мало что мог выхватить.
Зато, когда глаза немного освоились с мраком, один из алеутов разглядел небольшое световое пятно, смутно сереющее в глубине налево. Лука оставил спутников на месте, а сам с Пачкой, осторожно продвигаясь, пошел по направлению света. Спустя минуты две они очутились в сухой пещере, а пятно оказалось просторным выходом наружу. Вечерний сумрак стоял уже над островом.
Так было найдено жилье.
— Я ж указувал — потерпи, найду! — говорил теперь Лука, командуя перетаской скарба. — Эх, вы, каюрщики!
Назначенный старшим партовщиком, он вообще держался солидно и даже меньше хвастался. Да и не перед кем было. Один Пачка еще туда-сюда. А удачу с находкой пещеры приписывал исключительно себе. Не полезь он первым — алеуты перетопли бы в подземной воде, и вся недолга.
— Ну, ну, живей! Тут тебе прямо палаты!
Разложили костер. У одной из стен сложили имущество, бочонки с водой, припасы, постелили шкуры. Пещера оказалась высокой, дым легко поднимался вверх, не ел глаза. И хоть ветер и дождь снова усилились, здесь было тепло и сухо.
Лука выдал спутникам по чарке рому, себе нацедил две. Такая пропорция показалась ему справедливой. Затем торопливо спрятал флягу. В первый раз промышленный самолично распоряжался драгоценной жидкостью и в первый раз почувствовал себя скупым.
Утром пошли осматривать котиковые лежбища. По словам бостонцев, здесь водилось такое множество зверя, что даже случайные корабельщики увозили отсюда тысячи шкур. За ночь небо немного прояснилось, посветлел океан, можно было рассчитывать застать котов отдыхающими на берегу. В дождь и непогоду они уплывают в море.
Так и оказалось. Пройдя островерхие утесы, облепленные тучей птиц, даже не взлетавших при появлении людей, Лука и алеуты очутились перед небольшой бухтой. Весь ее низкий и пологий берег был почти сплошь усеян отдыхающими котами. Они лежали густо и неподвижно и издали напоминали нагромождения камней. Лишь несколько старых котов-секачей, приподнявшись на ластах, стерегли стадо, да сбоку, как видно, в группе молодых котов, шла возня и раздавались крики, похожие на крик овец. Первогодки кувыркались и задирали друг друга, радуясь теплу.
Лука не рассчитывал начать охоту сегодня, люди не захватили «дрегалок» — длинных дубин, которыми бьют котов, но вид лежбища заставил его изменить план.
— Давай дрегалки! — крикнул он исступленным шепотом Пачке, тоже с волнением глядевшему на стадо. Такого богатого лежбища старик не видел уже давно. — Погоним в ложбину. Тут тебе прямо тысячи! Не доведи господь!
— Ко-ко-ко! — качал головой Пачка. — Мужичок много, жонка много!
Невзирая на годы, он рысью побежал к пещере.
Вооружившись дубинами, алеуты цепью пошли вдоль берега. Впереди двигались Лука и Пачка. Нужно было отрезать животных от воды, не дать им уйти в море, а потом отделить молодых от секачей и маток и загнать подальше на камни. Ценился только мех молодняка, нежный, мягкий, с густым подшерстком.
Размахивая дрегалками, звероловы быстро погнали стадо. Сотни котов, молодых и старых, испуганно, неуклюже запрыгали по берегу. Тяжелые и неповоротливые, они упирались широкими ластами в камни, натыкались друг на друга, кричали. Крик их, прерывистый и тонкий, покрывал шум прибоя.
— Живей! Живей! — кричал и Лука, ловко орудуя палкой, стараясь отбить детенышей от маток. Огромная самка, раскрыв рот, тяжело подскакивая и переваливаясь своим круглым телом с маленькой головой и рыбьим хвостом, похожая на бескрылую птицу, отчаянно закрывала зверят. Но человек был сильнее и ловче, и скоро она отстала.
Лука и алеуты гнали молодняк в ложбину. Гнали до тех пор, пока измученные коты не выбились из сил и, покорно распластавшись на камнях, уснули. Тогда были пущены в ход дрегалки. Удар по голове — и животное перестало жить. А спустя полчаса три с лишним сотни котов валялись по всей котловине, и разгоряченные охотой звероловы свежевали их, торопясь управиться дотемна. Снятые шкуры складывали шерстью внутрь, одна к другой, распяливали на деревянных рамах. Завтра они будут сушиться у нагретых на костре камнях. Кости и жир послужат топливом.
Одно только огорчало Луку. Мех здешних котов был жестче и чернее и мало походил на серебристое чудо, какое они добывали на островах Аляски. Но в этом он уже не виноват.
За три дня упромыслили около тысячи шкур. Лука собирался отправиться на байдарках и на соседние острова, но пошли дожди, охоту пришлось оставить. В ненастье коты не покидают моря. Промышленники занялись сушкой.
В этом деле верховодил Пачка. Сушка шкур — занятие тонкое и ответственное, требует опыта и сноровки. Вовремя не доглядел — и шкуры зажарятся или сгорят. Среди людей Нанкока Пачка считался лучшим сушильщиком.
Пока алеуты возились в соседней пещере со шкурами, Луке делать было нечего. Он пробовал отоспаться, но чад и вонь горевшего жира наполняли все подземелье, гнали наружу. Промышленный надевал камлейку, сшитую из рыбьих пузырей, ругаясь, выбирался на свежий воздух. Дождь, перепутанный с ветром и морскими брызгами, не располагал к прогулке, но Лука обходил весь островок, а потом, укрывшись где-нибудь под навесом скалы, пытался представить себя командиром судна, застигнутого бурей в океане. А чаще всего вспоминал жаркую горницу в доме правителя в Ново-Архангельске, беспечальную жизнь, жену Серафиму, ее угрюмую, диковатую ласку. Сманил бес лукавый и непоседливый! До старости прыгать будешь…
Лука вздыхал, скорбел, однако скоро успокаивался и, вернувшись в пещеру, устраивал для острастки разнос своей артели. Иначе какой же он начальник! Потом пил ром и, обернув голову старым кафтаном, снова ложился спать.
Несколько дней ветер то свежел, то падал, тучи не расходились, продолжал лить дождь. Водяные валы обрушивались на островок, далеко швыряя камни. Быстро наступали сумерки, а за ними ночь. В холодной тьме не было видно ни воды, ни скал, гудел океан, затихая и усиливаясь, косил дождь.
В одну из таких ночей спавший весь день Лука выбрался за скалу «до ветру». Налетевшим шквалом Луку крутнуло, вытолкнуло из-под навеса. Он чуть не упал и потерял направление. Цепляясь за утес и оглядываясь, промышленный вдруг заметил далеко впереди взлетавшую и опускавшуюся красноватую точку. Это мог быть только огонь корабля.
— Судно! — завопил Лука.
Он с трудом отыскал вход в пещеру и, криком разбудив алеутов, снова побежал наверх. Что за корабль и почему держит курс на остров?
Огонь стал ярче и не так раскачивался. Очевидно, судно шло знакомыми местами и приближалось к маленькой бухте, куда заходил и «Вихрь». А спустя некоторое время ветер донес лязг уключин. Невидимая шлюпка подходила к берегу.
* * *
О'Кейль швырнул факел в угол пещеры и, запахнув плащ, приблизился к костру. Двое матросов, согнувшись, понесли к шлюпке последний из шести ящиков, хранившихся в пещере. Эту операцию они уже проделали шесть раз. Шесть ящиков с английскими ружьями лежали под грудой камней в той самой пещере, которую Лука считал своим открытием.
Промышленник узнал пирата. Он встречал его на Ситхе. Правда, тогда О'Кейль был моложе и лицо его состояло из одного носа и продольных морщин. Сейчас он обрюзг, постарел, исчезла с обрубка правой руки короткая железная цепь, которою скаженный шкипер орудовал со страшной силой. Но Лука надолго запомнил порку, полученную от Баранова за то, что много лет назад упустил этого американца. Пират снабжал порохом колошей, воевавших с новоархангельцами. Он же ограбил шхуну, везшую товары в Калифорнию, и чуть не погубил крестника Баранова — Павла. А через год, без зазрения совести, пробовал торговать с правителем. Кому он сейчас везет оружие?
Страх, вызванный появлением вооруженных людей, у Луки прошел, когда он узнал корсара. О'Кейль не тронет людей Баранова. Да и тронуть не просто. У них тоже есть ружья и дротики, которыми алеуты с одного маху, даже в темноте, бьют зверя. И они находятся на земле, принадлежащей компании. Лука приободрился и осмелел. А когда О'Кейль, сев на камень, протянул к огню ноги, промышленный выдвинулся из своего угла и остановился возле костра. Только, на всякий случай, с другой стороны.
— Мистер, а мистер! — сказал он пирату, делая строгое лицо. — Не имеешь ты тут полного права заходить сюда. И оружие хоронить. Понял? Может, ты тут против гишпанцев затеваешь чо? А мы с королем ихним в дружбе.
О'Кейль поднял набухшие бурые веки, поглядел на Луку. Затем продолжал греть ноги.
Промышленник умолк, смял бороденку.
— Не понимаешь ты по-нашему, дурошлеп, — сказал он с сожалением. — Ну чо я с тобой говорить буду! По-хорошему думал… Эй, мистер! — Лука подошел ближе, тронул американца за плащ и указал на сидевших у стены алеутов, изобразил, как стреляют из ружья. — В другой раз придешь — палить зачнем. Понял?
Пират вдруг резко поднялся. У него задергался подбородок, побелели скулы. Он взмахнул под плащом своим обрубком, сдержался.
— Иди к черта-матери! — сказал он свирепо по-русски.
И, не добавив ни слова, вышел из пещеры. Он прекрасно понимал все, что говорил промышленный, а еще лучше, что сила давно уже не на его стороне.
— Сам иди… — только и сумел ответить ошарашенный Лука.
Несколько минут спустя он тоже выбрался наружу. Пачка и алеуты остались сторожить припасы и жилье. Мало ли что мог вздумать пират. Но О'Кейль был занят погрузкой ящиков. Дождь прекратился, стало светлее. Сквозь лохмотья туч быстро неслась луна. Человек восемь корсаров копошились у шлюпки, там же стоял и О'Кейль.
Лука с облегчением вздохнул, но ради предосторожности дальше не пошел, остался в тени утеса. Пираты возились долго. Сильный прибой кидал шлюпку на камни, мешал грузить. Мокрые и обозленные люди ругались, кто-то сорвался в воду, потом, как видно, уронили ящик. Крики и гам еще больше усилились.
Напряжение у Луки прошло. Он видел, что морские разбойники действительно уезжают и что им не до артели. Его подмывало вмешаться в возню возле шлюпки, покомандовать, пошуметь. Он уже нетерпеливо чесал бороденку, раза два крякнул и совсем было собрался покинуть убежище, как вдруг чья-то тень преградила дорогу. Лука поспешно отступил к скале, но не удержался, чтобы не крикнуть:
— Кто таков? Эй!
Он пожалел, что не взял ружья. Может быть, пират еще что задумал? Погрузка погрузкой, а часть молодцов могла напасть на пещеру.
Однако тень скользнула в сторону, а затем донесся негромкий голос. Невидимый человек старался говорить как можно тише и говорил по-русски.
— Друг. Не кричи…
Минуту спустя черкнули под ногами валявшиеся на дороге камни, и перед Лукой возникла высокая фигура в индейском одеяле и в шляпе. Промышленный узнал человека, который в первый раз заходил с О'Кейлем в пещеру, когда откапывали ружья, а потом уже не появлялся.
— Так… — сказал он, вглядываясь в собеседника и с некоторым затруднением выговаривая слова. — Семь годов миновало, а я тебя признал. А только и видал один раз на Ситхе. Не торопись, меня ты не знаешь… Видал я и селение новое, флаг видал… Por dios! — он приостановился и, скрывая неожиданное волнение, заговорил коротко и сухо. — Передай Кускову, пускай стережется. Бостонцы замышляют спалить ваше селение. Будто инсургенты. Шайку готовит Уилькок Джозия Адамс, запомни имя. И еще запомни: губернатор дон Ариллага помирает, а он совестливей их всех. Запомни хорошенько и передай. Не упускай и одного дня. Знаю, о чем говорю… Ишь, увидал тебя — и душа заныла! — добавил он, усмехнувшись. — Купецкое добро жалею!
— Кто ж ты таков? — спросил Лука, напуганный услышанным.
— Бывший раб государев, бывший матрос компании, ныне гишпанский инсургент. По-ихнему — мятежник. Видишь, у корсара оружие торгую. Ему кто больше заплатит, тому и продаст… Волю не добудешь без пороху!
Лука даже не заметил, как отчалил корабль. Уже рассветало, но рассвет был хмурый и тусклый, низко висели тучи, бил по скале прибой, кричали птицы. Парус пиратской шхуны сгинул среди водяных хребтов.
Промышленник несколько раз возвращался в пещеру. Никогда он не был в таком смятении. Он верил словам бывшего матроса. Наверняка это один из тех, кто бежали с «Юноны», когда Резанов ходил в Калифорнию. Разный народ гулял промеж людей компании! Всякий по-своему добывал себе фортуну. Может, и он бы сам в инсургенты подался, ежели б не явился с бабой. Не иначе, так бы и вышло… Жил бы сейчас на теплых островах, где тростник для делания рому прямо на берегу растет, птицы райские, все вольные люди со всех земель собрались… Однако нужно придумать, как известить Кускова. Матрос не болтал по-пустому. Лука сам знал, кто такие бостонцы и на какие дела способны, слыхал, слава богу, и про расправы испанцев с индейцами и инсургентами… Парень сказал истину.
Лука ходил то туда, то сюда, издергал свою бороденку, скинул даже армяк — не замечал холода. Из Росса придут сюда байдары не раньше чем через два месяца, «Вихрь» вернется и того позже. Покинуть камни сам он не мог, да и кто в эту пору пробьется на лодочке по океану? Плыть придется мимо Дракова мыса, почти две недели.
— Две недели, — подтвердил и Пачка, когда Лука, наконец, подсел к костру и рассказал алеуту, в чем дело. Старик пожевал лиловыми сухими губами и добавил: — Может, пройду меньше. Одного молодого возьму и парус. Будешь давать парус?
Лука подумал, что ослышался.
— Чо мелешь? — заявил он сердито.
— Поеду, — поднялся Пачка. — Видишь — нельзя ждать. Плохие люди тоже не будут ждать. Ты верно сказал.
Лука растерянно заморгал и первый раз в жизни не нашелся, что ответить.
Часа через два алеуты готовили лодку, а Пачка и выбранный им помощник сидели возле входа в пещеру, хором повторяя слова, которые говорил Лука для передачи Ивану Александровичу. Промышленный писать не умел и заставил обоих посланцев выучить их наизусть.
«Будь здоров, Иван Александрович… — зубрили алеуты громко. — Беглый матрос, он же разбойник супротив вице-роя, признался нам про бостонцев, кои думают запалить Росс. А окромя того, гишпанский дон губернатор помирает. Во веки веков. Держи караул крепко, к чему сообщаю тебе. Лука…»
В полдень маленькая байдара покинула островок. Пачка сразу поднял парус. Лодка вскинулась на волну, накренилась, скользнула вниз, снова выползла вперед. Вскоре она пропала из глаз, затерявшись в черно-зеленых провалах.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ФОРТ РОСС
Глава первая
Главный правитель Российско-американской компании, хозяин Аляски и Алеутских островов, освоитель новых земель Александр Андреевич Баранов в первый раз за многие годы не вышел встречать корабль, прибывший в гавань Ново-Архангельска. И на одиннадцатизалповый салют бостонца велел ответить всего тремя.
Всходило солнце. Сегодня оно вставало не закрытое завесой туч, а медленно поднималось над лесистыми островками и чистой водой пролива. Шел ноябрь, но море не замерзало здесь даже зимой, белели лишь кое-где льдины, сорвавшиеся с горы Доброй Погоды, да легкий иней оседал на береговых камнях. Из окна дворца правителя видны были гавань, трехмачтовая шхуна, уверенно убирающая паруса, многозвездный полосатый флаг. Чужие корабли теперь хорошо знают путь в надежную бухту!
А рейд был пуст. «Вихрь» ушел в Калифорнию и на Сандвичевы острова, «Александр» и «Алеут», построенные на собственной верфи, находились по пути в Охотск, два маленьких суднишка трепали сейчас штормы Нортонова залива.
Обширность земель требовала большого флота, требовала хотя бы одного военного корабля, крейсирующего в освоенных водах. Морской разбой и наглость бостонских купцов переходили границы терпимого. Потакаемые сильной рукой, пираты снабжали индейцев оружием, заставляли нападать на русские поселения, убивали промышленных и алеутов, грабили лежбища морского зверя. Пользуясь отсутствием российских кораблей, безнаказанно хозяйничали на чужих берегах. Только страх перед неумолимой расправой Баранова заставлял их время от времени прикидываться агнецами.
Александр Андреевич отошел к бюро, стоявшему в углу комнаты возле шкафа с книгами, не присаживаясь, перевернул бумагу. Мелко исписанный синеватый лист был весь в завитушках и росчерках — усердие неведомого канцеляриста, снимавшего копию обращения Главного правления к царю.
«Ваше Императорское Величество, — писали, наконец, встревоженные убытками санкт-петербургские акционеры, — всемилостивейше покровительствуя Российско-американскую Компанию и вообще отечественную торговлю, не дозволит далее стеснять российскую промышленность частным северо-американским торгашам с прочими неуемными своими согражданами, не дозволит отменить всю возможность производить более промыслы и совершенно нарушить спокойствие российских колоний…»
Кончался 1813 год. Русские войска давно изгнали Наполеона из России, гнали его по всей Европе, приближались к Лейпцигу. Американские Соединенные Области воевали с Англией. В Испании разгоралась гверилья: народ сражался против войск французского узурпатора. Мексиканский священник Хозе Морелос продолжал восстание Идальго, расстрелянного королевскими солдатами. Мир был охвачен войной, она приближалась сюда.
Вместе с копией прошения царю акционеры прислали и копию договора, заключенного с новой торговой компанией, созданной американцами у устья реки Колумбии. Бостонские купцы выходили на Тихий океан, вбивали клин между Ново-Архангельском и Россом. Так они займут и Калифорнию и Аляску, а министры все еще будут толковать о «недоразумениях».
Баранов устало положил бумаги на крышку бюро. Непрозорливость и равнодушие! Кровью и потом политые места, обысканные российскими мореходцами, труд и просвещение, слава родной земли — что им, санкт-петербургским чиновникам и бобролюбцам! Они, наверное, не очень тужили, когда и Москва горела, когда русское сердце обливалось кровью, когда он сам и сотни промышленных ожидали известий из России. Ничего им этого не нужно!.. Сегодня прибыл бостонский корабль. Шкипер Джиль теперь служит Колумбийской компании. Американские купцы торопятся к чужому добру…
Надо было бы ему самому пожаловаться в Вашингтон.
В зальце стало светлее. Утреннее солнце обновило золотые рамы картин, висевшие на бревенчатых стенах, засияло на начищенном Серафимой ободке большого глобуса, отразилось в стеклах двух книжных шкафов.
Баранов по-прежнему жил один. Много лет назад, на Кадьяке, для укрепления связей с береговыми индейцами, женился он на дочери кенайского вождя. Вождь был крещен монахами, получил имя Григория, в честь Шелехова, дочь названа Анной.
Баранов оформил брак. Но Анна Григорьевна — «княгиня Кенайская» — не хотела покидать своего народа, осталась на Кадьяке. Сын ее и Баранова — Антипатр и дочь Ирина жили с ней. Они учились в школе, учрежденной еще Резановым. Мальчик стремился стать моряком, плавал на кораблях, девочка была любимицей всего побережья.
Летом они гостили у отца. Крепость оживала от веселой суматохи, беготни Ирины, приводившей десяток индейских детей, от беспрестанных исчезновений Антипатра на алеутских байдарках. Потом дети подросли, Антипатр уходил в море со знакомыми корабельщиками, Ирина сама занялась Кадьякской школой.
Баранов очень любил и сына и дочь, скучал, когда их долго не было. Но постоянные заботы, дела и привычка к одиночеству мешали ему проникнуть в их душевный мир. Он хотел сделать для них все, что было в его силах, однако, что именно — не знал.
Долгие годы привязанности к крестнику Павлу, выросшему на его руках, надежды, связанные с ним, ужасная смерть юноши от руки предателя, задумавшего учинить бунт и захватить колонии в свои руки, — сказались тоже. Он словно боялся раскрыть свое сердце…
Баранов сложил бумаги, прошелся по комнате. В черном длинном сюртуке он казался еще ниже, остатки седых волос превратились в белые, обрамляли лысую голову. Но ясные немигающие глаза смотрели из-под бровей все так же остро и внимательно, словно их не коснулось время. Шестьдесят девять лет прожил он на свете, из них половину в далеких краях. Похоронены сверстники, а планы не завершены, годы трудов и борьбы дали только побеги, ростки не стали еще деревьями. Многое было впереди, может быть, самое трудное…
Под окном послышался стук ружейных прикладов, голоса. Сменялись караульщики. Крепость жила по военному артикулу, промышленные несли гарнизонную службу ретивей солдат. По-прежнему каждое утро правитель сам бил в колокол, поставленный на площади, — возвещал наступление дня. По-прежнему обходил караулы, поднимался на палисад к пушкарям. Открытой войны не было, но Котлеан держал поблизости воинов, вооруженных английскими ружьями. Каждый чужеземный корабль мог оказаться неприятельским.
Баранов ходил и ходил по залу. И этот корабль, швартующийся сейчас в гавани, наверное, охотно разрядил бы свои пушки по русскому форту, вместо того, чтобы притворяться другом!
Больше всего беспокоил форт Росс. Письма испанского губернатора, пересылаемые Кусковым, были вежливы, но содержали всегда одну и ту же ссылку на невозможность торговли без разрешения вице-роя и короля, ссылку на запрос мексиканского двора о заселении русскими берегов Бодего.
Были еще вести, полученные через индейцев, о многочисленных партиях переселенцев, движущихся на далекий Запад. Сотни американских бродяг, темных дельцов и разного люда, покинув города, тащились на волах и пешком через горы, пустыни и прерии, поджигая леса, преодолевая реки, к берегам другого океана, чтобы захватить земли вольных индейцев, стреляя их, как диких зверей. Большинство переселенцев двигалось в Калифорнию. Правительство Соединенных Областей поощряло их деяния.
Беспокоил Круль. Корабль, разбившийся у Сандвичевых островов, — прямой убыток компании, но торговый убыток покрывался другими барышами. Непоправимый убыток всему делу, ежели Круль не поладит с Томеа-Меа. От отставного лекаря давно не было никаких вестей… Только нехватка в людях заставила остановить выбор на Круле. Жив был бы Павел — не так обернулись бы иные дела.
О Павле он запретил себе думать. Прошло два года, пройдут еще — боль не изгладится никогда. Приемный сын был больше чем сыном, он воплощал в себе будущее…
Правитель вернулся к бюро, сложил бумаги, опустил крышку. Затем позвал Серафиму. Кроме домоправительницы, прислуги у него не было. Он все делал сам и не любил никого тревожить.
— Покличь Николку, Серафима, — сказал Баранов, когда женщина вошла в горницу и остановилась у порога. Высокая, широкогрудая, с суровым, когда-то красивым лицом, повязанная черным платком, она была похожа на монахиню. — Скажи, чтоб немедля бежал сюда. Он в школе. Карту Нортонова залива они там чертят. А ежели встретишь корабельщиков, пускай тож идут сюда.
Серафима кивнула и так же молча вышла. Бывали дни, когда она сутками не произносила ни слова.
Баранов снова вернулся к окну. На корабле уже отдали якоря, спустили шлюпку. Шкипер Джиль торопился встретиться с «губернатором». Очень маленький и подвижный, хотя ему, наверное, исполнилось шестьдесят лет, с наголо обритым шишкастым черепом, бесцветными, навыкате глазами, он производил впечатление простачка, а был самый хитрый старикан среди шкиперов Восточного океана. Недаром его взяла на службу новая компания.
Джиль помнил те дни, когда Баранов сам встречал каждое судно, приходившее в Ново-Архангельск, но не удивился, не увидев правителя на берегу. Времена изменились, малое поселение стало настоящим портом, русские прочно обосновались на своих землях. Если так пойдет дальше, — в гавани не будет места, где бросить якорь. Все явятся на поклон к Баранову. Понятна тревога Колумбийской компании, пославшей сюда его, Джиля… Только не Джиль главный козырь в этой игре!
Стуча палкой, с которой никогда не расставался, шкипер проворно поднялся к воротам палисада, благодушно улыбаясь, ждал, пока его пропустили, затем степенно взошел на крыльцо. Он бывал уже здесь, хорошо знал Баранова, умел говорить по-русски. Но всегда чувствовал себя не совсем уверенно под ясным, проницательным взглядом правителя.
Баранов встретил гостя, не отходя от окна. Джиль переложил палку в левую руку, сунул шляпу подмышку и, стараясь держаться непринужденно, ворчливо заговорил:
— Мистер правитель совсем забыл старых друзья. Ну, ну…
— Здравствуй, Джиль! — ответил Баранов неторопливо. — Откудова бог послал?
Шкипер оглядел комнату, покосился на мальчика-креола, вызванного Серафимой и сидевшего у очага, достал табакерку, сделанную из щитка черепахи, опустил туда два пальца.
— Послал бог, а мешал дьявол, — сказал он, морщась от понюшки, — у Ванкуверова мыса совет твой вспоминал. Не ходить пролив.
Баранов усмехнулся.
— В сию пору мои мореходы на два румба на вест отклоняются. Особливо когда бегут парусом сюда. Давно ты, шкипер, не ходил тут… Из Колумбии идешь?
— Из Колумбии.
— Новым хозяевам служишь?
Джиль быстро глянул на правителя и, не зная точно, что тому может быть известно, промолчал.
Александр Андреевич отошел, наконец, от окна, сел к столу, указал на кресло гостю.
— По какому делу? Рассказывай.
Он положил пухлые маленькие руки на край стола, вполоборота, чуть горбясь, смотрел на шкипера.
Джиль хотел было начать с прежней ворчливостью, подделываясь под непринужденный тон, но почувствовал, что ничего не выйдет. Он вынул из-за пазухи пакет, запечатанный двумя печатями, положил его перед правителем. Это было письмо одного из заправил новой Колумбийской компании Смита с предложением вести обоюдную торговлю в Восточном море, для начала чего он, Смит, посылает корабль под командой капитана Джиля с товарами Ново-Архангельску. Письмо было адресовано «господину губернатору Аляски, его превосходительству графу Баранову». В пакете находилась и инструкция Джилю для ведения дел. Мистер Смит хотел показать чистоту и деловитость своих намерений.
Обе бумаги прочитал и перевел звонким голосом смуглолицый, тонкий, как девочка, Николка. С десяток подростков обучал языкам на Кадьяке беглый француз. Самого способного из мальчиков забрал в Ново-Архангельск правитель.
— Видишь, Николка, теперь я в генералы и в графы попал, — сказал Баранов насмешливо. — В губернаторы — уже приходилось.
— Тут так написано, Александр Андреевич!
— Написанному не всегда верь.
В пакете лежала еще одна бумага. Письмо российского консула в Филадельфии. Господин консул извещал Баранова о политических отношениях компании с Соединенными Областями и представлял Смита как солидного негоцианта, близкого к американскому правительству…
Договор двух компаний вступал в силу. Нужно было его выполнять.
Баранов отложил письма, повернулся всем корпусом к шкиперу. Тот сидел лицом к свету, склонив набок свою шишкастую голову, и наблюдал за хозяином. Водянистые выпученные глаза его слезились, время от времени он вытирал их свернутым в комок лоскутком холстины.
— Что привез, шкипер?
Джиль вынул из бокового кармана еще одну бумагу; не глядя на нее, протянул правителю.
— Опись товаров, — сказал он коротко.
Александр Андреевич передал лист Николке.
— Спишешь, — приказал он мальчику.
Затем поднялся, туже затянул шейный платок, взял лежавший на подоконнике картуз, обратился к Джилю:
— Ну, веди на судно.
Оставшись один, Николка не сразу принялся за работу. Ему часто случалось бывать в покоях правителя, однако еще ни разу не приходилось остаться одному. Книги, картины, органчик, камни и индейские сосуды на полках шкафа, какие-то еще непонятные предметы, глобус, а главное, большая цветная карта на стене привлекали необычайно. Он готов был разглядывать их часами, но до сих пор видел только издали.
Отложив бумагу, он некоторое время раздумывал, не зная, что осмотреть сперва. Затем осторожно прошелся по залу, попробовал поскользить по натертым воском половицам.
Сейчас комната показалась ему еще больше, картины еще красивее. Он решил с них и начать, но прежде всего перевести и переписать бумагу. Тогда до возвращения правителя будет сколько угодно времени.
Николка взял лист, перо и чернильницу и примостился у окна. В быстроте своей работы он не сомневался. Он уже целый год выполнял подобные поручения Баранова. Еще на Кадьяке пьяный французик Деголль умилялся его способностям, сравнивая их только со своими. Мальчик мог написать любое письмо по-английски и по-французски, читал книги из библиотеки, оставленной когда-то на острове Резановым. Правитель умел отбирать людей.
Первые строки Николка сразу же переписал по-русски, не вникая в смысл бумаги. Но следующие заставили его отложить листок. Шкипер сказал, что это опись товаров, а о товарах тут не было даже упоминания. Мальчик еще раз прочитал строчки, перевел дальше и вдруг, бросив перо, недоуменно поднял голову. Смуглое худенькое лицо его от волнения покрылось пятнами. Он оглянулся, словно ища свидетелей своему открытию, потом с лихорадочной поспешностью начал читать до конца. Шкипер по ошибке дал Баранову не ту бумагу. Она раскрывала истинные замыслы новой компании.
Это была тайная инструкция Джилю, в которой под видом деловых указаний для ведения торговых переговоров поручалось произвести полное описание крепостей Ново-Архангельск и Росс, установить количество людей, оружия, пушек, выяснить способность колоний к защите, разведать, в какой мере русское правительство дорожит самим Барановым и нет ли русских фрегатов в Восточном океане… Сии сведения немедля доставить в Филадельфию, а все касательно колонии Росс — особому доверенному в Монтерее… Подпись под инструкцией стояла иная, чем под первыми бумагами, иной был и почерк.
Некоторое время Николка сидел испуганный и бледный, а затем принялся торопливо переписывать инструкцию. Помогая правителю разбирать дела, он понял хорошо, что могла означать такая бумага. Он в полчаса скопировал английский текст, написал перевод и, не подождав даже отлучившейся куда-то Серафимы, выскользнул из дворца.
Но сообщить Баранову о своем открытии ему не удалось до самого вечера. Правитель долго пробыл на шхуне, оттуда вместе с Джилем отправился на верфь, в литейню, на склады. Вернулся он во дворец уже с темнотой, и только тогда озябший, набегавшийся Николка смог передать бумагу.
Выслушав мальчика и прочитав перевод, Баранов долго молча ходил по залу. Пламя двух свечей и отблеск огня из камина освещали его согнутую невысокую фигуру, лысую голову, седые нахмуренные брови. Приход корабля в эту пору, скудные, наполовину ненужные товары, привезенные Джилем, выгодные условия новой компании — все становилось теперь понятным.
— Иди спать, Николка, — сказал он, наконец, своему маленькому помощнику. — И не болтай. Чужого добра нам не надобно, а до нашего — будем живы, — не пустим.
Утром Александр Андреевич вернул бумагу Джилю. Ни тот, ни другой при этом не сказали ни слова, но шкипер все понял и больше не съезжал на берег, а на палисаде чуть-чуть передвинулись жерла пушек. В сторону корабля.
Через два дня шкипер Джиль выгрузил все товары, даже те, которые не собирался продавать. Баранов отпустил положенное количество тюков с пушниной. В полном молчании, без единого выстрела колумбийская шхуна покинула гавань Ново-Архангельска. Кричали только чайки.
А за день перед этим одномачтовый бот, годный лишь для плавания по окрестным проливам, вышел по направлению к Калифорнии. Четверо смельчаков взялись доставить Кускову письмо правителя.
Глава вторая
Уже не одну неделю «Вихрь» шел курсом на юг. Попутный ветер и ясная погода благоприятствовали мореходам. Никто не сказал бы, что наступил январь. Только изредка тучи укрывали небо, шел дождь. Но он налетал, короткий и теплый, свежий ветер быстро сушил паруса. Штормов почти не было, зато непрекращающаяся сильная зыбь причиняла мучительное беспокойство.
За все время пути от Ферлонских камней ничего примечательного не попадалось. Лишь один раз, в начале перехода, увидели на горизонте стадо морских котов. Животные плыли на ближайшее лежбище. Да около тридцатой параллели встретили пару тропических птиц. Здесь по старым испанским картам должен был находиться остров. Но никакой земли со шхуны не приметили. Все же на всякий случай Петрович велел убавить паруса, ночью итти самым малым ходом.
— Из-за таких открывателей на банку напорешься, — сказал шкипер сердито. Кожаная зюйдвестка и длинный острый нос делали его похожим на птицу.
Все дни, когда Алексей не стоял на вахте и качка хоть немного уменьшалась, он переписывал английскую книгу, найденную в сундучке с мореходными инструментами. Английский язык Алексей изучал в Ново-Архангельской школе у крестника правителя Павла и умел объясняться с заходившими в порт корабельщиками. Шкипер Петрович сказал, что на Сандвичевых островах бывают бостонцы, часть местных жителей болтает на их языке. Нужно вспомнить многие слова, забытые за полтора года.
В книжке описывались путешествие в Китайские земли, двор богдыхана, пагоды, монастыри. Множество слов было незнакомых, Алексей сердился, закрывал книгу и шел на мостик к Петровичу. Но вычитанное окрыляло воображение, представлялось, как он сам скоро будет в новых местах, увидит земли, о которых столько велось разговоров еще в Ново-Архангельске, а потом в Россе. Он расспрашивал шкипера, бывавшего на островах, просил рассказать о короле Томеа-Меа.
Петрович глядел из-под зюйдвестки, перебирал короткими пальцами колесо штурвала.
— Король как король, — говорил он строго. — Мне королевши пуще понравились.
Насмешливый старик никогда не отвечал сразу серьезно, но Алексей знал его причуды и ждал, когда тот разговорится. Тогда Петрович мог рассказывать до конца вахты. Часто так и случалось. Невыспавшийся Алексей потом клевал носом во все время своего дежурства.
Это происходило в тихие дни. Зато, когда ветер свежел, темнело небо и «Вихрь», скрипя обшивкой, зарывался в водяные громады, с ревом и свистом рушившиеся со всех сторон, Алексей и Петрович оба находились на палубе и не покидали ее ни днем, ни ночью. Привязанный тросом, чтобы не сорвало в море, у штурвала стоял Петрович, а Алексей, цепляясь за штормлеер, помогал команде крепить паруса.
Но штормовые дни были только в начале пути. Чем дальше шхуна спускалась к югу, тем яснее и спокойнее становился океан. Бывали часы, особенно ночью, когда даже зыбь почти прекращалась, «Вихрь» плавно и быстро скользил на длинной волне. В такие дни Алексей и Петрович говорили о делах Росса, Ситхи, а особенно о войне с Наполеоном. Алексей уже сообщил шкиперу новости, полученные Кусковым от Баранова. Насмешливый старик эти разговоры вел охотно и серьезно, и они оба сходились на том, что война начнется. Свое беспокойство они старались скрыть друг от друга.
Отбывая вахту, Алексей часто думал и о Конче. Теперь ему казалось, что он знал ее очень давно. Все слышанное о ней и та встреча в миссии переплелись и стали единым воспоминанием. Он перебирал в памяти все слова, которые она сказала в тот вечер, снова видел грустное, взволнованное лицо, маленькую головку с локонами темных волос. Девушка предупреждала об опасности, и это участие, и то, что Конча была такой, какой он представлял себе ее по рассказам Кускова и Петронио, сильнее всего действовали на его воображение. С горячей стремительностью он готов был сделать для нее все. Наверное, она сама нуждается в помощи…
Ему хотелось поговорить о ней хотя бы с Петровичем, чтобы как-нибудь упомянуть ее имя. Он начинал издалека, об испанских владениях, о монахах, но шкипер этого разговора не поддерживал. Надвинув зюйдвестку, — он всегда носил ее и в непогоду и в вёдро, — он отходил к борту и бесцеремонно справлял малую нужду. Потом уходил спать. Монахов он не терпел и своих и испанских, и разговоры о них его не интересовали.
Два дня еще «Вихрь» шел прежним курсом. Давно пора было поворачивать на запад, но Петрович решил лучше сделать лишнюю сотню миль, зато итти прямо на острова. Старик рассчитал верно. На третий день вечером шхуна попала в северо-восточный пассат и, круто изменив направление, легла на новый курс.
Ветер дул крепкий и ровный, «Вихрь» шел хорошим ходом. Но когда стемнело, Петрович приказал убавить паруса. Он проходил здесь уже второй раз и примерно в этих местах встречал маленьких птиц. Значит, поблизости должна быть земля, может быть, такой неприметный островок, какой когда-то встретил Лаперуз и чуть не разбил свой корабль.
Ночью Алексей и шкипер не покидали мостика. «Вихрь» двигался осторожно и медленно, в полной темноте, изредка озаряемой далекими молниями. Утром снова поставили все паруса. В этот день и в последующие ничего не приключилось, ветер был по-прежнему крепкий и ровный, лишь раза два шел сильный дождь.
На десятые сутки Алексей увидел птиц. Их было много, и они спокойно летели к северо-западу. Потом в предутреннем сумраке вырисовалось на горизонте темное пятно. Алексей протер глаза — он всю ночь не ложился, и от долгого напряжения в глазах рябило, снова навел подзорную трубу. Но вахтенный матрос уже кричал с реи:
— Земля! Земля!..
Это была гора Муна-Роа, высочайшая из гор Гавайской гряды.
А после полудня, обогнув южный мыс острова, шхуна подходила к берегу.
* * *
«Вихрь» отдал якоря на середине рейда. Бухта Ка-и-руа была мало знакома, подойти ближе Петрович не рискнул. Острова вулканического происхождения — могли встретиться всякие неожиданности.
Несмотря на период дождей, солнце щедро освещало береговую полосу, густо поросшую пальмами, пологие горы, уходящие вдаль, полукруглые жилища между деревьями, толпившихся и жестикулирующих людей. Даже невооруженным глазом Алексей мог разглядеть, что большинство из них были высоки и стройны и одеты весьма курьезно. Кто в шляпе и набедренной повязке, кто в одном только жилете, кто в башмаках. Все они указывали на прибывший «Вихрь» и на противоположную сторону бухты, где у самого берега стояло несколько малых судов и откуда быстро двигалась лодка.
Там же виднелось и каменное строение, похожее на крепость, с флагштоком и настоящим флагом. Только цвета его трудно было различить.
— Лоцман едет, — сказал Петрович, вглядываясь в приближающуюся лодку. — Дикие, а порядки знают!
Сдвинув зюйдвестку на затылок, он приказал матросу приготовить конец.
Лодка, выдолбленная из цельного ствола какого-то дерева, приблизилась к шхуне. Стоявший на носу человек подхватил брошенный ему канат и ловко взобрался на палубу. Это был высокий пожилой туземец, с прямым тонким носом, резко очерченным ртом, смуглый, курчавый, в европейской шляпе и матросской куртке, надетой на голое тело. Другой одежды на нем не было.
Прибывший не спеша огляделся, что-то крикнул оставшимся в лодке гребцам, затем вынул из рукава свернутую в трубку бумагу, протянул ее Петровичу. Зюйдвестка и почтенный вид старика привлекли его внимание.
Алексей едва не рассмеялся, видя, с какой важностью шкипер развернул бумагу, кивнул и, не разобрав в ней ни слова, передал ему.
— Читай, — сказал он солидно. — Должно, по-бостонскому накумекано.
Бумага была старательно написана печатными английскими буквами и говорила о том, что держатель ее Пуикури — начальник порта его величества короля Томеа-Меа, и что все шкиперы кораблей должны слушаться его указаний. Он же и главный лоцман. Вместо подписи стояла завитушка, а оттиск двухпенсовой монеты заменял печать.
— Уже и тут свои порядки наводят! — не выдержал Петрович. — Козыри!.. Друг у дружки из-под задницы сиденье рвут.
И, неожиданно заупрямившись, отказался переменить стоянку по указанию лоцмана.
Пуикури не настаивал. Он молча обошел шхуну, озабоченно поглядел за борт. Затем скинул куртку и шляпу и нырнул прямо с кормы в залив. Пока Петрович и Алексей изумленно стояли у бортовых перил, не зная, что и подумать, начальник порта вынырнул на другой стороне корабля и, схватив конец, снова взобрался на палубу.
— Будет можно, — сказал он, подбирая английские слова и отдуваясь. — Камни будет нет. Буря будет не разбивать.
Он оделся, спрятал бумагу и, бережно держа шляпу в руке, чтобы не замочить ее мокрыми волосами, спустился в лодку.
Смущенный поступком туземца, Петрович приказал салютовать крепости не семью, а одиннадцатью пушечными залпами и вывесить большой компанейский флаг. Старый шкипер вообще был озадачен. В прошлый приезд он приставал к этому же острову, и никаких новых порядков здесь не было.
Между тем целая флотилия лодок приближалась к «Вихрю» и вскоре окружала шхуну. На каждой лодке находилось пять-шесть человек мужчин и женщин, причем на женщинах были только набедренные повязки и венки поверх коротких курчавых волос, окрашенных у самых корней чем-то белым.
Алексей и матросы с любопытством столпились у борта. В лодках виднелись зелень и кокосовые орехи, в одной визжала большая свинья. Как видно, туземцы привезли все это на мену. Потом вперед протолкался бот с двумя миловидными сандвичанками, стоявшими во весь рост на носу лодки. Розовые кусочки ткани на икрах ног и длинные ожерелья из белых камней составляли все их одеяние. Не было даже поясных повязок. Женщины стояли спокойно и улыбались, а правивший лодкой мужчина, указывая на них пальцем, делал какие-то знаки.
— На торг привезли! — возмутился вдруг Петрович. — Не надо! Не надо! — замахал он рукой в сторону лодки.
Бот остановился, покачиваясь на чуть приметной волне.
— Убери все концы, — обернулся к команде старик. — И — марш от борту!
Матросы нехотя выполнили приказание, а говор и крики на лодках усилились. Алексей разобрал несколько английских слов. Островитяне предлагали в обмен на материи свиней, кокосы и женщин — все, что пользовалось спросом у американцев и англичан.
— Ну и дела! — сказал Алексей, и смеясь и возмущаясь. — Гляди, на абордаж возьмут, Петрович! Может, купим у них свинью? Давно свежанины не ели. Да и, полагаю, прочие отстанут.
Но шкипер не хотел тратить товары зря. По опыту знал, что король пришлет не одну лодку провизии даром, а холсты и китайки пригодятся для обмена на сандал и таро.
Видя, что на корабль никого не пускают и прибывшие не открывают торг, туземцы разъехались. В гавани стало пусто. А вскоре наступили сумерки, темнота быстро сгущалась, и через час-полтора видны были только огромные звезды, повторявшиеся в воде залива. Потом на берегу выросли огоньки, они двигались от крепости по направлению к лесу. Красноватое пламя факелов отражалось в воде и еще больше подчеркивало черноту ночи.
Половину вахты Алексей провел в каюте. Ночь была теплой, влажной, похожей на одну из тех, когда «Вихрь» впервые прибыл к берегам Калифорнии, и так же, как тогда, она скрывала за собой новый интересный мир. Но теперь за ней стояли еще хлопоты и дела, которые поручены одному ему, и он один отвечал за их выполнение.
Однако втайне Алексей этим гордился. Он даже покраснел от удовольствия, когда строптивый Петрович перед ночной вахтой спросил его, какие будут на завтра распоряжения. До прихода на рейд полновластным хозяином был шкипер. Алексей торопливо заявил, что скажет потом, и сделал вид, будто озабоченно роется в бумагах.
Почти до рассвета он пересматривал письма, опись товаров, выписывал и заучивал подходящие к обстоятельствам выражения и слова. Английские и несколько сандвичанских, которые сообщил ему Петрович. Утром он рассчитывал сразу же отправиться на берег. По слухам, Томеа-Меа — не особенный любитель церемоний, простота русских должна ему понравиться.
Вышло все по-иному. Алексей лег спать поздно и, как ему показалось, едва успел заснуть, как снова пришлось подняться. Петрович прислал за ним матроса. Быстро одевшись, ежась от холода, помощник правителя поднялся по трапу и увидел, что наступило утро.
Бухта, горы были покрыты легчайшей кисеей испарений, таявшей и неуловимо исчезавшей, отчего остролистые пальмы на желтом песке словно плыли между синим небом и сверкающей светлой водой. Откуда-то из-за скал доносились чистые звуки, то низкие, то высокие, напоминающие пение рога; ритмично шумел прибой.
Людей не было видно ни на берегу, ни в лесу. Но обернувшись в сторону крепости, Алексей разглядел, что островитяне собрались у ее стен, а по заливу к «Вихрю» несется длинная, необычного вида лодка. Словно догоняя ее, струился за ней многополосный флаг. Ради этой лодки шкипер и разбудил Алексея.
— Видно, посланец едет, — сказал он, не отрывая ладони от козырька зюйдвестки. — Поспешает!
Шкипер угадал. Едва лишь бот, не уменьшая хода, поравнялся с кораблем, человек в европейской одежде, стоявший на корме лодки, ухватился за спущенный веревочный трап и в одно мгновение очутился на палубе «Вихря». Он проделал этот маневр точно и ловко, вызвав восхищение всей команды.
Прибывший был уже немолод, несколько тучен, но очень легок и быстр в движениях. Зеленый сюртук, небольшая треугольная шляпа, высокие ботфорты делали его похожим на моряка, да он и оказался им на самом деле. Еще тогда, когда лодка скользила мимо корабля, Петрович узнал посетителя. Это был Бен Райт, бывший владелец китобойного судна, пять лет прослуживший Российско-американской компании, после того как его шхуна разбилась о рифы в Китайском море. Петрович встречал его много раз и в Охотске и на Кадьяке. Ирландец родом, Райт честно служил компании, хорошо говорил по-русски, пользовался доверием Баранова. Но однажды, при поездке в Кантон, был ранен малайскими пиратами и уже не вернулся на Ситху. Ходили слухи, что он где-то обосновался в южных морях.
Алексей тоже слышал о китобое, но никогда не встречался с ним и был очень удивлен теперь, увидев, что Петрович вдруг подошел к незнакомцу и хлопнул его по плечу, словно старинного приятеля.
— Петрович!
Бен Райт тоже узнал старика. Они стояли друг перед другом, оба обрадованные встречей, стараясь этого не показать.
Петрович спохватился первый. Резко прикрикнув на матросов, глазеющих в стороне, он подозвал Алексея и с вернувшейся к нему всегдашней ехидцей проставил ирландца:
— Главный министр тутошнего величества. Его сиятельство Бен Райт!
Ирландец Алексею понравился. И хотя тот, поостыв, держался суховато, был немногоречив, помощник правителя обрадовался, что есть человек, который знает местный язык, а кроме того, занимает еще и видное положение на острове. Как-никак он здесь государственный советник и секретарь.
Ирландец пробыл на «Вихре» недолго. Король послал его немедленно пригласить к себе русских и даже из-за этого отложил поездку на священный остров. Томеа-Меа сам увидел в подзорную трубу флаг. Он распорядился выстроить почетный караул, наложив на корабль для жителей «табу», чтобы криками не надоедали приезжим, велел доставить столько овощей, фруктов и живности, сколько гости потребуют. Приказал по всему острову объявить праздник.
— Томеа-Меа очень уважает господина Баранова, — сказал Бен Райт веско. — Ни одному кораблю он не окажет такого приема. Даже, британскому… А может быть, и оттого, что не британский… — он крепче потер бритое полнеющее лицо. — У вас есть глаза, смотрите сами!
Алексей хотел расспросить о Круле, о положении на островах, но ирландец уклонился от ответа и, подойдя к борту, окликнул лодку. Видимо, он считал, что и так сказал больше, чем следовало. Теперь он служил другому хозяину.
Глава третья
Когда океан покрывал все пространство земли, неведомая огромная птица спустилась на волны и положила яйцо. Яйцо разбилось и превратилось в острова. Вскоре к одному из них причалила лодка, прибывшая из Таити, что означало: издалека. На лодке были муж, жена, свинья, собака, курица и петух. Они поселились на острове Гавайя…
Так гласило предание о начале жизни на островах, названных европейцами Сандвичевыми.
Острова кораллов и пальмовых лесов, прелестный оазис в океанской пустыне, долго находились вдали от тогдашних путей из Европы в новые страны. Островами управляли властители. Они вели между собой войны, пока после многих кровопролитных сражений, тянувшихся из года в год, король главного острова Томеа-Меа не покорил всех и не стал властелином Гавай. Умный и предприимчивый, он искал встреч с чужеземцами, начинал торговлю, строил корабли, открывал гавани.
Еще будучи одним из наследников прежнего короля, Томеа-Меа видел смерть Кука, английского мореплавателя, убитого островитянами за наглую попытку взять королевское семейство заложниками. Видел, как англичане сожгли потом селение и уничтожили жителей, как цветущие места превратились в развалины.
Томеа-Меа был уже стар. Битвы и бурная жизнь в молодости достаточно утомили его. Умелое царствование создало почет и преклонение — были жены, храмы, корабли, могущественные державы предлагали дружбу. Властитель не отдыхал даже в период дождей. Лишь изредка удалялся в морай вместе с любимой женой Кепуо-Лани и проводил несколько дней в размышлениях и молитвах перед изображением предков. Приход «Вихря» он увидел, собираясь в храм.
* * *
Алексей, Петрович, Бен Райт вышли из лодки на пристань, сложенную из искусно подогнанных плоских камней. Дальше лежал песчаный берег, а в глубине виднелся королевский дом — большая островерхая хижина, крытая пальмовыми листьями. Вокруг нее расположилось несколько жилищ поменьше, похожих на гигантские скворешни. От пристани до самого дома двумя шпалерами стояла стража — полуобнаженные воины в касках, вытканных из птичьих перьев, с ружьями и тесаками. Четыре пушки на чугунных колесах глядели с берега в сторону залива.
Томеа-Меа стоял возле пристани. Он был одет в короткий, кофейного цвета сюртук, жилет и расстегнутую на груди шелковую рубашку. Узкие бархатные штаны, белые чулки и шляпа дополняли его наряд. Король был тучен, сед. Большое темное лицо с крупным, слегка приплюснутым носом и резко очерченными губами выглядело добродушным, чуть апатичным, но маленькие удлиненные глаза смотрели живо и настороженно.
Как только русские ступили на берег, Томеа-Меа махнул палкой, которую держал в руке, стража подняла ружья, закричала, потрясая ими, а береговые пушки дали залп. Причем из четырех выпалили только две, а у двух других сгорел лишь порох в затравках. Король вытянул тростью между лопаток рослого воина в сером плаще из перьев, как видно, командовавшего парадом, и, отшвырнув сломанную палку, пошел навстречу приезжим.
Он радушно протянул руку Алексею и Петровичу, заодно и Бен Райту, хотя расстался с ним недавно. Узнав шкипера, он еще раз с ним поздоровался и произнес имя корабля, на котором Петрович тогда приходил на острова. Видно было, что Томеа-Меа обрадован приездом русских. Дородный, стесненный европейским одеянием, он вперевалку шел по песку, ведя гостей в дом. Стража нарушила строй и бесцеремонной толпой следовала сзади, ощупывая тюки с подарками, привезенные Алексеем. Двое туземцев тащили их на плечах.
Наконец вошли в королевское жилище. Просторная высокая комната с окнами и бамбуковым потолком была почти пуста. Европейский стол, полдесятка разрозненных кресел, большой ларь, три зеркала на стенах и плетеные циновки на полу составляли ее убранство. В углу еще стояло несколько ружей, тесаков и копий. Это был приемный зал короля.
Войдя в комнату, Томеа-Меа сел в кресло, а Бен Райт указал гостям на такие же кресла, стоявшие по бокам. Сам остался стоять. По-видимому, он был здесь главным церемониймейстером и пытался завести подобающие королевскому дому порядки.
Но Томеа-Меа нарушил планы своего советника. Он сразу же с удовольствием занялся подарками. Сам разрезал ножом покрышку тюков и, забыв про гостей, разглядывал шкуры, сукно и особенно — шитый золотом офицерский мундир, неведомо как очутившийся на складах компании. Запасливый Кусков взял его с собой в Калифорнию и теперь послал в дар королю.
Томеа-Меа, как видно, больше всего был доволен мундиром. Тут же перед зеркалом напялил на себя и, хотя мундир был маловат, остался в нем на все время аудиенции.
Алексей почувствовал разочарование и досаду. Он столько слышал о мудрости, уме и силе Томеа-Меа, даже робел немного, представляя встречу с властелином Гавай, а тут вдруг перед ним старый дикарь, радующийся блестящему наряду.
Бен Райт это заметил. Он приблизился к Алексею и негромко сказал по-русски:
— Вон в том сундуке лежат два мундира капитанов флота ее величества королевы Британии. Оба раза король изображал младенца в присутствии англичан. Я присутствую при третьем. Уже с русскими…
Он поклонился и быстро отошел. Алексей не успел даже обернуться. Однако он невольно теперь по-новому поглядел на короля и заметил, что, пожалуй, восхищение мундиром и остальными подарками преувеличено. Глаза Томеа-Меа все время оставались холодными.
Сразу же из приемной залы король повел гостей во второй дом, где находились его жены. Такая же комната, только значительно меньше размером, была устлана циновками и искусно вытканными плетенками, заменявшими подушки. На окнах и на двери висели занавески из тонкой европейской ткани, на стенах зеркала. Никакой другой мебели не было.
Когда гости вошли в комнату, королевские жены сидели на полу и играли в шашки. Все тучные, молодые, почти светлокожие, с вьющимися короткими волосами, перехваченными обручами из трав. Их было три, а четвертая, самая младшая, лежала в углу, спиной вверх, совершенно голая, и спала. Пятой — Кепуо-Лани, любимой жены короля, — в комнате не оказалось. Она ушла в морай принести жертву богам.
При виде гостей женщины оставили игру и с любопытством смотрели на вошедших. Томеа-Меа сразу же присел к шашечной доске, а Алексей и Петрович так и остались стоять на циновках. Под бесцеремонными взглядами королевских жен Алексей то краснел, то бледнел, пока, наконец, не догадался присесть рядом с королем над шашками. Уши у него горели, и он старался не поднимать глаз.
Шкиперу досталось хуже. Разбуженная приходом гостей, младшая проснулась и, увидев торчавшего посередине комнаты человека в странной кожаной шляпе, вскочила и бросилась за этой шляпой к Петровичу. Она была совсем юная, почти девочка, однако такая же большая и толстая, как и остальные. Старик отшатнулся, спасая зюйдвестку, но озорница уже заметила короля и Алексея (за спинами подруг она их сперва не разглядела) и быстро присела на пол.
Женщины засмеялись. Томеа-Меа поднял голову. Увидев лукаво смиренные глаза младшей, понял, что та опять напроказила. Он улыбнулся, взъерошил ее растрепавшуюся челку и встал. Посещение было закончено.
Выйдя во двор, Алексей шумно вздохнул, а старый шкипер долго растерянно поправлял свою съехавшую набок зюйдвестку. В прошлый приезд он видел королевских жен только издали. Он не знал, что посещение женского дома вместе с чужестранцами было излюбленным приемом короля, когда надо было выказать им свое особое расположение. А они являлись сейчас посланцами самого Баранова.
Затем Томеа-Меа повел русских посмотреть верфь, на которой строились суда. Король хотел показать свое корабельное хозяйство. На стапелях стоял почти готовый двухсоттонный клипер, вокруг него сновали люди, раздавался стук молотков. Алексей и даже Петрович подивились порядку и быстроте, с какой работали строители. А когда увидели развевающийся флаг (теперь его можно было хорошенько разглядеть: семь полос — красная, белая, синяя, красная, белая, синяя и красная — по цвету семи островов, с английским гюйсом в углу), поняли, что у сандвичского короля дальновидная и хитрая политика.
Там же на берегу Алексей увидел высокого человека в холщовой рубахе, таких же штанах, заправленных в сапоги, и в соломенной широкополой шляпе. Серая узкая борода доходила ему до середины груди. Человек стоял у шлюпки и глядел им вслед. Буро-красное, все в морщинах лицо, угрюмый недобрый взгляд врезывались в память. Алексей заметил, что при виде его Томеа-Меа поспешил увести гостей с берега.
— Кто это? — спросил Алексей ирландца.
Тот поглядел на него сбоку, усмехнулся. В глазах мелькнула искра.
— Губернатор острова. Джон Юнг. Главный советник короля и главный противник вашего Круля. Вы еще с ним встретитесь!
Алексей не расспрашивал. Он догадывался, что Бен Райт всего не скажет. Пока было ясно, что на островах зрели свои планы, что Томеа-Меа прикидывается простаком и что до сих пор он, как видно, умышленно ни одним словом не обмолвился о Круле.
Алексей тоже решил пока не затевать этого разговора. Томеа-Меа не откажется от распоряжения выдать груз разбитого судна. Однако надо выждать. И надо побольше разузнать и присмотреться ко всему. Может быть, теперь решается судьба всех дальнейших отношений с островами.
— Чужими делами тут пахнет, Петрович. Помяни мое слово!
Горячий и впечатлительный, он с трудом сдерживался, чтобы не сказать чего лишнего, зато старался не упустить из виду ни одной мелочи. Он учился смотреть и ждать.
Вечером Томеа-Меа устроил для гостей представление. На обширной лужайке, среди кустарников, под навесом широколиственных кокосовых пальм расположилось множество зрителей. Они сидели и лежали на траве, оставив свободной середину поляны. Впереди были поставлены три кресла, вынесенные из королевского дома: для Алексея, Петровича и Бен Райта. Томеа-Меа и его жены не присутствовали. Закон запрещал им бывать на всех представлениях, кроме устраиваемых в честь Нового года.
Теплая темная ночь, далекие грозовые сполохи, озаряющие верхушки пальм, пламя факелов, укрепленных на остриях копий, смех и шушуканье сотен людей, невидимых дальше первых рядов, создавали приподнятое настроение. А когда на освещенную середину лужайки выбежали три актрисы и молчавшие до сих пор музыканты ударили палочками по гладким, отблескивающим кускам темного дерева, крики и рукоплескания зрителей разбудили весь остров.
Потом оркестр умолк. Актрисы — высокие стройные девушки — остановились перед гостями. Каждая из них от пояса до колен была задрапирована в прозрачную желтую ткань так красиво и искусно, что казалась обернутой гигантскими лепестками. Гирлянды из листьев обвивали шеи и руки, костяные браслеты украшали запястья. Медленно и плавно, под звуки оркестра, напоминающие стук кастаньет, девушки прошли по площадке, закружились, разошлись и будто поплыли. Так ритмичны и легки были их движения. Но постепенно темп ускорялся, танцовщицы кружились все быстрей и быстрей. Гирлянды образовали мелькающий круг, и переливчатый треск палочек слился в необычайную мелодию.
Зрители затихли. Захваченный ритмом танца, Алексей выдвинулся со своим креслом вперед и не чувствовал, как его тихонько толкает Петрович. Наконец, он с досадой обернулся, но шкипер сидел как ни в чем не бывало и казался совершенно поглощенным зрелищем. Однако выражение его глаз говорило о другом. Алексей хотел спросить, но, нечаянно глянув в сторону, понял, почему толкал его старик. На виду у всех, прислонившись спиной к пальме, стоял Джон Юнг и глядел в сторону русских. Он не интересовался представлением, да и люди, сидевшие вокруг него, тоже не смотрели на танцовщиц, а следили за каждым движением англичанина.
Буря хлопков и криков на время отвлекла Алексея, а когда он снова обернулся, Джона Юнга под пальмой уже не было.
После танцев актрисы говорили о чем-то нараспев. По интонациям их чистых голосов, по еле слышному стуку деревянных палочек и по тому, как тихо сидели зрители, можно было догадаться, что девушки рассказывают о чем-то печальном.
— Стихи они сами сочиняют для праздников. Это как саги моего народа… О, они очень способные люди!.. И они тоже попадут под башмак англичан, — заявил он с неожиданной ненавистью.
Но Алексей уже почти не глядел на танцующих. Он думал о том, что не надо откладывать делового разговора с королем. Кто знает, что на уме у бородатого «губернатора»? А он, по всему видно, тут большая сила!..
Едва представление закончилось, Алексей попросил ирландца снова проводить их к королю. Томеа-Меа еще не спал. Отсюда, с поляны, было видно, что он сидит на стуле возле своего дома. Алексей сказал, что хочет поблагодарить властителя и пожелать ему доброй ночи.
К удивлению Алексея, король на этот раз сам начал беседу о делах. Он охотно обещал оказать давление на Томари, чтобы тот выдал имущество разбитого корабля доктору Крулю, но в свою очередь потребовал, чтобы бывший лекарь вернулся на отведенный ему участок земли, а не будоражил жителей по всем островам и не мешался в дела других чужестранцев.
Томеа-Меа говорил коротко, сухо, как настоящий властелин, и был совсем не похож на добродушного хозяина, каким казался сегодня утром. Он снял европейское одеяние, сидел в желто-красном плаще, вытканном из мельчайших птичьих перьев. Седая курчавая голова была обнажена, надменно выпячены губы.
— Король! — сказал Петрович не то с насмешкой, не то со злостью, когда они возвращались на судно.
Алексей промолчал. Завтра он поедет на остров Воагу, где находится Круль. А потом уже к Томари. Похоже на то, что его опасения оправдываются, и не о грузе потерпевшего крушение корабля больше всего необходимо думать.
* * *
Доктор Круль встретил соотчичей торжественным залпом из всех своих пушечек, скрытых за камнями батареи. Это и была та знаменитая «крепость», не дававшая спать американцам и англичанам и вызывавшая неудовольствие короля. Ниже, у подножья скалы, стояли дом и службы. Широкая просека, вырубленная в пальмовом лесу, вела к морю. А по распадку, меж невысоких холмов, тянулись табачные плантации, посевы пшеницы, кофе, сахарного тростника. Любознательный доктор хотел «испытать все злаки» и даже посадил десять горошин, завалявшихся в карманах его жилета.
Дом и постройки были сложены из камня, крыты тростником и корой. Вместо окон проделаны бойницы, будто Круль собирался выдерживать здесь осаду.
Этот воинственный вид строений, пушки и подобие палисада среди пальм, тишины и покоя долин вызывали невольную улыбку. Да и внутри крепостцы все было так, как где-нибудь в самом мирном российском дворике. Но вместе с тем Алексей видел на рейде три больших корабля под американским флагом, открыто враждебные взгляды корабельщиков, даже не ответивших на приветственный салют «Вихря». И Круль так обрадовался прибытию своих, что у Алексея не хватило духу сразу высказать свои замечания. Тем более что он всегда дружил с ним и часто, еще в Ново-Архангельске, они вместе мечтали о необычайных приключениях.
— Алеша! С нами богг! — кричал и суетился бывший лекарь, как только взобрался на палубу «Вихря». — Петрович!.. Ура!..
Он тут же сообщил о победе над Бонапартом и был огорчен, что приезжие узнали раньше, а на берегу побежал вперед и сам командовал салютом из своих разнокалиберных пушчонок.
Внешне Круль почти не изменился. Та же тронутая сединой курчавая голова, круглое лицо с выпяченной нижней губой, круглый живот, короткие руки и ноги, кургузый сюртучок, обсыпанный табачной пылью. Но во всех его манерах стало еще больше нервозности и суетливости. Ленивая жизнь на острове ничуть на нем не отразилась.
Не дав гостям даже присесть и отдохнуть с дороги, он потащил их смотреть крепостцу, выстроенную на скалистом утесе над морем, показал одномачтовый бот, купленный им у Томеа-Меа за счет компании, повел осматривать усадьбу и плантации.
— Вы знаете, что тут был? Нуль! Я сеяль табак и зерна, ходил на остров, тристо девушек копаль всю долин. Томеа-Меа подариль для меня половину острова, я строил редут… Потом он дариль второй половина американцам. Потом приходил Джон Юнг… Он думаль снять мой флаг государа императора. Я сказал — буду палить пушками. Он ушель…
Круль говорил на ходу, жестикулируя, волнуясь, то забегая вперед, то останавливаясь. Из его рассказов и слышанного от Бен Райта Алексей понял, что дела доктора не блестящи и что кто-то упорно хотел его поссорить с королем и выжить с острова. А главное, что сам отставной лекарь делал глупости. Дурацкая «крепость», ни к селу ни к городу выстроенная на берегу залива, пушки…
Но Алексей знал еще на все. Когда они вернулись после обхода владений и зашел разговор о поездке на Атувай за грузом разбитого судна, Круль вдруг встал и тщательно притворил дверь. Они сидели в самой большой комнате дома, скопированной доктором с барановского «зальца» в Ново-Архангельске. Круль поставил даже очаг, хотя топить его тут не приходилось. Ели зажаренного на углях поросенка. Посторонних, кроме мальчишки-гавайца, обслуживающего доктора, никого в доме не было. Алексей удивленно поглядел на хозяина.
— Тсс… — сказал Круль. — Вот!.. — он открыл табакерку, нюхнул и, пробежав по комнате, остановился перед гостями. — Томари — враг Томеа-Меа. Вот! Бути верни мне слова. Он хочет со мной дружит. Он будет настоящий король Гавай. Американцы и англичане будут оставаться с большой нос. Вот! Я уже все устроиль… — Круль вдруг умолк, подняв указательный палец, и торжественно закончил: — Он хочет принимат подданство нашего великого государа!
Алексей и Петрович привыкли к фантазиям доктора, но сейчас они поняли, что Круль говорит серьезно.
— Ишь ты! — сказал шкипер насмешливо, отложив обгрызенное поросячье ребро. — Стрельнул!
Но Алексея взорвало. Он и так достаточно видел, чем пахло тут хозяйничанье Круля и кто его подстегивал, и окончательно обозлился. Баранов, Кусков налаживают, тревожатся, бьются, а Круль играет на руку американцам и англичанам и накрутит тут такого, что все пойдет прахом, и русский корабль не пустят сюда даже на пушечный выстрел.
— Если бы я был начальником над тобою… — сказал он, отшвырнув чурбан, на котором сидел, — я бы… Ты что, доктор, сдурел? — он передохнул, смелое лицо его стало красным. — Тебе не «губернатор» ли этот самый подсказует?.. У царя своей земли хватит, и нечего нам лезть куда не след! А полезем, так и это потеряем… Ты, что ли, своей батарейкою со всем светом воевать станешь? Дали тебе землю — и сиди. Крепко сиди — в том твоя задача. А в чужое не лезь… Эх!..
Алексей махнул рукой, оттянул узел шейного платка, словно тот давил ему горло, и снова сел. Не глядя на оторопевшего лекаря и не слушая, что тот бормочет, он сидел, сердито опустив голову. Затем взял с конторки какой-то журнал, начал перелистывать. Это был «Опыт первый сандвичанский грамматик и словарь», над которым Круль трудился уже больше года. Не одни только пушки и государственные перевороты занимали беспокойного мечтателя.
Петрович тоже не слушал оправданий Круля. Планам бывшего лекаря он не придавал никакого значения. Он взял подзорную трубу и принялся разглядывать в окно извилистый берег острова. Завтра мимо него придется итти к Атуваю.
Опечаленный доктор налил было стакан рому, хотя пил всегда мало, но в это время шкипер взял его за рукав и, не отрывая глаз от зрительной трубы, потянул к окну.
— Гляди! — сказал он. — Еще один бостонец чалится.
Алексей тоже поспешил к Петровичу. На рейде разворачивался большой трехмачтовый корабль, готовясь отдать якоря. Красно-синий многозвездный флаг отчетливо был виден даже без зрительной трубы. Это был четвертый американский флаг в гавани Гоно-Руру.
А ночью кто-то поджег плантации Круля. Сгорела только часть табака. Огонь, рванувшись вверх, скоро погас, но Алексей и Петрович поняли, что пожар этот — первое предупреждение.
На другой день «Вихрь» взял курс на Атувай. Шел дождь и светило солнце. Сквозь сверкающий редкий ливень виднелись берега Воагу. Они были тихи, прелестны и напоминали цветущий сад. Но Алексей не любовался берегом. Он сидел в каютке и писал Баранову. Из Атувая, может быть, удастся отправить письмо на Ситху. Он подробно и горячо излагал все события и просил вмешаться в дела на островах. Только незамедлительные действия правителя могли исправить то, что натворил здесь Круль.
Глава четвертая
— Ну, как по-гишпански «орел»?
— Aquila.
— А «птица»?
— А… Не знаю…
Кусков добродушно усмехнулся, хлопнул легонько сына по затылку.
— Ну?
Белоголовый мальчик смущенно царапал пальцем стол и молчал.
— Ave! — шепнула Фрося. Она стояла у дверей, терпеливо дожидаясь конца урока.
— Ох! — встрепенулся мальчик. — Ave! Верно!
— Ну, иди!
Кусков некоторое время смотрел вслед радостно уносившемуся по двору сыну, затем снял очки, зажмурил глаза. Они теперь болели все чаще и чаще. Особенно в последнюю зиму. Попик Кирилл привез из миссии, куда его посылал правитель колонии, сотни две испанских слов и фраз, записанных у монахов. Иван Александрович приказал ему выучить, зубрил сам и заставлял учить домашних. Чтобы разговаривать с испанцами, нужно знать язык, а переводчика не было.
Василий погиб, теперь это ясно. Риего тогда же прислал извещение, что в Монтерее полагают, будто он попал к индейцам. Это враки! Индейцы не тронули еще ни одного русского.
Дружба с индейцами — единственное, что радовало в эту зиму. Приезжал главный вождь Чу-Чу-Оан, подтвердил уступку земель, скрепил при свидетелях дарственный акт. Привез от своих племен подарки и отдельно подарки жене и сыновьям Кускова. Черную кобылицу и двух белоснежных скакунов — красоту прерий.
— Ты всегда был нам братом, — сказал он Ивану Александровичу, — а «Любимая детьми» — дочь племени моих отцов. Твои сыновья — наши дети. Пусть будет коротким для них самый длинный путь.
А когда Иван Александрович спросил вождя, отчего он не перекочует поближе к Россу, вождь долго курил трубку, а потом ответил:
— Мало еще вас, русских. Трудно вам защищаться далеко. Мои воины будут охранять твои земли.
Индейские гости приехали через неделю после того, как алеут Пачка добрался с Ферлонских камней. «Письмо» Луки уже не явилось новостью для Ивана Александровича. Монах Кирилл привез известие о смертельной болезни губернатора. Об этом он узнал в миссии. Но то, что рассказал Пачка, и предупреждение бывшего матроса относительно намерений американцев вызывали серьезное беспокойство. Поэтому приезд вождя и обещание помощи сильно подбодрили Кускова.
С новым рвением в Россе приступили к работам. Достраивали палисад, скотный двор и избы для алеутов. Ковали сохи. Весной Иван Александрович хотел вспахать все пространство между ущельем и фортом. В кузнице Кирилл и старик Ипатыч отливали серебряные кресты и паникадило для будущей церкви.
Ипатыч нашел руду, когда ходил охотиться на горных баранов. Он подобрал несколько самородков для пуль, но Кусков положил их к себе в шкаф, чтобы отослать на Ситху и сообщить об интересном открытии. Тогда монах уговорил старика сходить за рудой в горы. Он видел, как лили когда-то в монастырях колокола, добавляя к меди мешки серебряных денег. Меди под рукой не было, зато серебра оказалось много.
Монах тащил тяжелый груз на плечах, поминутно вытирая лицо лиловой скуфьей, и нестерпимо кашлял. А потом, сидя уже возле горна, не мог даже ответить на расспросы Ипатыча. Ему было двадцать семь лет, и десять из них он провел в монастыре за книгами, нажив чахотку. На Ситхе он медленно умирал. Баранов послал его в теплую Калифорнию.
В доме Ивана Александровича теперь стало шумно. Утром толклись промышленные, а по вечерам собирались женщины, приходившие посидеть к жене правителя.
Первое время они являлись разряженные, прели в своих тяжелых платьях на стульях, цедили слова, чинно вытирали огрубелыми красными пальцами уголки рта. А за глаза называли хозяйку «дикой», смеялись, что та умеет читать книгу и сама ходит поить свою черную кобылу. Но однажды, когда у Екатерины Прохоровны опасно заболел младший мальчик и она, простоволосая, в легком сарафанишке, прибежала в казарму к жене самого никудышного зверолова и расплакалась у той на груди по-бабьи, женщины приняли ее как свою.
Собирались каждый вечер, шили, судачили, вспоминали Россию, рассказывали о ней Катерине Прохоровне. И редко кто вспоминал о старой родине, бывшей для них мачехой, дурным, неласковым словом. Чуяли сердцем, что не родина выгнала их сюда, а те, кто измывался над нею. Часто пели.
Услышав песню, Иван Александрович выходил из своей горницы. Эти вечера напоминали ему Ситху, добрые времена, когда вот так собиралась старая гвардия Баранова… Он устраивался возле двери и, прямой, внимательный, сидел на лавке.
Екатерина Прохоровна тоже не пела. Но, слушая женщин, она оставляла шитье, глядела в одну точку, и тогда ее смуглое, диковатое лицо, обрамленное двумя черными косами, падающими на грудь, было задумчивым и растроганным.
…После урока с сыном Иван Александрович вышел во двор, затем направился к берегу моря. Миновало уже три месяца, как уехал Алексей, каждый день могла показаться на горизонте шхуна. Караульщик у ворот брякнул ружьем, встал. Кусков узнал Савельева, мужа Фроси. Высоченный, тощий, с круглыми добрыми глазами и щербатым ртом, он был самым тихим и скромным из зверобоев. Никогда ни с кем не спорил, безропотно выполнял все распоряжения.
— Рыбу ловишь, Савельев?
— Ловлю, Иван Александрович, — зверобой хмыкнул шутке, прикрывая ладонью рот. Два передних зуба он сломал недавно, напоровшись на весло, и стыдился своей неловкости. Разговаривая, сильно окал.
— Ну, лови.
Савельев Кускову нравился, нравилась и его жена, беспокойная, расторопная Фрося. Фрося привязалась к мальчикам и все дни проводила в доме правителя.
Иван Александрович прошел на берег, оглядел пустынный голубой океан, нижней дорогой поднялся к форту, а оттуда в степь. Решил посмотреть на посевы.
Был конец апреля. Бескрайняя, еще не опаленная зноем прерия тянулась до снежных вершин Сьерры-Невады. Высокое небо, казалось, отражало зелень трав. По прерии цвели маки. В расплавленной солнцем вышине, как жаворонок, звенела птица. Еще не было одуряющих запахов лавра и диких роз, лишь «добрая трава» и белые цветы чапареля распространяли над степью чуть слышный аромат. Степь сейчас напоминала родину.
Пшеница поднялась уже по пояс. Начинал колоситься ячмень. Утренние туманы давали обильную влагу, урожай мог быть небывалым.
Иван Александрович прошел вдоль всего поля. На следующий год можно будет втрое увеличить посевной клин, а ячменя надо попробовать снимать за лето два урожая. Благословенные места! Только бы достать побольше скота и получить от Баранова людей. Коли так пойдет дальше, не только Ситху, все острова удастся прокормить своим хлебом.
Радуясь всходам, Кусков забыл на время все тревоги и опасения. Чуть колеблемая ветром пшеница, звон жаворонка вызвали в памяти давние, забытые образы. Колосистое поле, синее небо, березовые леса, тихие улочки Тотьмы, крыльцо родимого дома, откуда скромным юношей ушел искать счастливую долю… Много растаяло снега и утекло воды!..
Кусков снял картуз, расстегнул кафтан и медленно шел по тропе. Он не торопился, отдыхал. Хотелось подольше пробыть среди полей. Осторожно обходил маки и цветущий низенький кустарник, боясь раздавить их сапогами. С жадностью вдыхал весенний воздух.
На небольшом пригорке остановился, чтобы окинуть взглядом посевы, и, к своему удивлению, заметил в прерии несколько движущихся темных точек. Степь до сих пор была пустынной, появившиеся точки заинтересовали и в то же время обеспокоили Ивана Александровича. Приставив ладонь к глазам, он долго всматривался и, наконец, определил, что это передвигается отряд, состоящий из полутора десятков всадников. Лошади шли шагом, но расстояние постепенно сокращалось, так что можно было распознать плащи и шляпы испанских солдат, блестевшие на солнце ножны сабель. Отряд двигался к морю, по всей вероятности, направляясь в Росс.
Кусков быстро пошел навстречу. Само по себе появление испанцев не было необычайным. В форте бывали гонцы из Монтерея и Сан-Франциско, а после посещения капитана Риего даже начинали налаживаться хорошие отношения, но сейчас Иван Александрович забеспокоился. Гибель Василия, сообщение Луки и этот большой отряд солдат сразу сплелись в одно звено. Он свернул с тропы и двинулся напрямик к форту, приминая траву и давя сапогами маки.
Всадники его опередили. Не доезжая с полмили до форта, они пустили лошадей крупной рысью и, когда Иван Александрович подошел к палисаду, уже столпились перед воротами. Ворота были закрыты. Увидев скачущий отряд, Савельев, захлопнул створки. Один из солдат стучал эфесом сабли по дубовым доскам, остальные с любопытством разглядывали высоченный тын и переговаривались.
Кусков спокойно обошел лошадей, стал у самых ворот. Быстрота и расторопность караульщика, неприступная твердыня, в какую сразу превратился Росс, сознание правоты и силы придали всей его фигуре и всем движениям необычайное достоинство. Высокий, загорелый, внушительный, стоял он спиной к воротам, наблюдая притихших всадников.
— Что нужно, господа солдаты? — спросил он негромко по-испански.
Тогда с крайней лошади соскочил рыжеусый коренастый офицер и, быстро подойдя к Кускову, снял шляпу.
— Синьор Кусков!
Он протянул руку, улыбнулся. Это был дон Риего.
Иван Александрович облегченно вздохнул и приказал караульному открыть ворота. Он узнал испанца. Капитан Хуан Риего был уже здесь не один раз и казался порядочнее прочих губернаторских чиновников, с какими приходилось иметь дело. Зачем он только явился с таким отрядом и что скажет сейчас?
Стараясь не показать беспокойства, он повел гостя в комнату, где когда-то произошла их первая встреча. Приказал подать ром и найти монаха и Ипатыча.
Однако дон Риего сразу же приступил к делу. Войдя в горницу, он кинул плащ и шляпу на лавку, вынул из сумки серый конверт и передал его Кускову.
— От его превосходительства господина губернатора Калифорнии, дона де Аргуэлло…
Сухой официальный тон (капитан раньше держался дружелюбнее), безотлагательность разговора не так поразили Кускова, как имя губернатора, которое правитель хорошо расслышал.
— Аргуэлло?
— Дон Хосе Ариллага es muerte. Он мертв… — прибавил капитан по-русски.
То, что Ариллага умер, не было для Кускова особенной новостью. Он уже давно был к этому подготовлен. Но назначение бывшего коменданта Сан-Франциско губернатором явилось серьезным событием. Старый мексиканский солдат Аргуэлло, «святой», как его называла вся Калифорния, был настолько суровым исполнителем, что любой приказ вице-короля служил для него заповедью. Когда-то он мирился с русскими. Скрепя сердце благословил помолвку дочери с Резановым. Но после его смерти, исковеркавшей жизнь любимой дочери, не мог оставаться равнодушным к своим соседям. Пока губернатором был Ариллага, старик Аргуэлло ему подчинялся, теперь он сам стал губернатором…
Иван Александрович сломал печати, развернул бумагу. Даже без очков разглядел, что она написана по-русски. Старик постарался, чтобы у Кускова не было предлога сослаться на незнание языка.
«Синьор дон Александр Кусков, почтенный друг…» — так начиналось послание нового губернатора. Писал, очевидно, кто-нибудь из беглых людей Баранова, даже Кускова назвал Александром. Но правитель Росса не обратил на это внимания. Он медленно прочел, медленно положил письмо на стол, снял очки. Обычно сдержанный и невозмутимый, он боялся выказать сейчас свои чувства… В резком, непримиримом тоне дон Аргуэлло предлагал оставить заселение, разрушить форт и покинуть берега Калифорнии, как того требовали мексиканский вице-король и бывший губернатор, послания которого русские оставили без ответа. На все это он давал недельный срок. Он не сообщал, какие собирается принять меры в случае отказа выполнить его распоряжение, но Кусков знал, что «Эль Санто» способен на все.
Наконец, Иван Александрович пересилил гнев.
— Значит, и солдат сюда привел? — спросил он, обернувшись к Риего. — Губернатор воевать хочет?
Капитану Риего поручение было весьма неприятно. Еще после первого своего посещения Росса он почувствовал симпатию к Кускову и к его смелым, трудолюбивым людям. В сущность требований вице-короля он не входил, хотя так же, как и дон Ариллага, считал их странными, зная, что границы Калифорнии кончались президией Сан-Франциско. Но старый губернатор ограничивался простой перепиской, а сейчас Аргуэлло заставил даже взять солдат, чтобы русские убедились в серьезности его намерений. Риего ничего изменить не мог и старался держаться нарочито сухо и официально, чтобы скорее закончить тяжелую миссию.
— Нет, синьор, — ответил он коротко, поняв последнюю фразу.
Вошла Фрося, внесла ром.
— Батюшки нету и Ипатыча тоже. Подались в лес… — Фрося с серьезным видом поклонилась Риего, как старому знакомому, и поставила перед ним флягу и две кружки. — Буэнас диас, синьор!
Босая, в сбившемся набок головном платке и в новом сарафане, она добродушно разглядывала капитана.
Риего вдруг почувствовал, что миссия его не только тяжела, но и отвратительна. Приехать в чужой дом, к людям, у которых даже слуга пытается приветствовать гостя на его родном языке, и требовать неизвестно по какому праву покинуть этот дом!.. Он молча взял шляпу, налил кружки, одну из них протянул Кускову.
— Я солдат, синьор Кусков… — сказал он, стараясь применить свой небогатый запас русских слов, чтобы быть лучше понятым. — Я не делать orden… приказ. У меня сожаление… Sentimiento… Я был друг!
Он залпом выпил ром, поднял плащ и шляпу.
— Adios, синьор Кусков!
Затем, почтительно поклонившись, вышел из горницы. Минут десять спустя отряд покинул форт и скоро затерялся в прерии.
Иван Александрович оценил деликатность Риего. Капитан не дал даже отдохнуть в Россе солдатам, чтобы придать посещению характер мимолетного заезда. Кроме того, он оказал еще одну услугу. Уже запахивая на крыльце плащ, Риего сообщил, что губернатор сейчас в президии Сан-Франциско и что он приехал туда в сопровождении синьора Джозии — янки. Последнее он подчеркнул, словно давал понять, что стоит подумать над его словами…
А дня через два прибыл из Ново-Архангельска бот, который привез письмо Баранова. Одномачтовое суденышко потерпело крушение у мыса Мендосино, и маленький экипаж провозился с починкой около полутора месяцев. Правитель предупреждал Кускова о происках Колумбийской компании и упоминал имя того же Джозии.
Концы сходились. Письма Луки, Баранова, предупреждение Риего, напористость Мексики — все говорило о том, что над Россом собираются тучи. Иван Александрович решил лично встретиться с новым губернатором. Взяв с собой монаха и шестерых гребцов-алеутов, он на большой байдаре отбыл в залив Святого Франциска.
Глава пятая
Аргуэлло был в саду, когда доложили о приезде русских. Сняв куртку и шляпу, в одной кожаной безрукавке, он окапывал молодой дуб, посаженный когда-то в день рождения Кончи. Двадцать три года… Вот так же цвели травы, красные ветки мадроны отсвечивали на солнце. Тогда еще не было сада…
За эти два месяца губернаторства в Монтерее он впервые выбрался на старое пепелище. Назначение было неожиданным. Бывший рядовой никогда не мечтал стать губернатором, но, сделавшись им, урезал даже время для церкви, забыл о личных делах и близких. Он даже не подумал о том, чтобы послать за семьей из Монтерея корабль, и донья Игнасия отправила свое имущество на волах. Дети и она сама ехали в дряхлом рыдване, задыхаясь от пыли. Сопровождали их Луис, оставшийся после отца комендантом президии, отряд кавалеристов и почти все население окрестностей. Донья плакала, покидая старое гнездо…
И Аргуэлло скрывал тоску по президии. Но дел было много, больной Ариллага больше года не покидал Монтерея, бездельничали солдаты, деревни и миссии забыли о власти губернатора, индейцы жгли усадьбы, сотни пастухов уходили к инсургентам. Американские скваттеры нарушали границу, строили ранчо на лучших испанских землях, полагаясь на свои ружья и на непонятное попустительство вице-короля. Русские… О русских он не хотел думать…
Дон Аргуэлло воткнул лопату в землю, отряхнул с ботфортов мелкие комья глины, поднял куртку, обшитую вытертыми от времени позументами. Темнолицый, высохший, с белыми усами и белой стриженой головой на тощей, морщинистой шее, он по-прежнему держался по-солдатски прямо, хотя руки уже начинали дрожать.
— Пошли в миссию за падре Фелипе, — приказал он домоуправителю, доложившему о прибытии русских. Старый дворецкий не уехал в Монтерей, остался управлять домом Луиса. — Они прибыли на лошадях?
— Но, экцеленца, — метис с удовольствием величал новым титулом своего господина. — На маленьком судне. Лодке.
Аргуэлло вздохнул. Да, только русские способны отважиться на такие прогулки по океану.
— Почему я не слышал салюта крепости?
— Пороху нет, экцеленца.
Новый губернатор сердито сдвинул брови, такие же белые, как и усы, надел куртку.
— Где дон Луис?
— Синьор коменданте уехал на берег.
Аргуэлло больше ничего не сказал и быстро пошел к дому. Старик метис последовал за ним, сокрушенно опустив голову. Он был огорчен постоянной бедностью своей президии.
Губернатор встретил гостей у ворот крепости. За эти годы президия еще больше обветшала, зато полузанесенные песком пушки были поставлены на лафеты, прибавились на берегу моря два скрытых форта, увеличился гарнизон. А молодой комендант вдобавок еще каждый день муштровал солдат. Они и сейчас были выстроены внутри двора, но уже в качестве почетного караула.
Дон Луис тоже изменился. Он возмужал, огрубел, черные усы и маленькая бородка придавали ему солидность. Но глаза остались юношески восторженными и симпатия к русским была прежней. Он очень горевал, услышав о смерти Резанова, сам отвез сестру в отдаленную миссию, помогая Конче уйти из тех мест, где все напоминало о разбитой мечте. Потом уехал в Мексику в кавалерийский полк и только теперь вернулся принять президию от отца. Русских он не видел почти семь лет.
Аргуэлло-старший молча поклонился приезжим и пригласил войти в дом. Он тоже вспомнил сейчас проводы Резанова, блестящих всадников, приветственные крики и маленькую фигурку Кончи среди залитого солнцем двора.
— Прошу вас, синьоры… — сказал он, сдерживая внезапно усиливающуюся неприязнь. Худощавый, молчаливый человек с медалью поверх черного сюртука и чахлый монах в грубой рясе и бархатной скуфейке на голове — это они представляли тот мир, из-за которого разбита жизнь его девочки.
Он проводил гостей в кабинет, теперь занимаемый Луисом, пригласил сесть. Он не знал по-русски ни одного слова и ждал Фелипе, который разбирался в чужих языках. Что скажут русские, — его не интересовало, он выполняет распоряжение правительства. Но вежливость требовала терпения. К счастью, бывший иезуит не заставил себя ждать. Слуга встретил его по дороге в президию, куда настоятель миссии Сан-Франциско (падре Уриа умер около года назад) ездил почти ежедневно для свидания с губернатором. Монах оставил своего мула во дворе и сразу прошел в кабинет.
Кусков обрадовался приходу францисканца. До сих пор миссия Сан-Франциско считалась в числе дружеских, а Иван Александрович сам собирался посетить настоятеля. Правда, он знал падре Уриа, а этого нового видел впервые, но благожелательная улыбка вошедшего его подбодрила. Он подумал, что монах поможет в переговорах с губернатором. А когда тот подошел под благословение и почтительно поцеловал руку настоятеля, Иван Александрович подумал, что он-то здесь, пожалуй, самое главное лицо.
Фелипе поздоровался и скромно уселся в углу. Длинный голый череп его отблескивал, словно костяной.
И опять Кусков порадовался. Кирилл не только ответил на приветствие падре, но сам сказал какую-то фразу по-латыни. Значит, можно будет мало-мальски объясниться. Поездка Кирилла в степную миссию не пропала даром.
— Ну, отче, придется тебе новую рясу справить, — шепнул он шутливо, пока губернатор усаживался за столом.
Потом Кусков поднялся со своего места, вынул письмо, переданное ему капитаном, подошел к столу и положил листок перед доном Аргуэлло.
— Достойный и высокочтимый синьор… — начал он заученное обращение по-испански, а затем сразу же перешел на русский. — Ты извини меня, ваше превосходительство, только я приехал насчет сей бумаги. Привез тебе ее вернуть. Господин вицерой мексиканский, должно, не знает своих земель и тебя научает неправедно действовать. Мы селились на своей земле, индейские народы нам ее уступили. Да и селились по повелению нашего Главного правления и без его дозволения ничего не делаем. Что же до того, будто вицерой понуждает тебя требовать от нас покинуть Росс, напиши ему, что ежели бы гишпанский двор почитал себя вправе сноситься по сему вопросу с двором государя императора, сие бы он учинил давно. О нашем же тут заселении первое сведение доставил компании пребывающий в Санкт-Петербурге гишпанский поверенный в делах. Поведал он о том весьма благожелательно и любезно. И никаких заявлений не представил… Так что разберись, синьор губернатор. Державы наши состоят в дружбе, и негоже нас пугать солдатами. Да и порох для войны с нами придется тебе просить у нас же…
Кусков говорил сдержанно, спокойно, к концу даже немножко насмешливо. Гнев, вызванный письмом, улегся, сознание правоты и силы заставляло держаться независимо и с большим достоинством. Пора бы губернатору вспомнить, что русские давно выгнали Бонапарта из Москвы и гонят его по всей Европе! Беспокоило лишь одно — сумеет ли Кирилл перевести его слова так, чтобы не исказить основного. Что приехали они сюда не просить, не кланяться, а твердо заявить о своем.
Но по тому, как падре Фелипе внимательно слушал Кирилла, а затем долго передавал губернатору и тот все больше и больше хмурился, Кусков видел, что настоятель и губернатор поняли смысл его речи. Он только не знал, что францисканец перевел последнюю фразу словами британской королевы Елизаветы, ответившей испанцам, ссылавшимся на право первооткрытия и требовавшим очистить земли, занятые англичанами: «Они открыли сие место, когда там не было пушек, теперь надлежит снова открыть оное, ежели хотят им владеть». Это прозвучало прямой угрозой, зато возымело надлежащее действие.
Иезуит хорошо изучил Аргуэлло. Старик сам бы повел своих солдат на штурм форта, если бы вице-король издал приказ. Но Испания боится царя Александра — победителя самого Бонапарта, и не рискнет его разгневать. Нельзя затевать открытую ссору с русскими. Мистер Джозия плохо ведет игру. Они боятся русских еще больше, чем в Мадриде и Мексико… Нужно действовать тайно и постепенно, запереть северных варваров в бухте, окружить новыми поселениями, построить новые миссии к северу на индейских землях, задобрить вождей. Пусть что угодно болтают в Мексико, он-то знает, что те земли никогда не принадлежали испанцам.
— Аргуэлло понял вас, синьоры, — сказал он, собирая пальцами морщины на длинном, выпуклом лбу. — Он рад был вас увидеть. Вы плохо поняли капитана Риего. Дон Хуан приводил солдат, чтобы оказать помощь, если потребуется. Сейчас неспокойное время. Но законы короля обязательны и для губернаторов. Аргуэлло выполнял только волю его величества…
Он говорил плавно, неторопливо, оттягивая и отпуская кожу на лбу и глядя в упор на губернатора.
Кусков видел, как тот быстро вскинул голову, хотел что-то сказать, но монах невозмутимо продолжал говорить. Аргуэлло провел рукой по усам и, насупившись, умолк.
Падре Фелипе сказал еще несколько слов, обещал от имени губернатора доложить о протесте русских вице-королю и о согласии дона Аргуэлло ждать ответа Баранова, то есть зачеркивал все губернаторское письмо и восстанавливал прежние отношения.
Когда Кирилл перевел всю речь Кускову, Иван Александрович не хотел верить, тем более что сам губернатор даже не раскрыл рта. Что-то уж больно быстро все обернулось!
— Пускай сам губернатор скрепит, — заявил он Кириллу. — Спроси у него самого.
Но Фелипе, словно догадавшись о сомнениях правителя Росса, сказал несколько слов Аргуэлло, и тот, поднявшись и опираясь руками на стол, чтобы незаметно было, как они дрожали, подтвердил сказанное иезуитом. Один из тайных приказов Мексико предписывал слушать советы настоятеля миссии Сан-Франциско.
В тот же день Кусков и Кирилл посетили монастырь. После завтрака, устроенного в честь гостей, губернатор пошел отдохнуть, а молодой комендант и Фелипе отправились с русскими в миссию. Настоятель показал хозяйство, посевы и сад, подарил десятка два виноградных лоз, вывезенных из Лимы. Обещал прислать несколько мер особого сорта пшеницы, выращиваемой на плоскогорьях Мексики, и с полдесятка волов. А сам просил сделать несколько железных сох и показать, как ими пользоваться. До сих пор в миссиях и президиях пашут заостренными корневищами дерева, которые тащат по полю пар шесть быков.
— Будем добрыми соседями, — сказал настоятель Кускову, когда они стояли на крытой галерее миссии и глядели на розовый закат, нежно окрасивший половину неба. — Синьор Аргуэлло стар. Он прожил жизнь среди этих равнин и не знает, что слава прежней Испании невозвратима…
Последние слова он сказал смиренно. В темной длинной сутане, с грубым капюшоном, лежавшим на спине словно горб, высокий, гололобый, он сам казался отживающим прошлым. Но взгляд его был жесткий и острый, а тонкие губы слились в одну прямую черту.
Иван Александрович вернулся домой на третий день. Поездка его успокоила. Во всяком случае, губернатор теперь не будет тревожить с полгода, а за это время Баранов сумеет ответить вицерою. А может быть, министры договорятся в Мадриде. Александр Андреевич намекал об этом в своем последнем письме.
Но дома ждали неприятные новости. Ипатыч, которого Кусков оставлял своим заместителем, сообщил, что неизвестно по каким причинам сгорела в ущелье почти законченная мельница и что милях в пятидесяти на север появились американские переселенцы. Они прогнали индейцев и на их земле строят ранчо. Двоих из них видели в миссии Сан-Пабло. Сообщил об этом какой-то пастух. Он даже привез и письмо на имя Ивана Александровича.
— Не иначе они спалили мельницу, — сказал в заключение Ипатыч. — До нашей земли подбираются.
Не снимая дорожной одежды, Кусков сразу прошел в свою горницу, разорвал пакет, запечатанный зеленым сургучом, вынул листок бумаги. Это было письмо Кончи, написанное по-русски тщательно выведенными печатными буквами.
Девушка сообщала о том, что «американос» окружают поселение русских, чтобы русские не смогли продвинуться дальше, убивают индейцев и заявляют, что разрушат Росс. «Пусть сохранит святая матерь вашу милость и всех вас, синьор дон Кусков… Я совсем была бы несчастна…»
Она не писала ни о Гервасио, ни о падре Микаэле, подчинившихся во всем Джозии Уилькоку Адамсу, ни о постройке новой миссии испанцами. Русские узнают об этом сами.
Глава шестая
Гервасио выстрелил. Индеец продолжал стоять, а затем медленно, подогнув колени, рухнул на землю. Крыло дикого голубя — знак мира и переговоров — выскользнуло у него из руки и отлетело к воротам миссии. Шарахнулись лошади. Не успел еще никто опомниться, как двое остальных воинов, подхватив товарища, вскочили на коней и понеслись в прерию. Лошадь убитого скакала сзади, а за ней, вздымая пыль, волочилась попона.
С минуту на стене монастыря было тихо, а потом Джозия вырвал из рук Гервасио ружье.
— Дурак! — сказал он резко. — Теперь они устроят резню!
От оскорбления узкое смуглое лицо Гервасио покрылось пятнами. Он взмахнул рукой, словно хотел выхватить из-за пояса нож, но Джозия сунул ружье ему обратно и в раздражении прошелся по дощатому помосту, настланному над воротами.
Пепе и падре Микаэль молчали. Пепе косился на Гервасио, следя за каждым его движением, а монах перебирал четки.
— Ты поступил неразумно, — сказал он, наконец, осуждающе. Круглые бусинки-глаза, далеко запрятанные под надбровными дугами, укололи взглядом. — Синьору Джозии придется теперь расплачиваться.
— Мне?
Американец круто повернулся и, нахлобучив шляпу, подошел к Микаэлю. Он еще не успокоился, верхняя губа его дергалась, голос был отрывист.
— Только мне? Не думайте так, настоятель!.. Первое — стрелял не я! Второе — стрелял испанец! Третье — стреляли из святой обители и в безоружного мирного посланца!..
Он плюнул далеко вниз, к подножию стены.
— Вы слышали, что требовал индеец, — продолжал он уже более спокойно. — Он заявил, что народ его отдал землю русским и не допустит, чтобы мы занимали эти земли. Мы! Понятно вам?.. А где же земли испанского короля?
Гервасио двинулся вперед, порываясь ответить, но падре Микаэль задержал его рукой.
— Мы продолжим спор в трапезной, — заявил он сухо. — Синьор — мой гость. Разгони! — указал он затем Пепе на выглядывавших изо всех дверей и окон слуг. Выстрел взбудоражил обитателей миссии.
Пепе спустился с помоста. За ним по каменной лестнице двинулись остальные. Никто не посмотрел на прерию. А там, теперь уже далеко, все еще виднелись на фоне рыжей травы и неба удалявшиеся фигуры всадников.
В трапезной — длинной сводчатой комнате с аркой вместо дверей и двумя узкими окнами почти до самого потолка — было прохладно и полутемно. Час трапезы еще не наступил, отец-эконом погасил даже свечу у подножия дубового стенного распятия, висевшего напротив настоятельского кресла. Солнечный луч перерезывал комнату надвое, за окном звенели птицы.
Джозия и Гервасио сели по обеим сторонам стола, монах опустился в кресло. Седой и щуплый, в черной сутане с откинутым на спицу капюшоном, он напоминал члена судилища инквизиции. И, как на тайном судилище, все некоторое время молчали. Гервасио щипал свой подбородок, а Джозия откашливался.
— Синьор Джозия… — сказал наконец настоятель. — Вы хотели говорить там, на стене…
Джозия поднял голову.
— Там хотел, а здесь нет. Американские Соединенные Области сами защитят интересы своих граждан. А вы — защищайте свои… Мы, американцы, идем по пути справедливости и равенства…
— Довольно, — прервал его настоятель, морщась. — Вы вчера просили солдат, чтобы защитить поселения вашей компании. Сегодня, я вижу, что это необходимо. По нашей вине… Сколько?
Джозия снял шляпу, положил к себе на колени. Лицо скопца впервые стало серьезным.
— Никто, ни в Калифорнии, ни в Мексико, не представляет размеров опасности, достойный падре… — сказал он неожиданно ровным голосом, совершенно не похожим на прежний, крикливый. — Россия — могущественная страна, а теперь, после разгрома Бонапарта, особенно. С миллионом военной силы она не только сохраняет свое величие, в котором видит ее Европа и боятся турки, персы, Китай и Япония, но даже владения вашего короля здесь, в Америке, вы видите сами, не ограждены от ее страшного влияния. Индейские племена ненавидят испанцев. Зато отдают русским свои земли даром, за песню. Они нашли общий язык. Вы сегодня убедились… Русские хотят захватить здесь все и сделать вас рабами… Хотите жить — уничтожайте!
«А вы займете их место, — подумал монах, но ничем не выдал своих мыслей. — Из двух зол выбирают одно. И оно уже выбрано…»
— Я дам для вашего сопровождения восемь солдат, — сказал он, когда Джозия умолк. — Они останутся охранять новую миссию. А завтра вызову отряд из Санта-Клара. Губернатор послал туда капитана Риего. За ним поедет Гервасио.
Гервасио, до сих пор беспокойно следивший за разговором, вскочил, узкое лицо его от волнения покрылось испариной.
— Падре реверендо!
Настоятель остановил его.
— Ты поедешь в Санта-Клара, а не с синьором Джозией, — повторил он. — Твой сегодняшний выстрел может стоить не одной твоей головы.
— Это мое дело! — Гервасио запальчиво повысил голос.
— Это дело короля! — ответил Микаэль. — Солдаты пойдут для устрашения, а не для ненужных эксцессов… — подчеркнул он, глядя в сторону Джозии. — Сядь, сын мой!
Но Гервасио схватил шляпу и быстро вышел из комнаты.
Настоятель сморщил губы, нахмурился. Несколько мгновений молчал, пересиливая гнев, а затем поднялся и сказал американцу:
— Солдаты будут готовы к походу завтра. Боюсь только, чтобы они не опоздали. Сейчас я разделяю ваши опасения, синьор. Кажется, этот мальчишка выстрелил в бочку с порохом.
Монах оказался прав. На другой день утром прискакал служитель в одной рубашке и без шляпы и сообщил, что индейцы осадили новую миссию. Слуга находился за пределами стен, и ему удалось прорваться в прерию. Индейцев было много. Если не прибудет немедленная помощь, защитникам миссии не продержаться больше суток.
Теперь Микаэль сам поставил во главе отряда Гервасио. К солдатам были присоединены десять верховых метисов и одна небольшая пушка. Если индейцы разгромят миссию, оттуда недалеко и до Сан-Пабло. Нужно во что бы то ни стало прекратить волнения в самом начале. А кроме того, в новой миссии находилась сейчас и Консепсия Аргуэлло, дочь губернатора Калифорнии. О помощи американцу он уже не думал.
* * *
Отряд двигался быстро, как только позволяла высокая, созревшая трава. Пушку везли между двух вьючных мулов. А на третьего нагрузили мешки с картечью. Сумки с порохом и боевыми припасами были приторочены к седлам каждого всадника. Гервасио не собирался жалеть зарядов.
Он ехал впереди Джозии и Пепе, часто останавливался, пропускал отряд и хлестал отстающих мулов. Потом скакал вперед. Густая трава и кротовые норы скоро измучили его коня, но Гервасио ничего не видел. Давняя ненависть к индейцам и вчерашнее оскорбление не утихали ни на минуту, а страх за Кончу, которую видел во всех своих сумасшедших снах, заставлял его гнать отряд без передышки.
Было знойно. Солнце, казалось, распылилось в горячее марево. Сухая пыльная трава тоже была горячей, потрескалась земля. Песчаные проплешины на буграх стали белыми.
Солдаты, привыкшие к ленивой праздности, громко ругались, но утихали, как только Гервасио приближался, а некоторые из метисов умышленно отставали. Им-то незачем спешить на драку.
Пепе ехал сразу за Джозией. Голубой линялый платок, повязанный под шляпой, промок от пота, горбоносое лицо еще больше потемнело. Он боком сидел на лошади, держа в своих длинных руках ружье. С тех пор как его переманил к себе Джозия, Пепе выпустил этим штуцером на тот свет уже не одну человеческую душу.
Лишь Джозия Уилькок Адамс держался так, словно совершал обыкновенную прогулку. Черный плащ его и шляпа побелели от пыли, безволосое лицо было сухим и чистым, и он по-прежнему ловко плевал между ушей коня. Будто щелкал. Однако Пепе замечал в нем перемену. Доверенный Колумбийской компании с самого утра еще не хлебнул ни одного глотка из фляги, находившейся в седельном мешке, не пел псалмов, не притворялся сонным. И беспокойство, с которым он временами оглядывал окрестность, было заметным.
Вскоре бывший золотоискатель догадался о причине этого беспокойства. Передний солдат швырнул недокуренную сигарету в траву. Когда Джозия это увидел, он круто повернул коня и одним только взглядом заставил испанца спешиться и погасить окурок. Потом галопом вернулся на место. Джозия боялся степного пожара, который могли устроить индейцы. Ни солдаты, ни пушки не помогут против грозной стихии прерий. Огонь уничтожит отряд, как солому. Вряд ли спасутся и переселенцы. Компания не простит подобного разгрома!..
К вечеру жара начала спадать. Измученные кони и всадники приободрились. До предгорий, где стояла новая миссия, осталось не больше десяти миль.
Гервасио перестроил свой отряд, приказал зарядить пушку, чтобы потом не терять времени, осмотрел ружья. Теперь надо было ехать осторожнее. Индейские разведчики могли встретиться каждую минуту.
Так продвигались около часа. Местность постепенно повышалась, вдали уже видны были четкие линии гор. Еще полчаса езды — и должны показаться осажденные стены нового монастыря. Однако кругом было тихо и пустынно, ничто не указывало, что там, впереди, скопились сотни индейцев и, может быть, защитники миссии доживают последние минуты.
И вдруг, разрывая тишину, донесся звон колокола. Прерывистый и частый колокольный набат. Потом, заглушаемые расстоянием, словно кто-то далеко ломал сухостой, раздались звуки стрельбы. Залпы были недружные, поспешные, стучали одиночные выстрелы.
— Вперед! — крикнул Гервасио, всаживая шпоры в бока своего коня. — Стреляют!
Он пустил лошадь в галоп, а за ним, смешав ряды, толпой поскакал отряд. Даже мулы с пушкой, захваченные общим порывом, бежали не отставая, раскрыв рты и тяжело дыша.
Взлетев на пригорок. Гервасио сразу же остановил коня. Впереди, не больше как в четверти мили отсюда, виднелась миссия. На стенах ее вспыхивали огоньки, а внизу, окружая со всех сторон, суетились пешие и конные индейцы. Они штурмовали стены. Звон колокола покрывал крики атакующих, выстрелы наносили большой урон, но индейцев было великое множество, и на место убитых и раненых вставали новые ряды.
Однако индейцы не стреляли. Они бесстрашно и упорно лезли на стены, словно задались целью взять крепость без единого выстрела. Некоторые из них добирались до самых верхушек, но, сбитые пулями, падали на головы своих товарищей. Монахи стреляли не хуже солдат… У индейцев не было ни одного ружья!
— Пушку! — скомандовал Гервасио. Во рту у него пересохло, говорить он почти не мог.
Всадники спешились и, невидимые в высокой траве, установили на деревянном лафете пушку.
Первый выстрел не причинил осаждающим никакого вреда. Картечь высоко прошла над стенами. И даже гул выстрела потерялся в колокольном звоне и криках. Второй — зажег траву. Стараясь найти верный прицел, Гервасио взял слишком низко. Только в третий раз картечь повалила с десяток индейцев у самых стен.
Однако больше выстрелить не довелось. Заметив отряд, индейцы отхлынули от крепости и, вместо того чтобы броситься врассыпную, вскочили на коней и повернули на нового врага. Это произошло так неожиданно и быстро, что солдаты успели лишь дать нестройный залп и бросились к лошадям. Но перепуганные животные шарахнулись в сторону, две лошади попали в горевшую траву. Мгновение — и взорвавшийся в седельных сумках порох швырнул их наземь, далеко распространяя огонь.
Джозия раньше всех очутился на лошади. Выхватив пистолет и вздыбив коня, он перескочил через пушку и понесся в прерию. Он слышал крики индейцев, смертельное ржанье раненых коней, рев Пепе, упавшего с пробитою стрелою шеей… Джозия потерял шляпу, плащ его хлопал, как сорвавшийся черный парус, а голова касалась гривы скакуна…
Остановился он только тогда, когда ни криков, ни стрельбы, ни колокольного звона уже не было слышно. Солнце склонялось к западу, безграничная прерия лежала вокруг… Но она не казалась глухой и пустынной. Странный ритмичный гул тянулся издалека. А когда Джозия обернулся и посмотрел назад, он увидел темную полосу, вырастающую на горизонте, быстро надвигающуюся на равнину. Это шел степной огонь, ничего не оставляя на своем пути. То, чего так боялся Джозия, произошло!
Он все же попробовал бороться. Загнанная лошадь уже не могла скакать, он вынул нож и колол ее до тех пор, пока, пройдя с полмили, она не свалилась. Джозия бросил ее и пошел пешком. Трава достигала плеч, он яростно брел в ней, словно в зарослях, торопился, падал. Лицо было в крови, одежда растерзана. Он ни о чем не думал, не вспоминал. Безудержный страх заставлял его двигаться.
А гул, ритмичный, почти музыкальный, слышен был все ближе, сильнее, явственно доносился запах гари. И воздух становился тяжелым и удушливым.
Скоро Джозия уже не мог итти. От перенапряжения и усталости подгибались ноги, обмякли мышцы. Он упал и несколько секунд лежал без движения. Потом пополз.
Гул все приближался, дым уже стлался по траве, жара была невыносимой. Еще несколько мгновений — и его скрючит, как жухлый лист…
Тогда Джозия Уилькок Адамс поднялся на колени, вытащил из-за пояса пистолет. Ничего не видя от слез и дыма, он нащупал горячим дулом сухие разжатые губы и выстрелил себе в рот.
Глава седьмая
Ураган продолжался четверо суток, и, когда, наконец, утих, выяснилось, что «Вихрь» потерял плавучесть и без немедленной починки до Росса ему не дойти. В нескольких местах разошлась обшивка, порван такелаж, снесена фок-мачта. Нужно было выгрузить часть сандалового дерева, которым забиты все трюмы, наложить пластырь, откачать воду. Обиднее всего, что до Росса оставалось не больше двух дней пути.
Зато берег находился рядом. Петрович даже выглядел в подзорную трубу бухточку. Шторм отогнал их миль на семьдесят к северо-востоку, места здесь были свои.
Почти полгода миновало с тех пор, как «Вихрь» покинул берега Калифорнии. Что произошло тут за эти месяцы? Какие вести из России, Ново-Архангельска? Бен Райт узнал от англичан, что Бонапарта разбили союзники в двух больших сражениях на полях Баварии, что армии его отступают к границам Франции. И еще, что война в Америке кончилась… Слава богу! Теперь в колониях будет спокойнее… Однако известия не только радовали, но и тревожили. Судя по встрече на островах, и англичане и бостонцы не очень стремятся стать хорошими соседями Россу…
Пока судно находилось в чужих морях, одолевали иные заботы и треволнения, а сейчас все мысли были только о доме. Хотелось скорее очутиться в форте, узнать все новости. Однако приходилось мириться с задержкой. Плавание прошло благополучно, поручение выполнено. Удалось даже в самый последний момент помирить Круля с королем Гавай.
Еще до урагана Алексей привел в порядок все свои записи о виденном на островах, перебелил списки грузов, возвращенных Томари и оставленных Крулю для расторжки, перевел на пиастры стоимость сандалового дерева и таро, купленных бывшим лекарем у туземцев. С владетелем Атувая Томари он договорился по-хорошему, без вмешательства Томеа-Меа, и дал понять, что Баранов не одобрит самочинных действий Круля. Только письмо в Ново-Архангельск отправить не удалось. Но доктор поклялся, что будет держать себя «очень верно», да и «Вихрь» прямо из Росса пойдет на Ситху. Правитель успеет принять нужные меры.
Под тропическим солнцем Алексей почернел и основательно похудел. Доктор Круль подарил ему бритву, и он начисто сбрил свои юношеские усы и бородку, коротко срезал волосы. От этого широкие, резко очерченные губы казались еще крупнее, лицо стало выразительней и старше. Однако блеск небольших карих глаз да щербинка между верхними зубами придавали ему прежнее веселое выражение.
Пока Петрович лавировал поврежденным «Вихрем», направляя его в неглубокую бухточку, Алексей зарисовывал приближавшийся берег. Отрубистые серые скалы, дальние горы — он видел уже их, когда впервые плыл из Ново-Архангельска. Но тогда судно шло мористее, и рассмотреть землю как следует было трудно. А теперь, раз уж пришлось попасть сюда, нужно занести новые места на бумагу. Кусков давно мечтал о карте близлежащего к Россу берега, тщательно собирал и хранил всякие о нем сведения.
Рисовальщик Алексей был неважный. Высокая послештормовая волна вздымала осевшую шхуну, но все же ему удалось сделать контур бухты и береговой полосы и определить направление по компасу. Он отнес бумагу в каюту, а потом заторопился наверх помогать матросам. Теперь уже досада, что не дотянули до форта, прошла, хотелось поскорее выбраться на берег, ощутить под ногами твердую, надежную землю. Почувствовать, что ты почти дома.
— Ну, Петрович, в случае чего, до заселения рукой подать! — сказал он оживленно. — Дома!
— Дома, да не на печи! — буркнул шкипер. Его угнетала авария судна, а главное — вынужденная остановка всего в каких-либо семидесяти милях от своего залива! И это после того, как дважды пересекли океан!..
Шхуну закрепили на якорях возле самого берега на неглубоком месте. Дно было песчаное, ровное, без водорослей и камней. Во время отлива корабль станет на мель, можно будет сразу заняться подводкой пластыря.
Однако когда наступил отлив и Петрович внимательно оглядел судно, выяснилось, что самая несложная починка займет добрых недели две. Без разгрузки трюма нечего было и думать об исправлении повреждений. Чудо, что «Вихрь» дополз сюда.
— А ежели найти людей?
Алексей спросил неспроста. Тогда еще, когда они шли сюда из Ново-Архангельска, Кусков говорил, что примерно в этих местах кочует большое племя индейцев. Они родственны народу, уступившему землю русским.
— Найди тут! — ответил Петрович, расстроенный.
В бухту впадала маленькая речка. Песчаный бар преграждал ей свободный выход в море, она распадалась на ручейки, но дальше была глубокой и быстрой. Алексей решил поискать на ней следов кочевья. И почти сейчас же за баром набрел на остатки шалашей, золу от костров, на рога и кости. Судя по всему, индейцы стояли тут недавно и, наверное, находились поблизости.
— Кости еще не высохли, — сказал он Петровичу. — Пойду догоню. Далеко они не ушли.
Шкипер, ворча, согласился. Строптивый и занозистый, он незаметно для самого себя во всем подчинялся Алексею и не мог остаться без него ни одного дня. Молодой помощник Кускова за эти полгода совсем покорил Петровича.
— Гляди, недалече только! — сказал он, сдвигая зюйдвестку и сердито щурясь. — Дикие, они всегда дикие. Оберегайся гляди!
Алексей пошел вверх по берегу реки. Итти было нетрудно, русло пролегало среди невысоких скал, крупная галька устилала берег. Лишь мили через две каньон начал постепенно углубляться, стал обрывистей и уже. Зато снова встретились следы костров. Зола в них была еще теплой.
Не думая о времени и о передышке, Алексей с новым усердием двинулся дальше. Может быть, еще до вечера набредет на стоянку индейцев. Несколько раз он выбирался из ущелья на плоскогорье, внимательно оглядывал местность. Моря уже давно не было видно, кругом простиралась прерия, влево за каньоном начиналась горная гряда. Жара, безлюдье, выгоревшая на солнце высоченная трава… Он снова спускался к реке и неутомимо шагал по камням.
Так он прошел еще не одну милю, но больше никаких признаков близости индейской стоянки не обнаружил. Тогда он опять взобрался на край каньона глянуть на равнину. Поднявшись до половины откоса, он остановился, чтобы передохнуть, и в этот момент увидел высоко в небе быстро летевших птиц.
Сперва Алексей не обратил на них никакого внимания, но потом насторожился. Птицы летели разрозненной стаей. Стая увеличивалась, кружилась на месте, неслась к морю. Будто кто гнал ее из глубины прерии. А спустя некоторое время начала оживать степь. Неожиданно, среди дня, завыл койот, на краю ущелья вылезли из нор полевые мыши, проскакала лань.
Чувство тревоги побудило Алексея выбраться на плоскогорье. Минуя последний выступ, он услышал запах гари, а когда очутился наверху, невольно застыл на месте. Весь горизонт был застлан дымом, вырастающим в гигантскую сизо-рыжую тучу. Огненный гребень пронизывал ее с земли, черные хлопья летели в небо. Чудовищная сила огня пожирала равнину, плавился песок, лопались камни, от невыносимой жары падали с вышины птицы. Не выбирая пути, обезумев от страха, по прерии неслось все живое, пытаясь опередить огонь.
Бежали кони и скот, волки и олени, полчища полевых мышей. Звери давили друг друга, падали. Стая койотов, обгоняя сбившихся в груду быков, вскачь неслась по их спинам, чтобы потом быть раздавленными под копытами диких мустангов. Гуденье огня, треск и жара становились все ближе и ощутимей…
На какое-то время пространство между огнем и убегавшими животными оставалось пустым, а потом на нем показался всадник. Белая лошадь делала отчаянные усилия уйти от надвигавшегося пожара. Но ни конь, ни всадник, ослепленные дымом, не видели спасительного каньона и продолжали скакать по степи. Они были недалеко от Алексея, а затем лошадь споткнулась и, упав, придавила всадника.
Алексей находился в безопасности. В любой момент он мог спуститься на дно ущелья, где огонь был бессилен. Сейчас уже наступила пора покинуть плоскогорье, пламя подходило к краю каньона. Но он даже не подумал об этом. Он видел человека, которому угрожала гибель и которому он должен помочь…
Сорвав одеяло, захваченное с собою в дорогу, он побежал к упавшему. Жара и дым мешали видеть, но все же он успел накинуть одеяло на голову всадника и вырвать его из-под коня.
— Держитесь! — крикнул он.
Затем подхватил его под руки и потащил к ущелью.
Последнее, что он услышал, спускаясь вниз, было ржанье — крик умирающего коня, заглушенный треском и гулом пожара.
* * *
Спасенный пошевелился, повернул голову, хотел подняться, но не смог. Дым, наполнявший ущелье, рассеивался, пепел и черные хлопья сгоревшей травы уносило течением речки. Алексей снова зачерпнул шляпой воды, поднес ее незнакомцу.
Когда тот, наконец, напился и, тяжело дыша, приподнялся и сел, Алексей с удивлением его узнал. Человек, которого он спас, был дон Петронио, укрывавший когда-то его с отрядом в пещере на Славянке. Алексей уже знал, кто он такой. Когда-то Петронио служил в Сан-Францисской президии капралом, взбунтовал солдат, стрелял в губернатора. Потом бежал в войско Идальго — вождя мексиканских повстанцев. Правительство оценило его голову в десять тысяч пиастров. Догадывался и о том, почему Петронио просил не упоминать при Консепсии его имени. Он когда-то почти вынянчил маленькую синьориту, потакал ей во всем, рассказывал о неведомых краях. Девочка была к нему очень привязана. Теперь же испанские власти распространяли о нем слухи, как о простом бандите…
Дон Петронио тоже узнал Алексея. Покрытое копотью лицо его с поднятой шрамом левой бровью, придававшей свирепое выражение, дрогнуло, оживилось. Он хотел подняться, но боль в ноге вынудила его опять сесть на камень.
— О, это вы, синьор! — сказал он с облегчением.
Потом огляделся вокруг, еще раз сделал попытку встать.
— Лошадь? — спросил он беспокойно. — Там?
Кивнув, Алексей опустился возле Петронио и начал осторожно ощупывать его ногу. Он видел однажды, как доктор Круль осматривал придавленного бревном зверолова. Однако, несмотря на сильную боль, кость не была повреждена, наверное, инсургент просто сильно ушибся.
— Ложитесь, — сказал Алексей, сооружая из одеяла и мелкой гальки подушку. — И не двигайтесь.
Хотя он говорил по-русски, Петронио догадался, о чем идет речь, но не лег.
Он снова поглядел на спуск, на тянувшееся изгибом ущелье, потом заговорил, мешая испанские и индейские слова, о чем-то, что его, как видно, тревожило и волновало. Алексей разобрал только несколько слов о пожаре, лошадях и подумал, что Петронио беспокоится о своем отряде. Но испанец вдруг упомянул какое-то незнакомое имя и имя Гервасио Сальварец.
— Гервасио? — насторожился Алексей. О нем он уже слышал полгода назад от Консепсии.
— Да, синьор, — Петронио попытался приподняться. — Ему удалось скрыться. Моя лошадь отстала на полмили. Я видел, как он прорвался сквозь огонь сюда… Это он стрелял по индейцам из пушки… Он мой и ваш враг и действует вместе с американос…
Алексей почти ничего не понял, а по жестикуляции инсургента решил, что тот не советует ему итти дальше. Он улыбнулся, похлопал рукой по прикладу ружья. Более метко, чем он, не стрелял даже Манук, сбивавший лесной орех на расстоянии в полсотни шагов.
Но Петронио покачал головой, минуту подумал, затем быстро разровнял рукой возле себя гальку, положил посредине круглый камень величиною с кулак, а вокруг него, замыкая с трех сторон, несколько камешков поменьше.
— Росс! — сказал он, указывая на средний камень. — Форт!
Вслед за этим потыкал пальцем в маленькие камешки.
— Американос!.. Гервасио!.. Очень сильный враг. Надо его бояться.
Алексей стал серьезен. Теперь он догадался, что хотел сказать Петронио. Очевидно, пока он был в отсутствии, дела здесь очень усложнились. Может быть, этот пожар не единственный, и что-нибудь произошло в Россе.
Он пытался расспросить инсургента, но выяснил только, что форт цел и невредим. Больше при помощи жестов и мимики узнать было невозможно. Тогда он решил поскорее найти индейское стойбище. Надо торопиться с починкой «Вихря», да и индейцы, наверное, знают о всех делах колонии.
К счастью, долго искать стойбище не пришлось. Индейское племя, кочевавшее в этих местах, было оповещено лазутчиками о появлении корабля и даже узнало, какой на нем флаг. Индейцы сами шли на помощь русским.
Оставив дона Петронио на попечение двух воинов, взявшихся доставить его к месту стоянки отряда, Алексей с остальными поспешил на берег. Пожар уже отбушевал, рассеялся дым. И только в воздухе держался запах гари.
К вечеру Алексей со своим отрядом был уже на месте, а утром сразу приступили к разгрузке «Вихря».
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
ВЕЛИКИЙ ОКЕАН
Глава первая
Граф Нессельроде принимал посетителей рано. Министр иностранных дел, будущий канцлер могущественнейшей России, подражал австрийцу Меттерниху во всем. Даже в расписании своего делового дня. Кроме того, сам царь Александр любил вставать пораньше.
Огромный кабинет министра был строг и прост. В окна видны были весеннее небо, Нева, белые льдины, медленно плывущие между двумя деревянными мостами, золотой шпиль собора Петра и Павла, потемневший лес сразу же за крепостью.
Отсюда не видно было грязных улиц, толчеи строителей и сотен крестьянских подвод, подвозивших камень и сваи для строящегося собора св. Исаакия, не слышно было тарахтения извозчичьих колымаг, колясок, дрожек, карет по плохо мощенным проспектам. Здесь была тишина, к которой прислушивалась вся Европа.
Победа над Наполеоном, освобождение десятка государств, создание Священного Союза христианских держав, новые веяния, либеральное кокетство царя, планы «благословенного» освобождении балканских государств от турецкого ига — все это занимало умы, шло из невской столицы. Министр был послушным исполнителем.
Русский немец, сын дипломата, выросший в Лиссабоне, учившийся в Берлине, преклонявшийся перед всем немецким, преданный почитатель монархии, он в сорок лет был почти третьим лицом империи Александра и Аракчеева.
Сегодня министр торопился во дворец. Александр вызывал его для совещания. Царь был обеспокоен окончательным водворением англичан на Ионических островах Средиземного моря, уступленных Турцией, чтобы не допустить Россию к Дарданеллам. Надо было ублаготворить Испанию и получить от нее средиземноморский порт… Идеи освободительного движения на Балканах разрастались, превращались в великое народное дело. Царь боялся революции… У власти — военный министр Аракчеев, мечтающий всю Россию превратить в военное поселение…
Дежурный чиновник, бесшумно ступая по ковру, внес и положил на стол «Санкт-Петербургские Ведомости».
— Как только прибудет его превосходительство, немедленно проводите ко мне, — сказал Нессельроде, беря газету.
Чиновник молча поклонился и исчез.
Граф посмотрел на часы. Было около десяти утра. Государь назначил свидание в половине двенадцатого… Доклад лежал в папке, нужно только проверить отдельные пункты. Испания пойдет на уступки даже при малых обещаниях российского кабинета, особенно по делам американских земель. Филадельфийские и вашингтонские банкиры слишком заинтересованы в том, чтобы мадридский двор не мог спокойно терпеть соседство безобидной русской колонии. Ну что ж! Придется кое-что сделать… Да и в своих заморских владениях пора учредить твердое начало. Слишком многое отдано в руки купцов и их просвещенных покровителей! Их влияние пагубно для удаленных от крепкой власти Аляски и Росса. Однако надо действовать осторожно и вместе с тем решительно. У Российско-американской компании много сторонников. Необходимо дать понять компании и главному ее покровителю, строптивому Мордвинову, чего требует царь, и выяснить их позиции…
Министр еще раз посмотрел на часы, затем развернул «Ведомости», быстро проглядел все отделы и «прибавления». Посмотрел, кто приехал в «столичный город Санкт-Петербург», поинтересовался известиями о подписке на книгу «Опыты в стихах и прозе К. Н. Батюшкова»… Опять стихотворцы! Невольно вспомнил недавний разговор во дворце о новом восходящем поэте Александре Пушкине, из лицеистов. Говорил Карамзин, сочинявший «Историю Государства Российского», восхвалял до небес, называл преемником Державина… Министр тогда еще удивлялся сборищам лицеистов у историка, которого он ценил за его похвальные высказывания о монархии. Александр Пушкин, поговаривали, писал вольные стишки и эпиграммы…
Нессельроде снова взялся за газету, прочел, что «отпускается в услужение 23-х лет девка, умеющая готовить кушанье, мыть и гладить белье, спросить у Конюшенного моста в доме Жадимировского, под лавочкой». Затем вернулся к «иностранным происшествиям». Газету он всегда читал с конца, чтобы подробнее остановиться на главном. Сегодня его заинтересовали два сообщения.
«Лондон от 11 апреля 1817 года. Уверяют, что мексиканские инсургенты обязаны последнею победою особенно искусству кентукских стрелков (Кентукки находится в Северной Америке)…»
«В Кадикских ведомостях содержится официальное известие, что 43 человека из отличившихся инсургентов повешены или расстреляны…»
Кому, как не ему, министру иностранных дел сильнейшей державы, знать, что творится в мире! Американцы не зря поддерживают мятежников. Они идут на любые способы. Воевали с индейцами против англичан, с французами против индейцев, с испанцами против таких же испанцев… А теперь, после второй войны с Англией, эти Северные Штаты укрепили свое владычество и безо всякой церемонии захватывают весь бассейн Тихого океана. Завладели индейскими землями, загнав самих индейцев в «резервации», Луизианой, Колумбией, осели на Сандвичевых островах. Сейчас под видом поддержки мексиканских повстанцев окружают Калифорнию… Неудивительно, если они в ближайшем будущем захватят не только весь материк, но и оба океана!.. Испания словно ослепла. Торгуется из-за незначительной гавани, требует уничтожения Росса, не понимая того, что сама сидит на раскаленных угольях… В первую голову нужно уничтожить мятежников, вешать их, расстреливать, доставить в американские колонии войска. Выжечь порохом революционное гнездо, пока не поздно!..
Он даже встал, так был раздосадован. Горбатый нос его (наследство матери — португальской еврейки) покраснел, выпяченная нижняя губа поджалась. Низенький, почти карлик, узкогрудый, в расшитом золотом парадном мундире, он казался старым мальчиком.
— Его превосходительство Николай Семенович Мордвинов!
Чиновник посторонился, пропустил в кабинет высокого старика в темно-зеленом длинном фраке, ботфортах, слегка опиравшегося на палку. Большая лысеющая голова с длинными прядями совершенно белых волос, открытый взгляд, военная выправка. Бывший адмирал и морской министр, ныне член Государственного Совета и председатель департамента экономии, даже у недругов вызывал почтение.
— Явился по зову вашего сиятельства… — с легкой одышкой сказал он поспешившему ему навстречу министру.
— Рад вас видеть всегда, ваше превосходительство, — ответил Нессельроде, кланяясь. Манеры его были чопорны и сухи.
Усадив гостя в кресло, министр остался стоять. Из-за своего роста он никогда не садился в присутствии посетителей. Тем более сейчас, когда хотел казаться особенно внушительным. Он не терпел адмирала за прямоту и не весьма верноподданнические мысли, а главное за резкость суждений.
Некоторое время он ждал, пока Мордвинов устраивался в кресле, затем постучал длинными тупыми ногтями по крышке стола, немного опустил веки.
— Я осмелился обеспокоить ваше превосходительство, — сказал он, тщательно подбирая слова, так как за всю свою жизнь в России не научился говорить по-русски, — зная участие, кое вы уделяете, не щадя сил, деятельности наших поселений на американском материке и сношениям их с чужими странами… Посему вам известно, что государь весьма озабочен жить в мире с другими народами. Его превеликая доброта и справедливость сугубо преклонения достойны, когда речь идет даже о самых малых делах других держав…
Мордвинов наклонил голову.
— Так вот… — продолжал Нессельроде. — Вчера испанский посол привез мне ноту министра иностранных дел Испании господина де Зеа Бермудес. Министр требует от имени его величества короля оставить заселение Росс нашей Российско-американской компании, якобы поставленное на испанской земле…
— Вы правильно сказали, ваше сиятельство: «якобы», — вставил Мордвинов, начавший слушать с большим вниманием.
— Испанская нота составлена вежливо, но в определенной форме, — словно не замечая реплики, сказал далее Нессельроде, — особенно касаясь укрепления и пушек… Не скрою от вас, ваше превосходительство, сей афронт неприятен будет государю, поелику без согласия испанцев компания учредила заселение.
— Зато с согласия государя императора всероссийского! — сказал вдруг Мордвинов, поднимая голову и опираясь на палку, как на палаш. — Запамятовали, граф? «Предоставить Правлению на волю учредить оное от себя, обнадеживая во всяком случае монаршим своим заступлением…» Сии слова канцлера правление послало в Америку Баранову!
Мордвинов был подготовлен к разговору о делах Российско-американской компании, особенно о Россе, видел и знал, что вокруг калифорнийского поселения давно сгущаются тучи. Но такая трактовка вопроса русским министром, по существу вице-канцлером, была даже для него неожиданна.
— Вся наша беда, ваше сиятельство, — заявил он резко, — может быть, в том, что мы ищем позволения в таких делах, кои имеем полное право делать без всяческого согласия и позволения. Между тем другие нации делают, не спрашиваясь, даже то, что делать не имеют никакого права. Я знаю, ваше сиятельство, откуда сие идет… — Николай Семенович постучал палкой по ковру. — Вам тоже ведомы слова американского чиновника в Мексике: «О! Эту часть Калифорнии мы не упускаем из виду. У нас там есть свои люди, которые собирают и доставляют нам всевозможные сведения… И недалеко то время, когда Северная Калифорния перейдет к нашей Северной Конфедерации…» Мы им мешаем. Мы открыли сии земли и заняли берег с согласия коренных его владетелей — индейцев.
Пока разволновавшийся старик говорил, Нессельроде не перебил его ни единым словом. Он решил дать старику высказаться и остыть. Он слушал учтиво и чуть досадливо и лишь один раз поглядел на часы.
— Изволите видеть, ваше превосходительство, — сказал, наконец, министр, когда Мордвинов умолк, — нынче государственная политика требует разрешения главного. Политика Американских областей есть для нас частность. Однако дружественные отношения с королем Испании требуют от нас дружественных поступков. Государь соизволил обещать заступничество компании, но не произволу ее отдельных лиц. Испанский министр указывает на таковые… Коллежский советник Баранов извращает волю его величества и вызывает недовольство…
— Позвольте, ваше сиятельство! — воскликнул Мордвинов. — Правитель Баранов печется о благе отечества двадцать семь лет! Его уму и заботам обязаны мы процветанием наших американских земель.
От возмущения старик побагровел, уперся палкой в ковер так, что образовалась складка.
— Я высоко ценю мнение вашего превосходительства, — как-то скорбно сказал Нессельроде, — и готов доложить о нем государю. Но, полагаю…
— Не надо. Я сам доложу его величеству!
Мордвинов поднялся. Пальцы его, сжимавшие набалдашник палки, дрожали. Председатель департамента экономии, член Государственного Совета, заслуженный адмирал и бывший военный министр ясно почувствовал намек на неособенную к нему приязнь царя. И понял, что Нессельроде решил пожертвовать Барановым, чтобы на время ублаготворить испанцев.
Старик угадал. То, что еще не совсем четко зрело в мыслях министра, теперь оформилось окончательно. Вольноуправству в американских колониях надо положить предел. Слишком опасны республиканские соблазны Нового Света и слишком долго влияли Резановы, Мордвиновы, Сперанские… Там нужны люди, действующие по железной инструкции. И не разночинцы «просветители индейцев», а верноподданные офицеры. Колония есть колония!.. Сменой же Баранова можно показать Испании свою добрую волю и оттянуть вопрос о Россе.
Нессельроде почтительно проводил Мордвинова до дверей, сунул почти детскую ручку. Затем приказал подать коляску и смиренным гномом отправился во дворец.
Николаю Семеновичу Мордвинову удалось обратиться к царю после заседания Государственного Совета. Однако Александр, подготовленный Нессельроде, даже не дослушал бывшего министра.
— Я еще займусь вашей компанией! — сказал он холодно и недружелюбно и, отвернувшись, направился к выходу мимо низко склоненных голов членов Совета.
А через день министр внутренних дел Козодавлев получил указания.
* * *
На реке Мойке, у Синего моста, в доме Российско-американской компании произошло заседание Главного правления, состоящего из четырех директоров.
Собрались трое: Михаил Матвеевич Булдаков, Сидор Андреевич Шелехов и Венедикт Венедиктович Крамер. Четвертый — Андрей Северин — находился в отъезде.
Было начало мая, в Петербурге стояла теплая весна. Из окон невысокого дома и через дверь балкона, выходившего на Мойку, виднелись влажная еще площадь и набережная (утром прошла гроза), первая трава по обочинам речки, десятки колясок, дрожек и всадников, пересекавших площадь, тысячи плотников и каменотесов возле будущего храма св. Исаакия. Гул и грохот тяжелых «баб», крики и гомон строителей доносились сквозь закрытые двери и окна, нарушали мирную канцелярскую деловитость.
Трое директоров сидели вокруг стола, крытого зеленым сукном. Чернильница, баночка с песком, очиненные перья и несколько конторских книг были приготовлены секретарем. Сам он, пожилой и блеклый, с дряблыми щеками, уселся за отдельным столиком.
— Господа директоры, — сказал Булдаков, сразу же открывая заседание. — Сегодня у нас подлежит обсуждению сугубо важное дело, кое мы должны представить на рассмотрение Совета компании…
Плотный, с коротко остриженной головой, острым взглядом и тяжелым подбородком, он был решителен, прямолинеен и не любил излишних словопрений.
— Дело касается нашего главного правителя в Америке, Александра Андреевича Баранова, особливо всех его последних действий. Мы теперь не только торговая компания, господа директоры, и наше устремление не только промысел морского зверя на Аляске и океанских островах. Высочайшие привилегии, дарованные нам, содержат государственное значение. А Совет компании создан монаршим соизволением. Однако увеличение прибыли и капитала, доверенного нам акционерами, — дела для нас не второзначащие. Между тем господин Баранов свое внимание на сии дела забросил. Вам известно, господа директоры, что заселение на Сандвичевых островах, кроме чистого убытку, еще ничего не дало компании. Что колония в Калифорнии все больше и больше требует капиталу и людей, а поперед всего служит причиною распрей с американцами и испанцами…
— Ну, сие — дело кабинетов решать! — воскликнул Шелехов, до сих пор недовольно глядевший в окно. — На пустой земле селились, и государь свое благословение дал. Кусков там за копейки целый город построил! — он сердито замолчал и отодвинулся к окну. Бескровные старческие губы его сомкнулись.
— Александр Андреевич Баранов… — выждав, пока окончит говорить Шелехов, спокойно продолжал Булдаков, — неоднократно сам за последние годы подавал прошения об освобождении его от должности главного правителя. Удрученный летами, смертью близких, он уже утратил твердость и силу характера, коими отличался при основании колонии и управлении тем краем. Происшедшее в нем ослабление послужило ко многой нерадивости со стороны его подчиненных, трепетавших в прежнее время малейшим уклонением заслужить его нерасположение. Сие вам тоже нужно помнить, господа директоры… Мы уже посылали господ Коха и Борноволокова заменить его. Однако, божьим произволением, первый умер на Камчатке, а второй разбился у мыса Эчком на корабле «Нева». Вместе с тем замедление доставки нам отчетности в колониальном делопроизводстве, многие неразъясненные статьи и расходы уже десять лет, может быть, предумышленно, чтобы сокрыть злоупотребления, а также беспокойство за дальнейшее состояние колоний, особливо Росса, побуждает нас незамедлительно послать третьего…
Крамер, насторожившийся при последних словах, поправил высокий ворот фрака, скрывающий тощую жилистую шею, и быстро спросил:
— Кого?
— Капитан-лейтенанта Гагемейстера. Господин министр внутренних дел Якову Александровичу свою санкцию дал.
— Так! — сказал Шелехов дрогнувшим голосом. — Купцы негожи стали!
Булдаков промолчал, а затем начал излагать цифры убытков от гибели кораблей у Сандвичевых островов и в Восточном море и расходы по содержанию форта Росс, который не дал еще колониям ни пуда зерна. Посеянного не хватало пока даже на прокорм самого заселения. Убытки превышали все прошлогодние цифры, промысел пал, расходы на колонии увеличились почти вдвое. Правлению было о чем подумать.
— Я предлагаю, господа, согласиться с мнением по сему Михаила Матвеевича, — осторожно заявил Крамер, вскидывая брови и глядя то на Булдакова, то на Шелехова. — Однако не предрешать сие сразу. Господину Гагемейстеру по прибытии в Ново-Архангельск предоставить войти в предварительное рассмотрение тамошних дел и, ежели он найдет, что смена Баранова будет полезна для колоний, предъявить уполномочие Совета компании на вступление в управление краем… И приступить к сему со всевозможною осторожностью и деликатностью. Долговременные труды господина Баранова и выходящая из ряду обыкновенных служба его в прошедшее время требуют избежания некоего формалитету…
— А ежели Баранов ни в чем не повинен и смена его не будет полезна колониям? — резко спросил Шелехов.
Крамер развел руками…
— Будет, Сидор Андреевич! А у Баранова круглый капитальчик найдется где-нибудь в Кантоне или Филадельфии. Двадцать семь лет бесконтрольно правил, не один миллион прилип!
В тот же вечер Совет компании утвердил решение директоров. Крамеру было поручено составить бумагу для Гагемейстера, а сему последнему немедленно отбыть в Ново-Архангельск.
Глава вторая
Все два с половиной года после возвращения с Сандвичевых островов Алексей провел безотлучно в Россе. Кусков обрадовался возвращению помощника и с новым рвением принялся за хозяйственные дела. Восстановили сгоревшую мельницу, расширили литейню, построили настоящую верфь, на которой сразу заложили два одномачтовых бота для каботажного плавания.
После свидания Кускова со старым Аргуэлло испанцы не беспокоили колонию. Больше того, францисканские миссии, расположенные на побережье, вновь возобновили переговоры о торговле хлебом и кожами и заказали Кускову отлить несколько колоколов для своих церквей.
Это Лука, возвращавшийся с Ферлонских камней и занесенный бурей со своими байдарками в Сан-Францисский, нахвастался о возможностях Росса Луису Аргуэлло. Молодой комендант по-прежнему был расположен к русским, угощал Луку и алеутов, подарил им двух жеребят, спрашивал, не сможет ли Кусков сделать ему небольшой корабль. Лука, конечно, обещал. Кусков сперва рассердился на промышленного, а после вместе с Алексеем осмотрел место для верфи в Малой губе и решил, что действительно надо заняться постройкой небольших судов.
— Сам губернатор скоро попросит выстроить ему корабль, — подтвердил Алексей, улыбаясь. — Без нас они тут, как дети, сидели на берегу.
За эти годы Алексей очень возмужал. Он стал шире в плечах, окреп, а русая бородка и сосредоточенный взгляд карих глаз делали его еще старше. Он стал спокойней и уверенней, меньше горячился по каждому поводу, не возмущался вынужденной иной раз медлительностью Кускова, меньше спорил. Теперь он сам вел переписку с Барановым. У Ивана Александровича порою так болели глаза, что он вынужден был часами не выходить на солнце.
Верным помощником Алексея по письменной части был старший мальчик Кускова. Большеглазый, застенчивый, с тонкими, как у матери, руками, он тихонько сидел возле стола, смотрел, как пишет Алексей, и даже не поддавался соблазну пострелять из лука хлопотливых чанат, клевавших виноградные гроздья. Младший — пухлощекий крепыш — занимался этим с утра до вечера или, визжа от радости, вместе с Лукой ловил арканом свинью.
Алексей учил мальчика и испанскому языку. Монах Кирилл уже больше года жил у индейцев, наставляя их христовой вере, и, по слухам, сейчас кочевал у Каскадных гор. Испанские книги прислал падре Фелипе, неожиданно ставший в последнее время весьма внимательным к русским, а дон Луис добавил от себя черновики словаря Резанова, оставленные им в президии.
Мальчик читал и учился писать. Но однажды он очень удивил Алексея.
— Скажи мне, — спросил он вдруг посреди урока. — Почему мы учимся по-ихнему, а они не учатся по-нашему? Россия самая большая земля, все должны уметь говорить и писать по-нашему.
— Кто тебе это сказал? — Алексей был крайне заинтересован.
— Я сам… и мама… И она еще сказала, чтобы я спросил у тебя, она говорит — ты все знаешь.
Екатерину Прохоровну Алексей видел часто, но беседовать с ней ему почти не приходилось. Все время она или что-то вязала и шила в своей горнице, или, окруженная группой женщин, надев большую соломенную шляпу, усердно копалась в огороде, устроенном между морем и крепостью. Овощи, грядки — для нее все это было ново, и Алексей видел не раз, как она с изумленной радостью сидела перед ростками картофеля или моркови. Слова мальчика раскрыли ему ее духовный мир.
Невольно он вспомнил Кончу, которая тоже любила его страну, и не только из-за Резанова. Он чувствовал и видел, что девушка поняла душу его народа — большую, благородную, стремящуюся к широте и воле… Баранов, Кусков, Лука и даже последний из зверобоев — разве они не отдавали лучшее, что имели, разве не стремились они принести пользу своему отечеству?.. Почему инстинктивно тянулись они помочь слабому и угнетенному? Почему индейцы, дон Петронио, инсургенты вызывали их сочувствие, а монахи и солдаты — неприязнь и настороженность?..
Теперь он редко думал о Консепсии. За эти три года он не видел ее ни разу, хотя знал, что девушка живет где-то недалеко, в одной из миссий. Заботы о делах Росса, о будущем, о планах Баранова, которые во время поездки на острова ему стали еще ближе, беспокойство о здоровье Кускова занимали все его помыслы. Может быть, и она их всех забыла?..
После того как «Вихрь» при помощи индейцев был разгружен, починен и смог, наконец, добраться до форта, Алексей горячо занялся делами колонии. Опасения, вызванные словами Петронио, не подтвердились, наоборот, жизнь в Россе стала значительно легче. Испанцы на время прекратили свои притязания, налаживалась торговля с миссиями, первая партия хлеба отправлена в Ново-Архангельск.
За это время Александр Андреевич прислал Кускову несколько номеров «Санкт-Петербургских Ведомостей». Газеты были старые, прошлогодние, но Алексей с особенным любопытством принялся их читать. Он никогда не бывал в России, знал о ней только по рассказам, и Петербург, Москва представлялись ему неясно. Все, что касалось тамошней жизни, интересовало его и будоражило.
Но узнал он мало. Жизнь только угадывалась между газетных строчек, и то жизнь столичного города Петербурга. Почти половина каждой газеты была посвящена чужеземным делам, особенно французским, описаниям восстановления королевской власти после Наполеона, изгнаний и расправ с бонапартистами. Подробно описывалась казнь маршала Нея, того самого, который командовал войсками, отступавшими из России… Прочел, что «для заселения и обрабатывания земель в западной части Американских Соединенных Штатов выписываются от тамошних помещиков и разных расчетливых хозяев множество ирландцев с их семействами…» и о каких-то ловких, наверное, не совсем чистых, делах американцев…
Потом внешние события опять нарушили деловые будни Росса. Восстание охватило почти всю Мексику, приближалось к Калифорнии, испанское правительство спешно укрепляло свои президии. Старик Аргуэлло был заменен полковником Пабло Винсенте де Сола, более молодым и энергичным. Новый губернатор усилил гарнизоны, закрыл порты для всех иноземных судов, полностью запретил торговлю. Кусков и Алексей снова ожидали предложения покинуть колонию, но де Сола пока молчал. Это и радовало, и настораживало, и заставляло все время быть в напряженном ожидании.
Помимо политических треволнений, уже второе лето погибал урожай. Пахотные земли, расположенные недалеко от океанского берега, покрывались туманом, хлеб ржавел и заносился песком, зерна снимали всего сам-четыре, сам-пять. Зной выжигал прерию, пастбища сохранялись только у отрогов гор. С июля месяца нечем было кормить скот. Приходилось думать о запашке земли поближе к горам, о постройке там обширного ранчо.
Ранчо выстроили верст за тридцать от форта, к северу по реке Славянке. Там лежали тучные и плодоносные равнины, был лес, вода. Укрытые от ветра и недоступные туманам, поля могли дать богатый урожай. Старшим на ферму Кусков назначил Савельева. Он там поселился с Фросей и с десятком промышленных, превратившихся в пахарей и пастухов. Срубили избу и для Алексея. На время первой вспашки и первого сева помощник правителя тоже перебрался на ранчо.
Пахали дружно. Добрые кони, когда-то дикие, привыкшие теперь к борозде, тянули сохи, покорно слушались окрика, мирно фыркали и на остановках тянулись шершавыми губами к полевому цветку.
И кони вместо быков, и отполированные целиной, блестевшие железные сошники, и пахари в нахлобученных от жары картузах, ситцевых рубашках были такие же, как и на старой родине. Даже жаворонок кричал так же в синеве неба, а каемка леса на горизонте казалась теперь перенесенной из-за Волги или Урала…
— Каждый человек родное в сердце носит, — сказал как-то Алексей, когда однажды Савельев с удовольствием и удивлением заметил ему, что тут «совсем стало на домашнее похоже».
По настоянию женщин посеяли еще коноплю и лен. Перебирая семена, некоторые из промышленных вспомнили — кто юность, а кто и зрелые годы, когда в последний раз вдыхали терпкий запах густых зарослей конопли на деревенских огородах, усеянных стаями воробьев.
И здесь от этой вездесущей птицы соорудили среди посевов тряпичные пугала из старой одежды, напяленной на высокие жерди.
Избу Алексею поставили на холмистом возвышении лесной опушки. Вроде хуторного жилья. Одно из окон было прорублено в сторону степи, и по вечерам, когда заходило солнце, теплый свет наполнял избу. В ней было просторно. Стол, лавка, на которой помощник правителя спал, два чурбана вместо стульев. На стене — карта побережья и самодельный план земель колонии. Красная черта обозначала границу испанских владений. Помещение избы Алексей предполагал на зиму использовать для ссыпки посевного зерна.
Помощник правителя иной раз до полуночи сидел у своего окна, глядел на серебрившиеся при луне вспаханные поля и мысленно представлял себе, как они протянутся до самых гор. На этом месте, где сейчас хутор, можно будет построить большую деревню, с церковью, как в Ново-Архангельске, с голосистым на звоннице колоколом… Алексей прикидывал, сколько понадобится на это годов, сколько за эти годы прибавится людей в колонии. А когда очень уставал и ни о чем не хотел думать, шел в избу Савельева, куда на огонек лучины собирались промышленные посидеть и послушать байки Фроси.
Молодая женщина управлялась с десятком коров, целый день жала серпом траву, собирала и сушила незнакомые цветы, чтобы отдать их потом Кускову для отсылки в Ново-Архангельск. Варила еду, носила Савельеву в глиняном горшочке обед на пашню.
А когда выбиралась свободная минута, шла на речку полоскать белье. Никто никогда не видел ни на ней, ни на Савельеве грязной рубахи или платьишка. Фрося, как птица, любила чистоту. Всплески холстины, промываемой в воде, звонкий стук валька по мокрым кладкам, на которых Фрося стирала, были до того обжитыми и своими, что, казалось, и речка поросла лопухами, и в камыше крякает утка, и плещется за ветлами на песочке голосистая босоногая детвора….
Вечером в избе у Фроси собиралось полно людей. Хорошо у нее было, по-домашнему. Пахло печеным хлебом, мятой, в кадке у дверей всегда стояла студеная вода. Над окнами и над божницей висели вышитые рушники, на чисто выскобленном столе под белой тряпочкой хранилась соль. Были и полати, только на них никто не спал. Часто Фрося от духоты стелила прямо на полу.
Бородатые, седые и смоляноголовые люди теснились на лавках, слушая, как Фрося отгадывала сны. Она сидела у печи в своем всегдашнем линялом сарафанишке и, ощипывая пальцами уголек лучины, певуче и медленно объясняла значение чьего-нибудь сна. В ее рассказе всегда было для слушателя что-то обязательно хорошее и радующее, а выдумывала она так легко и пленительно, что даже самые хмурые лица оживали в улыбке. После таких бесед люди расходились на цыпочках, словно боясь спугнуть доброго духа.
Однажды на ранчо заявился Лука. Промышленный пришел пешком, в новой сорочке и парадном кафтане, с подрезанной и расчесанной бороденкой. Он сразу же разыскал в степи Алексея и тут же, на солнцепеке, достал из-за пазухи завернутый в птичью шкурку новенький нательный образок.
— Гляди! — сказал он торжественно. — Баба моя прислала. Две сорочки ишо, брусники сушеной… Тут тебе, прямо, матросы сказывали, слезами вся от тоски изошла… Напиши ты ей, Лексей Петрович, бумагу, объясни все как есть и прочее. Пускай просится до меня сюда. Так, мол, и так, Серафима Пантелеевна.
От радости и умиления Лука здорово в дороге выпил, но на ногах держался крепко и только все порывался петь. От него же Алексей узнал, что Кусков собирается послать промышленного в Сан-Диего, доставить туда отлитый по заказу миссионеров церковный колокол и несколько сох. Весть о русском способе вспашки давно прошла по всей Калифорнии. Бот поведут они с Пачкой — верным соратником Луки по сиденью на Ферлонских камнях. Там теперь до осени делать нечего. Весточку от Серафимы привез шкипер Петрович. «Вихрь» вчера пришел из Ново-Архангельска. Собственно, ради этого Кусков и послал Луку за своим помощником.
Алексей написал письмо, попросил Фросю присмотреть за избушкой и отправился в Росс. По дороге Лука два раза просил его перечитать написанное Серафиме и всякий раз оставался очень доволен.
— Ну где ты, душа, могла народиться! — говорил он, с искренним восхищением поглядывая на молодого своего начальника.
В этот приход «Вихрь» не доставил новостей. Петрович рассказал только, что Александр Андреевич последний год ездил на горячие ключи верстах в шестидесяти от Ново-Архангельска лечить спину и ноги. И что собирается строить там заведение для больных промышленных. Да на Кадьяке школу для сирот.
— Обо всех думает, — сказал Петрович сердито. — А об нем — чертова бабка! Охотский корабельщик баял, что новый донос из Сибири послали.
Кусков помрачнел и ничего не ответил. Удел сильных и справедливых часто быть одинокими.
Луку и Пачку снарядили дня через два. На одномачтовое суденышко погрузили колокол, несколько топоров и лопат — тоже по просьбе монахов. Никаких товаров Кусков не посылал. Не хотел нарушать приказа нового губернатора, запрещавшего даже самую малую расторжку. Затем Петрович еще раз проверил уменье Пачки обращаться с парусами, и на рассвете старый алеут, Лука и четверо промышленных покинули гавань Росса.
Глава третья
От Луки уже третью неделю не было вестей. Алексей снова вернулся на ранчо. Начинала колоситься пшеница, нужно было до уборки поставить амбар для зерна, сделать арбы. Колеса для них пилили из цельного дуба, сваленного усилиями десяти человек.
Стояла жара. Запахи смолы и надоевшего лавра одуряли, трава становилась горячей, жгла земля. Особой отрадой было укрыться возле реки. Зато по утрам туман сюда не достигал, молочная пелена клубилась внизу, закрывала все побережье, напоминая первозданный хаос. Вершины гор словно плыли в ней, постепенно увеличиваясь и вырастая. Здесь были леса, красные скалы, поросшие соснами, зеленые долины, пение птиц.
Однако Алексею некогда было ни отдыхать, ни любоваться природой. С утра он помогал поить скот, обходил поля. Потом, когда донимал зной, забирался в избушку и там, лежа на земляном полу, переписывал свои заметки по плаванию на Сандвичевы острова, наново перерисовывал карты. Работу эту он начал сразу же по возвращении, но так до сих пор и не закончил. А вечером сажал черенки виноградных лоз, ростки яблонь и апельсинового дерева и даже хлебного дерева — таро, вывезенных из Атувая. Хотел разбить небольшой фруктовый сад. В этих делах часто помогала ему Фрося. Она же притащила и побег эвкалипта и посадила его у самой избы.
— Может, и нас давно забудут, а оно будет расти… — сказала она, старательно утаптывая землю вокруг посадки босыми ногами.
Только поздно вечером Алексей освободился и вспомнил о Кускове и обо всех делах Росса. Долгое отсутствие Луки его тоже очень беспокоило, тем более что последний раз Иван Александрович прислал нарочного сообщить о ставшей ему известной недавней стычке повстанцев с солдатами недалеко от Монтерея. Испанские офицеры озверели. Вешают каждого, кого встретят на берегу. Кусков советовал на всякий случай установить караулы и на ранчо. Мало ли что может произойти.
Алексей последовал совету. Однако мысль о судьбе суденышка его не покидала, и он ежевечерне взбирался на скалу, откуда видна была дорога в форт. Ждал вестей.
Дня через три после отъезда нарочного Алексей снова отправился на свой наблюдательный пост. Было уже довольно поздно, последние закатные блики исчезли с неба. Ничего не приметив и на этот раз, Алексей спустился со скалы и решил пройти к реке, чтобы посмотреть, не сорвало ли течением верши, поставленные им с утра. Он миновал каминный уступ и собирался выйти в небольшой лог, но в это время услышал голос Савельева, искавшего его возле скалы.
— Алексей Петрович!.. Алексей Петрович!.. — кричал зверобой приглушенно.
Помощник правителя повернул назад.
— Алексей Петрович… — встретил его Савельев с видимой тревогой. От волнения он сильнее всегдашнего окал и даже не прикрывал по привычке щербатый рот. — Караульщики в степи конного встретили. Он отдал им бумагу и ускакал. Черный, говорят, молодой. Должно, ранчер, а то и слуга монастырский.
— Где бумага?
— Вот!
Савельев держал небольшой запечатанный пакет в руке. Надписи на нем не было, да все равно темнота помешала бы прочитать.
— А караульщики где?
— Вас дожидаются.
Алексей быстро направился к дому. Он не расспрашивал Савельева, поторопился сам увидеть промышленных и ознакомиться с содержанием пакета. Необычность доставки говорила ему, что письмо содержало важное известие и что оно послано другом.
Двое обходчиков, встретивших гонца, почти ничего не добавили к сказанному Савельевым. Они наткнулись на верхового в конце пшеничного поля, он ехал шагом и сам приблизился к ним. Видимо, искал усадьбу. Убедившись, что перед ним русские, он передал пакет, что-то проговорил не то по-индейски, не то по-испански и, помахав шляпой, сразу же повернул обратно. Лошадь его была мокрая и тяжело дышала.
Письмо содержало всего несколько строк. Оно было написано по-русски, и в нем говорилось о том, что посланный Кусковым корабль захвачен испанским отрядом и отведен в бухту возле Монтерея. Люди, находившиеся на судне, посажены в крепость.
Письмо не имело ни обращения, ни подписи, но Алексей догадался, что его послала Консепсия. Тонкий, немного косой почерк, который он узнал по записке, когда-то полученной Кусковым, и некоторые слова, написанные так, как их произносила девушка, убедили его в этом.
Первую минуту чувство удивления и радости затмило тяжелое известие. Девушка продолжала помнить! Но потом Алексей помрачнел, сложил письмо и все еще дрожавшими пальцами снял нагар со свечи.
— Поеду в форт, — сказал он Савельеву, с беспокойством следившему за начальником. — А вы тут сгоните поближе к двору скот, и караульщики пускай ходят и днем.
Он коротко рассказал о полученном извещении, затем осмотрел пистолеты, сунул их за пояс и вышел во двор. Спустя несколько минут он уже скакал по дороге в Росс.
Алексей добрался до форта после полуночи. Однако, к его удивлению, там не спали. Горел огонь в казарме, светилось окно у Кускова.
— Что стряслось? — спросил он караульного, открывшего ему ворота.
— Лука с алеутом на байдарке прибежал. Корабль его там захватили гишпанцы.
Привязав коня к столбу, Алексей направился прямо в горницу Кускова. Иван Александрович не удивился его приезду. Он хмуро сидел за столом, подперев голову рукой и щурясь на свечку, а Лука и Пачка в мокрых штанах и рубашках примостились на лавке и жевали какую-то снедь.
— Садись, Леша, — сказал Иван Александрович так, словно они виделись всего час назад. — Дело заварилось серьезное.
Указав на Луку, он коротко передал только что услышанное от промышленного. Три недели назад, сдав монахам колокол и погостив там два дня, Лука и Пачка направились в обратный путь. Однако в пути мореходы вынуждены были бросить якорь недалеко от Монтерейского залива и заняться починкой паруса. Здесь на них напал отряд испанских кавалеристов и по приказанию офицера захватил судно. Корабль был брошен, а команду солдаты перевязали и заставили итти в Монтерей. Там офицер доложил губернатору, будто бы русские везли оружие инсургентам, и просил разрешения повесить захваченных. Офицер — тот самый злой и остромордый, что когда-то приезжал с капитаном Риего в Росс.
— Вот сволочь! — не выдержал Алексей, зная теперь, что речь шла о Гервасио Сальвареце. Ходили слухи, что он уже капитан, командует большим отрядом и отличается крайней жестокостью. Петронио предупреждал не зря.
— Прямо змей! — поддержал Лука, все время норовивший вмешаться в разговор. — Морду ему на пожаре где-то покорежило, уха одного не хватает. Шипит, трясется. Ну — сатана!..
— Помолчи, Лука, — остановил его Кусков. — Они еще там придумали, будто я послал людей разведать места, чтобы напасть на Сан-Францисскую крепость. Видишь, куда докатились!.. Лука вот и Пачка сбежали, пять суток на байдарке шли. А прочие сидят в каземате, и судно там осталось.
Он встал, положил руку на плечо Алексея.
— Пойдешь завтра на «Вихре» в Монтерей, Алеша, и скажешь господину де Сола, коли он не отпустит моих людей и суденышко, первого тонконогого, которого поймаю на нашей земле, своими руками утоплю в заливе! Войны промеж нас нет, а за разбой я из них душу на песок выпущу!
Он даже побагровел — так разволновался, хотя до сих пор весь разговор вел спокойно.
— Верно, Иван Александрович! — зашумел было Лука. — Тут тебе прямо я скажу…
Но Кусков махнул на него рукой, от вспыхнувшей в висках боли закрыл глаза. Потом снова сел на место.
Когда алеут и Лука ушли, Алексей рассказал ему про письмо, полученное сегодня, и высказал предположение, что захват корабля и людей — дело рук одного Гервасио. Губернатор побоится действовать так открыто.
— Там увидишь на месте, — заявил Кусков, открывая глаза и беря со стола очки. — В дружбу их я не очень верю. Одно знай твердо — своего флага на поругание не дадим. Купцы мы и промышленные, сам говорил всегда, а только сейчас главнее всего — мы русские.
Глава четвертая
Алексей прибыл в Монтерейскую гавань в полуденный час. Шкипер Петрович не знал залива и ждал, пока окончательно уйдет туман. Рейд и берег, где стояла президия, были пусты. Бледное раскаленное небо исходило зноем, вода и та казалась сверкающей жестью. Нестерпимо белели известняковые стены крепости и домов городка, пыльного, сонного в этот июльский полдень. Даже зелень выглядела тусклой и ненастоящей. Оживлял местность только гулкий прибой по всему побережью южного мыса.
Поставив шхуну на якоря, Алексей приказал салютовать крепости семью выстрелами.
— Ты бы все одиннадцать закатил! — возмутился Петрович. — Они тебе здорово рады. Вишь, будто суслики по норам спят!
Но перечить не стал. От жары и у него пропала охота спорить.
Эхо пушечных выстрелов едва заглушило прибой. Однако в президии их услыхали. Прошло минут десять, и крепость ответила на салют. Зато Петрович, считавший ответ, так и остался стоять с загнутыми пальцами — большим, указательным и средним. После трех выстрелов на берегу замолчали.
— Смеются? — Петрович от такого явного пренебрежения даже опешил.
Смутился и Алексей. Он не ждал радушного приема, но рассчитывал по крайней мере на вежливость.
— Ну и черт с ними! — сказал он, наконец, ероша по привычке волосы. — Теперь не поворачивать назад!
Он приказал готовить шлюпку. На всякий случай распорядился гребцам захватить с собой ружья. Сам не брал ничего.
Пока шли приготовления к поездке, на береговом спуске показалась небольшая группа всадников. Поднимая пыль, они промчались по берегу, спешились, затем быстро, невзирая на жару, уселись в лодку. Шхуна стояла недалеко от берега, и с палубы хорошо были видны неумелые усилия гребцов направить лодку к «Вихрю». Слышно было даже, как стоявший на корме низенький, тощий, в гигантской шляпе и длинном плаще испанец громко ругался и размахивал руками. Потом его забрызгали водой, и он долго встряхивал шляпу.
Зрелище получилось забавное, и на «Вихре» стали смеяться. А когда маленький испанец с трудом взобрался по веревочному трапу на борт шхуны и, отрекомендовавшись доном Алонзо, — комендантом крепости и президии, объяснил цель своего стремительного посещения, Алексей с величайшим трудом сохранил серьезное выражение лица. Дон Алонзо прибыл с извинением за столь малый ответный салют и просит отпустить ему пороху для недостающих четырех выстрелов. Комендант отдувался и вытирал под шляпой лоб, темная зобатая его шея тоже была мокрой от пота.
Настроение у Алексея и всего экипажа шхуны изменилось. Испанцы и не помышляли о враждебном приеме, это было хорошим признаком. А происшествие с зарядами заставило вволю посмеяться.
— Ну и правители! Трам-тара-рам!.. — шутили промышленные, составлявшие команду «Вихря». — По Луке весь порох спалили!
— Доны ситцевые! Голодранцы!
— Ну, ну! — остановил их Петрович, почти единственный, кто за все время даже не ухмыльнулся. — Пырнут тебя из-за угла, тогда напляшешься. Ишь, зевы пораскрывали! Закройсь и не моргай! Может, нарочно прикидываются бедными.
Однако, глядя, с каким неподдельным удовольствием испанцы потащили картузы с порохом, Петрович умолк и плюнул за борт. Промолчал и тогда, когда спустя полчаса крепостная пушка продолжила свой салют. Теперь вместо четырех раз она выстрелила пять. Комендант приказал уменьшить заряды, чтобы побольше вышло.
Тем временем на берегу собралась толпа. За последний год гавань пустовала, и прибытие корабля нарушило даже послеобеденный отдых. Люди стояли на горячем песке, укрывшись от зноя под широкими шляпами и накидками, разглядывали русское судно. Они знали о недавнем захвате бота и с любопытством ожидали развития событий. Здесь были главным образом пастухи, крещеные индейцы, погонщики мулов, горожане. Они явно сочувствовали прибывшим. Солдаты показались лишь тогда, когда русская лодка причалила к берегу. Да и то их привел комендант, чтобы торжественно встретить гостя.
Увидев Алексея, легко выпрыгнувшего из лодки на песок и приветливо снявшего шляпу, толпа зашумела, послышались выкрики, замелькали подброшенные вверх соломенные сомбреро.
— Viva!
— Ruso!
Удивленный и обрадованный, Алексей поклонился и, не надевая шляпы, рискуя получить солнечный удар, направился к поданной лошади. Продолжая кричать, толпа обступила его, кто-то помог сесть в седло. Затем вместе с солдатами люди двинулись вслед за ним и комендантом к президии.
Полковник де Сола встретил Алексея на крыльце. Он был почти так же стар, как его предшественники, но крепок, весел и по виду добродушен. Трудно было поверить, глядя на его приветливое лицо с двойным подбородком и пышными усами, что это он закрыл гавани Калифорнии, создал отряды для беспощадной расправы с инсургентами и бунтовщиками-индейцами. И что только нехватка всего, а главное — пороху и военных припасов, связывали его действия.
— Приветствую вас, мой молодой друг! — сказал губернатор, едва лишь Алексей ступил на последнюю ступеньку, и радушно протянул ему обе руки. — Рад видеть своих добрых соседей, хотя бы так немилостиво редко!
«Что за чертовщина!» — подумал Алексей.
Он ответил на приветствие, передал поклон Кускова, но все еще недоверчиво последовал за хозяином в дом. Прошли времена, когда он чувствовал себя мальчиком в присутствии важных лиц. Мальчик вырос, стал мужчиной, научился быть сдержанным и терпеливым.
Губернатор не повел его в кабинет. Они миновали темный широкий коридор с такими дверями, что в них можно было въехать на лошади, очутились в саду. Когда-то здесь была роща. Сохранились старые дубы и сосны, несколько ветвистых земляничных деревьев. Но между ними были посажены яблони и персиковые деревья, проложены дорожки, в глубине сада на холмике поставлена беседка, почти до крыши заросшая шиповником. Предшественник де Сола, старый Аргуэлло, любил возиться в саду.
Губернатор проводил гостя прямо в беседку. Здесь было почти прохладно, откуда-то по деревянному желобу вдоль стен струилась вода. В беседке стояли несколько искусно сделанных из ивовых прутьев кресел, стол, крытый травяной плетенкой, и неизбежное черное распятие, на котором у Иисуса не хватало одной ноги. На столе стояла еще корзинка с незаконченным вязанием, валялись спицы. Большой золотисто-черный шмель спал на клубке шерсти. Как видно, здесь было место отдыха женского населения президии. Может быть, когда-то здесь сидела и Конча?..
Алексей даже оглянулся, словно ища следы пребывания девушки. Но потом подумал, что губернатор нарочно привел его сюда, чтобы придать как можно меньше официальности визиту. Это снова заставило помощника Кускова сосредоточить все внимание на цели своего посещения.
Он сразу же приступил к разговору. Он не знал причины такой неожиданно любезной встречи, но догадывался, что она есть, и, очевидно, довольно веская. Иначе губернатору нечего было бы с ним церемониться.
— Господин губернатор, — сказал Алексей почтительно, но настойчиво. — Синьор Кусков, мой начальник и правитель нашего заселения, послал меня передать вам поклон и дружеское удивление по поводу недостойного поведения подчиненных вам лиц, захвативших наш корабль и наших людей, посланных в миссию Сан-Диего… — Алексей давно подготовил свою речь и говорил как настоящий дипломат. — Сие тем более странно, что корабль шел в дружеские воды и ничем не нарушил распоряжений вашей милости.
— Э-э-э, мой молодой друг! — де Сола уклонялся от официальной беседы. — Все уже улажено. Я сам разобрался в этом деле. Офицер, допустивший ошибку, наказан, ваши люди на корабле. Сегодня прибудет комендант Сан-Францисской президии. С ним я собирался послать извинение синьору Кускову. Я крайне огорчен таким прискорбным случаем.
Де Сола хитрил, но не обманывал. В тот самый день, когда при помощи неизвестных друзей, подпоивших стражу, бежали Лука и Пачка, губернатор получил депеши от мексиканского вице-короля. В них сообщалось о получении хороших известий из Мадрида и предписывалось улучшить отношения с русскими. Сообщалось также, что в русские колонии направляется новый правитель, капитан императорского флота, получивший особые инструкции Санкт-Петербурга.
Губернатор не удивился такой перемене распоряжений вице-короля, но на всякий случай решил принять посланца из Росса приватно. Беспорядки в крае усиливались, повстанцы объединялись с индейцами, американские фермеры густо осели на северной границе и, пользуясь сумятицей, все глубже проникали в королевские владения. Нужно было хитрить с русскими, мирно сидевшими на своих полях. Гервасио Сальвареца придется удалить в Лоретто, миссиям разрешить небольшую торговлю. Может быть, новый русский правитель согласится объединить силы против мятежников…
Несмотря на сиесту, в кухне застучал ножом повар, засуетились индианки, конный солдат повез бочонок водки команде «Вихря».
Де Сола пригласил Алексея обедать, сожалел, что не может представить свою семью. В это смутное время жена и дети были им отправлены в Мексику.
— Здесь нет теперь дам, дон Алексео, — сказал он, добродушно улыбаясь. — Мятежники собираются выгнать нас, но пока изгнали только прекрасных синьор и синьорит. За исключением одной. Вы, вероятно, слышали о ней. Это донна Консепсия Аргуэлло, дочь моего предшественника и бывшая невеста вашего министра, синьора Резанова. Она живет в миссии. Бедная девушка! Она стала почти монахиней…
Алексей сделал огромное усилие, чтобы усидеть на месте и даже не обернуться. Консепсия недалеко! Может быть, она бывает здесь, и это ее корзинка с вязаньем! Ведь старые испанские семьи в Америке почти все между собою родня. Однако он ничего не сказал губернатору о своем знакомстве с девушкой. Кто знает — не повредит ли это ей?
А де Сола продолжал говорить о крае, об удаленности его от Мексики, о трудностях сообщения. Он даже полушутливо рассказал о том, что остался без пороха. Галиот, везший припасы, потерпел крушение у мыса св. Луки и потерял весь груз. В том числе и коляску, которую так ждал губернатор. Тучный и тяжелый, он страдал от верховой езды.
Обедали они втроем. Алексей, губернатор и какая-то высушенная столетняя синьора, беззубая, в позеленевшей от времени темной мантилье. Не то тетка, не то домоправительница, оставшаяся вести хозяйство де Сола. Она ела суетливо и грязно, вытирая сложенным веером мокрый рот. Алексей старался на нее не смотреть. Корзинка с вязаньем, оставленная в беседке, принадлежала ей.
За обедом губернатор рассказывал о действиях инсургентов и откровенно признался, что даже Монтерей защищать ему нечем, что мятежникам помогают американские фермеры, снабжают их оружием, а сами в это время занимают лучшие земли. Рассказал, что даже крещеные индейцы из миссий бунтуют и разбегаются, что дикие ненавидят испанцев кровной ненавистью.
— Вы удачливее нас, дон Алексео, — заявил он, обсасывая и разглаживая свои пышные усы. — С вами они друзья. Отчего это, а, мой молодой друг?
От выпитого вина он отяжелел, но маленькие глаза с припухшими веками глядели испытующе.
— Оттого, что для нас они такие же люди, как все, — ответил Алексей.
Его тяготил весь этот разговор, угнетал губернатор, прикидывающийся благодушным простаком, противна была старуха. Но он терпеливо ждал конца обеда и делал вид, что внимательно слушает.
Наконец обед закончился. Если бы не надежда узнать о Консепсии и, быть может, ее увидеть, Алексей не остался бы в доме губернатора больше ни минуты. Поручение он исполнил, приезда Луиса мог дождаться и на корабле. Однако он остался и, притворяясь заинтересованным, слушал губернатора, который тоже устал от гостя и тоже притворялся любезным.
Так просидели они часа два, а потом Алексей стал прощаться. Дальше оставаться было неприлично. Уже солнце скрылось за деревьями, удлинились и сделались мягче тени, по дорожке к водопою, извиваясь и подняв голову, проползла змея.
Губернатор проводил Алексея до ворот, сказал, что пришлет коменданта на судно, как только тот приедет. Затем повторил свой привет и извинения Кускову и в заключение попросил смастерить ему легкую коляску. Раз в колонии строят корабли и льют колокола, наверное сумеют сделать и коляску.
Алексей обещал. Прощаясь, он все еще оглядывал двор, строения и даже дорогу, — не покажется ли где Консепсия, но так ее и не увидел.
Вечером вместо Луиса из президии прискакал солдат. Комендант послал его сообщить, что в гавань пришел русский фрегат, направляющийся в Росс и Ново-Архангельск. На этом корабле прибыл моряк с особыми полномочиями из Санкт-Петербурга. По-видимому, это был тот самый капитан, о котором говорилось в депеше вице-короля.
Не медля ни часа, Алексей покинул Монтерей. Губернатор ничего не сказал ему о своих секретных сведениях, но помощник правителя Росса знал, что особые уполномоченные посылаются неспроста. Он долго стоял на палубе, глядя, как удаляются берега залива, как проступают над ними золотые звезды…
Глава пятая
Лука первый заметил появление корабля. Сперва он подумал, что это возвращается «Вихрь», но потом убедился в своей ошибке. Оснастка и размеры судна были иные, а когда корабль обогнул мыс и стал поворачивать в залив, промышленный ясно разглядел большой российский флаг. Это входил компанейский трехмачтовый корабль «Кутузов», посланный Главным правлением в американские земли. Второй такой же корабль, «Суворов», направился прямо на Ситху.
Лука закричал и побежал к верфи, где находился в это время Кусков. Но там тоже заметили судно, и вскоре на берегу собралось почти все население форта.
Капитан-лейтенант Гагемейстер сразу же сошел на берег. Несмотря на жару, он был в суконном морском мундире темно-синего цвета, с высоким шитым воротником, в перчатках и треуголке. Начальство над двумя кораблями, особые полномочия и офицерское звание придавали ему значительность.
— Господин коммерции советник? — подошел он к Кускову, торопливо выступившему вперед. — Здравствуйте!.. Очень неудобный залив для больших судов.
Он подержал на весу руку, словно ища, с кем еще поздороваться, но, не найдя никого подходящего, кивнул толпившимся промышленным и пошел по направлению к крепости.
В тот же день он приступил к знакомству с делами колонии. Господин капитан-лейтенант был туповат, но очень старателен.
Первым делом он оценил строения и имущество форта. Кусков поселил его в своем кабинете (остальное корабельное начальство жило на судне), и каждое утро после кружки парного молока Гагемейстер занимался просмотром книг и записывал разъяснения, которые давал ему несколько оробевший Иван Александрович. Книги велись аккуратно, но без канцелярского шика, с помарками и не очень разборчиво, что вызывало неодобрение. Затем капитан обошел пешком все владения Росса, измерил постройки, тщательно и долго выспрашивал причины пожара мельницы, побывал на ранчо, пересчитал скот.
Подбив расходы, он определил стоимость форта и всех заведений в сорок три тысячи девятьсот пятьдесят семь рублей и тридцать три копейки ассигнациями — сумма расходов на строительство. Стоимость лошадей и скота — в пять тысяч двести семьдесят пять рублей. Так был, вероятно, когда-то оценен бухгалтерами Испании новый материк. По стоимости расходов на содержание каравеллы. Так же, наверное, выведены были пезеты-копейки.
Лука больше всех обиделся за такой подсчет.
— Да тут котов за одну зиму на столько набьешь! — шумел он в казарме. — Тут тебе серебра на целые тысячи, скота дикого, лесу, может быть, на миллионы! Владение!.. А мы-то пять годов тут задарма муки разные принимали? Для отечества бились!
К этому времени вернулся из Монтерея Алексей. Следом за «Вихрем» прибыл и освобожденный из плена бот. Еще в гавани узнал Алексей фамилию приезжего и с интересом пошел с ним познакомиться. Много лет назад встречал его на Ситхе, когда тот в чине лейтенанта командовал компанейским судном, посланным из Петербурга, слышал о нем на Сандвичевых островах, где лейтенант был по поручению Баранова. Александр Андреевич невысоко ценил тогда способности нового служащего компании.
— Грош сосчитает, а алтын упустит, — говорил он, усмехаясь. — Душа не наша…
Но моряк он был хороший, а это тогда для Алексея значило многое.
Гагемейстер принял его радушно. Кускова в форте не было — поехал на ранчо, и Алексей доложил о своей поездке капитан-лейтенанту. Он несколько многословно, но подробно рассказал о последних переговорах и отношениях с испанцами, о тех губернаторах, которые за это время правили Калифорнией, их письмах и действиях. Еще более подробно начал рассказывать про строительство форта, новые земли, про то, что недавно они открыли большое озеро, из которого вытекает Славянка, нашли истоки реки Сакраменто, видели огнедышащую гору. В этих краях испанцы никогда не бывали и даже о них не знали.
— Серебра тут много, — говорил Алексей, увлекшись, — горная смола есть, у одного племени золотые пули видел. Верно, и золото неподалеку есть… А в долинах пшеницы на всю Сибирь насеять можно. Земля тут — дай тебе боже! Гишпанцы и пахать как следует не пашут, а собирают горы хлеба. В миссиях вместо сохи свалят дерево с корнями, корни обстругают, да так его и тащат по целине пар шесть быков. И смех и грех! Мы им тут сохи поделали, железные сошники поковали…
Но Гагемейстер суховато остановил его. Немолодой, лысеющий, в туго застегнутом мундире, он сидел за столом прямо, как во время допроса, и изредка что-то записывал на листке бумаги. Он вернул Алексея к разговору о переговорах с де Сола.
— Каковы были претензии к нам его превосходительства? — спросил он, поднимая перо.
— На сей раз никаких. Он через сан-францисского коменданта обещался прислать письмо.
Гагемейстер записал.
— Обещания?
— Разрешить малость торговать с монахами, — Алексей улыбнулся. — Да они всё обещают!
Записал.
— Просьбы?
— Сделать ему коляску. А то не на чем ездить господину губернатору. Они полагают, что у нас мастера на все руки.
Говоря о просьбе де Сола, Алексей не мог сдержать уже настоящей улыбки, но Гагемейстер записал ответ с особой тщательностью и провел под ним тоненькую черту. Потом стал расспрашивать о договоре на землю с индейцами и заявил, что хочет вызвать вождей, чтобы передать им благодарность Главного правления.
Это Алексею понравилось. Он отыскал Луку и Манука, велел им собираться в дорогу к Чу-Чу-Оану. Сам же немедля поскакал на ранчо доложить Кускову о своем прибытии и о решении Гагемейстера.
Правителя он встретил уже возле Росса. Иван Александрович возвращался домой, ехал шагом. Вид у него был усталый, понурый, седые волосы выбивались из-под картуза. За этот десяток дней, что Алексей его не видел, правитель колонии, казалось, очень постарел. Но заметив помощника, он подтянулся, с искренней радостью обнял его, спросил о поездке. Узнав, что кончилось все благополучно, облегченно вздохнул и перекрестился.
— Ну, Леша, спасибо тебе. Хоть тут полегшало!
Распоряжение Алексея относительно посылки нарочных за вождем он одобрил. О Гагемейстере и делах его промолчал. Только подъезжая к самому палисаду, сказал:
— Видно, чего-то не понимаю я, Алеша!
* * *
Чу-Чу-Оан и трое старейшин прибыли через несколько дней. Явился и вождь татуированных Большой Желудь. Он помирился с Чу-Чу-Оаном и заключил с ним союз вскоре после того, как Алексей, Лука и Манук побывали у него в селении.
Индейцы прибыли на крепких степных лошадях, ведя за собой еще по одному мустангу — подарок русским. Только Лука и Манук ехали налегке, и без того еле управляясь со своими скакунами. Вожди и старейшины были в дорожных одеждах — полосатых одеялах — пончо, накинутых на плечи, с травяными повязками на лбу и почти ничем не отличались по виду от простых воинов. Лишь у Чу-Чу-Оана и Большого Желудя торчали за ухом по два орлиных пера.
Кусков устроил гостям торжественную встречу. Он искренне был рад их приезду, а кроме того, хотел показать старым друзьям, каким сильным становится форт. Индейцы еще не видели у русских такого большого корабля, а двадцать один залп из пушек «Кутузова» и развевавшийся над клубами дыма трехцветный государственный флаг с гербом компании вызвали на их морщинистых лицах горделивую улыбку.
Две шеренги матросов и промышленных с ружьями, выстроенные на военный манер, треск барабана, звуки небольшого оркестра, парадный, с золотыми эполетами мундир Гагемейстера — все было невиданным в доселе скромном селении. И все было в честь их приезда. Приветливые лица встречающих лучше слов говорили об этом. Индейцы были тронуты.
— Мы пришли к вам, как в свой дом, и вы нас приняли, как отцов… — сказал Чу-Чу-Оан, прикладывая руку к груди, покрытой пыльным одеялом. — Живите же, добрые дети!
Он подошел к Кускову, затем к Гагемейстеру, к Алексею, ко всем, кто стоял поближе, протянул руку. За ним последовали Большой Желудь и старейшины. Темнолицые, старые — некоторым из них было не меньше ста лет, они добросовестно совершили чужой обряд приветствия, затем снова вернулись на то место, где стояли.
Алексей видел, что даже суховатый капитан-лейтенант доволен. Последние два дня он был в отвратительном настроении. Многие порядки ему не нравились, но Кусков решительно с ним не согласился. Капитану, например, хотелось, чтобы в Россе не тратили время на исследование и изучение края, занимались бы только морским промыслом и посевами, а Иван Александрович ответил, что таково распоряжение Баранова и прямая польза компании.
Индейцев пригласили в дом. Они чинно и вежливо уселись посреди комнаты на полу, а хозяева расположились на низенькой скамейке. Один Гагемейстер сел в кресло возле стола, собираясь записывать переводы Манука.
Выждав, когда гости кончили курить первую трубку, Гагемейстер встал, откашлялся и, поглядывая на свои записки, начал говорить.
Индейцы не понимали по-русски, но слушали с глубоким вниманием. Горбоносые их лица, изборожденные морщинами, будто вырезанные из темно-бурого дерева, были обращены в сторону говорившего, ни один мускул на них не шевелился, и сами они сидели неподвижно. Только у Чу-Чу-Оана от старости дрожали веки да один из старейшин медленно отогнал муху, усевшуюся на подбородке.
Капитан-лейтенант обстоятельно и подробно рассказал о задачах Российско-американской компании, о покровительстве царя, благодарил вождей за уступку земель для форта и всех заведений русских, о претензиях испанцев на эти земли, никогда им не принадлежавшие, и просил составить об этом бумагу, чтобы больше не было никаких разговоров. В заключение он сказал, что русские будут помогать индейцам во всем, что для них потребуется.
Пока Гагемейстер говорил, Алексей не мог освободиться от чувства неприятного удивления. Капитан-лейтенант повторял давно уже известное и Чу-Чу-Оану и другим, акт тоже был давно составлен и лежал в делах компании. Непонятно капитан-лейтенант бывал на Ситхе, знал, что индейцы свято сохраняют свое слово. Теперь выходило так, что только он, капитан-лейтенант императорского флота, мог договариваться здесь, а Кусков и даже Баранов никакого значения не имели. Или, может быть, за этим кроется что другое? Истинной цели приезда Гагемейстера они ведь так и не знали… Алексей поглядывал на Кускова, но тот сидел, согнувшись на низкой скамейке, и слушал.
Однако индейцы поняли слова приезжего как новое изъявление дружбы. Сидевшие рядом старики кивнули головами, а Большой Желудь повернулся к нему, чтобы лучше видеть своим единственным глазом. Скромность и благородство индейцев подействовали и на Гагемейстера. Он встал, с достоинством поклонился и, уже стоя, произнес небольшую ответную речь. Затем велел Мануку передать, что к вечеру он составит новую бумагу, на которой вожди и старейшины должны поставить свои подписи.
После этого были внесены подарки. По дороге в дом Гагемейстер предусмотрительно дал распоряжение суперкарго Хлебникову. Вожди получили по плащу и кафтану, старейшины по плащу. Сверх того, капитан-лейтенант каждому подарил ружье.
Гости были восхищены. Правда, лица их оставались бесстрастными, но Алексей видел, как заблестели глаза, как бережно старики положили возле себя полученное. Он невольно подумал, что подарки нужно было передать не через суперкарго, а через Кускова. Однако промолчал. Не стоило портить праздничного настроения, тем более что Иван Александрович все эти дни хворал и только старался казаться бодрым.
Утешила Алексея встреча Чу-Чу-Оана с Екатериной Прохоровной. Молодая женщина вышла из своей горницы скромно, как девушка, в темном сарафане и длинной шали, поверх которой были выпущены косы. Она остановилась на пороге, оглядела всех своими широко расставленными спокойными глазами, а затем быстро подошла к старому вождю и присела возле него на пол.
Чу-Чу-Оан вынул трубку. Губы его зашевелились. Он что-то сказал, поднял руку и ласково провел ею по волосам одноплеменницы. Словно приветствовал дочь. Остальные старики продолжали сидеть в прежних позах, но видно было, что они очень довольны. Затем Большой Желудь тоже дотронулся до плеча хозяйки.
Екатерина Прохоровна поздоровалась со всеми, а потом, обернувшись к двери, хлопнула в ладоши. Две женщины внесли баклагу с вином, жареного барана, лепешки, рыбу и незнакомую еду — огурцы, выращенные на своем огороде.
Прямо на полу женщины разостлали скатерть, поставили угощение. Гагемейстеру тоже пришлось присесть на корточки. Екатерина Прохоровна велела позвать и Луку, сама налила ему кружку рому. Промышленный накрыл кружку ладонью, отвернулся и сразу же выпил всю до дна. Старики пили мало. Они знали свойства «огненной воды», а сегодня им предстояло ехать обратно.
Чу-Чу-Оан и Кусков не притронулись к рому совсем. Старый вождь его никогда не пил, правитель же чувствовал себя нездоровым. После первой чарки Гагемейстер ушел с Кусковым писать бумагу.
Когда гости подкрепились, Екатерина Прохоровна позвала мальчиков, заставила их громко читать по книге, откровенно радуясь удивлению стариков, затем повела на свой огород, рассказывала и гордилась. Алексей тоже водил гостей на верфь, показывал строящийся корабль, выковал в кузне каждому в подарок по железному крюку для котла.
К вечеру капитан-лейтенант закончил составление пространного акта. Прежний, по его мнению, был слишком краток. Во двор вынесли стол, на нем поставили чернильницу, положили перья и переписанный Хлебниковым набело акт. Возле стола на высоком древке укрепили большой флаг Российско-американской компании, снова выстроились матросы. Луке было поручено подать со стены палисада сигнал на корабль, чтобы «Кутузов» мог ответить салютом. Затем Гагемейстер прочитал акт и, взяв перо, подписался первым.
Грянул с корабля залп. Затрещали ружейные выстрелы. Чинно и торжественно, под звуки салюта, подходили к столу индейцы, тоже брали перо и ставили свой знак. Потом Чу-Чу-Оан, указывая на флаг, попросил дать ему такой же.
— Пусть все русские, которые будут приходить к нам, будут знать, что они пришли к друзьям своего народа, — сказал он Гагемейстеру.
Капитан-лейтенант посмотрел на Кускова.
— Дайте им, ваша милость, — ответил правитель серьезно. — Это для них навечно будет.
Уже садилось солнце, когда гости покинули форт. Было полнолуние, и можно ехать всю ночь. Всадники удалялись медленно, окутанные оранжевой пылью. Старые, прямодушные хозяева прерий, из которых спустя немного лет пришлось им самим уйти навсегда.
На другой день после отъезда индейцев Гагемейстер занялся письмом к губернатору. Нужно было до отправления на Ситху закончить дела в Калифорнии.
Поездка Алексея в Монтерей и пребывание его самого в Сан-Францисской президии убедили в том, что испанцы на некоторое время прекратили свои притязания и даже хотели открыть торговлю. Было ли то результатом политики Нессельроде или дела Испании в американских колониях шли все худее и хуже, Гагемейстер не брался об этом судить. Важен был благоприятный факт, и он хотел им воспользоваться.
От полковника де Сола Алексей привез письмо. В нем губернатор извинялся за «нечаянную» задержку российского судна и людей, просил не думать об этом худо и выразил желание купить для войск всех президий, находившихся у него в подчинении, тысяч на тридцать пиастров разных товаров и припасов, с уплатой за них векселями на главного комиссара в городе Гвадалахаре.
Письмо было любезным и даже просительным, но уплата денег через Гвадалахару могла не произойти вовсе. Губернатор словно забыл об инсургентах.
— Пускай вместо оплаты дозволит нам промысел бобров в бухте Святого Франциска, — посоветовал Кусков. — Так способней и выгодней и для нас и для него.
Предложение Ивана Александровича поддержал комиссионер Хлебников. Внимательный и деловитый, он трезво оценивал положение и с особой симпатией относился к действиям Кускова. Но мнение свое держал про себя. Алексея капитан-лейтенант не спрашивал.
К вечеру он написал ответ.
«Губернатору Новой Калифорнии, начальнику войск его католического величества дону Пабло Винценто де Сола».
Гагемейстер писал письмо не торопясь, обдумывая каждое слово, и в заключение просил ответить лично ему уже в Ново-Архангельск.
Кускову письмо он даже не показал. А через два дня «Кутузов» отбыл на Ситху.
— Ну вот, побыл, будто дело сделал, будто помог, а только руки опускаются… — сказал Алексей, глядя, как все меньше и меньше становятся на горизонте паруса. — Будто крыла подрублены. Неспроста он приехал, Иван Александрович!
Кусков ничего не ответил.
Глава шестая
Капитан-лейтенант Гагемейстер прибыл в Ново-Архангельск в начале ноября. Корабль «Суворов» стоял уже здесь больше месяца, успел выгрузить товары и сдать их на компанейские склады. Командир судна лейтенант Понафидин, по распоряжению Баранова, готовился к приемке мехов для продажи их в Кантоне.
— Сейчас распоряжаюсь здесь я, сударь, — несколько резко сказал Гагемейстер, выслушав Понафидина. — Где господин главный правитель?
Трудный переход из Росса, беспрестанные дожди, хмурая гавань Ново-Архангельска, а главное, предстоящая встреча с Барановым, которого капитан-лейтенант всегда побаивался, расстроили его, и он не мог сдержаться даже перед благодушным командиром «Суворова».
— На Озерном редуте, господин капитан-лейтенант, — поспешно отрапортовал Понафидин. — На Горячих ключах. Там дом для больных достраивает.
— Пригласить сюда немедля!
Горячие ключи находились милях в двадцати от Ново-Архангельска, возле того мертвого озера, на берегах которого когда-то путешествовал Павел. За черным бездонным водоемом находились серные источники с такой горячей водой, что пар распространялся по всей узкой долине. Здесь Баранов приказал заложить небольшой редут, обнести его палисадом, поселил четверых зверобоев. Серная вода помогала изгонять ломоту в костях, простуду. Сам правитель ездил не раз лечить поясницу и ноги. Здесь же он решил поставить настоящий дом-больницу, собирался выписать лекаря.
Узнав о прибытии Гагемейстера, он в тот же день вернулся в Ново-Архангельск. Он уже знал от Понафидина, что командир «Кутузова» едет с особыми полномочиями, может быть такими, какие когда-то были даны Резанову. Но, сравнивая Гагемейстера с покойным камергером, правитель усмехнулся. Резанов — умный и государственный человек, а недавний лейтенант, пожалуй, только и силен в арифметике да в навигационных приборах.
Однако он встретил его приветливо. И само собой вышло так, что Гагемейстер, собиравшийся принять Баранова на корабле, сам поехал к нему во дворец и, досадуя на себя, не сумел даже точно высказаться о цели своего приезда.
— Добро пожаловать, Леонтий Андреянович! — сказал Баранов, разглядывая старого знакомца. — Почитай, все десять годов не видались?.. Серафима! — негромко окликнул он через дверь домоправительницу. — Свари нам пуншу!
И капитан-лейтенант, почти не пивший спиртного, тоже не мог отказаться. Он мог в любую минуту предъявить бумагу Главного правления, смять, уничтожить старика. Для этого надо было только сделать ревизию. Но даже заявить о ней у него сейчас не поворачивался язык.
Чтобы подогреть себя, он начал говорить о Россе. Он рассказал о свидании с комендантом президии Сан-Франциско, о своих впечатлениях от самой колонии, подчеркнул ее убыточность, пунктуально и длинно изложил все, по его мнению, недостатки и промахи тамошнего правителя.
— Господин Кусков по моей инструкции там поступает, — ответил Баранов спокойно. — А коли что от себя делает, — честь и хвала ему. Мужик он с головой и нашего доброго имени не уронит. Земля ж там на рубеже с католическим величеством, сами изволили видеть, сударь… Что до бобров и прочего — я уже писал господину Булдакову: и колодезь вычерпать можно, ежели без остановки брать воду. У нас на Росс один расчет — хлеб. Только для того потребны люди, а у Кускова сорок человек всего с алеутами. День и ночь о том думаю…
Баранов говорил медленно и так же медленно ходил по зальцу. Низенький, в черном сюртуке, совсем облысевший и сутулый, он все же не производил впечатления дряхлого старика, каким изображали его в Санкт-Петербурге. Прежний умный, проницательный взгляд, уверенная речь, маленькие, заложенные за спину руки…
Гагемейстеру показалось, что Баранов уже знает или догадывается об истинной цели его приезда и вот-вот сейчас заявит сам. Капитан-лейтенант даже поднялся, чтобы утвердительно кивнуть головой. Но Баранов допил свой пунш, поставил на очаг толстостенный стеклянный стакан, взял картуз.
— Пойдем, Леонтий Андреянович, — сказал он добродушно. — Покажу перво-наперво магазеи. Все ревизоры должны начинать с оных.
Гагемейстер поспешно надел треуголку. От чувства бессилия перед Барановым он даже побагровел. Но возразить ничего не смог.
Александр Андреевич проводил его на склады, сам отпирал тяжелые замки, показывал шкуры морских бобров и котов — сотни тюков, лежавших уже не один год, показал наполовину пустые провиантские магазины.
— Так вот и бьемся, — заявил он, хмурясь. — Котов и бобров на сотни тысяч пиастров без дела лежит, а людям иной раз есть нечего… Без расторжки с иноземцами нельзя на один Петербург расчеты строить. Да и втридорога выходит. Теперь на Росс вся надежда!
В крепости по-прежнему были закрыты ворота, стоял караул, на палисаде темнели пушки. Индейцы Котлеана опять напали на отряд промышленных, валивших деревья возле редута св. Духа, двоих серьезно ранили.
Часовые, завидев еще издали правителя, брали ружья на караул. Гагемейстер с неудовольствием заметил, что одеты они кто во что горазд, иные даже в лаптях и армячишках. «Сброд!» — подумал он раздраженно, обходя выбоины, наполненные водой после недавнего дождя. Он вышел в одном мундире, продрог и торопился вернуться с ненужного сейчас осмотра. Он сам укажет, когда и что надо сделать.
Однако он ходил и ходил за Барановым и только часа через два, промочив ноги, злой вернулся на корабль. Там он сразу заперся в своей каюте и начертал на бумаге план дальнейших действий.
Первым пунктом стояло: затребовать у правителя Баранова генеральный отчет по расторжкам и тратам за все годы, с описью приобретенных и отпущенных товаров, и отдельно расходы по селению в Калифорнии. Вторым: представить переписку с Кантоном, королем Сандвичевых островов, с доктором Крулем, Кусковым и испанскими властями. И третьим: послать Хлебникова описать все заведения Ново-Архангельска, редутов и близлежащих мест. А также объявить по крепости, что полномочный ревизор Главного правления Российско-американской компании капитан-лейтенант Гагемейстер приступил к исполнению своих обязанностей.
* * *
В крепости все оставалось по виду таким же, каким было до прихода «Кутузова», но прежняя размеренная жизнь нарушилась. Все так же работали на верфи, в мастерских, школьники занимались в классах, алеуты и зверобои уходили на промысел, достраивалась у озера больница, новый поп Тихон наспех служил обедню и торопился на берег ловить палтуса. Однако во всем чувствовалось ожидание каких-то событий.
Никто ничего не знал, но то, что готовый к отплытию «Суворов» неожиданно задержан в гавани, что капитан-лейтенант публично объявил о ревизии, заставило людей почуять неладное.
Только Баранов относился ко всему спокойно. Он отправил требуемые книги и бумаги на корабль, велел Николке переписать отчет — донесение Главному правлению, отосланный в Санкт-Петербург перед приездом Гагемейстера, сам обходил с Хлебниковым ближайшие заведения.
— Начальства в Петербурге много, всем места не хватает, — ответил он Серафиме на ее молчаливое осуждение скоропалительных действий Гагемейстера. — Скоро на покой пойду. Только бы человека подходящего найти. Павла растил…
В первый раз заговорил с ней о крестнике. Женщина торопливо ушла в свою горенку. Истинное горе не забывается… Тихая, большая, опустив голову на сильные мужские руки, она до вечера просидела у окна.
Раза два Гагемейстер встречался с правителем на корабле. Здесь, в своей каюте, среди подчиненных, он чувствовал себя уверенней, однако не настолько, чтобы решиться на последний шаг. Знакомясь с бумагами, опрашивая людей, видя широкий размах начинаний и дел хозяина российских колоний, он понимал, что доносы лживы, придирка к запущенности отчетов — чистая глупость. Он был достаточно умен, чтобы не видеть, чего лишится компания, да и вся Россия с уходом Баранова. Но он также понимал, чего от него хотят, а давняя приниженность перед правителем и зависть маленького к большому грызли его честолюбивую душу.
В первое же посещение Барановым корабля капитан-лейтенант снова заговорил о претензиях калифорнийского губернатора и о том, почему правитель в таких важных делах не имеет мнения Департамента иностранных дел.
— Доверие, господин главный правитель, — заявил Гагемейстер, стоя за узеньким столиком, на котором лежали бумаги, — кое правительство делает компании, предоставляя управлению ея столь обширные пограничные страны, налагает на нее обязанность избегать всего вообще, могущего нарушить доброе согласие с соседственными державами…
— А сие, господин капитан-лейтенант… — Баранов поднял голову, удобнее облокотился на ручки кресла, — сие — дело Главного правления в Санкт-Петербурге. С министрами сноситься чести лишен. Действую же по воле правления и на основании высочайших привилегий, пожалованных компании. И по малому моему разумению льщу себя уверенностью, что законов держав не нарушаю.
Он расстегнул сюртук, вынул из бокового кармана сложенный вчетверо, пожелтевший, мелко исписанный лист, развернул его, достал очки.
— «…Второе, — начал читать он копию дарованных царем привилегий. — Делать ей новые открытия не токмо выше 55 градусов северной широты, но и за оный далее к югу и занимать открываемые ею земли в Российское владение на прежде предписанных правилах, если оные никакими другими народами не были заняты и не вступили в их зависимость.
Третье. Пользоваться ей всем тем, что доныне в сих местах как на поверхности, так и в недрах земли было ею отыскано и впредь отыщется, без всякого со стороны других на то притязания.
Четвертое. Позволяется Компании на будущее время, по надобности и лучшему разумению ее, где она за нужное найдет, заводить заселения и укрепления для безопасного жилища, отправляя в сей край суда с товарами и промышленниками, без малейшего в том препятствия.
Пятое. Производить ей мореплавание ко всем окрестным народам и иметь торговлю со всеми около лежащими Державами, по изъявлении от них доброго на то согласия и по Высочайшем сего утверждении, для приведения в большую силу и пользу ея предприятий…»
Он кончил читать, сложил бумагу, снял очки,
— Извольте видеть, сударь, разбоем не занимаюсь, чужие владения не захватываю, с державами не воюю. А в Калифорнии вам самому дела отменно известны.
Неожиданно разболелась спина — продуло при переезде на шлюпке. Баранов поднялся с кресла, нашел свой картуз и накидку.
— Ветер крепкий будет ночью. Байдары закрепить нужно, — сказал он, заканчивая разговор.
Почти то же произошло и в последующие встречи. Капитан-лейтенант готовился к разговору, настраивал себя держаться со стариком независимо и резко, но ничего не выходило. В присутствии правителя он не решался предъявить ему ни одно из своих обвинений.
А проверка магазинов и книг действительно подтвердила возможность неблагополучия. Книги велись не изо дня в день, товары и припасы отправлялись без подробных ведомостей, отчеты Кадьякской и Уналашкинской контор вовсе не были представлены. Расходы казались огромными, одного рому было выпито на тысячи рублей. Тогда Гагемейстер решил окончательно, что перед ним чудовищные злоупотребления и что руки у него развязаны.
Он вызвал Хлебникова, велел написать согласно секретной инструкции письмо Баранову. В нем, не объясняя ничего, сухо и кратко просил официальной беседы. Через час, пригласив командира «Суворова», вместе с ним, в полном парадном мундире, при шпаге и орденах, отправился во дворец правителя.
Теперь он был важен и строг. Он олицетворял власть.
* * *
Баранов читал у себя в зальце. В очаге трещали две плахи душмянки, распространяя тепло и легкий запах дыма, на столе стояли приготовленные Серафимой свечи. Было еще рано, но весь день ползли тучи и, казалось, вот-вот стемнеет. В ожидании прихода Гагемейстера правитель читал донесение начальника редута св. Михаила в Нортоновом заливе, доставленное еще вчера «Алеутом», вернувшимся из плавания к северным берегам Аляски.
Начальник сообщал, что промысел песцов был удачным, что китобойная шхуна неизвестной нации хотела пристать к берегу, но, увидев российский флаг на редуте, скрылась, что в крепостцу опять приходил старый траппер Кулик и сказал, что нашел золото. Однако после того как в пургу погибла его дочь Наташа, помогая индейской сквау с ребенком переправиться через Юкон, и собаки притащили на нартах ее замерзшее тело к стоянке старика, Кулик, видимо, тронулся умом. Один, с ружьем и котомкой, он все бродит и бродит по самым недоступным местам, неизвестно чем питаясь и как существуя. Злодей Лещинский, которого он все еще продолжает разыскивать, по всей видимости, бежал в Канаду…
Правитель забыл о Гагемейстере, о дневных заботах и делах, несколько раз перечитывал это место, воскрешая в памяти недавнее прошлое, горе не только его одного. Он помнил, как после гибели Павла Кулик и Наташа покинули Ситху, первый — чтобы найти убийцу, вторая — чтобы хоть куда-нибудь уйти. Он словно видел их через годы и пространства… Далеко-далеко, среди горных ущелий, через скалистые перевалы двигались двое людей. Высокий, сутулый старик нес поклажу и ружья, девушка шла налегке. Тоненькая, в длинной меховой парке, она часто останавливалась, смотрела на синевшую внизу лесную равнину, на белые хребты Кордильеров, на дальнюю, чуть приметную полосу океана. Потом догоняла спутника. Оба шли к верховьям Юкона, уходили в суровую страну, быть может, совсем…
— Александр Андреевич! Офицеры! — приоткрыв дверь, скороговоркой доложил Николка. Он переписывал бумаги в соседней горнице и первый увидел в окно Гагемейстера и Понафидина, приближавшихся к дому правителя.
Баранов положил на бюро донесение, снял очки… Сегодняшнее письмо капитан-лейтенанта против воли его расстроило. Он потому и перечитывал бумагу начальника редута, чтобы отвлечься от неприятных мыслей и успокоиться. За последнее время Гагемейстер все больше и больше вмешивался в дела правителя, пора поставить ретивца на место. Пусть что угодно потом докладывает в Петербурге!
Командиры «Кутузова» и «Суворова» вошли в комнату. Понафидин держался позади начальника и, видимо, был смущен. Он то и дело поправлял шпагу. А Гагемейстер, не задерживаясь на пороге, сделал несколько шагов к середине зальца, коротко поклонился, затем, глядя поверх головы поднявшегося из-за стола Баранова, сказал высоким, изменившимся голосом:
— По распоряжению Совета Российско-американской компании и господ директоров, сего числа вручаю вам, господин Баранов, бумагу, данную мне в Санкт-Петербурге.
Он вынул из-за борта мундира давно приготовленный пакет, чуть не уронил его, быстро подошел к столу и, положив бумагу, снова вернулся на прежнее место. Понафидин упорно глядел в угол.
Баранов молча, открыто посмотрел на офицеров, надел очки, вскрыл конверт. Чтобы лучше видеть, подошел к окну. Лысая, с остатками белых волос голова правителя склонилась над бумагой.
«Совета, учрежденного Высочайшею волею при Главном Правлении Российско-Американской Компании, под Высочайшим Его Императорского Величества покровительством состоящей. Ново-Архангельской конторе приказание».
Далее говорилось, что «Преклонность лет Главного правителя американских областей г. Коллежского Советника и кавалера Баранова, болезненные его припадки и двадцатипятилетнее пребывание там в беспрестанных трудах и заботах давали ему право на неоднократные требования об увольнении его от должности; посему хотя два раза отправляемы были ему преемники Кох и Борноволоков, но они за смертностью не достигли того края, а после того, третьего способного человека, правление Компании заместить не могло; ныне же встретило оное достойную к тому особу в лице предъявителя сего, г. флота капитан-лейтенанта и кавалера Леонтья Андреяновича Гагемейстера, начальника кораблей «Кутузова» и «Суворова»; в рассуждении чего Совет Российско-Американской Компании определил и с тем же г. Гагемейстер писал к г. Баранову, чтоб он ему сдал свою должность, капиталы и дела принадлежащим образом…
Дано в С.-Петербурге, 1816-го года.
Подписали:
Гаврило Сарычев, Иван Ведемейер, Яков Дружинин, Михайло Булдаков, Венедикт Крамер, Андрей Северин. Правит. Канц. Иван Зеленский».
Это был конец. Удар в спину, издалека, подслащенный словами заботы! Все — чем отплатила компания!..
Баранов принял удар спокойно. Молча сложил бумагу, положил на бюро.
— Когда угодно принимать дела, сударь? — спросил он ровно и почти бесстрастно. Но даже Гагемейстер понял, какое душевное напряжение таилось за этим внешним спокойствием.
— Когда будет угодно вам, — поспешил он ответить учтиво. Теперь, по совершении главного, он рад был поскорее уйти, а об остальном договориться через помощников.
— Завтра, — сказал Баранов.
Он попросил только одного. Разрешения после сдачи дел перебраться в Озерный редут, чтобы там составить подробный отчет за все годы и привести в порядок коллекции. Гагемейстер милостиво согласился. Отныне он был хозяином.
Но утром капитан-лейтенант отменил свое согласие. Баранову было приказано немедленно сдать управление конторой Хлебникову, сдать все ключи и книги и никуда не уезжать из Ново-Архангельска. Новый главный правитель боялся соперника.
Глава седьмая
После отъезда Гагемейстера из Росса Алексей не вернулся на ранчо. Сперва пришлось доставить артель алеутов на Ферлонские камни, затем заняться верфью. Заложили новый двухмачтовый корабль, требовался неустанный присмотр. Помогали Петрович и Лука. Промышленный не поехал на камни. Пачка один справлялся с делом.
Пребывание капитан-лейтенанта в форте расстроило налаженную жизнь колонии, с его отъездом все вздохнули свободно. Но ощущение какой-то неуверенности осталось. А самое главное — значительно ухудшилось зрение Кускова. Иван Александрович уже не сидел до поздней ночи над книгами, не занимался с мальчиками. К окнам его горницы привесили ставни; порой они не открывались весь день. В полумраке не так болели глаза.
Но когда боль уменьшалась, Кусков, поглубже надвинув с большим козырьком картуз, шел на берег и в прерию, на верфь и на мельницу, где мололи пшеницу первого урожая, по-прежнему вникал во все дела.
В загонах для скота рос теперь свой молодняк, ожеребилась кобыла, подаренная Чу-Чу-Оаном жене Кускова. Черный длинноногий жеребенок служил забавой не только мальчикам, но и Луке, который не поленился утыкать загородку темно-красными ветками мадроны для защиты от слепней.
Алексей же большую часть дня проводил на верфи. «Вихрь» доживал свои последние сроки. Сырой аляскинский дуб, из которого он был выстроен, гнил, разрушался, нужно было торопиться спустить на воду новое судно до осенних бурь. Помощник правителя Росса хотел назвать новый корабль «Иван Кусков», но пока об этом не говорил ни слова. Думал сделать сюрприз Ивану Александровичу.
Давно прошли времена размолвок. Последние годы он сам убедился, как часто страдал правитель колонии, будучи не в силах соединить служение интересам компании и отечеству, как глубоко и скрытно переживал он этот разлад. Посещение Гагемейстера лишь усилило внутреннюю боль.
На «Вихре» Алексей хотел еще раз сходить в Монтерей. Нужно было окончательно узнать ответ губернатора о промысле бобров в заливе Святого Франциска, доставить кое-какие товары, оставленные для этой цели капитан-лейтенантом, и, может быть, увидеть Кончу… Последнее время не было часа и дня, чтобы он о ней не думал…
Он торопился ускорить поездку, тем более, что тревожные сведения о волнениях уже в самой Калифорнии нарастали. Пастухи видели далеко в прерии колонну всадников, а две ночи подряд с вышек форта можно было наблюдать в стороне испанских владений большое зарево, не похожее на степной пожар. Возможно, горела миссия или усадьба какого-нибудь дона, подожженная повстанцами.
Но в Монтерей поехать не пришлось. Однажды утром, когда Алексей с Петровичем проверяли обшивку нового судна, на верфь прибежал Манук и сказал, что из Сан-Францисской президии явился гонец и что Иван Александрович просит помощника немедля прибыть в форт.
Не переодеваясь, в холщовых штанах и измазанной смолою рубахе, Алексей поспешил к правителю. Кусков эти дни чувствовал себя лучше, но ставни в доме были прикрыты, и Алексей не сразу разглядел спавшего на лавке испанского гонца. Солдат ехал всю ночь да две ночи перед этим скакал из Монтерея.
— Вот, Леша, — сказал Иван Александрович, как только помощник поздоровался и выжидающе сел у стола, — дон Луис просит сегодня же повидаться с ним в Сан-Францисской миссии. Велел нарочному передать на словах. Придется тебе поехать. Из всех гишпанцев он один нам хотел добра. Видно, что тайное узнал, иначе не гнал бы человека ночью и не назначал бы встречу в монастыре.
Иван Александрович был обеспокоен, исхудалые пальцы его все время находились в движении. Видимо, нелегко ему теперь давалось сдерживать свои чувства.
— Поеду, Иван Александрович, — Алексей сразу поднялся, отодрал от ладони прилипший комок смолы, расправил подол рубахи. Беспокойство Кускова передавалось ему целиком. — Луис не погонит человека зря. А вы тут… — он глянул на осунувшееся лицо правителя, взъерошил по старой привычке волосы. — Берегитесь тут… На верфи Петрович управится, на мельницу Луку пошлю… Караулы прикажите выставить. Время тревожное.
Он старался не показать, что большая часть забот по управлению фортом сейчас лежала на нем одном и что он боится оставить Росс, пока Кусков болен.
Но Иван Александрович ничего не сказал и молча отпустил собираться в дорогу. Сборы были недолги. Выехали сразу же, не откладывая ни на час, с тем, чтобы в миссию прибыть вечером. Так просил Луис.
* * *
Падре Уриа давно умер. Падре Фелипе полгода назад предусмотрительно отбыл на Манилу. Миссией Святого Франциска временно управлял Винценто, еще более раздавшийся в ширину, но по-прежнему деятельный и веселый. Он встретил Алексея еще за воротами монастыря, притворился, что, совершая прогулку, увидел гостя случайно. Но когда сопровождавшие настоятеля монахи прошли вперед, дружески подмигнул и взмахнул четками.
Испытав раньше далеко не любезный прием в степной миссии, Алексей ехал сюда не очень охотно. Однако толстяк Винценто сразу ему понравился, и он подумал, что Луис, как видно, хорошо знал, к кому его приглашал.
Новый настоятель повел Алексея прямо на галерею, выходившую в сад и увитую уже наполовину голыми виноградными лозами, усадил за стол. Тут, на толстой домотканой скатерти, стояли два кувшина с вином, два стакана, на деревянной тарелке лежала вверх ножками какая-то жареная птица. Поодаль, в миске, темнели гроздья мелкого синеватого винограда.
— Подкрепимся с дороги, сын мой, — сказал настоятель и так шумно дохнул, садясь за стол, что затрепетали уцелевшие на лозах листья. — Да благословит нас святой Франциск Ассизский.
Он наполнил стаканы, вытер ладонью лысину и лицо и одним ловким движением вылил себе в глотку вино. Так он проделал несколько раз. Пока Алексей выпил свой стакан, один кувшин уже был пуст. Затем, взяв птицу за ноги, падре разорвал ее пополам, половину придвинул гостю, а вторую обглодал сам, выкинув кости в сад. Все это он проделал быстро, словно не Алексей, а он сам совершил утомительный путь.
Во время еды Винценто молчал. Зато, насытившись, он охотно начал рассказывать о своих злоключениях во время степного пожара, от которого чуть было не пострадала и миссия Санта-Роза, где он в это время жил, о гибели нового, строившегося монастыря, о сгоревших солдатах отряда приемыша Аргуэлло — Гервасио, единственного, кто вырвался из огня.
— Гервасио Сальварец? — насторожился Алексей.
— Гервасио Сальварец, мой добрый синьор. Сам дьявол бережет его!
— Он жил у Аргуэлло?
— Вырос с его детьми.
Гервасио!.. Алексей ничего об этом не знал. Теперь он понял, почему Консепсия не рассказывала о нем подробно, а только хмурилась и предупреждала остерегаться. Будто несла ответственность за его дела… Алексей почувствовал еще большую симпатию к девушке, гордой, честной и очень одинокой… Он еле сдержался, чтобы не спросить о ней у монаха, но тот уже поднялся, подошел к перилам галереи, прислушался.
— Луис! — сказал он, протягивая руку по направлению к саду.
Действительно, за купами деревьев, еще сохранивших листву, там, где, очевидно, пролегала дорога, послышался топот, затем короткое, сразу приглушенное ржание коня. Вечер только наступил, закатное солнце пробивалось сквозь деревья, обагрило выступ белой ограды, осеннюю траву, палый лист. Минуту спустя над стеной поднялась красноватая пыль, топот затих, а еще через минуту или две в саду показался Луис Аргуэлло в сером плаще и шляпе без позументов.
Живя здесь почти семь лет, Алексей ни разу не встречался с Луисом. Он только слышал о нем от Кускова, от промышленных, побывавших в Сан-Францисской президии. Рассказы о молодом коменданте всегда были полны приязни.
Он был мало похож на сестру. Среднего роста, темный от солнца, худощавый, с небольшой острой бородкой и усами, он сразу ничем не напоминал Консепсию. Только вглядевшись, Алексей заметил такое же, чуть удлиненное лицо, высокий лоб, разрез продолговатых глаз, однако не глубоких и ясных, как у сестры, а более светлых и беспокойных.
— Синьор — друг Кускова? — спросил он, быстро, по-юношески взбежав на галерею.
Он крепко пожал руку Алексею, почтительно и вместе с тем дружески подошел под благословение монаха, искренне огорчился болезнью Кускова и так же искренне обрадовался, узнав, что перед ним тот самый помощник правителя русской колонии, о котором он уже много слышал.
— От кого? — спросил Алексей шутливо. Они были почти ровесники, и оба сразу почувствовали друг к другу взаимное расположение.
— О, мне говорила Конча, сестра! — ответил Луис простодушно. — И капитан Риего. Я уже давно хотел вас видеть. Конча…
Луис неожиданно умолк, оглянулся. Лицо его стало озабоченным.
— Синьор Алексео… — начал он уже другим тоном. — Я просил приехать сюда, к отцу-настоятелю, потому что нельзя, чтобы знали в президии. Там есть люди, в которых я не совсем верю…
Луис еще раз оглянулся, очевидно, желая убедиться, что, кроме них троих, никого на галерее нет, отвел Алексея в угол.
— Монтерей заняли инсургенты, — сказал он тихо. — Губернатор бежал в Санта-Клару, много солдат убито… Мятежники прибыли на корабле… Отряд Гервасио ушел в прерию…
«А сестра?» — едва не вырвалось у Алексея, он даже подвинулся, но Луис ничего не заметил.
— Гервасио направился сюда, чтобы уничтожить ваш форт, перебить людей, а потом заявить, что это сделали мятежники. Он убедил губернатора, что нападение на Монтерей произведено при участии русских… Я хочу предупредить вас, потому что испанский народ — не предатели, а такие, как Гервасио, — не испанский народ…
Дон Луис волновался, кулаки его были сжаты. Как видно, подлость Гервасио потрясла его больше, чем известие о разгроме Монтерея.
— Прошу думать, что я, и сестра, и падре Винценто…
Алексей взял его за руку. Известие не поразило. Он только, как при всякой опасности, стал сдержанным и серьезным и трезво оценил положение. Услуга Луиса велика; главное, что среди испанцев были друзья, но в форте давно начеку, нападение врасплох невозможно, а в открытом бою люди Росса — не беззащитные индейцы!
— Спасибо, синьор Луис, и вам падре, и донне Консепсии! — сказал он как можно сердечнее. — Сегодня ночью я вернусь домой. И ежели когда придется… Наш форт всегда будет и вашим домом…
Час спустя Алексей уехал из миссии. Стало уже темно, провожавший его слуга скрылся за холмом, но Алексей не спешил, а один раз даже остановил коня, чтобы поглядеть на светившееся в ночном сумраке окно монастыря. Может быть, там была комната Консепсии?.. За деловыми разговорами он так и не расспросил о ней, хотя Луис сам сказал, что сестра живет здесь.
Он вздохнул, но снова все его мысли были о другом. Беседа в монастыре показала, что враги Росса не очень-то уверены в своих силах. Пройдет еще немного времени, может быть год, может быть два, улягутся все эти треволнения, можно будет вдесятеро увеличить посевы, строить настоящие корабли, торговать не только с Калифорнией. Александр Андреевич одобрит его планы. Он сам положил на это всю жизнь. И Алексей отдаст свою. Все у него впереди! И любимое дело, и друзья, и встречи. Разве радость от завершения самого трудного не близко?..
Нет, не близко…
Алексей вернулся в Росс рано утром. Было ветрено. По океану шла серая волна, полоскался над крепостью трехцветный флаг, из труб уносились дымки. Но небо было синее, чистое, розовый отсвет зари лежал на бревнах палисада.
Помощник правителя продрог от ночной сырости, стремился поскорее добраться до дома, погреться. Там, у очага, он расскажет Ивану Александровичу о поездке, о дружеском предупреждении дона Луиса и о личных соображениях по этому поводу. Уверенность в своих силах придавала ему столько бодрости, что даже нездоровье Кускова теперь не пугало. Он за двоих управится в Россе.
За воротами крепости он увидел Фросю. Присутствие жены Савельева в форте его несколько удивило. Ни она, ни муж давно уже не покидали фермы.
— Что случилось, Фрося? — спросил он, отдавая караульному своего коня.
Но та только низко поклонилась и не ответила.
— Да что у вас тут такое? — обернулся Алексей к караульщику, тоже хмуро и медленно перебиравшему уздечку.
— Судно с Ситхи, Лексей Петрович, — нехотя сообщил тот. — Насчет Баранова.
— Что насчет Баранова?
— Сменили!..
Алексей почти побежал к дому. Иван Александрович, видимо, даже не прилег этой ночью. Он сидел в самодельном кресле возле стола, гроздья оплывшего свечного сала свисали с подсвечника, матовыми каплями застыли на сукне. Ставни были открыты — осенью глаза Кускова не так болели, и при утреннем свете Алексей разглядел, как за одну ночь постарел его начальник.
— Знаешь уже, Леша? — Кусков поднял голову, большой рот его покривился.
— Знаю. Кто привез известие?
— На «Соколе» депеша доставлена. По приказанию нового правителя Гагемейстера… Не офицеры мы, Леша, и не дворяне. И не для своей корысти трудились…
Потом он встал, верный соратник Баранова, высокий, немного сгорбившийся, совсем седой, снял с шеи большую золотую медаль, которую носил всегда со дня посещения Гагемейстера, поглубже засунул ее в ящик стола.
— Вместе с Александром Андреевичем получали. За всю жизнь только и было ласки… Теперь расстаемся и с тобою, сынок!
Он протянул ему лежавшую на столе бумагу и, скрывая ярость, отвернулся к окну.
Алексей взял письмо. Это было приказание главного правителя российских колоний в Америке, императорского флота капитан-лейтенанта господина Гагемейстера, лично ему, бывшему подштурману Алексею Емелину. Бумагой предписывалось: немедля отбыть на Сандвичевы острова для ликвидации заселения Круля, а оттуда отправиться на остров Уналашку и вступить в должность помощника правителя конторы. Оставить Росс навсегда.
Росчерк пера, чернильная клякса, три сургучных печати… Дешево стоит человеческая судьба!
Глава восьмая
Отъезд Баранова с Ситхи пришлось отложить. Неожиданно прибывший в Ново-Архангельск на военном шлюпе «Камчатка» капитан Василий Михайлович Головнин несколько расстроил планы Гагемейстера. Честный и прямой моряк, Головнин не одобрил поступок с Барановым и заявил, что будет ходатайствовать о назначении бывшего правителя в Совет компании по американским делам. Гагемейстер знал Головнина и боялся теперь отпустить Баранова в Петербург одного.
Капитан-лейтенант дипломатически заболел. Властью, данной ему Главным правлением, он назначил на должность правителя колоний лейтенанта Яновского, помощника командира «Суворова», и послал его проверить Кадьякскую и Уналашкинскую конторы. Баранову же было предложено сдать все отчеты Хлебникову в течение двух месяцев — срок, необходимый для окончания ремонта «Кутузова». На нем Гагемейстер сам отбывал вместе с Барановым в Санкт-Петербург.
Баранов принял это приказание спокойно. Боль осталась глубоко в сердце. Он молча протянул ключи Хлебникову — минута, о которой думал долгие годы, минута, завершающая все, что он сделал и совершил и мечтал передать в надежные руки. Затем так же молча вышел из горницы.
Он прошел двор, миновал сторожевые будки у главных ворот, свернул в лес. По давно заросшей тропе добрался до развалин старой крепости, сел на обомшелый большой валун. Здесь он бывал не раз, отсюда открывался почти весь пролив с зелеными лесистыми островками, тускнел, сливаясь с небом, океан.
О чем думал бывший правитель земель, которые поднял для жизни своими руками? О будущем? Его у него не было. О прошлом? Его отнимали. О том, что остался один и даже семьи настоящей не оказалось?.. Сын от кенайки — слабый, болезненный мальчик ушел с Головниным на корабле, дочь оставалась с матерью, не покидавшей своего племени…
Невольно он думал, что нужно позаботиться о них. Горечь последних испытаний многое вытеснила из памяти. Он встал, по привычке отряхнул кафтан, медленно направился к крепости.
В тот же вечер Баранов написал Гагемейстеру письмо с уведомлением, что собирается отправиться в Кадьяк для свидания с семьей. И что доверяет Хлебникову произвести приемку складов в его отсутствие.
Капитан-лейтенант был раздосадован и возмущен. В ватном стеганом халате, в бархатной шапочке на редеющих волосах, он шагал по своей каюте и зло выговаривал Хлебникову, привезшему на корабль письмо.
— Нельзя отпускать его, сударь! Сие равносильно началу бунта. На Кадьяке и прочих островах тысячи кенайцев и алеутов, которые пойдут на крепость по одному его слову.
— Полно, господин капитан-лейтенант, — усмехнулся Хлебников. — Баранов не собирается с нами воевать. Он хочет позаботиться о жене и дочери.
— Не знаю! — отрезал Гагемейстер. — Не ведаю… И кроме того, я не могу задерживать корабль ради его прихоти.
Хлебников пожал плечами.
— Тогда велите господину Яновскому привезти семью Александра Андреевича сюда. Симеон Иванович пленен красотою его дочери и исполнит поручение с превеликим удовольствием.
Хлебников, как и почти все служащие компании, прибывшие с Гагемейстером, искренне сочувствовал Баранову и недолюбливал бездушного капитан-лейтенанта.
— Сюда?
— Именно, сударь.
— Гм…
Гагемейстер задумался. Пожалуй, это будет самым правильным и не задержит «Кутузова». Но, недоверчивый по натуре, он отпустил Хлебникова, не сказав ни да, ни нет, и лишь к вечеру написал распоряжение лейтенанту Яновскому.
Узнав о решении Гагемейстера, Баранов возражать не стал. Он отменил поездку, велел Серафиме приготовить запасную горницу и в ожидании семьи занялся вместе с Николкой разбором торговых бумаг и документов, отчасти написанных на клочках бумаги.
О том, что сам остался без средств, почти без копейки, он не сокрушался. Мучило и угнетало сознание, что о нем могут подумать как о человеке, присвоившем чужое добро, и он нетерпеливо хотел отчитаться до единой полушки.
Он, как и прежде, вставал на рассвете, разжигал камин, кипятил в котелке чай. Выпив две чашки, принимался за работу. Только зорю отбивал теперь караульщик. А один раз, когда в караульне проспали, Серафима побежала к столбу и сама позвонила в колокол. Все должно итти, как и прежде!
Серафима, Николка, промышленные, алеуты и даже Хлебников старались не нарушать привычной жизни крепости. Люди по-прежнему приходили к Баранову по делу, за советами и помощью, а старые шкиперы и зверобои признавали только его распоряжения. Хлебников молчал, стараясь сам узнать как можно больше полезного от бывшего правителя. Со скрытым негодованием и грустью он видел, кого лишается Россия в этих местах, и понимал, что другого такого человека Русская Америка не увидит уже никогда.
Баранов оживлялся, когда приходили люди. Особенно рад был соратникам, с которыми прошел весь свой путь. Их осталось немного, и они тоже стали седыми и старыми — его боевые товарищи. Они молча сидели на лавке у очага, в потертом кожаном платье, многие не снимали шапок и не расставались с ружьями. Охотники и зверобои пришли почти со всех редутов и одиночек, они не хотели еще верить свершившемуся. Пришел из-под Якутата и старик Афонин, давно перебравшийся туда с Уналашкой — индейской девочкой, подобранной им когда-то в лесу.
Правитель роздал им свое оружие, лично добытые меха, одежду. А старику Афонину вручил для Уналашки восемьсот рублей ассигнациями — все, что имел. Больше у него ничего не было. Оставалось неполученное за два года жалованье да несколько компанейских акций, которые он передавал детям.
Поняв, наконец, что слухи правильны, старики решили тоже покинуть компанию. Одни собрались уйти на Квихпак, другие — к индейцам в предгорья Кордильеров. Афонин хотел перебраться в Канаду.
— Не будет житья нам тут под офицерами да попами. От них сюда подавались. Теперь наш курс компанейский вышел, — сказал старый зверобой сердито.
Но Баранов сразу же прервал Афонина и на минуту снова стал прежним — властным и строгим.
— Не для одной компании мы жизнь свою клали, Афонин, — заявил он хмурясь. — Вы что, не русские люди? Кто лучше вашего знает места, народы, проливы, промысел? На вас, а не на правителе будут держаться сии земли.
Потом остыл, прошелся по зальцу.
— Жизнь наша тут, старые соколы, — добавил он тихо.
* * *
Яновский выполнил поручение только наполовину. Он привез в Ново-Архангельск одну Ирину, княгиня же Кенайская прислала благословение и просьбу о ней не тревожиться. Она останется со своим народом. Анна Григорьевна хворала, морское путешествие даже на Ситху выдержать не могла.
Баранов был опечален. Они всегда жили врозь, дочь старого вождя кенайцев никогда не расставалась со своими близкими, но сейчас, перед отъездом в Россию, ему хотелось ее увидеть. Кто знает, когда и где теперь соберутся они вместе?
Скрасила эти дни Ирина. Смуглая, темноволосая, похожая на мать, она внесла оживление в старый пустой дом, в котором бывала только в детстве. Обходила казармы, жилища алеутов, посетила все промыслы и заведения, выходила на байдарке в залив, расшевелила даже ленивого попа Тихона, и он со всем благолепием служил обедни. Ирине было семнадцать лет, она закончила Кадьякскую школу для девочек. Веселый нрав и открытый характер дочери Баранова покоряли и старых, и малых.
Покорила она и Яновского — молодого способного моряка. Взбешенный приказом Гагемейстера, оторвавшим его надолго от Петербурга, от друзей, близких к бывшим лицеистам — Александру Пушкину, Кюхельбекеру, молодым литераторам Грибоедову, Катенину, — от философских споров, негодуя на капитан-лейтенанта за его методы действия, он готов был теперь остаться здесь хоть на всю жизнь. Сердечно и с искренней почтительностью он попросил у Баранова руки Ирины. В разрешении своего начальства лейтенант не сомневался. Для планов Гагемейстера это могло быть только выгодой.
— Я люблю вашу дочь, Александр Андреевич! — прямо и горячо заявил он Баранову. — Смею надеяться, что и она отвечает мне тем же… Малое время нашего знакомства малым может показаться людям посторонним и черствым… Мое счастье — в ваших руках!
Баранов молча наклонил голову, притянул к себе лейтенанта, поцеловал в лоб. Как мог иначе он ответить человеку, которого полюбила его дочь?
— Живите с богом и будьте счастливы! — сказал он просто.
Свадьбу отпраздновали через три дня. На четвертый — молодые уехали к матери на Кадьяк. А спустя некоторое время Хлебников объявил Баранову приказ Гагемейстера готовиться к отходу «Кутузова». Корабль должен был покинуть Ситху на исходе недели.
Александр Андреевич последний раз обошел владения, посидел в литейной, в школе, заглянул в церковь, где сверкающий иконостас был его личным подарком, побывал на редуте св. Духа, простился с алеутскими старшинами. Полдня провел на могиле Павла. Отсюда были видны нескончаемые леса, далекие синевато-снежные хребты Кордильеров. Горный орел парил в вышине, словно сторожа безмерный покой.
Могила была окружена камнями, у подножия серого лиственничного креста лежал пук отцветающего вереска. Серафима сама перетащила сюда валуны, каждодневно приносила в миске пшено и сухарные крошки, рассыпала на камнях корм для птиц. И сейчас, не страшась Баранова, на кресте чирикала птичка, две другие перескакивали с валуна на валун.
Вернувшись во дворец, Баранов весь вечер писал письмо Кускову. С первым кораблем, отходившим в Росс, отправлялась туда Серафима, покидавшая Ситху навсегда. Теперь у нее остался один Лука.
Баранов отсылал свои книги и записи старому другу, прощался с ним, велел хранить Росс, жить в мире с соседями. Кланялся всем, особенно Луке и Алексею, давал последние советы. Написал и о свадьбе дочери и об отъезде с Головниным Антипатра. Просил уважать нового правителя, «ибо забота об общем деле поперед всего»…
Рано утром, дня за два до отъезда, пришел прощаться Котлеан. Давний враг трое суток гнал по проливу узкую кожаную пирогу, чтобы поспеть увидеть в последний раз человека, с которым воевал почти двадцать лет.
Один, без оружия, без боевых доспехов, подошел он к стенам крепости, назвал свое имя. С уважением и любопытством караульные проводили его во дворец. Он шел медленно и торжественно, не оглядываясь по сторонам, и так же торжественно приветствовал своего знаменитого противника. Затем уселся на шкуру возле камина, скрестив ноги, обутые в праздничные, с оторочкой из лисьего меха мокасины.
Некоторое время старики молчали. Котлеан курил трубку, морщинистое, цвета темной меди лицо его было сосредоточено, а в глазах таилась искренняя печаль. Двадцать лет они были врагами, но всегда уважали друг друга.
— Время состарило нас и нашу вражду… — сказал, наконец, Котлеан, вынимая изо рта трубку. — Мои воины ненавидели тебя и много лет замышляли месть. Но ты был справедливый враг, и кто знает — кто же наши друзья?..
— Твои друзья — мы, Котлеан, — ответил Баранов по-тлинкитски. — Я первый пришел сюда с миром, но люди, которые давали тебе ружья и порох, боялись нашей дружбы… Мы оба старики, нам не много осталось жить. Передай мои слова твоим воинам, и пусть наши дети не будут знать войны.
Он отдал ему тканный из птичьих перьев золотисто-огненный плащ — подарок короля Томеа-Меа, подзорную трубу и отличный, уральской работы, нож. Сам проводил за ворота крепости.
Вечером Александр Андреевич попросил Серафиму в последний раз созвать стариков, сварить пунш.
Вокруг огромного камина, в котором горели сухие кедровые плахи, как в прежние времена, собрались охотники и зверобои. Отсвет огня падал на их иссушенные непогодой и временем лица, на тисненые золотом корешки книг в двух шкафах, на богатые рамы картин. Промышленные сидели тихо, понурясь, негромко звякал ковш, которым хозяин наливал в кружки горячий напиток. Долгие годы прошли старики вместе, не многим из них придется свидеться вновь…
В углу, за столом, сидел Николка. Правитель позвал его и, как видно, о нем забыл. Мальчик с любопытством глядел на знаменитую гвардию Баранова и от сочувствия и уважения старался даже не шевельнуться.
Потом Александр Андреевич вышел на середину круга. Невысокий, сутулый, в новом черном сюртуке, еще больше оттенявшем его крупную лысую голову с остатками совсем белых волос. Заложив руки за спину, он негромко затянул свою любимую песню, сложенную им в далекие годы на новой земле:
Песню сперва подхватил крайний, с сизым шрамом на подбородке, охотник, за ним высоким, крикливым голосом вступил Афонин. Потом запели все. Не пели лишь Николка и Серафима, вышедшая из своей горенки и, скрестив под шалью на груди руки, безмолвно стоявшая в дверях.
Утром Баранов попрощался с Кириллом Хлебниковым. Уже был отслужен молебен, подана шлюпка, перевезены на корабль два небольших сундука с личным имуществом правителя. Николка стоял в полном дорожном облачении — он сопровождал Александра Андреевича в Россию.
— Поручаю тебе и твоим особым заботам людей, — сказал Баранов Хлебникову, и голос его дрогнул, — кои научились меня любить и будут любить и уважать всякого, ежели с ними справедливо обращаться… Прощай, Кирилл!
Он обошел палисады, в последний раз обернулся к крепости.
На стенах и у ворот выстроился гарнизон, в полной тишине стояло население Ново-Архангельска. А бухту и почти все проливы между островками заполняли сотни алеутских байдар и индейских пирог. Воины Котлеана, даже женщины и старики пришли проводить Баранова. Индейцы тоже сидели в своих лодках молча, безмолвие тысяч людей нарушалось лишь всплесками волны о береговые камни.
Баранов снял картуз, перекрестил землю, которую оставлял навсегда, людей, которых он любил. В глазах его стояли слезы, и он их не вытирал.
Потом быстро пошел к шлюпке.
…Опустились тучи, туманная сырость скрыла берега Ситхи, потерялась и вершина горы святого Ильи, а Баранов все стоял на корме «Кутузова».
Глава девятая
Снова был океан, вольный ветер, простор. Как в первые годы далеких странствий, Баранов часами стоял на юте, глядел на безмерную даль, думал о родине, об оставленных землях, о близкой встрече с Томеа-Меа, обещанной ему Гагемейстером. Он не знал еще, что капитан-лейтенант не собирался заходить на Сандвичевы острова.
Когда выдавались штормовые дни, бывший правитель Америки сидел в каюте с Николкой и косым алеутом Пимом, сопровождавшим его в Россию, учил, как распознавать на море паруса шхуны и клипера, фрегата и галиота, рассказывал о Кантоне, Охотске, о Сандвичевых островах, куда и сам шел впервые, о первом своем плавании на куттере «Святая Ольга». Всегда малоразговорчивый, молчаливый, сейчас он пытался рассказами о прошлом заглушить тоску.
Гагемейстер продолжал притворяться больным и не показывался на палубе.
Так протянулись четыре недели. К концу пятой Николка узнал от лейтенанта Подушкина, что Гагемейстер захватил из Ново-Архангельска всю переписку и книги правителя, ночи проводит за ними, ища скрытые капиталы. Он до сих пор не мог поверить, что бывший правитель не укрыл одного-двух миллионов рублей в чужеземных торговых конторах. Преданный Баранову лейтенант сообщил еще, что «Кутузов» взял курс в сторону от Гавай.
Александр Андреевич ничего не ответил негодующему, возмущенному Николке. Что мог он сделать, старый и бесправный, почти пленник? Он молча погладил взбудораженного мальчика по стриженым черным волосам, опустился на койку. В тот же день у него началась лихорадка.
«Кутузов» вошел в полосу бурь. Приближались воды Китайского моря, можно было зайти в Кантон или Макао, переждать штормовое время, но Гагемейстер торопился и вел судно прямо к Зондскому проливу. В смелости кораблевождения капитан-лейтенанту отказать было нельзя. Как только «Кутузова» подхватил тайфун, Гагемейстер оставил переписку и книги, забыл про мнимую болезнь и не покидал командирского мостика.
Тайфун трепал судно почти десять суток. Не было видно неба, дневной свет мало чем отличался от ночной тьмы. Черные валы рушились и швыряли корабль, вскидывали его, грохот и рев стали привычнее тишины. В задраенные люки пробивалась вода, билась грязно-белой пеной в стекла иллюминаторов, бешеный неутихающий ветер рвал паруса. Корабль срывался вниз, скрипя рангоутом, ложился бортом на волну, медленно приподнимался, взлетая на гребень, и снова падал в водяной провал.
Подушкин привязал Баранова к койке, несколько раз на день, цепляясь за стены, пробирался к нему в каюту, давал пить ром. Это было единственной пищей, а посещения — единственным уходом за больным правителем. Измученный морской болезнью, Николка ничего не в состоянии был сделать, а Пим расшиб голову и лежал почти без сознания в матросском кубрике. Лихорадочное состояние не покидало Баранова во все время шторма и, может быть, даже помогло его перенести. Зато истощение оказалось настолько значительным, что после бури он первые дни не мог сам подняться с койки.
Он лежал похудевший и маленький и только спрашивал, много ли еще осталось до России. Словно боялся, что не хватит сил выдержать путешествие до конца.
Обеспокоенный положением Баранова, Подушкин доложил Гагемейстеру, прося сделать остановку на одном из островов.
— Будем чиниться в Батавии, — ответил капитан-лейтенант. — По пути задерживаться не могу.
Через несколько дней вошли в Зондский пролив. «Кутузов» взял курс на Яву.
Дул легкий норд-вест, голубели небо и море, медленно приближался остров Северный, лежавший между Суматрой и Явой. Затем после полудня полностью открылся долгожданный берег. А к вечеру «Кутузов» уже был на виду у Батавии.
* * *
Старая голландская колония переживала упадок. Могущество Ост-Индской компании, распространявшееся на многие Малайские острова, было подорвано англичанами, и только столица колоний — Батавия — сохраняла видимость прежнего благополучия.
Плоский низменный берег с бесчисленными крышами домов, утонувшими в зелени пальм, европейские здания и мостовые, порт и загородные виллы, дальние горы, окаймляющие горизонт. На рейде между небольшими островками сновало множество лодок, похожих на китайские шампунки, с высокой кормой и квадратными парусами. Стояло на якоре несколько кораблей.
«Кутузов» отдал якоря в гавани перед Вельтавредом — новым городом. Сюда за последние десять лет, спасаясь от ядовитых испарений, переселились почти все европейцы и китайцы колонии, построили новые здания, каналы и площади, заложили дворец генерал-губернатора. В старом городе остались только таможни, морские склады, деревянные амбары для ссыпки кофе, замок, сооруженный голландцами сто пятьдесят лет назад.
Сразу же по прибытии в гавань Гагемейстер нанес визит губернатору, получил разрешение поставить судно в док. Тайфун потрепал корабль, снес бизань и реи на гроте, расшатал обшивку. Требовалось не меньше месяца на исправление повреждений. Гагемейстер получил разрешение и на переговоры с голландскими фирмами о продаже котиковых шкур.
Любезный прием, великолепные здания и мостовые, сотни богато одетых людей, коляски, всадники, разноцветные зонты, витрины и вывески, шум большого, почти европейского города заставили забыть о тяжелом переходе, о неприятных делах и предстоящем объяснении в Санкт-Петербурге. Гагемейстер вернулся на корабль в отличном настроении, лично навестил Баранова и распорядился перевезти правителя на берег в один из отелей Батавии.
— Вам нужно отдохнуть, — сказал он, стараясь не глядеть на бледное, осунувшееся лицо правителя, на исхудалую его шею, не прикрытую обычной косынкой. — Мы простоим здесь месяц.
— Я хочу в Россию, — ответил Баранов.
Однако он не возражал, когда Подушкин, Николка и Пим переносили его в шлюпку и доставили в старую, спокойную гостиницу, расположенную на берегу канала Рижсвижк. Отсюда виден был лазурный залив, тенистые аллеи канала, голландские домики с черепичными кровлями. Городской шум доходил сюда приглушенный, не утомлял и не беспокоил. Немного запущенное здание, прохладные комнаты, вежливая неторопливость китайских слуг чем-то напоминали Ситху.
Чаще всего Баранов сидел на нижней террасе отеля. В самом углу, затемненном полотняным навесом, Николка поставил кресло, и Александр Андреевич проводил в нем целые дни. Бурный переход по океану, волнения последних недель, а главное — бездействие, совершенно ослабили его. Он почти ничем не интересовался, ни о чем не расспрашивал, глядел на широкий залив с редкими парусами кораблей, на проступавшие вдали синеватые очертания острова Суматры. Единственно, что оживляло его, — сообщения Николки и Пима о ходе ремонта «Кутузова». Бывший правитель стремился поскорее увидеть свою родину.
Первые дни к нему приезжали голландские и китайские негоцианты. Они ехали выразить искреннее почтение тому, чье имя было хорошо известно не только на берегах Тихого океана. Прибыл и важный чиновник с официальным визитом (губернатор хворал и не мог лично посетить Баранова). Чиновник предоставил в распоряжение правителя губернаторский экипаж, проводников. Приглашал осмотреть город и остров, посетить дворец раджи в Сурабайе, посмотреть охоту на леопарда, пляски и игры малайцев.
Но все эти знаки внимания и уважения почти не тронули Баранова. Он оставался сидеть на своей террасе, вел немногословные беседы с Николкой, Пимом и навещавшим его каждый день Подушкиным. Он хотел только одного — поскорее отправиться на корабль, поскорее увидеть Россию.
— Поступишь там в мореходное училище, — говорил он Николке, — вместе с Антипатром плавать будешь…
О своих планах на дальнейшее не говорил ничего. Он даже не знал, есть ли у него деньги, как будет жить. Тоска по родине и беспокойство за семью — вот все, что сейчас наполняло его сердце.
И вместе с тем силы его слабели. Нездоровый климат Батавии, годы и пережитое потрясение сказывались с каждым днем. Подушкин доложил Гагемейстеру о состоянии Баранова и просил ускорить отход корабля. А то может случиться, что Баранов так и не дотянет до России.
Гагемейстер, как видно, хотел резко ответить, но сдержался.
— Лекарь не находит у него никакой болезни, — сказал он сухо. — А уйти отсюда я спешу не менее господина Баранова.
Однако он проверил ход работ по ремонту, приказал закончить в недельный срок. Он боялся ответственности.
Баранов окончательно слег. Расстроенный, он пришел с террасы в свою комнату, лег на кровать и уже не смог подняться. К вечеру ему стало худо, он начал задыхаться и все просил отвезти на корабль. Подушкин и двое матросов перенесли его на судно.
Два дня до отхода «Кутузова» Баранов бредил. Он громко вспоминал жену, Ирину, Антипатра, Кускова, звал Павла. Затем умолкал, шарил иссохшей, когда-то пухлой, маленькой рукой возле кровати, натыкался на голову Николки, стоявшего на коленях у изголовья. На какое-то время глаза его прояснялись, он внимательно и долго смотрел на мальчика, замечал стоявшего рядом Пима.
— Людей вольных по морям рассеял… Людей вольных…
Белые, белые корабли, обширные земли, великий океанский простор стояли за этой песней. Сильные люди…
С нею он и умер.
* * *
«Кутузов» выходил из пролива. Раннее солнце поднималось над скрывшейся в дымке Явой, пламенел восток. Океан сливался с небом, не было ему конца.
На корме корабля выстроилась вся команда. Матросы стояли «смирно», небольшой ветер колыхал приспущенный российский флаг. А посредине палубы, на двух досках, зашитое в белый саван, лежало тело умершего Баранова. Тяжелое чугунное ядро привязано к его ногам. Рядом стояли Николка и Пим. По рябому лицу алеута катились слезы, мальчик горько плакал. Слезы были на глазах матросов и лейтенанта Подушкина.
Только один Гагемейстер держался сухо. В парадном мундире, чопорный, подтянутый, он вышел вперед, раскрыл молитвенник, поглядел на солнце и медленно, с расстановкой прочел молитву. На корабле священника не было, последнее напутствие, по обычаю, совершал капитан.
— Сми-и-ирно!
Двое матросов подняли доски. Глухо стукнуло о борт ядро. Всплеск воды…
Правитель российских владений в Америке, сын народа, которому он служил, Александр Андреевич Баранов был похоронен в далеком океане. Так он и не увидел родной земли.
Вечером Гагемейстер в присутствии Подушкина и суперкарго вскрыл сундуки Баранова, описал имущество, бумаги. Выяснилось окончательно, что, кроме любимых вещей, книг и нескольких акций компании, у Баранова ничего не было. Хозяин обширных земель, проспектор и морепроходец, тридцать лет добывавший славу Отечеству и миллионы своим хозяевам, умер одиноким и нищим.
Последняя глава
Затихал конский топот. По дороге из Росса, той, что вела в прерию, уходил небольшой отряд индейцев. Закутанные в старые одеяла, опустив головы, всадники медленно удалялись к горам. Облако пыли тянулось вслед за ними, оседая на выгоревшую от солнца траву. Ни один из индейцев не обернулся.
Ворота крепости были раскрыты, голый флагшток остро пронизывал голубое небо. Обширный двор — пуст и тих, заколочены окна дома правителя, распахнуты ворота. А снизу, из гавани, доносились отдаленные возгласы, лязганье якорной цепи, крики чаек. Потом торжественно бухнула пушка… Русский корабль навсегда покидал берега Калифорнии.
На палубе стоял человек. Он был высокий и пожилой, седые волосы опускались до плеч, обветренное лицо выглядело усталым. Мало кто узнал бы теперь Алексея. Да и узнавать было некому. Из старых поселенцев остались одна Фрося и одряхлевший Лука, новые его никогда не видели. Четверть века — немалый срок…
Алексей только утром вернулся из Монтерея, где выправлял бумаги. Сапоги и темный кафтан еще запушены красноватой пылью. Российско-американская компания, по настоянию своего Совета, продала колонию Росс. Купил ее перешедший в мексиканское подданство швейцарский авантюрист капитан Суттер. По всей видимости, он был подставным лицом. Алексей приезжал забрать людей и передать швейцарцу имущество. Нынешний правитель колоний вызвал его для этого с Уналашки, откуда он не отлучался почти двадцать лет.
В Монтерее ему сообщили и о судьбе Кончи, с которой он так больше и не встретился. Она долго жила вместе с братом, навещала все миссии и поселки, никуда не уезжала далеко от Росса. И только несколько лет назад постриглась в монахини нового доминиканского монастыря. С тех пор ее почти никто не видел.
…Алексей долго не уходил с палубы. Снова, как много лет назад, глядел он на скрывающийся в тумане берег, белые вершины Сьерры-Невады, места, где он мечтал, строил, надеялся, жил…
Корабль шел тихо, медленно наползала белесая мгла тумана. И только на востоке, в сияющем солнечном мареве, лежал изумрудный, великий и вечный океан.
1947–1949