Дверная ручка затрещала.

Изобель смотрела на дрожащий стул, придерживающий дверь. Что-то ударило с силой, сотрясая дверь, и она подпрыгнула от неожиданности, взвизгнув.

Весь шепот сразу стих. Дверь замерла.

Неяркий свет, белый и кристально чистый, какой она видела в лесах, появился в одно мгновение внизу. Он медленно передвигался по трещинам, назад и вперед, как будто пробовал, пробраться ли ему внутрь.

Был звук с другой стороны, как будто марлевая ткань скользит по деревянной внешней двери, и Изобель боролась с желанием кричать. Тогда белый свет погас.

Тишина. Только звук их дыхания. А затем новый звук. Тихий и далекий.

Музыка.

— Ты слышишь это? — прошептала она, все еще прижимаясь к нему. Мелодия становилась громче. Одни инструмент, одна нота, она старалась соединить это в одно целое, пока, наконец, не поймет, что именно она услышала. Оркестр?

— Не слушай, — сказал он, его голос надломился. — Представь, что это нереально.

Музыка становилась устойчивее, тверже, и это были реальные струнные инструменты, вздыхающие в закрученном вальсе. Звук барабанных тарелок акцентировал изменение в мелодии. Вальс стал еще громче, в отличие от оглушительной, ломающей готической музыки. Это не могла быть другая группа, не так ли? Там не было никакой возможности. Она не услышала гитар. Нет вокала.

Новые голоса проникали из-за двери, отличающиеся от шепота, что они слышали за мгновение до этого. Эти голоса были более существенными, более живыми, звук реальных людей, смеющихся, говорящих и кричащих. Голоса неуклонно росли, сопровождаясь теперь тонким звоном посуды. Больше и больше голосов подхватили, по одному с каждой секундой, пока они не слились в единодушный, живой гул. Несмотря на легкий смех, вибрации, закрученную мелодию, Изобель сильнее цеплялась за куртку Ворена. Это не имело никакого смысла. Все это чувствовалось… неправильно.

— Кто там? — спросила она. — Что происходит?

— Изобель, послушай меня, — сказал он, повернувшись к ней. Ее взгляд оторвался от двери, и она посмотрела в его глаза, когда он заговорил.

— Найди дорогу в чащи. Когда ты будешь там, найди дверь. Ты поймешь, когда увидишь ее. Иди туда и не жди меня. Не верь всему, что видишь.

— Что? Но... Я… я... не понимаю.

Он встряхнул ее:

— Обещай мне!

— Ворен, я…

Ее голос застрял в горле, тишина захватывала, пока она смотрела, как его зрачки расширяются, в центре их рос укол страха, поглощая зеленые ирисы его радужных оболочек, пока в них вообще ничего не осталось. Ничего, кроме двух черных дыр размером с монету.

Она снова почувствовала, что начинает дрожать. Она потянулась к нему, но внезапно остановилась, когда черно-фиолетовые облака чернил, как тысячи ползающих насекомых, зашуршали за его плечом. Темнота окружила его, уплотняясь, грозя завладеть им, как бесчисленные щупальца какого-то бесформенного приведения. Облака обвились вокруг его плеч и рук.

Пара ослепительно белых рук сформировалась из извивающейся пустоты. Они вцепились, словно когтями, ему в грудь. Белое лицо женщины промелькнуло над его плечом — ее глаза были двумя пустыми впадинами.

Испугавшись, Изобель потянулась к нему. Она схватила его за руку, и на мгновение они крепко держались друг за друга.

— Найди дверь, — сказал он. Затем он отпустил ее.

— Нет!

Под шипения теней он отступил в открытую бездну тьмы. Его рука выскользнула из ее, несмотря на ее отчаянные попытки удержать его, а затем мрак охватил его, поглощая, переплетаясь, пока тьма не исчезла… и он вместе с ней.

— Ворен!

Она бросилась через пространство, которое забрало его. Она подошла к стене и прижала руки к древесине, ударяя по ней и крича.

— Ворен!

Она быстро повернулась, обводя комнату взглядом. Свет над головой продолжал раскачиваться. Взад и вперед. Взад и вперед. Тяжело дыша и со стучащим сердцем, она смотрела на лампочку, наблюдала за ней, как будто еще один оборот мог вернуть его обратно.

Она побежала к центру комнаты и повернулась кругом. Она остановилась, но комната продолжала вращаться вокруг нее. Она кружилась и кружилась, вращаясь все быстрее и быстрее, пока все не расплылось и не превратилось в туман. Свет. Смех. Голоса и музыка. Ее ноги ослабли. Головокружение настигло ее. Тело подвело ее, и колени ударились об пол. Гудение в комнате стало еще сильнее. Ее охватила тошнота. Она опустила голову, закрыла глаза и прижала руки к ушам, чтобы заглушить все.

— Хватит, — сказала она, потом закричала. — Хватит!

Тихий щелчок, словно отпирание двери, прорвался сквозь ее сознание.

Изобель подняла голову.

Комната перестала вращаться. Перед ней раскрылась дверь. За ней сиял свет — слабое алое свечение. Через щель Изобель увидела плюшевый черный ковролин и краешек густых черных занавесок.

— Давай, пошли, — услышала она мужской голос.

Его громкий голос возвышался над гулом разговоров и отдаленным пронзительным смехом. Зазвенели маленькие колокольчики.

— Куда? — спросил другой мужской голос.

— В твои хранилища.

Аромат корицы, свежеиспеченного хлеба, пряного мяса просочился сквозь дверь, заставив ее желудок сжаться. Она оставалась неподвижной, прислушиваясь и пытаясь сдержать рвоту.

Когда она подумала, что сможет, Изобель встала. На шатающихся ногах она проковыляла к двери. Она потянулась дрожащей рукой к ручке. Дверь открылась наружу, в противоположную сторону, чем прежде, и поддалась легко, казалось бы, только от ее прикосновения, чем от каких-либо усилий, чтобы толкнуть ее.

Музыка захлестнула ее, растущая и угасающая, мелодия подражала самой себе, затем снова повторялась. Комната богатая чернотой раскинулась пред ней. Толстые бархатные занавески струились с высоких окон, как неподвижные черные водопады. Призрачный свет играл сквозь витражи кроваво-красных стекол, отбрасывая переплетающиеся тени на мрачные стены и угольно-черные ковры.

— В подвалах невыносимо сыро, — сказал один из мужчин. — Они покрыты селитрой.

— И все же пойдем туда, — второй голос вернулся, и Изобель приняла его акцент за итальянский.

Колокольчики на его шапке снова зазвенели, и этот звук вытянул ее из комнаты.

Она держала одну руку на дверной раме, когда вошла в комнату, где запах духов и вина смешивался с запахом жирной пищи. Она подняла глаза и заметила еще больше черных занавесок. Они свисали со сводчатого потолка. В сочетании с глубокими малиновыми окнами, пространство казалось похожим на сокровенное помещение королевского склепа.

Но куда исчез склад? Готы и Мрачный Фасад? И почему это место кажется таким знакомым?

— Холод — это просто ничто. Амонтильядо! Ты ошибся. И что касается Лачизи, он не может отличить Шерри от Амонтильядо.

Двое мужчин стояли в двери напротив ее собственной, которая находилась в противоположном дальнем конце пустой комнаты. Их силуэты были окружены дымкой тусклого фиолетового света. Кем они были? О чем они говорили? И где она была?

Человек с шапкой с колокольчиками взял за руку другого. Второй человек опустил маску на лицо. Он завязал свой плащ потуже, и они поспешили выйти.

Изобель подкралась к своду, где они стояли.

Глубокий, сильный звук раздался за ее спиной, остановив ее. Шум послал волну вибрации через ковер, достаточно сильную, чтобы шторы зашевелились. Он прокатился через обувь Изобель и твердые черные стены. Ужас, как яд, растекся по ее венам, и она повернулась в сторону источника шума.

Как темный часовой, огромные черные часы стояли теперь вместо двери, в которую она вошла мгновением раньше. Часы, как неумолимый бог, светились белым светом в окружающей черноте, в то время как куранты отбивали несозвучную мелодию.

Музыка, голоса и весь смех мгновенно затихли при первых звуках мелодии. Мелодия часов звонко струилась и растекалась по комнате и коридору, звуча как фальшивая колыбельная.

Когда этот плач утих, прервавшись в конце затяжным, скорбным эхом, Изобель не могла слышать ничего, кроме звука ее собственной крови, текущей в ее ушах. Это и еще тихое вращение внутреннего механизма часов.

Она вспомнила, что была здесь раньше, но только у нее в голове. Это было именно так, как она себе представляла. Каждая деталь. Даже часы, которые теперь возвышались над ней, реальные, как сама жизнь.

Потом послышался звон, приглушенный и гулкий, и семя страха в Изобель возросло.

Она бросилась к часам, но какие-либо следы двери, через которую она прошла, исчезли. На ее месте серебряный маятник, размером с саму Изобель, раскачивался туда и сюда, как ранее лампочка на шнуре. Он качался взад и вперед каждый раз, когда часы пробивали час.

Четыре. Пять. Шесть.

Подождите. Сколько сейчас времени?

Девять. Десять.

Изобель подняла глаза на циферблат часов. Одна длинная стрелка была направлена на двенадцать, другая, более короткая стрелка указывала на одиннадцать. Она слушала, как последний удар пульсировал вокруг нее, пока не растворился в небытии.

Это был удар чистого молчания. Механизм в часах остановился, а затем легкий женский смех просочился откуда-то в комнату. За ним последовали звуки струн и голоса. Музыка снова заиграла, и где-то выскочила пробка от шампанского.

Нет. Нет. Нет. Это не реально. Она приложила руку ко лбу, пытаясь пройтись по своей памяти, вспомнить в обратном порядке события ночи. Это не могло произойти. Она спала. Она, должно быть, спала.

Маятник на часах разрезал воздух подобно косе, пожиная секунды. С каждым приближением его декоративной выгравированной серебряной поверхности появлялось пятнистое отражение Изобель.

Маятник вновь прошелся, открывая в кругу серебра фигуру с белым лицом и пустыми глазами, которая стояла позади Изобель.

Она, задыхаясь, развернулась, почти падая на часы.

Там никого не было. Ее глаза метнулись и поймали хвост быстрых теней, отбрасываемых в мерцающем свете кроваво-красных окнами.

Она снова посмотрела на часы, и маятник снова качнулся, отражая только её изображение. Изобель сделала шаг назад. Она посмотрела на часы и увидела дрожащую минутную стрелку. Изобель развернулась и побежала к фиолетовой арке.

Полночь. Так было и в рассказе. Вот когда это произойдет, поняла она, вновь чувствуя панику. Где бы она ни была, что бы ни происходило, сон или нет, у нее был час.

Один час. Чтобы сделать что? Чтобы найти дверь, о которой сказал ей Ворен? Он думал, что она оставит его?

И если она не сможет найти его до полуночи, что тогда?

Изобель отбросила эту сумасшедшую мысль и прошла через арку, убегая от чёрной комнаты. Фиолетовые стены сужались вокруг нее в короткий, изогнутый, почти туннелеобразный проход. Он направлял ее в другую комнату, примерно такого же размера, этот резкий фиолетовый цвет на окнах напоминал аметист в ювелирных изделиях.

Черная комната была пустой, в фиолетовой же стояли люди, разбросанные по всей комнате, одетые, как павлины и шуты, демоны и королевы. Там были маски, украшенные перьями и шелковые маски, сверкающие широкие платья с широкими рукавами, цилиндры и длинные плащи. Бесчисленные золотые украшения свисали с потолка, заполняя пространство, словно позолоченная солнечная система. Молодая женщина, украшенная белыми страусовыми перьями и бриллиантами, лежала, растянувшись на диване. Ее комнатный тапочек из слоновой кости свисал с одного пальца на ноге, бокал вина был в ее руке, она истерически смеялась, когда маленький человечек в зелено-жёлтом костюме шута наиграно падал.

Изобель сканировала лица в масках, их фигуры, ища кого-то — что-то — знакомое. Она вошла в комнату и стала обходить группы и пары.

Достигнув арки в следующую комнату, ей пришлось изменить направление, чтобы не быть задавленной длинными шлейфами гуляк. Держась за руки, они пробежали мимо нее, крича и смеясь. Последний из них, лицо которого было в облегающей маске собаки, схватил Изобель за руку, чтобы она пошла за ними. Изобель вырвалась от него и побежала, спотыкаясь, в соседнюю комнату.

Эта комната, белая как снег и декорированная пастелью, открывала широкий и круглый танцпол, заполненный вращающимися танцорами. Позолоченные детали находились на изогнутых стенах, простираясь все выше к куполообразному потолку. Вся комната сияла и искрилась подобно внутренней части яйца Фаберже.

Одетые, как радужные стрекозы, музыканты ютились в углу. Они лихорадочно играли на своих инструментах, тетива трепетала как крылья насекомых, которых они представляли.

Ритм, который они поддерживали, был ровный: раз-два-три, раз-два-три. Танцоры кружились как дервиши, юбки, украшенные бисером и драгоценными камнями, раскрывались.

Сухие и бледные, женщины выглядели, как несвежие пирожные. Высокие, с яркими заостренными масками, мужчины казались хищниками.

Она мельком увидела знакомую фигуру. Он отвернулся, танцуя с темноволосой девушкой в красном.

— Ворен! — Изобель выбежала на кристаллический плиточный пол, уворачиваясь от столкновений с танцорами, ныряя под руки в перчатках их хлопающих фанатов. Она потеряла их из виду, потом увидела пару снова и приблизилась к ним еще раз. Она была уверена, что это он. Его волосы, его рост и тело — они соответствовали. И девушка.

Была ли это Лейси?

Она побежала прямо к ним, толкаясь, чтобы пройти. Пара исчезала и вновь появлялась, мелькая через костюмированных придворных. Они закружились перед ней, скользнули за ее спину — потом прошли мимо. Она почувствовала, как кончик красной юбки дотронулся до ее ноги, и снова они пропали, и она боролась, чтобы последовать за ними, продвигаясь через руки одной из пар.

Наконец она догнала их и схватила его за плечо. Он повернулся. Черные глаза смотрели на нее сверху вниз через отверстия маски черной птицы. Он улыбнулся, сверкнув темно-красными губами.

— Думаешь присоединиться, чирлидерша? — спросил Пинфаверс.

Он отошел от девушки в красном, открывая ей платье двойника Лейси, дополненное пятнами, которые появились благодаря Изобель ранее.

По факту, это всё напоминало Лейси. Все, кроме безликого пространства, где должно было быть её лицо.

Из Изобель вырвался звук возмущения. Пинфаверс взял ее руки, потянув на себя.

— Что? Нет!

Он развернул её прежде, чем она успела вырваться, и они сжались в плотный круг. Мир смешался в сети хаоса, цвета и шума.

— Остановись! — закричала она, но он проигнорировал ее, кружа и вращая ее снова, почти толкая ее на другую пару танцоров в масках, которые неслись в сторону, смеясь.

— Где твоя маска? — спросил он. — Все носят маски, кроме тебя, чирлидерша. Ты пытаешься сказать, что тебе нечего скрывать?

Он потащил ее в танце.

— Отпусти меня!

— Знаешь, я болтал с твоим другом весь вечер.

— С Вореном? Где он?

— В самом деле, чирлидерша. Я начинаю думать, что ты просто одержима этим.

Он яростно оттолкнул ее, и Изобель отскочила, почти столкнувшись с парой придворных, которые выглядели как птицы-туканы. Она уставилась на них в замешательстве, те в свою очередь смотрели на нее, пока Пинфаверс не повел ее в танце дальше. Она плашмя столкнулась с ним, и он снова закружил ее.

— Я имел в виду другого твоего друга, — сказал он. — Кроме того, у тебя их так много. Это было трудно заставить их оставаться целиком честными! Но я бы не сказал, что он такой уж любитель поболтать. Типа сильный и молчаливый тип. По крайней мере, пока не закричит. Кстати, ты выглядишь прекрасно сегодня, я еще не говорил тебе? — улыбнулся он.

Стараясь понять значение его слов, которые сбили ее с толку, Изобель забыла на мгновение о мире, безумно вращающемся вокруг нее, забыла о танце. Она уставилась на него в раздумьях.

Усмехнувшись, он пристально смотрел на нее, как будто ждал, когда до нее дойдет. Но она пока не высказала свое подозрение. Если он говорил не о Ворене, то о ком же тогда?

Он увлек ее в очередном вращении. На этот раз Изобель почувствовала, как она с легкостью закружилась.

Так или иначе, в то время как она не обращала внимания, ее тело принимало участие в танце. Ее ноги следовали шаг за шагом. Она посмотрела на свои розовые туфельки, смутившись при виде их, скользящих по полу. Это выглядело так, как будто она прекрасно знала, как танцевать, хотя она никогда в своей жизни не танцевала вальс.

— Вот сейчас намного лучше, — сказал он, притянув ее к себе. — Посмотри на это, ты естественна. — Потом они снова завращались под трель колоколов, и Пинфаверс, откинув голову назад, стал подпевать себе под нос.

Под маской она могла разглядеть неровные зубчатые контуры отверстия на его лице, острые красные зубы внутри.

Что-то внутри нее хотело оттолкнуть его. Убежать. Но ее ноги были захвачены в танце. Он повернул ее так, что она прижалась к нему спиной. И он переплел свои когтистые пальцы с ее, положив одну руку на талию, будто вел ее на прогулку.

Она беспомощно следовала за ним, ее глаза пробегали по белой руке, которая была на ее боку, красные когти сжимали розовую ленточку. Она хотела отскочить от него, отодвинутся, но чья-то лавандовая юбка прошелестела мимо ее собственной, побуждая ее придвинуться обратно к нему. Он крепче прижал ее к себе.

— Посмотри, — прошипел он.

Изобель подняла голову. Танцоры смешивались вокруг них, как уносящиеся штормом цветы, их головы держались на одной стороне, когда они кружились с непринужденностью.

— Посмотри на них, — прошептал он ей на ухо. — Ты когда-нибудь видела что-либо подобное? У них есть все, не так ли? Все, кроме одной единственной заботы, чтобы жить.

Изобель вырвала свою руку из его холодного жесткого захвата. Он схватил ее и еще раз развернул ее к себе лицом, низко наклоняя ее. Мир перевернулся, а потом он выпрямил ее слишком быстро, и она поднялась с плавающим взглядом. Он снова схватил ее за руки. Его нога подтолкнула ее ногу, увлекая ее обратно в танец.

— Разве ты не видишь, глупая девчонка? Разве ты не знаешь, что здесь ты сможешь делать все, что захочешь? Ты сможешь иметь все.

— Это не реально, — сказала она. — Всё это нереально.

— Ты реальна, не так ли? Попробуй. Подумай о том, что ты хочешь. Подумай о том, чего ты хочешь больше всего. Подожди. Я знаю... но сначала ты должна закрыть глаза.

Он прекратил танцевать вальс и поднес когтистую ладонь к ее лицу. Невольно глаза закрылись. Когда она снова открыла их, перед ней стоял Ворен.

Ушибов и порезов на его лице уже не было. Не было никаких признаков карандаша под глазами или тонкого серебряного колечка в его губе. И его волосы яркие черные, какие она знала, теперь были пшеничного цвета. Он улыбнулся ей, его глаза почему-то были теплыми, зелеными, как лес. Каждое отличие в нем было само по себе едва уловимым, но вместе, его полное изменение было существенным. Он казался таким… нормальным.

Она подняла руку, чтобы пройтись по его челюсти пальцами, как он это сделал в ту ночь возле ее дома.

Он переплел пальцы с ее свободной рукой, и она была удивлена, не почувствовав остроту его кольца-дракона или жестких уголков его школьного кольца. Его кожа была такой теплой против ее собственной. Она взглянула на пуговицы его рубашки. Она была синей — ее любимый оттенок — и она хорошо смотрелась на нем.

Она подняла глаза, вглядываясь в его лицо.

— Доверься мне, — прошептал он.

— Но я…

— Просто отпусти.