1

К бразильскому побережью подошли южнее Пернамбуку, и англичане увидели безлюдную и безлесную холмистую землю с редкими лохматыми пальмами и бутылкообразными деревьями с мелкими листочками. На такую унылую пыльную землю и высаживаться-то никому не захотелось, хотя земли никакой давно уж не видели, вроде и соскучились…

Пошли к югу, к великой бухте, где в шестидесятых годах гугенотами был основан Форт-Колиньи. Но существует ли он доныне? Войдя в бухту Гуанабара, англичане потеряли на несколько минут управление: пейзажи по берегам были настолько прекрасны, что матросы, разинув рты, остолбенело любовались отвесными скалами из розового, серого и голубого гранита, роскошными лесами, замысловатыми взгорками — то в форме сахарной головы, то клыком из воды, то как сидящий дед… И из камня торчат-сверкают громаднейшие кристаллы горного хрусталя — такие, что, расскажи в Англии либо в России, — никто и не поверит… Бабочки такие, каких Федор и в Вест-Индии не видывал, за кабельтов видны… Радуги над мелкими водопадиками, коих сотни с разных сторон в бухту спадают с гор… Красотища!

Но если б не Нуньеш да Силва, проведший англичан без приключений по лабиринту проливчиков меж островами и скалами — они б и места Форт-Колиньи в месяц не отыскали. Увы… От гугенотского поселения осталось одно пепелище. И Федор, печально разглядывая останки поселения, вспомнил своих убитых родных и симаррунов и подумал, как разно живут люди, непохоже друг на друга — и как однообразно гибнут. Сожженный мирный православный погост русских и сожженный укрепленный форпост протестантов-французов выглядели одинаково. Почти. Как люди — при жизни ну совершенно разные, и ничего меж ними-то и общего нет, и не понимают языки друг друга — а истлеют, и остовы с черепами неразличимы сделаются…

Может быть, все эти различия, и вся жизнь вообще — так, кажущееся, а главное, настоящее — смерть, скелеты, пожарища? Тут он увидел крест, к которому были прикручены цепью обугленные останки человека, и ему вовсе тошно от этого — ну сказочно прекрасного — места стало… Он испытал нешуточное облегчение, когда корабли отошли от этого берега…

2

Более к бразильскому берегу уж не приставали, хотя шли почти все время, не теряя берега из виду до заката, — к ночи отворачивали подалее, чтобы нечаянный шквал, или пригонное течение не натолкнули на прибрежные рифы… Но вот горы отошли от берега или просто кончились, пошла степь плоская… Подлиннее стали ночи, короче дни, а главное — остались позади мгновенные тропические закаты.

Да, это была уж иная страна… Вот берег стал вовсе плоским — с палубы, не приставая к берегу, за версту вглубь материк просматривается. Вот берег стал отворачивать на запад, ветры стали неустойчивы, вода мутна и вдвое преснее. Это были признаки великой реки Ла-Платы (принятой Магелланом в свое время за пролив, ведущий в другой океан).

Испанцев не было видно. Лишь индейцы — судя по всему, немирные — подскакивали на неоседланных конях к берегу и грозились дротиками, а то и метали их.

Чувствуя, что люди приустали — после длительного перехода через Атлантику толком так еще и не отдохнули, потому что расчет на гугенотские поселения в бухте Гуанабара рухнул, — Дрейк приказал войти в реку. Впрочем, какая ж это река, если с марсовой площадки берегов не видать? Только и догадываешься, что уже не в открытом море, по сильно опресненной воде да по заметному встречному течению. Кстати, течение несло много подмытых рекою стволов — деревья с мелкими, вроде ивовых, листочками и терпко пахнущей корой. Видимо, шел осенний паводок…

Дрейк намеревался стать на якорь у берега — но это не удалось. В одночасье небо дочерна истемнело, нависли тучи — и разразилась буря необычайной свирепости. Ветер трижды переменялся в продолжение одного часа — и наконец понес суда к северному берегу Ла-Платы — а там моряки по цвету воды еще вчера определили гиблые отмели… Спас экспедицию в очередной раз португальский кормчий. Он поднялся на мостик «Пеликана», отстранил мистера Худа коротким движением смуглой маленькой руки и сказал:

— Теперь мой час. Кто хочет жить дальше — слушай меня!

И властно повел «Пеликана» в никому, кроме него, не видимый, извилистый проход меж отмелей. За флагманом потянулись остальные корабли. При виде отмелей вот, рядом с бортом, капитана Худа стошнило! Справясь с собой, он робко скомандовал, глядя на португальца:

— Вязать вешки и скидывать с обоих бортов через полкабельтова!

Нуньеш да Силва закивал:

— Мудро, капитан! Я не то что забыл об идущих сзади, а не привык думать о других — всегда вел одно судно — никогда караван.

Но течение сказывалось, вешки сносило — и шедший последним «Сент-Кристофер» сел-таки на мель. Но через час и он снялся — самостоятельно, благодаря начинающемуся приливу.

Да Силва объяснил причину таких бурь, а преподобный Флетчер это объяснение записал. Полвека назад на этих берегах попытались закрепиться португальцы. Они так мучили местных жителей, что те, не видя никакой иной возможности противостоять вооруженным железными клинками и огнестрельным оружием чужеземцам, заключили сделку с дьяволом! И теперь, завидев европейский корабль у своих берегов, запродавшие свою душу Князю Тьмы туземцы садятся в кружок на землю — и начинают подбрасывать в воздух пригоршни песка. От этого поднимается страшный ветер, то и дело меняющий направление (он может задуть вообще с любой стороны света — если только индейцы, сидящие на земле, образовали замкнутый круг. Если же нескольких человек не хватило для образования такого круга, либо кто-то из них отошел — с тех румбов, спиною к которым не сидят дьяволопоклонники, ветров не будет!). Потом наступает столь густой туман, что затруднительно отличить небо от земли. Затем разражается такой ливень, что уж никто и ничто спастись не может! При этом ветер громыхает, как гроза… От этих неожиданных бурь — «памперо» — уже погибло в этих водах множество кораблей и лодок…

Когда шторм стих — оказалось, что «Сент-Кристофера» отнесло куда-то за пределы видимости. Пришлось вернуться к заранее обговоренному месту рандеву близ входа в Ла-Плату. После двух дней ожидания бывшая «Мария» появилась на юго-восточном горизонте. Дрейк назвал мысок, прикрывающий с севера неглубокий заливчик, избранный местом встречи, мысом Радости — в честь восстановления полноты эскадры. Затем по решению Дрейка корабли неделю поднимались вверх по течению Ла-Платы.

3

Это было приятное, безопасное и нетяжелое путешествие. Ни штормов, ни штилей, волнение небольшое — да и то вызвано не силой ветра, а тем, что ветер дул попутный англичанам, и он «взъерошивал» воду, поскольку корабли шли против течения.

Наконец, по правому борту увидели струю прозрачной воды, выделяющуюся среди ла-платской коричнево-зеленоватой мути так же резко, как застекленное окно среди глинобитной стены. Струя шла от устья притока. Выслали шлюпки, наполнили бурдюки и бочки пресной водой, вылив без сожаления даже свежую, позавчера набранную из Ла-Платы. Впрочем, за два дня в бочонках со свежей забортной водой отстоялось на полтора дюйма тонкой глина-песчаной смеси! Матросы повеселели: ведь согласитесь, что нет обиднее смерти, чем смерть от жажды на борту корабля!

27 апреля поворотили назад. Путь, пройденный вверх по течению за неделю, вниз был пройден за пять дней — да и то из них более полусуток заняла охота на невиданных зверей, похожих на поросенка, вырядившегося в рыцарские доспехи. Позже узнали, что зверей этих испанцы и индейцы называют «броненосцами».

Когда отчалили и Питчер приготовил мясо добытых зверей, Дрейк после пробы кисло сказал:

— Признаться, такое мясо стольких трудов не стоит.

— Ну почему, Фрэнсис. Мясо вполне приличное. Даже, можно сказать, на поросенка похоже, — добродушно ответил Том Муни.

— Можно. А можно и не говорить. Если уж очень хотеть — то, действительно, некоторое сходство с поросенком отыскать можно.

— А вот это не лучше?

— А что это? — подозрительно спросил Дрейк. — Тушка на кролика похожа…

— Видел бы ты лапы этого «кролика»! — ухмыльнулся Том Муни.

— А что такое?

— Да ничего особенного. Просто лапы эти с перепонками. Как утиные…

— Тогда жрите сами!

— И будем. По слухам, оч-чень вкусно!

Федор тоже рискнул — и не прогадал. Мясо жирное, сочное… А мистер Фрэнсис отхватил себе солидный кусок гуанако — зажаренная целиком туша походила с виду на серну или молодого оленя. На вид. Но никак не на вкус…

— Тьфу ты, дьявольщина! Мочой какой-то отдает или еще похуже чем! — Дрейк выплюнул непрожеванным первый же кусочек и потребовал вина — запить эту гадость. Осушив залпом стакан, он приказал:

— Эту мерзость со стола — долой! А мне, так и быть, дайте этого болотного бобра или кто он там!

Но нутрию уже доедали — и пришлось адмиралу довольствоваться «поросенком в доспехах».

Странно было взобраться во время охоты на невысокий, пологий пригорок и увидеть бескрайнюю степь с жухлой бурой травой — а на ней пасущуюся нелепую птицу «нанду». Слишком малые для мощной туши крылышки ее просто не подняли б. Зато бегала эта птичка быстрее лошади и свирепо лягалась мозолистыми лапищами!

И ни человека вокруг — только пасется почти непуганное зверье. Благодатные места эти! Кончается апрель — а это уж осень глубокая по-здешнему, а травы есть такие, что растут-зеленеют себе. И погода вполне летняя, а земля… Ну-ка посмотрим, какая землица тут…

Федор с трудом продрался тесаком сквозь дерн — и увидел жирный, чистый чернозем. Полфута, фут, полтора, два — и все черная земля не кончается!

— Эх, вот бы куда нашим хлебопашцам переселиться! — сказал он мечтательно. — Земля-то вон какая жирная, и сколько ж ее, и вся ничья…

Подошли другие моряки, полюбовались на вывороченную Тэдом кучку чернозема — и тоже заахали восхищенно:

— И земли-то — бери себе сколько угодно, сколько вспахать осилишь…

— И никакой аренды платить никому не нужно…

— Только переселяйся сюда — и живи себе! Только вот как добраться?

— Вот то-то и оно…

— Никаким образом сюда не переселишься. Кто тебя повезет и сколько за перевоз возьмет, ты подумал? Э-э!

— А ежели и получится — испанцы налетят: и налогами задавят, и инквизицию введут…

— А тут-то будет пострашнее, чем в самой Испании…

— Чего ради? Тут, наоборот, вольнее будет, потому что от начальства подальше.

— Тэдди, ты ведь бывал в Испании — объясни человеку!

— Объясняю. Тут каждый мелкий чиновник будет над тобою королевские права иметь — именно потому, что Испания далеко, а он близко. Морда твоя не понравится или не так посмотрел — он и будет над тобой измываться. А Испания далеко, и управы на него нет никакой…

— Соб-баки! Хуже наших!

— Хуже. А сколько земель под себя подгребли!

— Сами не «ам», и другим на дам.

— Точно. У них людей не хватит все это заселить, даже если все до последнего человека сюда переедут…

Беседуя на эту, волнующую каждого матроса тему (ведь матрос — или сын, или внук, или зять крестьянина), они охотились — на местных худощавых зайцев-«агути», и на водосвинок — грызунов, умудрившихся быть похожими одновременно и на морскую свинку, и на хомячка (только вымахавшего в порося размером), и на кролика — вкусных, но уж больно ловких в воде, а на берегу довольно неуклюжих…

4

Корабли экспедиции Дрейка шли к югу от Ла-Платы. Безрадостная плоская земля с невысоким глинистым обрывом над узеньким мелкогалечным пляжем. Изредка на горизонте появляются пугливые стайки индейцев на лошадях… Ни у Дрейка, ни у кого из команды не появлялось особенного желания еще раз приставать к столь скучному берегу. Единственно — бабочки были в изобилии. Ветры то и дело приносили и раскидывали по наветренному борту оглушенных ударом с лету о паруса красавиц, обычного (много меньше тропических) размера, но самых странных для бабочек расцветок: шоколадных, бронзовых, серо-зеленых с черной каймой…

Но вот берег, идущий последние дни в направлении почти широтном, с востоко-юго-востока-к-востоку на западо-северо-запад-к-западу, вновь повернул на юг — и берег этот из ровно плоского стал отныне вздымающимися одна над другой террасами из чего-то очень похожего — по крайней мере, издали — на меловые скалы Дувра…

Снова налетела черная буря — только теперь тьма шла не с юга, а с запада, с материка — и… И во мраке исчез «Лебедь», на коем содержался под стражей «советник» Томас Доути. Это всерьез встревожило Дрейка.

Добро, если буря отнесла корабль за пределы видимости. А если Доути удалось склонить команду или капитана на свою сторону? И если сейчас барк «Лебедь» уже спешит домой, в Англию?

Без этого пятидесятитонного корабля, третьего по размерам в экспедиции, Дрейк обойдется. Задачу будет немного сложнее выполнить, но лишь немного. Но вот если, воротясь в Англию по завершении великого плавания, Дрейк и его соратники будут арестованы… Если им сообщат, что доверенное лицо влиятельнейших людей, мистер Томас Доути, такого нарассказывал, чудом освободясь из незаконного заключения, что их всех давно уж судили заочно и приговорили… А уж чего может нагородить этот высокообразованный интриган — это Дрейк мог себе представить. Нет, ему никак нельзя предоставить такую возможность! Нельзя позволить мистеру Доути добраться до Англии раньше Дрейка ни на час! Его надобно изловить. Немедленно!

Дрейк приказал марсовым высматривать по правому борту подходящую бухту. Вскоре таковая была обнаружена. Но когда корабли Дрейка втянулись в нее — обнаружилось, что это не бухта, а большой залив, вдающийся в сушу не менее чем миль на сто, да еще и расширяющийся по мере углубления в материк. Это явно был тот залив, что назван великим Магелланом в честь святого Матвея (Сент-Метьюз по-английски). Дрейк приказал всем кораблям войти в залив и в третьей встреченной по правому борту бухте дожидаться его. Сам же он отправился назад, на север. В то, что искать пропавшего «Лебедя», возможно, следует на юге, Дрейк не верил. Капитан «Елизаветы» Джон Винтер предложил было поискать и к югу — он готов выйти сам — но Дрейк хмуро приказал:

— Всем ждать меня. Из найденной бухты никто, никуда! Кто захочет поохотиться или просто погулять — отпускать без ограничений!

На «Пеликане» осталась половина команды, да по двое добровольцев с других судов флотилии.

Федор остался на берегу. Все же — пока не так много в христианском мире людей, повидавших эти земли хотя бы мельком, с борта корабля. А другого шанса увидеть их ведь не будет никогда!

5

…Беловатая земля, грубая и тощая. Лаплатского чернозема тут и в помине нет. Жесткая трава, часто не зеленая, а голубоватая. Не сплошная, а так: где густо, а где и пусто. Много осоковых кочек, есть вроде брусники кусточки, и кое-где кустарнички, чаще всего колючие, невысокие, жмущиеся к земле. Небо бледно-синее, прозрачное, без единого облачка…

Пройдя от берега миль пять, остолбенели: тихо, пусто — а среди этой спокойной пустыни лежит на спине человек, индеец в кожаных штанах, и брыкается, и задом по земле елозит так, что аж пыль поднимается, и извивается…

«Юродивый!» — подумал по-русски Федор.

— Сумасшедший! — сказал кто-то из матросов.

— Эк его разбирает! Точно рожает. И при этом молчит, — задумчиво сказал боцман Хиксон.

— А может, его ядовитая змея ужалила? — предположил юнга Вильям Хоукинз-третий.

— Какая? Разве есть такие змеи?

— Какие?

— Да вот такие: чтобы кого укусит, от боли бы прыгал, а голос пропадал.

— Не знаю. Я про таких вроде не слыхал — но, может, в здешних краях и бывают. Иначе как объяснить?

— Не знаю, как. Подойдем поближе — может, человеку помочь нужно…

Подошли, заговорили по-испански. Парень вздрогнул (потому что англичане на всякий случай подходили к макушке, так что он их не видел, — и тихо!), досадливо сморщился и даже обругал их… сумасшедшими! Встав, он оказался более шести футов росту и ничуть не бесноватым. И в помощи он вовсе ни в какой не нуждался. Он таким манером на гуанако охотился.

Здесь, в степи, этих белошерстых животных, враз похожих и на козу, и на верблюда, было великое множество. Стада голов по двадцать-тридцать виднелись всюду — а южнее, по словам индейца, и вдесятеро большие стада не в едкость! Беда в том, что уж больно они осторожны. Пасутся в ряд, а вожак всегда стоит носом к ветру и чуть что заподозрит — орет резко и громко… И все стадо вмиг срывается с места!

Догнать их и на хорошей лошади мало кому и редко когда удавалось. Про такие случаи песни слагают! Бегуны неутомимые — но любопытные, как женщины. Если наткнешься на них неожиданно или против ветра подберешься — как заметят, застынут на мгновение, разглядят тебя, потом внезапно брызнут прочь, отбегут на безопасное, с их точки зрения, расстояние (причем оно и на самом деле безопасно: неизвестно, как они его устанавливают, но всегда оно чуть-чуть больше выстрела!) и остановятся. И снова замирают и глядят. А если, завидев стадо их на горизонте, ляжешь и начнешь выделывать что почуднее — гуанако из любопытства могут приблизиться настолько близко, что успеешь лук схватить и стрелу достать прежде, чем умчатся.

— А еще хорошо охотиться на гуанако большой компанией — только шуметь не надо. А надо выбрать такое место, чтобы с разных сторон можно было двигаться с одинаковой скоростью. А гуанако, если к ним подходят люди одновременно и с разных сторон, теряются. Дуреют как бы — и тогда их легко окружить и согнать в одно место. Даже в загон загнать. Только не всякое место для этого годится. Например, если река рядом или озеро — не пойдет. Потому как эти твари отлично плавают и воды не боятся…

— Погоди, а зачем на них вообще охотиться? Мясо же противное…

— Э-э, это для тех, кто секрета не знает, оно такое. А если его вымочить сутки в кислой прохладной воде — с ягодным соком и горным снегом — да поджарить на угольях — ого! — хитро прищурился индеец.

— Испанцам вы этот секрет не открыли? — понимающе ухмыльнулся в ответ Федор.

— Почему? Нам не жалко. Гуанако в степи на всех хватит. А вы кто? Вы не испанцы, что ли?

— Мы их враги вообще-то. Англичане. Еретики.

— Да, верно. Они все больше темноволосые, как и мы. А вы имеете волосы цвета зимней травы. Похоже, что так. Значит, не все белые заодно?

— Нет. А есть совсем чернокожие люди, тоже враги испанцев…

Но уж в существование черных людей индеец так, похоже, и не поверил. А симаррун Диего, единственный чернокожий на борту «Пеликана», ушел в море с Дрейком.

А в охоте на гуанако словоохотливый индеец научил англичан многим тонкостям. Объяснил, как вялить мясо таким образом, чтобы неприятный привкус уменьшался еще до начала приготовления пищи. И где искать табунчик, увидев кучу дерьма, — гуанако, оказывается, имеют обыкновение использовать для своих «уборных» постоянные места. И рассеянные тут и там конусы до двадцати пяти футов в окружности — вовсе не муравейники, как решили англичане, а эти «памятники».

— Этим пометом можно отлично топить очаг зимой: дым ничем не пахнет и глаза ест меньше, чем дым от травы, — сказал индеец (Туайя его звали на языке его племени «техуэльче»).

На следующий день они испытали тот способ охоты, когда к стаду одновременно с разных сторон подходишь. И остервенелую драку самцов видели: те не столько копытами дрались — сколько кусались. Туайя сказал, что нередко гуанако до смерти закусывают соперника! Потом Туайя показал новым друзьям большую гору костей. Это было кладбище гуанако, которые и помирать приходят в излюбленное место — как и испражняться. По длинным костям и ребрам, смешанным в куче, трудно было посчитать, сколько же здесь всего животных упокоилось, но черепов было в одной куче более трех десятков…

Всего за два с половиной дня убили сорок одного гуанако и отдали половину смущенно отнекивающемуся туземцу — за науку. Тот крикнул по-своему, вроде и не особенно громко, — и через четверть часа из-за холмов вышла цепочка женщин, которые, не произнося ни слова и взглядывая на чужеземцев только украдкой, разобрали туши и унесли. Туайя явно не спешил присоединиться к ним.

— Твой табун? — спросил Федор, вспоминая свой гарем в Бужи.

— Ну, не одного меня. Тут мой, и отца, и брата — вместе все. А ночью всегда отдельно: мое — это мое, и ничье больше.

Расстались не прежде, чем съели сообща двух гуанако, приготовленных под руководством индейца. Восемнадцать туш, присолив их горькой солью из озерца, неотличимого под слоем белесой Пыли от любого незаросшего пространства (Туайя научил, как отыскивать такие соленые озера, — по травам, растущим только по их берегам и нигде более), потащили к берегу.

6

Возвратясь с добычей, охотники узнали, что «Лебедя» флагманский галион обнаружил утром на следующий день после выхода на поиски. Судно… лежало в дрейфе!

— Та-ак! — процедил сквозь мелкие треугольные зубы Дрейк. Ребята утверждали, что он аж присвистывал от ярости. — Та-ак, значит, они не торопятся. А нос у «Лебедя» куда смотрит? Ведь не вперед, к цели, а назад, к дому. Верно?

Это было действительно так, но… Но, по правде говоря, это ни о чем не говорило, разве о том, что ночь была спокойной, а с вечера ветер здесь дул с северо-востока или с севера. Приличный моряк всегда швартуется носом к ветру, а мистер Джон Честер был приличным моряком. Да и если бы «Лебедь» действительно дезертировал — он бы мчался на всех парусах, не теряя ни часа. Потому что каждый на его борту, от капитана до арестанта, знал, что за моряк мистер. Фрэнсис Дрейк. И что надо делать, если… Если он — временно! — махнет рукой на свою великую цель и ринется искать беглецов, — что и случилось. А в таком случае не то чтобы наверняка уйти от этого «дракона», а чтобы заиметь хоть маленький шанс это сделать, надо днем и ночью, и в бурю, и в штиль идти…

А «Лебедь» стоял со спущенными марселями и зарифленными нижними парусами. То есть в положении, из которого возможно перейти на полный ход в течение как минимум часа!

Но на сей раз Дрейком руководила, похоже, не нависшая реальная опасность — а возможность смертельной опасности. Ведь если Томас Доути доберется до Лондона — он неминуемо оговорит Дрейка! А что тогда ждет адмирала на родине после возвращения из плавания, долженствующего сделать его одновременно богатым и великим? Заметим, что одно из этих условий Дрейка не устроило бы. Оба — и враз! Потому что просто богачом ему быть скучно. А знаменитым, но бедняком — глупо. Посмертная слава его не заинтересовала бы без прижизненной. Так что — подайте оба горшка на одну ложку — и не иначе!

А после оговора Доути его ведь ждут даже не цепи, как Колумба в 1500 году, а плаха — в лучшем случае, и позорнейшая петля — в худшем! Если очень повезет — Тауэр, бессрочно. Последнее только тем и лучше эшафота, что можно каждый час, каждый день, каждый год надеяться на помилование. Или, скорее, это тем и хуже эшафота, что можно каждый час, каждый день, каждый год надеяться…

…Встретив «Лебедя», Дрейк воспользовался тем, что беглый (отставший?) барк лежал в дрейфе, и подошел к его борту вплотную. Пушки «Пеликана» были заряжены и готовы к бою, только не выкачены так, чтобы стволы торчали из распахнутых портов на фут-два. Но фитили тлели в ящичках с песком, и ядра выкачены из ларей и сложены пирамидками у лафетов…

Вильям Хоукинз-третий, юнга с флагмана, когда ему пришлось перетаскивать тяжеленькие, восемнадцатифунтовые ядра, спросил, почему бы не держать ядра постоянно в пирамидках у орудий. Дрейк, услышавши это, объяснил:

— Потому, молодой человек, что море не всегда бывает спокойным, а ядра — круглые. При малейшем волнении они из пирамидок начнут раскатываться по всей палубе и переламывать ноги канонирам!

Дрейк — это Дрейк. Поэтому никто из команды «Пеликана» не удивился необычному приказу: подойти к «Лебедю» вплотную и встать борт к борту, как для абордажа. Никто ж точно не мог знать — взбунтовался ли «Лебедь», или просто отбился от стаи?

Сорокадвухфутовый «Лебедь» нес двенадцать орудий калибра не крупнее кулеврины. Поэтому встречный залп был опасен. И как будто б не бортом подставляться, верно? Но Дрейк приказал приготовить «книпели» — ядра, распиленные пополам и плоскостями — «щечками» — насаженные на железную штангу. Вообще-то книпели предназначаются для разрушения снастей, а не кузовов кораблей неприятеля — но при стрельбе в упор, как предположил Дрейк, и в чем канониры «Пеликана» согласились со своим адмиралом, — они просто разнесут в щепы борт «Лебедя», изрядно уже потрепанного штормами…

Но капитан «Лебедя» Джон Честер, правильно поняв смысл маневра флагмана, поспешил доложить:

— Адмирал! Пленник на месте! Только я посчитал бесчеловечным заточить его в тесной, душной каютке — и разрешил ему один раз в сутки, вечером, часовую прогулку по палубе.

— Прогулки, вот как? И что, мистер Доути был доволен? — со зловещей иронией обратился Дрейк к земляку (Честер ведь был, как помните, из мелкопоместных девонширских сквайров — бывших вассалов угасшего рода Куртене — нормандских графов Девоншира).

Тот иронии то ли не расслышал, то ли предпочел не расслышать — и серьезно, ровно отвечал:

— О, весьма! Но он попытался обращаться к команде с разного рода речами и призывами. Тогда я распорядился на время его прогулки зарифлять, а при свежем ветре вообще спускать паруса — дабы палубной команде нечего было делать во время этих прогулок, — и загонял всех в кубрик на час…

— Вот потому-то вы и отстали? — зло спросил Дрейк.

— Так точно, адмирал! — с готовностью и даже с облегчением ответил Честер;

— Врет и не краснеет! — мрачно сказал Дрейк. — Уцепился за аргумент, который я ему сам только что подбросил. — И заорал:

— А чем тогда вы изволите объяснить, сударь, что прогуливался ваш арестант — да-да, не благородный пленник, а паршивый арестант — и вы были извещены об этом его статусе заблаговременно, капитан Честер! — прогуливался этот паршивый арестант по вечерам, как вы изволили мне доложить, — а сейчас почти уже полдень и ваши паруса не подняты доныне? Или вы решили стоять на месте до второго пришествия? А-а, понял. Арестант загулялся — и вы, дабы дать ему спокойно догулять, не выпускаете команду на палубу, и потому не можете выйти в море и догнать суда экспедиции? Ведь так, капитан Джон Честер?

— Но, адмирал!

— Вас озаботило, что арестант еще не был осужден. Так я вас обрадую. Вскоре мы достигнем бухты Святого Юлиана — вы знаете, той самой, где Магеллан пятьдесят девять лет назад судил и казнил изменников и заговорщиков. Ну так вот, в вышепоименованной бухте я предъявлю неоспоримые — слышите вы, капитан Джон Честер? — неоспоримые полномочия судить и казнить людей во время этого плавания. И в означенной бухте я буду судить, изменника и его пособников!

Ну все, разговоры окончены. Поднимайте паруса, капитан Джон Честер, — и вперед без промедления! Курс — зюйд-вест. Следовать в кильватере «Пеликана», дистанция — четыре кабельтова. Или нет, даже лучше— три. Один час на сборы — и вперед.

С этого разговора Дрейк уверовал, что Честер и вся команда «Лебедя» (во всяком случае, часть ее), как сказали бы мы языком нашего века, «распропагандирована» изменником Доути. На чем была основана эта уверенность? Бог весть. Разве что на том, что изменнику позволили гулять — и даже обращаться к команде. Раз или два всего — но немного ведь и нужно для того, чтобы люди, смущенные неслыханностью всего предприятия и неочевидностью успеха, поддались смутьяну. Тем более, что мистер Доути красноречив и опытен в интригах…

7

Экспедиция шла вперед — даже когда она шла назад! Вообще-то целью ее в те майские дни был проход в Тихий океан, открытый великим Магелланом и лежащий к юго-юго-западу от залива Святого Мэтью. Или нет, даже еще на целый румб южнее. Но, выбираясь из этого залива, Дрейк повел свои корабли… на северо-восток. По цвету воды было очевидно, что «кратчайшая дорога ведет в преисподнюю!» — как невесело пошутил мистер да Силва.

По мере того, как приближались к Магелланову проливу, погода улучшалась. Яркое солнце — «светит, да не греет!», и очень даже прохладные отгонные норд-весты… Прямо-таки девонширская осень, а не зима в Новом Свете…

Голубые воды южной Атлантики, чуть налетит редкое облачко, немедля приобретали так хорошо Федору по Балтике знакомый серо-зеленый оттенок…

3 июня 1579 года достигли бухты Святого Юлиана. Мрачная, треугольная бухта, никак не защищенная от восточных ветров… Впрочем, никто, кажется, из побывавших здесь ранее восточных ветров здесь и не заметил ни разу. А вот от шквалистых норд-вестов прикрывает плосковершинный хребтик. Пресноводных источников не видно. Есть одно озерко, но воды в нем ни капли. Оно целиком заполнено кубическими кристаллами соли! Земля под ногами необычная: похожа на известь, перемешанную с мелким гравием, сыпучая, но мало почему-то пылящая.

Живности в тех поганых местах было так мало, точно ее специально люди истребили. Как в окрестностях большого города. Зато на удивление много медленно летающих кусачих мух. «Непонятно: чьею же кровью они питаются?» — записал об этих насекомых португалец да Силва.

На островке близ берега, среди безлесной сухой степи, где трава перемежалась каменными россыпями, высилась воздвигнутая еще первопроходцем Магелланом виселица. Сделана она была из корабельного леса — а за пятьдесят девять лет, что она простояла, ничем не укрытая от непогоды, дерево и вовсе почернело. Магеллан в этой бухте зимовал. Сейчас зима и была. Наверное, не один Федор то и дело цепенел, глядя зачарованно на черную «букву» и представляя в лицах, как это было — и как это будет вскоре…

До входа в Магелланов пролив оставалось чуть более каких-то двухсот миль. Дни стояли короткие, ночи длинные: тут же сейчас самая зима — а сорок девятый градус — это уж вовсе не тропики!

В заливе Святого Юлиана Томаса Доути перевели на «Пеликана» и надели на него кандалы. Адмирал (с нелегкой руки капитана Честера теперь никто Дрейка иначе и не называл — а он не возражал) начал готовить суд по всей форме… Во всяком случае, не без формальностей. На кораблях назначили выборы присяжных — по одному от каждых шести нижних чинов и по одному от каждых трех офицеров и приравненных к ним лиц. Всего — получилось сорок человек.

А тем временем совет офицеров освидетельствовал «Лебедя» — и нашел, что к дальнему переходу корабль не годен. Решено было его уничтожить. Возглавить работы по уничтожению «Лебедя» было поручено Тому Муни.

С обреченного корабля сняли все металлические части, раздав их боцманам. Груз распределили по остающимся кораблям. Такелаж перебрали, отсортировав новый и неистертый. Так же внимательно перебрали рангоутные бревна. Боцмана разбирали: какое бревно лучше, чем на его судне, какое годится на материал для починок, а какое сжечь лучше. Им помогали парусные мастера и корабельные плотники.

Когда эта работа была закончена — «Лебедя» подпалили сразу с нескольких концов. Выдержанные, почти мореные шпангоуты из глостерширского дуба и многократно просмоленная обшивка кузова разгорались трудно, но горели долго, невысоким пламенем с неожиданными всполохами и отсветами то желтого, а то вдруг синего цвета, разбрасывая фейерверки искр. Они шипели и превесело трещали. Так что со стороны это, пожалуй, больше походило не на похороны, а на праздник…

8

Покуда избранные присяжные и назначенные судьи, с помощью преподобного Флетчера, припоминали обычай и порядок отечественного судопроизводства, а Том Муни с добровольными помощниками уничтожал «Лебедя», Дрейк позвал мистера Худа и Федора поохотиться на тюленей — в отличие от бесплодной суши, прибрежные воды просто кишели жизнью, тюлени грелись на каждой скале, торчащей из воды, а птицы даже иногда на тюленях сидели оттого, что более места не было, от товарок свободного!

— Идемте, джентльмены. Время пока есть. Свежее мясо раздобудем — побольше, чтоб засолить впрок. Я не хочу, чтобы мои люди, подобно Магеллановым, продавали друг другу за золото корабельных крыс и варили подошвы от сапог во время перехода через океан. Тюленина, конечно, не самое лучшее мясо в мире, но для разнообразия, между соленой свининой и вяленым свиным мясом, вперебивку, так сказать, очень даже годится!

Худ отказался, сославшись на усталость, и тогда Дрейк скомандовал первому встреченному матросу с «Пеликана», чтобы сопровождал его.

Охота была короткой и малоинтересной. То есть мяса-то они добыли вдоволь — но что толку бить не сопротивляющихся и даже удирать не пытающихся зверей? Тягость на душе. Так и тянет заорать: «Да прыгай в воду, дурачина! Вот же, три ярда на пузе сполз и нырнул — и все, нам тебя не достать!» Нет, лежат, смотрят строго и недоуменно в глаза, ревут, когда ранишь — а соседи ни с места! Тоже «охота»! Так, не сходя с места, их можно два десятка набить.

Устав бить их, Федор стал вглядываться. До смешного похожие на толстых, ленивых, вислоусых мужиков, за что-то на весь мир божий сердитых и разобиженных, тюлени мычали по коровьи (этот раскатистый тоскливый звук сопровождал англичан еще с Ла-Платы). Когда стрела вонзалась, тюлений мык делался громче, но ненамного. Что Федора удивило — то, что раненые тюлени старались отползти от лежбища, — будто для того, чтобы не расстраивать остальных зрелищем своих мук и смерти.

Федор потрогал убитого тюленя. Короткая, в три четверти дюйма, не более, жесткая и густая — палец сквозь нее к коже не приставить! — шерсть…

— Ну, господа охотники, как мы теперь утащим до кораблей свою добычу? — язвительно спросил Дрейк, усевшись на медленно остывающий труп тюленя.

— Я не знаю. Разве что столкнуть их в воду и по воде отбуксировать? Конечно не по одному, а в связке, — сказал Федор. Второй матрос молчал: он как-то не привык запросто с адмиралами разговаривать, Федору-то было не в первой, да он и сам вроде полуофицер, а тому, ясное дело, неловко.

— Попробуем. Берег тут почти везде, по-моему, проходимый, — сказал Дрейк. Попробовали — и за полтора часа, что они пробурлачили, чайки успели верхним в связке тюленям глаза выклевать! Добравшись до кораблей, они узнали, что группа матросов ушла поохотиться на птиц да яйца пособирать, если до гнездовий будет не так сложно добраться, — и поспешили их догонять: там-то повеселее будет, чем с тюленями. Том Муни собрал всех проштрафившихся по мелочи за последнюю неделю, но еще не наказанных, и поставил их на разделку тюленей.

А Дрейк с Тэдом-Федором ушли вслед — и настигли своих как раз вовремя: с запада, из скал, появились туземцы — судя по виду, те самые, из-за кого Магеллан наименовал вею эту страну «Патагонией» — «страной большеногих». Самый низенький среди туземцев был подросток, да еще безусый, шести футов росту — а остальные и до семи! Голоса у них были зычные, слышимые Издалека. Одеты в куртки с капюшоном из белого кудлатого меха гуанако. Островерхие капюшоны делали их еще выше. В волосах украшения из обломков раковин, птичьих перьев и цветных камешков, хитро обвязанных веревочкой. У двоих на голове укреплены звериные черепа…

Держались индейцы дружественно и похоже было, что нынче на кораблях будут гости… Но тут один канонир из команды «Елизаветы» хвастливо заявил:

— Сейчас я покажу этим цветнокожим, как метко стреляют Девонширские ребята! Вон видите ту пеструю птицу на буке?

Поскольку корявый бук — в ширину более, чем в длину — был единственным на милю вокруг, а листвы на нем почитай что не было вовсе, разглядеть птицу было несложно. Парень выпалил из мушкета — но не только птицу не убил, а умудрился попасть в индейца — они стояли невдалеке, но поодаль от бука!

Индейцы ответили немедленно. Канонир был убит на месте, стрелой в глаз (тем самым патагонцы наглядно показали, кто лучше стреляет), а матросу Джонсону стрела пробила плечо. И англичане подрастерялись. Тогда Дрейк вырвал у одного из матросов мушкет и выстрелил в ближайшего патагонца. Пуля разворотила живот бедняге, и он завопил, глядя на свои кишки, кольцами вываливающиеся на землю, «как десять быков сразу». Остальные туземцы бросились наутек — и в своей деревне рассказали, что встретились с демонами, выглядящими совсем как белые люди! И эти демоны обладают такой силой, что могут вспороть человеку брюхо на расстоянии!

Канонира англичане закопали, а Джонсона отнесли на корабль. Стрелы у патагонцев, видимо, были отравленными, так как вокруг раны все воспалилось, потом потемнело — и окаймленная огненно-горячим на ощупь алым пояском сине-багровая темнота расползлась по телу, вытягиваясь мысками вдоль вен… Через два дня скончался в бреду и он.

А команда старины Тома все эти дни перерабатывала тюленей. Ребята солили и вялили темное тюленье мясо и перетапливали отдающий рыбою жир. Работа тяжелая, запах малоприятный, чтобы не сказать жестче, — зато бывалые моряки знают, что тюлений жир на все пригоден и везде хорош. Лучше нет средства, чтобы сделать сапоги водонепроницаемыми, чем пропитать их тюленьим жиром. Только китовая ворвань может сравниться с тюленьим жиром — но не превзойти его! Фитиль в светильничке, тюленьим жиром пропитанный, горит ровно и светло. Свечка из этого жира, в который для твердости добавлено чуть-чуть мыла, не уступит настоящей. И огонь в очаге пуще пылает, ежели на дрова плеснуть жира. И больному грудь растереть годится. И даже, когда нет под рукой ничего другого, для приготовления пищи сойдет. Воняет, конечно, зато не пригорает, не пенится.

9

Федор вообще-то не хотел и присутствовать в качестве публики на суде над изменником Доути. Но адмирал настоял, чтоб были все до одного. А иноземные люди — Федор и Нуньеш да Силва — должны быть не просто публикой, а беспристрастными свидетелями всего процесса. Чтобы могли потом, буде таковая нужда представится, подтвердить кому угодно, что все содеяно по закону и обычаю…

Так что пришлось против воли видеть все, от начала до конца.

Главными свидетелями обвинения на суде выступали Том Муни и Джон Честер — капитаны «Сент-Кристофера» и «Лебедя», на борту которых вел свою преступную агитацию обвиняемый. Но первым получил слово на процессе один из добровольцев-дворян, некий Эдмунд Брайт. Типичный девонширец с виду — коренастый, краснощекий, энергичный… Он поклялся, как положено, на Священном Писании говорить «правду, одну только правду и ничего кроме правды!» и заявил:

— Мистер Томас Доути еще в Плимуте вынюхивал планы нашего адмирала и записывал все секреты, какие только мог вызнать!

— Почему же ты сразу не донес о том? — спросил председатель суда капитан Винтер.

— Видите ли, ваша честь, мой отец уже много лет ведет тяжбу, касающуюся нашего наследственного владения. А известно всем, что мистер Доути вхож во дворец Ее Величества, — так что я боялся навредить делу отца. Поймите меня правильно, ваша честь: меня тянуло в противоположные стороны. Лояльность к адмиралу требовала одного, а лояльность к родному отцу — совсем иного…

— Понятно. Можешь ли ты поведать суду какие-либо подробности услышанного? — спросил Винтер.

— Да, ваша честь! Я ясно помню, что мистер Доути говорил, будто лорд Берли выражал недовольство подлинными целями нашей экспедиции!

— Нет, Брайт что-то путает. Лорд Берли не имел сведений о подлинных целях нашей экспедиции! — вмешался адмирал.

Винтер обратился к Доути:

— Обвиняемый, что вы можете сказать по этому поводу?

— Что Эдмунд Брайт — свинья, а лорд Берли действительно знал все о подлинных целях этой экспедиции еще до нашего отправления в поход!

Дрейк вскочил и закричал:

— В высшей степени интересно, каким способом лорд-канцлер мог узнать эту тайну?

— Я лично ему об этом рассказал.

Федор сидел и скреб затылок. За каким дьяволом этот пустомеля признается в том, чего до возвращения в Англию и не проверить никак? Зачем торопится затянуть петлю на своей шее поскорее? Ведь можно повести дело таким образом, чтобы затянуть процесс! Чтобы отложить вынесение приговора до возвращения в Англию! Ведь присяжные явно только и мечтают — не выносить приговор! Каждому же известно, что у Томаса Доути на родине имеются столь могущественные покровители, что Дрейку его будет не достать!

Может быть, он все еще не верил, что взаправду могут голову отрубить? Надеялся на арест… Болван, поглядел бы внимательнее на лицо адмирала! Не надо знать мистера Дрейка настолько же хорошо, как Федор, чтобы по лицу сообразить: он замыслил убийство врага — и скорее уйдет с поста главы экспедиции, чем отступится тут…

Вообще, кажется, этот Доути видит не мир, каков он есть на деле, а свое о нем мнение. В частности, он неверно оценивает характеры людей, коих имел возможность наблюдать вблизи достаточно долго. Он считает Дрейка за обычного человека, неспособного перешагнуть сословные и прочие предрассудки. И считает лорда-канцлера верным слову и последовательным до конца. Вот он, Федор, сэра Вильяма Сесила видел один раз вблизи да один раз издали — а и то понимает, что лорд Берли если и верен кому или чему — то это Англии, а не живому кому-то. И государыня его (и моя уж? Да, и моя!) такова же: всегда готова отречься от любого, кто ее компрометирует…

«А-а, вон еще что!» — подумал Федор, приглядевшись к обвиняемому и вспомнив лицо, слова и голос того, когда еще у островов Зеленого Мыса Доути впервые объявил, что Дрейк ведет людей на погибель! Вон еще что! Ну, конечно! Каким-то уголком души он и понимает, что Дрейк ему смерти добивается — но он пуще смерти боится плавания через все океаны вокруг света и готов скорее положить шею на плаху, только чтобы как-то кончилось это бесконечное плавание…

Адмирал с гневом — явно (для каждого, кто знал его давно или близко. Федору, к примеру, это было заметно, или Тому Муни. Да, кажется, и мистеру Винтеру тоже) нарочито раздутым — вскричал:

— Нет, вы только послушайте, господа присяжные! Что этот человек учинил и без малейших угрызений в том сознается! Слыхано ли такое доселе? Такая наглость?! У меня не хватает слов — я, в конце концов, моряк, а не судья! Видит Господь: эта гнусная измена, этот мятеж и заговор доказаны нами и подтверждены им самолично!

Ибо Ее Величество строжайше повелела мне беречь истинные цели нашей экспедиции в тайне ото всех в Англии — и наипаче от лорда-канцлера! Доути сегодня признался не в том, что выдал милорду Берли мою тайну! Нет. Он выдал монаршую тайну! Поэтому я требую: смертная казнь изменнику!

Подсудимый встретил это заявление, сделанное почти в истерике, насмешливой улыбкой. А, один из присяжных— Джозеф Бикери, помощник капитана с «Лебедя», заявил, что их суд вообще не правомочен решать вопрос о жизни и смерти подсудимого.

— Но я вовсе не поручал вам рассматривать этот вопрос. Этот вопрос я буду решать сам. Вы же должны — именно для того вы избраны и собраны — определить только, виновен ли он в измене и подстрекательстве к мятежу — или нет. А что касается остального, господа присяжные, — продолжил Дрейк, внезапно успокаиваясь и произнося дальнейшие свои слова медленно и отчетливо, — то Ее Величество во время последней перед отплытием аудиенции вручила мне меч — вот этот самый, что сейчас у Диего в руках, — и сказала: «Мы считаем, что если кто нанесет удар тебе, Дрейк, нанесет его нам! Отвечай на удары так, как если бы защищал наши жизнь и достоинство!»

При этих словах все уставились на Диего. Верный симаррун стоял за спиной Дрейка, по левую руку от него, голый по пояс, намазанный жиром, и сжимал рукоятку тяжелого двуручного меча с вызолоченным эфесом…

После краткого совещания все сорок присяжных единогласно вынесли вердикт о виновности Томаса Доути, джентльмена, бывшего советника по применению войск, в измене, подстрекательстве к мятежу и неподчинении адмиралу. Определение вида и времени казни оставлялось на благоусмотрение адмирала…

10

Дрейк предложил Доути небогатый — но все-таки выбор:

— Либо вас казнят завтра же, здесь, еще до восхода солнца — либо до Англии вы будете содержаться под строгим арестом и по возвращении предстанете перед Тайным советом нашего королевства…

Присяжные зашептались, зашаркали подошвами… Вспомнили и Магеллана, приказавшего повесить в этой самой бухте не только своего заместителя, но и иных мятежников — правда, там было не одно подстрекательство, а открытый мятеж с артиллерийской стрельбой. Тайные сторонники Доути — а такие были, и не столь уж мало — обмирали со страху: не проголосуешь как большинство — изменником сочтут; проголосуешь — а ну, как с этого начнется сплошная разборка и полетят головы — одна за другой? Как угадать…

Доути все никак не мог поверить, что игра уже окончена, что это все всерьез и жизнь его заканчивается. Он предложил, когда ему предоставили слово, — весело, заранее уверенный в согласии суда, — чтобы его высадили на перуанском побережье (стало быть, уже в Тихом океане!), в безлюдных местах. Винтер, только что признавший Доути виновным, как глава суда, предложил содержать подсудимого в оковах вплоть до самого возвращения в Англию, где настоящий суд рассмотрит дело строго по законам и обычаям королевства…

Дрейк холодно ответил:

— Вы и есть самый настоящий суд, капитан Винтер. Самый лучший английский суд на пять тысяч миль вокруг! А что до поступивших предложений — оба неприемлемы. Высадить мистера Доути в Перу мы не можем потому, что рано или поздно он там попадет в руки испанцев и — по доброй ли воле, под пытками ли инквизиции, безразлично, — выдаст цели экспедиции. А это напрочь лишит нас важнейшего преимущества — внезапности, и позволит неприятелю мобилизовать все силы против нас… А что до содержания его в оковах до возвращения в Англию — нет у меня лишних людей для стражи. Да и не хочу я, чтобы полкоманды утратили лояльность и трепетали бы: он же сам, и не единожды, хвастался, что силен в чернокнижии. Впрочем, если он сам выскажет пожелание предстать перед Тайным советом — ему будет предоставлена такая возможность…

Вот и все. О дальнейшем свидетельства расходятся. Почему? А вот почему. Преподобный Флетчер, который готовил свои записки к печати в пору высшего взлета карьеры Фрэнсиса Дрейка, когда бросить малейшую тень на имя великого пирата означало навеки сгубить свое доброе имя пишет, что он отпустил грехи и дал последнее причастие равно мистеру Доути и адмиралу. Затем осужденный и адмирал якобы обнялись и поцеловались — после чего Доути смиренно поблагодарил адмирала за мягкость, проявленную к нему, и попросил дать ему время последний раз подумать. Ему даны были сутки. Но уже утром следующего дня он попросил к себе преподобного Флетчера и заявил якобы буквально следующее:

«Хотя я и виновен в совершении тяжкого греха и теперь справедливо наказан, у меня есть забота превыше всех других забот — умереть христианином. Мне все равно, что станет с моим телом, единственное, чего я хочу, — это быть уверенным, что меня ждет будущая лучшая жизнь. Я опасаюсь, что, оставленный среди язычников на суше, я вряд ли смогу спасти свою душу. Если же захочу воротиться в Англию, то мне для этого понадобятся корабль, команда и запас продовольствия. Если даже адмирал Дрейк даст мне все это — все равно не найдется желающих для сопровождения меня на Родину. А если даже таковые и отыщутся — все равно путь домой будет для меня той же казнью, но еще более мучительной, ибо глубокие душевные переживания от сознания своей тяжкой вины сокрушат мое сердце. Поэтому я от всего сердца принимаю первое предложение адмирала и прошу об одном: дать мне умереть как подобает джентльмену и христианину».

Ощущаете разностилье? Вполне искренние слова в начале — там, где говорится о том, что «мне все равно, что произойдет с моим телом» и так далее, — и напыщенная, холодная риторика второй половины записи Флетчера. Похоже, достопочтенного пастора всего более интересовало не то, чтобы донести до потомков правду о последних часах жизни незаурядного человека, — а то, чтобы — правдами и неправдами — отмести и тень подозрения в жестокости и предвзятости от адмирала!

А как же было на самом-то деле? А было вовсе не так напыщенно. Конечно, Доути с Дрейком не целовался, но все же…

Дело было на островке близ берега залива. Дрейк назвал его «Островом Истинной Справедливости». Это был именно тот остров, где стояла виселица, оставленная Магелланом. Матросы слишком красивого и вдобавок труднопроизносимого названия не употребляли. Они назвали островок «Кровавым».

После причащения Доути пообедал с Дрейком — и, как водится, ему ни в чем отказа не было. И он отчасти этим попользовался, злорадно прося такого вина, этакого вина, — четыре бутылки из личного погребца Дрейка пришлось откупорить, а одна уже откупоренная принесена была из каюты адмирала… Пили они в самом деле более за здоровье друг друга, чем за Англию и Ее Величество, — и ни разу за успех дела… В общем, похожи были на друзей, расстающихся на долгое время. Затем Доути помолился шепотом, встал на колени перед свежеоструганной плахой и заговорил во весь голос. Он сказал:

— Я прошу вас всех помолиться за упокой моей души и за Ее Величество и ее королевство. Палач! Делай свое дело без промедления, страха и жалости!

Палач был, как водится, в капюшоне, скрывающем лицо, — но Федор был не единственным, кто опознал симарруна Диего. Один — вроде бы даже не изо всей силы, плавный! — взмах меча, и вот уж палач поднимает за волосы отсеченную, но живую еще, хлопающую быстро глазами, окровавленную голову. Он сейчас скажет положенную формулу: «Вот голова изменника!», но адмирал, опередив его, кричит:

— Смотрите все и учтите, какова участь заговорщиков!

Разумеется, матросы исщепали перочинными ножами плаху на талисманы, не дав еще и крови просохнуть. Потом занялись магеллановской виселицей, хотя тут возник спор. Боцман Хиксон утверждал, что в виселице, которая последний раз использовалась пятьдесят девять лет назад, уже не осталось ничего чудодейственного. И тут же заявил, что плахой должны распоряжаться, как любым другим деревом на флоте, пополам — боцмана и корабельные плотники. Этого уж народ стерпеть не мог…

…Конечно, не сам по себе заговор Доути (или, точнее, потуги его организовать заговор) был главным в этой истории, разыгравшейся под синим, но каким-то придавленным, невеселым небом зловещего залива Святого Юлиана… Дрейку надобно было вышибить из мозгов и сердец участников экспедиции малейшую возможность бунта! Перед лицом полной неизвестности, ждущей всех за Магеллановым проливом, требовалось сплочение и единство. Малейший, безобиднейший в цивилизованных краях, разброд там мог оказаться гибельным для всех. И ради достижения сплоченности адмирал шел на самые крайние меры…

В бухте Святого Юлиана экспедиция простояла почти месяц — с 20 июля по 15 августа. На небольших кораблях Дрейка было весьма тесно — и при длительных переходах люди уставали от скученности, невозможности уединиться хотя бы на миг, да еще от того, что мы в двадцатом веке называем «психологической несовместимостью» (и тщательно подбираем подходящих друг к другу людей даже для пятидневных космических экспедиций). А в эпоху Дрейка люди уходили в море иногда на годы, будучи ну кардинально, ну никак не совместимыми. Случалось, к концу длительного перехода страсти накалялись до такой степени, что люди убивали один другого — а потом не могли припомнить, из-за чего это было сделано!

Поэтому Дрейк и старался давать людям отдых перед труднейшим переходом, когда опасности, кроме известных, ждут еще и новые… К тому же, какие их ждут погоды в этом Тихом океане, никому не известно. А значит, неизвестно и на сколько затянется этот переход!

Хорошо еще, что из пояса тропиков вышли. А то — лед в жару быстро тает, а соль тем лучше сохраняет продукты, чем ее больше, — но пересолить нельзя, сохранится-то хорошо, но станет несъедобно… Проклятые тропики! Жара, влажность… В тропиках и вода протухает, и мясо червивеет, и сухари плесневеют… К этому надо добавить множество заразных лихорадок и губительный кровавый понос…

11

Поэтому почаще менять пресную воду и обновлять продукты и насолить мяса и насушить впрок овощей и фруктов было постоянной заботой капитанов эпохи Великий Открытий…

Поэтому во все время стоянки Дрейк часто ходил на охоту и людей убеждал делать это регулярно. Уж на стоянках грешно жрать солонину и сушенину!

Вот и в тот раз, когда Дрейк ходил с братом Томасом, было все хорошо. Потом опять произошла стычка с патагонцами. Матросу Бобу Уинтерну стрела пробила легкое, одного патагонца убили пулей. Дрейк досадовал: он все мечтал сдружиться с патагонцами так же, как с симаррунами, — а вместо этого один за другим происходят дурацкие инциденты… В прошлый раз дурак Джонсон — упокой, Господь, его душу! — вздумал похвастаться своей меткостью и — словно дьявол под руку толкнул — вместо птички пульнул в туземца. В этот раз дурак Уинтерн посчитал для себя зазорным стрелять по сидящей птице: «У нас, в западном Девоншире, приличные охотники бьют птицу, даже мелкую, исключительно влет!» И пугнул птичек, выпалив не целясь, да не холостым (а от него, как известно, шуму еще побольше, чем от боевого выстрела), а пулей. И пуля ранила патагонца, идущего навстречу англичанам с протянутым вперед незаряженным луком. Человек показывал свои добрые намерения, дружить хотел — а белые люди за это в нем дырку сделали!

Разгневанный Дрейк приказал: охоту прекратить и всем вернуться на корабль! Может, больше повезет на следующий раз?

В следующий раз, отойдя едва на полмили от стоянки, англичане встретили двух молодых патагонцев. Парни по шесть с половиной футов росту, с огромными, судя по обувкам из шкур, ногами, были настроены весело. У них были луки и стрелы, и у англичан — тоже. Началось что-то вроде состязаний в стрельбе — и оказалось, что стрела из большого, «йоменского» западно-английского лука пролетает почти вдвое дальше, чем из патагонского. Туземцы восхитились. Тогда Дрейк предложил — более знаками, чем словами, — для окончательной проверки пустить из английского лука туземную стрелу, а из их лука — английскую стрелу. Стрельнули — все равно английский лук превосходство имеет, хотя и не столь резкое, как в первый раз. Дружба наконец начала вроде налаживаться.

Но тут с холма сбежали два старика-туземца, очень сердитых, — и начали всячески ругать молодых, размахивая руками и сыпля словами. Молодые показали на стариков (за их спинами) и развели руками: мол, что тут поделаешь! И понуро удалились.

— Нет, Тэдди, — сказал огорченный адмирал нашему герою, — это место нехорошее. Тут и великий Магеллан кровь пролил, и мы. И с туземцами постоянно какая-то чепуха выходит. Надо отсюда уходить скорее.

— Но зима еще не кончилась!

— Все равно. Выйдем пораньше — если успеем собраться, то уже числа пятнадцатого. А зиму закончим % в другом месте. Да, так будет лучше!

12

Пройдя от бухты Святого Юлиана на юг шестьдесят миль, англичане решили (то есть Дрейк решил, а все остальные исполнили!) войти в залив устья реки Святого Креста (Санта-Крус по-испански), где простоять неделю-две, с тем, чтобы в высокие широты входить уж по весне…

Река были шириною ярдов в триста, ну четыреста. Вода в ней — ледяная, издали прекрасного голубого цвета, но вблизи с каким-то молочным отливом. Дно, как и вся местность вокруг широкого устья, покрыто мелкозернистой темно-красной галькой (которая часто покрыта слоем красной же глины). Горы синели на горизонте гораздо отчетливее, чем это было в заливе Святого Юлиана. Скорость течения была миль шесть в час — чтобы поспевать вровень с брошенной веткой, надо было не идти, а бежать…

— Вот это да! Против такой стремнины на веслах не выгребешь. Да и под парусом… Если ветер попутный, потащит, а ветер сменился — и, пока парус спускаешь, снесет вниз ровно до того места, где парус поднял. Посему остается одно: тащить лодки бечевой. Свяжем все три гуськом, нагрузим — и вперед по бережку! Ну, кто смелый?

Федор вызвался первым. Потому что ему нравился старик Муни, несокрушимый и каменно спокойный в схватке и до смешного (а он нисколько не боялся быть смешным — и в минуты всеобщего уныния мог нарочно подставить себя, чтобы поднять дух) забиячливый и азартный в споре. Он надеялся, что в команде Муни само пройдет то мрачное настроение, в коем он пребывал уже месяц, как только увидел чернеющую виселицу на островке.

И вот — Санта-Крус. Река, берега которой видели пока не более белых людей, нежели залив Святого Юлиана — казненных белых людей. Не было на этих берегах ни мятежей, ни казней, ни хотя бы заговоров. Тишина, безлюдье, покой, мир… Ну, теперь пришли мы, белые, и принесли все это с собой! На миг Федору стало даже смешно: ни заговоров, ни мятежей, ни казней — пока не пришла милосердная религия всепрощения и непротивления злу…

…В первые часы англичанам местность, по которой они шли, показалась бесплодной пустыней. Землею, наказанною за что-то Господом! Но уже с обеда (приготовив все с вечера, вышли утром) путешественники-пираты вступили внутрь южной Патагонии — страны, белым людям мало известной даже понаслышке. Ведь из сотни европейцев девяносто девять о ее существовании даже не подозревали…

Воды реки стали постепенно прозрачными и чистыми. Иногда плескалась рыба. Неровное дно реки здесь (и, очевидно, выше так же) было сложено из твердых пород и не размывалось, оттого и муть исчезла. Было холодновато — зато никаких насекомых, столь досаждавших в бухте Святого Юлиана. Река текла в широкой, миль До пяти, долине, местами расширяясь до десятка миль. Эта долина с обеих сторон ограничивалась удивительно крутыми и ровными, точно ножом отрезанными, склонами. Ближе к урезу воды встречались прямо-таки отполированные места!

Зверья и птиц здесь было даже не изобилие. Просто они были непуганными и подпускали человека с оружием на десять шагов. Муни обнаглел и придумал небывалую охоту: на зайца с… дубинкой! И наколотил их за три часа двадцать две штуки. Из мяса он оставлял одну только филейную часть, наиболее нежную. Остальное использовал как приманку для более крупного зверя. Федор же упражнялся с луком, ловчась убить двух зайцев одной стрелой. Пока не выходило, но могло, кажется, выйти.

Пирамиды испражнений гуанако, похожие на груды темных фиников, высились то тут, то там — но самих животных покуда видно не было. В заводи, где течения почти не было, ковром покачивались дикие утки всевозможных расцветок. Они беспрерывно клохтали. Люди не стали их тревожить. Оживление вызывали только прилет новых птиц да отлет здешних: утки проделывали это с шумом; при взлете помогали себе лапами и оставляли на воде белопенный след…

Высоко в небе парили стервятники. Красиво парили, по-королевски величественно. Хотя вблизи эти трупоеды, насквозь провонявшие дохлятиной, были мало симпатичны. Но их неспешные воздушные хороводы были непередаваемо изящны…

День кончился. В сумерках ветер посвежел и вдруг, около полуночи шквал с юга сорвал и унес палатки. Потом сорвал с людей одеяла и с тарахтеньем покатил по гипсовидной земле котелок и сковородку, которые хозяйственный Муни взял с собой. Еле англичане собрали свое имущество — и стали в дальнейшем обвязываться поверх одеял, да еще и друг к другу себя — на всякий случай — привязывали. Местность ровная, укатит в реку и все — в ледяной воде, да связанный, потонешь прежде, чем товарищи помочь смогут. Да и прежде, чем остальные поймут, что же случилось…

На второй день, впервые на этих берегах, им встретились гуанако. Две самочки, вожак и один малыш («чуленго» по-испански). Они спустились к реке ярдах в двадцати от англичан. Первым шел вожак — красивый, высокий, с длинной бело-коричневой шерстью. Он поднял голову и напряг уши, глядя по сторонам. Приостановился. Англичане замерли, стараясь не дышать. Не обнаружив ничего угрожающего, самец лениво, как бы нехотя, двинулся далее.

Все гуанако, каких до сего дня видел Федор, либо скакали бестолково, либо уж двигались медленно, глядя на мир равнодушно и даже не без презрения. Вожак подошел к воде, а самки стояли неподвижно, дожидаясь приказа или разрешения. Англичане застрелили из луков самца и одну из самочек. На сей раз не ради мяса, а ради шкур: ночи здешние очень уж холодны, да еще и ветрены. Будь на тебе хоть два шерстяных одеяла — продует насквозь! А неровный, но густой мех гуанако отлично защищал и от ветра, и от мороза…

Поднимаясь все выше по реке, англичане достигли места, где река сузилась до сотни ярдов с четвертью, а течение ускорилось настолько, что от воды слышался глухой шум. Это по дну течение перекатывало камни!

Мух здесь не было — зато нигде Федор во всю жизнь не встречал такого великого множества мышей! Они здесь были особенные: грациозные, тоненькие, проворные и большеухие.

На второй день около полудня встретили впервые здешних туземцев. Язык их на слух сильно отличался от языка тех патагонцев, что встречались в окрестностях залива Святого Юлиана. По-испански они понимали только отдельные слова и даже — самые из них смелые — отваживались говорить. Но этот их «испанский» был едва понятен. Отдельные существительные, не связанные предлогами, иногда глаголы. К тому же у них не было доброй трети звуков, какие есть в испанском, вообще богатом звуками.

Зато туземцы эти более всего на свете любили принимать гостей. Особенно незнакомых, дальних. А тут белые люди, да такие белые, какие не воротят носа от туземцев и их нехитрой пищи! Англичанам, в общем-то, пришлись по вкусу печеные яйца диких птиц, вяленое на солнце подкопченное мясо, грибы и какие-то сладковатые коренья… Туземцев это привело прямо-таки в восторг. И тут было подано главное блюдо! Птичья ножка прямо в перьях, печенная в глиняной обмазке (белые вспомнили детство, когда каждый таким именно образом готовил птиц или хотя бы, если детство в городе провел, птичек). Размером ножка была в обыкновенный свиной окорок! Конечно, это была баснословная птица, которую на Руси, по еще византийской традиции, именовали «строфокамил», а в Англии — «страус». Здесь эту птицу именовали «нанду». Ничего, съедобно, хотя очень уж прочно мясо на кости сидит…

Дрейк загорелся: покажите ему, как охотятся на этого нанду! Патагонцы согласились хоть сегодня!

Оказалось, что страусы бегают с такой скоростью, что их не могут настичь даже собаки. По слухам, у северных патагонцев, в междуречье рек Черной и Красной (их устья корабли Дрейка прошли незадолго перед той бурей, в которой потерялся «Лебедь»), есть якобы специально обученные лошади, способные подолгу мчаться с тридцатимильной скоростью по каменистым косогорам, внезапно останавливаться и моментально менять направление. И они якобы могут догнать страуса, не сбросив седока, если он сидит крепко. Некрепко сидящие при такой охоте частенько ломают себе шеи, вылетая вперед при резких остановках.

Но это на севере. А тут охотятся на страусов совсем иначе. Никто не пытается их догонять, а делают вот как: готовят чучело страуса, изнутри пустое: неощипанная шкура, натянутая на плетенный из лозы каркас, в шею вставлена палка, чтобы голова не болталась. Охотник надевает это чучело на голову и плечи, выбирает стаю страусов, пасущуюся в более высокой траве, чтобы ног видно не было, и подбирается сзади.

У страусов есть одна привычка, которую используют при такой охоте: стадо движется гуськом вслед за вожаком — совсем как утки за селезнем по воде. Если кто уклонится в сторону — вожак окликнет. Если предупреждение не подействовало — вожак, а за ним и все стадо, отклоняется в сторону, противоположную той, куда отклонился строптивый отщепенец!

Ну вот, индеец, несущий на себе чучело, наклоняется, изображая страуса, увлекшегося собиранием травки. Потом начинает отклоняться от пути вожака — и делает это несколько раз, каждый раз до тех пор, пока вожак не повернет стадо. В конце концов вожак заводит все стадо в заранее подготовленную засаду. Обычно это ущелье, по склонам которого прячутся вооруженные охотники с собаками. Мясо убитых страусов раскладывают на скалах в солнечную погоду и едят потом до весны.

13

Поначалу индейцы дичились — потом вдруг осмелели и начали прямо-таки приставать к англичанам. Люди Дрейка впрямую спросили: чем вызвано такое изменение отношения? Индейцы ответили, что они спрашивали совета у своего великого бога Сеттебоса, а тот долго не давал ответа, зато потом благословил общение с чужеземцами… После возвращения экспедиции Дрейка в Англию — и особенно после выхода в свет записок преподобного Флетчера — в стране стали очень популярны словечки, анекдоты и сюжеты этих записок. Так получил известность и Сеттебос, «…который есть дьявол, но которого они почитают за верховное существо», по словам пастора. У великого Шекспира в «Буре» дикарь Калибан поклоняется своему богу Сеттебосу!

Итак, завязалась, наконец-то, дружба. Патагонцы охотно рассматривали и принимали все, что им предлагали белые люди: бусы, колокольчики, карманные зеркальца, перочинные ножички. Однажды некий патагонец восхитился красотой шляпы самого адмирала, снял ее с головы мистера Фрэнсиса и надел на свою. Затем подумал, что Дрейк мог обидеться, схватил стрелу и глубоко вонзил ее себе в икру. Полилась кровь. Индеец собрал в ладонь кровь — и протянул адмиралу — точно хотел показать, что готов отдать свою кровь за адмирала, так что не стоит обижаться на такую мелочь, как захват шляпы.

Но я как-то перепрыгнул к событиям, произошедшим уже после возвращения отряда Муни из глубины страны.

А во время похода произошло такое: однажды туземцы подошли к матросам, выпивающим утреннюю чарку согревающего. Один из патагонцев тоже захотел погреться. Ему поднесли чарку наравне с матросами. Он показал мимикой, что польщен и ценит такое отношение, отпил глоток, выпучил глаза, крякнул, выдохнул и залпом проглотил… И тут же свалился замертво! Индейцы взволновались и напряженно взялись за оружие, но не шевелились, ожидая явно разъяснений от англичан. А что те могли им разъяснить? «Опьянел» — для них ничего не означающее слово…

Неизвестно, чем бы кончилась зловещая напряженность, но лежащий… зашевелился. Он попытался подняться — и кое-как ему это удалось. Пошатываясь, как новорожденный теленок, он неуверенно оглядел соплеменников и чужеземцев и… И стал просить еще! Джин еще оставался откупоренным, ну и Муни, пожав плечами, нацедил еще кружку. Индеец сел на землю, прислонился спиной к камню и мелкими глоточками, содрогаясь при каждом, но явно и блаженствуя, неторопливо выпил все. Пока он пил, все собравшиеся — и белые, и краснокожие — завороженно следили за этим процессом, готовые и к бою, и к дружескому смеху в равной степени.

— Сегодня он будет как однодневный сын коровы, — предупредил Муни, — а завтра у него будет страшно болеть голова, особенно вот здесь, — старина Том шлепнул себя по затылку, — но потом пройдет.

— А то опять запомирает с похмелюги — и придется воевать с хорошими ребятами, — обратился он озабоченно к соотечественникам.

Назавтра англичане ночевали уж на другом месте, в пятнадцати милях выше по реке — но патагонец прибежал рано утром и стал просить еще джина! С того дня он являлся в английский лагерь ежеутренне и просил — а позже стал прямо-таки требовать — выпивки. Он следовал за англичанами, видимо, скрытно. А когда повернули назад — открыто бросил племя и пошел за англичанами. Он выучил слово «вино» по-английски — и, еще издали, подходя к англичанам, начинал его выкрикивать, много раз подряд. Скоро он стал выпивать за один раз больше, чем несколько привычных к пьянству матросов…

…Более всего другого поражало англичан в здешних туземцах то, что они явно не страдают от холода! Преподобный Флетчер расспросил их стариков о том, как они этого достигают. Ему объяснили, что с рождения матери ежедневно натирают младенцев специальным составом, приготовленным из топленого страусиного сала, серы, мела и сока двух растений, английских названий которых патагонцы, естественно, не знают, а показать не могут, ибо сейчас растений этих нет: поздней осенью они отмирают. Этот состав «закрывает поры и потому не пропускает холод в тело». Поэтому они могут голыми ходить на ледяном ветру, купаться в реке, когда опусти в нее англичанин руку — и то сразу ломит!

Тело свое здешние патагонцы непременно раскрашивали. Иные, не мудрствуя, покрывали себя сплошь черной краской от пяток до ключиц. Другие же красили в черный цвет лишь одну половину тела, другую же — в белый. На черной половине рисовали белые солнца, а на белой — черные луны. В нос и в нижнюю губу мужчины втыкали отполированные палочки длиною дюйма в три-четыре, из дерева или кости. Длинные волосы стягивали в пучок жгутом, свитым из страусиных перьев.

Любимейшим блюдом у них было мясо, обжаренное на огне. Перед едой его резали на куски весом не менее полдюжины фунтов. Вынувши из огня, оббивали ладонью обугленные части — и рвали зубами, как звери.

У этих дикарей была и своя музыка: они делали погремушки из кусков коры, сшитых наподобие рукавиц, с камешками внутри. Танцуя (а танцы у них любимейшим развлечением), они подвешивали эти погремушки к поясам и, как зачарованные, кружились и подпрыгивали быстро, быстрее, еще быстрее — пока кто-нибудь из друзей не снимал погремушки с их пояса. Тогда они сразу останавливались, отходили в сторону и падали, подолгу не приходя в себя…

14

В последний день пребывания англичан в устье реки Санта-Крус Дрейк неожиданно приказал собрать на берегу всех участников экспедиции. Он стоял лицом ко всем, у входа в свою палатку. Пастор Флетчер, решив воспользоваться сборищем, приготовился произнести проповедь. Тема, соответственно положению, подобрана давно, текст в кармане… Но адмирал перебил его, заявив громко:

— Нет-нет, мистер Флетчер, полегче! Сегодня проповедь скажу я сам. — И, обращаясь к собравшимся, продолжил:

— Господа, я очень плохой оратор — но то, что я сейчас скажу, пусть каждый хорошенечко запомнит, а после даже запишет. За все, что я скажу, я готов отвечать перед Богом и Англией — и все это я записал здесь, в этой книге! — и он потряс толстой тетрадью, которую держал подмышкой. — Так вот, господа, мы здесь чрез-вы-чай-но далеки от родины и друзей. Со всех сторон мы окружены врагами — или, в лучшем случае, дикарями. Стало быть, мы не можем дешево ценить человека, поскольку другого взамен утерянного здесь и за десять тысяч фунтов не сыскать. Значит, всё разногласия, могущие вызвать столкновения меж нами, придется отложить вплоть до возвращения в Англию. Клянусь Господом — я с ума схожу при мысли о возможности столкновений между моряками и джентльменами. Я требую, чтобы этого не было! Все люди на борту моих кораблей должны быть заодно! Все должны быть товарищами! Не доставим же врагам удовольствия увидеть наши раздоры и все их ужасные последствия! А если кто-либо намерен и впредь отказываться тянуть канаты — или просто сыт впечатлениями и желает вернуться домой поскорее — тем я могу выделить один корабль. Скорее всего «Мэригоулд»: без него я смогу обойтись — и пусть плывут домой. Но чтобы это было действительно домой! А то, если встречу где-либо на своем дальнейшем пути, — потоплю без колебаний! Вы все меня знаете и понимаете, что это — не пустые слова. До завтра думайте — а завтра утром решайте. Но это уж будет решение окончательное и бесповоротное!

Все затихли, ловя каждое слово и ожидая дальнейшего.

— А тем, кому нечего решать, кто уже сейчас тверд в решимости следовать за мной по любым морям — все равно, известным или неизвестным, я говорю: учтите, что нам предстоят величайшие трудности, победить которые удастся, только если мы забудем о происхождении своем и должности. Только если мы станем поровну делить и работу, и еду, и вражеские пули… Да, трудности ждут нас небывалые, я этого не скрываю. Но тем большей будет наша слава по возвращении!

Он помолчал с минуту — и в продолжение этого времени ни шепотка, ни скрипа сапог слышно не было, точно не полторы сотни мужчин стояли перед ним, а полторы сотни каменных изваяний. Потом Дрейк хмуро продолжил:

— Ее величество повелела мне хранить истинные цели экспедиции в тайне от некоторых лиц, и прежде всего — от лорда-канцлера. Я даже вам не говорил, куда мы поплывем на деле. Вы мне доверяли — и это был как раз тот редкий случай, когда доверие приходится использовать. И что же? Все предосторожности оказались зряшными. Томас Доути сознательно выболтал все милорду Берли: он в том не постыдился самолично признаться. На суде вы все это признание слышали. Но я хочу, чтобы казнь мистера Томаса Доути была последней за все время нашего плавания, которое только-только начинается!

По толпе, словно бы как ветерок в роще, прошел некий шелест. Не шепот его вызвал, а всеобщий, но недружный, вздох. Девять месяцев в пути, полдюжины покойников — и все это, оказывается, только-только начало. Призадумаешься тут!

А Дрейк, переждав шум, продолжил:

— Здесь есть лица, старающиеся мне повредить, сея среди вас сомнения. Они утверждают, что деньги на экспедицию, начатую втайне и против воли правительства, дали мистер Кристофер Хэттон, лорд-адмирал и мистер Джон Хоукинз — и только. Но сейчас уже можно сказать правду — и я вам ее расскажу. Граф Эссекс, под началом которого я служил в Ирландии, написал обр мне мистеру Уолсингему, государственному секретарю, как о человеке, который лучше, чем кто бы то ни было другой, может сражаться с испанцами в самых дальних их владениях — имея в виду мой опыт и то, что он увидел сам в Ирландии. Уолсингем встретился со мною и сообщил, что Ее Величество устала от оскорблений, наносимых ей королем Испании — и сильнее, чем чего бы то ни было иного, желает отомстить ему.

Когда я изъявил готовность совершить эту месть — мистер Уолсингем предложил мне безотлагательно представить план таких действий. Я разработал план нашей экспедиции — и был принят Ее Величеством. Королева сказала мне следующее — учтите, я слово в слово передаю вам монаршую волю! «Дрейк, — сказала Ее Величество, — я хотела бы отомстить королю Филиппу Второму за все обиды, им чинимые мне и моим подданным. Вы — тот человек, который сможет сделать это наилучшим образом. Я хочу выслушать ваши соображения в этой связи». Я ответил Ее Величеству, что в самой Испании мало что можно сделать, и что лучшее место, где имеет смысл нанести удар, — это испанские владения в Индиях. И знаете, что ответила Ее Величество? Вот ее ответ, только лапайте аккуратнее. Не дай вам Бог запятнать этот документ, особенно монаршую подпись, смолой либо еще чем!

И адмирал пустил по рядам запись Ее Величества на пай в одну тысячу фунтов стерлингов с собственноручной припиской королевы: «А тому, кто сообщит об этой записи испанскому королю либо его людям, надлежит отсечь голову, яко изменнику!»

И закончил он свою речь такими словами:

— А теперь подумайте, господа, вот о чем. Мы уже столкнули между собой трех могущественнейших государей христианского мира: Ее Величества, Филиппа Второго Испанского и Себастьяна Португальского. Если наше плавание не завершится успехом — мы не только станем посмешищем в глазах врагов, но также станем навеки позорным пятном на лице нашей святой родины!

Слов «Отступать некуда, только вперёд!» не прозвучало, но каждому было понятно, что именно они вытекали из сказанного. Федор вспомнил вест-индское плавание — и подумал, что Фрэнсис Дрейк, вопреки молве, человек чрезвычайно невезучий, но наделенный от Господа такой чудовищной силой воли, что перешагивает через свое невезение и добивается успеха чаще, чем те, к кому фортуна куда милостивее…

Затем слово было предоставлено его преподобию. Учитывая обстановку, мистер Флетчер благоразумно отказался от произнесения заготовленной проповеди и ограничился тем, что кратко, но страстно призвал благословение Господне на присутствующих и на их предприятие. Когда общая молитва закончилась, адмирал, вставший для богослужения в общий ряд, снова поворотился лицом к толпе и, широко улыбаясь, сказал:

— А теперь, друзья, торжественный обед! Наши повара приготовили для нас наилучшие угощения, какие только возможно было сготовить из того, чем мы располагаем. Пусть моряки едят и пьют — а джентльмены во главе со мною будут прислуживать и наполнять тарелки и кубки!

Назавтра с утра Дрейк опять собрал всех и сказал:

— Ну, что надумали те, кому давалась ночь на раздумья? Еще раз позволю себе напомнить: ежели узнаю, что кто-то, кем бы он ни был, из тех, кто решился идти со мною до конца, отказался тянуть канат наравне с остальными — все! Такому человеку я руки не подам во всю оставшуюся жизнь! Такое будет почитаться наравне с трусостью в бою. Ну? Даю «Мэригоулд». Поднимайте руку, кто хочет на нем воротиться в Англию!

Минута, вторая… Молчание. Ни одна рука не поднялась…

— Та-ак. Ну что ж, теперь держитесь. Теперь уж кто пойдет против моей воли — с тем, как с Доути.

После этого разобрали и сожгли «Сент-Кристофера», имевшего слабые места в обшивке и в наборе кормовой части кузова. В дальнейший путь уходили три корабля: «Пеликан», «Елизавета» и «Мэригоулд». Предстояла сложнейшая часть плавания: преодоление извилистого пролива меж Атлантическим и Тихим океанами. На этом рубеже споткнулся уже не один моряк, остановленный катастрофами или бунтами…