Владимир

Похмелье в большинстве миров имело похожие симптомы, особенно у представителей рода людского, но едва ли много людей, даже с учетом статистической погрешности и их невыразимо огромного общего числа на просторах Метавселенной, могли сказать, что прошлым вечером у них случилась настолько эпичная пьянка, что они потеряли свои божественные способности!

На следующее утро после попойки вообще никогда не бывает хорошо, но Владимиру было плохо в кубе. К обычным симптомам добавилась боль во всем теле, озноб, сильный дискомфорт и опять же полное отсутствие того, с чем он учился жить на протяжении прорвы времени. Исчез шепот миллиардов голосов, являвшийся эквивалентом белого шума для художника, реальность не ощущалась… никак. Он, хотя и никак не мог этого осознать, будто стал обычным человеком.

Сильнейшим из всех недомоганий было обезвоживание, но страдающий мозг распознал совсем близко шум воды и заставил тело ползти к нему. Давалось продвижение трудно, ибо глаза не разлеплялись, голова болела, спина ныла, а дрожащие руки постоянно скользили по бугристой поверхности. Наконец страдалец добрался до воды и сунулся в нее всем лицом, но почти сразу с ужасом отпрянул. Она обожгла его кожу, зубы во рту едва не треснули, а первый же глоток едва не выморозил Владимира изнутри. Вода была очень холодной, в общем.

Зато удалось продрать глаза.

Каменистый берег реки стелился у подножия очень крутого склона, поросшего сосновым бором. На противоположном, пологом берегу тоже рос лес. Стояло раннее утро, и на горизонте, куда ни кинь взгляд, высились горы.

Первой реакцией в таких ситуациях, как правило, становится паника, так что Владимир полностью отдался ей и принялся ходить кругами по голышам и гальке, пытаясь понять – что же вчера было? Куда его занесло? Откуда на правой руке порез и почему вдруг контакт со вселенной потерян?!

Заряд адреналина удалось израсходовать, и художник немного успокоился, это помогло ему наконец оглядеться как следует и найти на камнях близ склона разбитую бутылку шампанского со следами крови. Стало понятно, откуда порез. Задрав голову, он смог разглядеть просеку из сломанных кустов. Стало понятно, отчего так болело тело, почему костюм был в таком ужасном состоянии и откуда за пазухой столько хвои. Удивительно, как только голову не разбил.

Владимир рискнул и попытался напиться жутко ледяной воды, после чего, кряхтя и постанывая, стал карабкаться-ползти по склону. Напомнили о себе годы пренебрежения физической культурой. Казалось, он не делал зарядку с детского сада, ибо в школе и универе отбрыкаться от соответствующих дисциплин не мог только дурак. Кто бы подумал, что укоряющий взгляд физрука когда-нибудь так аукнется!

Все это вкупе с посаженной дыхалкой курильщика превратило обычный подъем в восхождение на вершину Эвереста. Весь покрытый потом, хрипящий с присвистом, он взобрался наверх и долго отдыхал, прежде чем осознать, что понятия не имеет, куда двигаться дальше.

Как и большинство городских жителей, Владимир считал лес весьма неподходящей средой обитания для существа, обделенного шерстью, клыками, способностью жрать шишки. А еще, кроме того что лес просто ужасно пугал неподготовленного горожанина, в нем не было доступа к Сети, что делало это место вдвойне более страшным. Не говоря уж о волках, клещах и прочих дятлах, которые там водились.

На ум приходили полузабытые инструкции вроде той, что советовала искать мох на стволах деревьев, не есть мухоморы, закапывать какашки поглубже и прочее в том же духе, оказывавшееся бесполезным, когда ты вдруг обнаруживаешь себя в лесу. Не говоря уж о том, что этот паскудный мох рос со всех сторон деревьев, на пути не попадалось ни единого мухомора, а большая нужда о себе не напоминала, видимо, ввиду отсутствия шанцевого инструмента. Владимир даже не мог себе признаться в том, что заблудился, ибо это подразумевало, что изначально он знал, где находился.

Попутно он понял наконец разницу между пересеченной и непересеченной местностью. Раньше землянин путался в этих терминах, считая, что пересеченная – это та, которую легко пересечь, например, по уже пересекающей ее дороге, но, оказавшись на этой местности, он явственно осознал, что ее пересекает все что угодно, кроме дорог. Например, бугристые корни, поваленные деревья, заросли кустов, глубокие овраги, реки и ручьи, и все это образовывало коварный лесной заговор с целью сломать незадачливому горожанину ноги, содрать с него одежду, а желательно еще и кожу, и волосы выдрать, и выколоть глаза, ну а если он свалится в овраг и свернет шею, будет вообще шикарно!

Туфли чудовищно натирали.

Примерно за… Владимир не знал, сколько бродил, дрожа от холода, ибо утро в горах не теплое. Так вот, за время своих скитаний он успел проникнуться чистой ненавистью к пахшему плесенью царству деревьев-великанов, прелой листвы, сухой хвои, шишек, мха и всего такого. Он искренне ненавидел всех «зеленых» и готов был лично палить в них из пулемета, расчищая путь механизированным бригадам лесозаготовщиков. Конечно, все это являлось последствиями холода, голода, жажды, боли, усталости и всего прочего, к чему современный горожанин был крайне плохо приспособлен, однако до удовлетворения всех этих нужд Владимир предпочитал сознательно ненавидеть. Ненависть придавала сил.

Силы ему понадобились, когда среди стволов заметалось эхо громового лая. Головной мозг быстро произвел некоторые прикидки и сообщил художнику, что вроде бы это хорошо, ага? Лай – не вой, лают собаки, а собаки – это одомашненные волки. Чтобы одомашнить волка, ведь нужен кто-то разумный? Значит, рядом люди! При этом, правда, древний и намного более мудрый спинной мозг в один голос с седалищным нервом вопили, что нужно бежать! Хватать дубину и бежать! У них был куда более богатый опыт в общении с миром, так что художник перешел на бег раньше, чем сам это понял.

Отбежал он, правда, недалеко, ибо с начала дня его физическая форма не особо улучшилась. Через десять минут художник уже задыхался и сжимал правый бок, двигаясь короткими перебежками от дерева к дереву, чтобы припадать к стволам и на них облокачиваться. Тем временем сила лая нарастала, как и количество собачьих голосов. Поэтому Владимир предпринял отчаянную попытку залезть на дерево, в результате чего оказался измазан в сосновой смоле и чудом продвинулся лишь на три метра в высоту. Когда оглушительный лай раздавался уже вокруг него, держаться на стволе помогала лишь смола да страх свалиться.

Тем неожиданней оказалась встреча взглядами, когда он рискнул открыть глаза. Владимир вскрикнул и сорвался, камнем преодолел три метра, почувствовал себя очень несчастным во вспышке ослепительной боли и остался валяться в корнях, глядя, как три монструозные собачьи головы распахивают пасти. Если бы он мог пошевелиться, то обязательно свернулся бы калачиком и заскулил.

Один из всадников – а на каждом псе восседал всадник, ибо животные были действительно громадными – что-то выкрикнул, и лай как обрезало. Затем второй, довольно здоровый детина в странной одежде покинул седло и склонился над Владимиром. Он носил на голове шлем, скрывавший лицо, за исключением глаз, так что ничего кроме них тот не разглядел. Выпрямившись, здоровяк что-то сказал и после короткого разговора, в течение которого Владимиру тоже, видимо, задавались вопросы, собачьи всадники решили его поднять.

Он старался не орать, когда его ставили на ноги, когда связывали кисти и щиколотки, когда перекидывали через спину громадного пса, а дальше главной заботой художника было не свалиться, потому что бежали… или скакали… в общем, мчались собаки по лесу очень быстро. Вскоре он потерял сознание от тряски и прилива крови к голове.

Одно из многих правил, которое каждый мужчина изучает сызмальства, звучит следующим образом: никогда не писай во сне. Никогда!

Нет, разумеется, если ты видишь сон, ты, как правило, не знаешь, что это сон, и тут от тебя особенно ничто не зависит, но когда ранним утром ты находишься в особом состоянии сладкой неги и допускаешь хотя бы малейшее сомнение в том, что ты сейчас спишь, но при этом испытываешь определенную нужду, не ведись на самообман разума и ни в коем случае не писай!

Руководствуясь примерно такими мыслями, Владимир вынырнул в сознание и, пыхтя, попытался встать. Не получилось – его ступни и кисти онемели от веревок, да и сами веревки никуда не делись.

Они находились на вершине небольшого плешивого холмика, на котором кто-то вырубил все деревья, оставив лишь старую мертвую сосну, побелевшую от времени. Подле ее ствола горел костер и на вертеле жарился кабан. За процессом наблюдал здоровяк, а его пес лежал поодаль, лениво шевеля хвостом.

– Мужик, развяжи меня, пожалуйста! Мужик! Последствия будут плачевны для нас обоих!

Здоровяк явно не понимал по-русски, обращения на немецком и английском до него тоже не дошли, но он оказался человеком неглупым и быстро сообразил, что к чему. Веревки были перерезаны, однако затекшие конечности отказывались слушаться. Кто бы знал, каких трудов Владимиру стоило сбежать вниз по холмику и добраться до ближайшей живой ели, а потом еще и совладать с ремнем и брюками. Трагедии удалось миновать.

Застегнув ремень, художник выглянул из-за дерева и увидел, что здоровяк не обращает на него никакого внимания. Тут же его захватили смутные сомнения. Владимир уже успел понять, что с ним произошло, тут не нужно было обладать гениальной головой, – он угодил в другой мир, оказался за пределами Земли. Отсюда и потеря контакта со вселенной, и гигантские собаки. Вот говорила же мама, что алкоголь до добра не доводит, однако и до иных вселенных он доводить тоже не должен!

Закралась мысль о том, чтобы попытаться сбежать, хотя решиться было непросто. С одной стороны, какие-то собачьи всадники с неясными намерениями и тугими веревками, с другой – лес, который сам по себе гарантия скорого конца.

Нелегкие размышления прервало внезапно послышавшееся за спиной сопение. Обернувшись, Владимир уставился в слюнявую пасть пса, которая находилась на уровне его глаз. Зверь издал тихий рык, чем разрешил дилемму.

Землянин послушно вернулся на вершину и уселся на рассохшееся полено близ костра. Связывать его, к счастью, не стали, ибо куда он убежит на своих двоих от огромной собаки? Попыток объясниться больше не предпринималось, здоровяк поглядывал на Владимира бдительно и только, а тот внимательно изучал собачьего всадника и все же силился понять: как он сюда попал? Куда он попал? Где Миверна? Где Кузя? Как выбираться?! И почему во время путешествия между мирами ты не получаешь навыка понимания местного языка?! Неужели тысячи писателей-фантастов, выпускавших в мир сотни тысяч книг о попаданцах, могли соврать?!

Из леса выехали двое других аборигенов и быстро поднялись на холм. Не обращая на него особого внимания, всадники начали снимать со своих зверей седла и переметные сумки. Вместо уздечек они пользовались большими кожаными ошейниками, свободно висевшими на собачьих шеях. Между собой трое переговаривались на непонятном языке и скупо жестикулировали.

Двое мужчин и женщина. Последняя, судя по всему, была главной. Жилистая дама за сорок, светловолосая, в целом приятная на вид, но извилистый шрам и глубокие складки на лице немного портили общее впечатление. Второй мужчина был моложе, высокий, худой, белокожий, рыжий, больше о нем сказать было нечего. Ну и третий – широкоплечий здоровяк с короткими курчавыми волосами, темнокожий, почти негр. Лицом он напоминал Дуэйна «Скалу» Джонсона, эдакий добродушный гигант, и Владимира это обнадеживало. Имея скорее теловычитание, а не телосложение, художник очень ценил тех здоровяков, которые имели добрый нрав.

Опытный глаз примечал всякие интересные детали в одежде аборигенов, которые кто другой, скорее всего, пропустил бы. Одежда эта напоминала нечто среднее между кожаными доспехами европейцев и кожаными же куртками американских индейцев, таких, с кожаной бахромой. При этом одежду украшали всякие штуки вроде звериных клыков, перьев, бус, немногочисленные бронзовые элементы вроде застежек носили явные следы человеческих рук. Казалось бы, вот какие-то полудикие кочевники, скачущие на гигантских собаках, но опытный глаз замечал, что… эти одежды скорее были военной униформой, а не продуктом кустарного племенного портняжничества.

Владимир видел, что расположение определенных украшений у всех троих повторялось и походило на знаки различия вроде погон, лычек и чего-то такого. Вдобавок к этому все трое были вооружены практически одинаковыми короткими мечами, у их седел крепились одинаковые луки, а вышивка и бисер копировали одну и ту же эмблему, – что просто кричало о наличии устава, званий, дисциплины. Он, Владимир, в свое время нарисовал сотни концепт-артов всяких воинов и солдат, так что в теме разбирался.

Горцы

– Уже второй за день, – сказала кицар Э́шке, глядя на найденыша, – это не совпадение. Что-то происходит в наших горах.

– В наших горах постоянно что-то происходит, – пожал плечами Шам. – Мне не нравится, как этот чужак на нас смотрит. Может, ну его? Кицар, сколько можно возвращаться? У нас участок не проверен, банда Гезора уходит все дальше в горы, а мы с этими приблудышами нянчимся.

– Что ты предлагаешь? – уточнила кицар Эшке.

– Ножом по горлу, – предложил рыжий, – и в овраг.

– Неприемлемо, – пробасил Так, подкидывая в огонь хвороста. – Мы должны охотиться за такими людьми, как Гезор, а не уподобляться им. Отвезем чужака в лагерь, как и первого, а там видно будет.

– Участок не прочесан как следует, – повторил Шам, – может, Гезор сейчас прячется, раны зализывает, а потом снова нам трепку устроит по которому уже кругу.

– Может быть, а может, он уходит дальше в горы, как ты уже сказал, но одно я точно знаю – убивать ни в чем не повинного человека нельзя. Мы стражи гор, а не бандиты.

Эшке призадумалась. Оба ее спутника находились в звании цоров, оба хотели внеочередного повышения, а оттого соперничали. Правда, оба они говорили от сердца, этого у горцев не отнять. Шам был прагматиком, сосредоточенным на службе, отличный солдат, опытный воин, а его старый друг и соперник Так больше слушал свое сердце и был добряком, что читалось на его лице. Правда, это не мешало ему развешивать бандитов на деревьях без малейшей жалости.

Решать, как всегда, должна была Эшке.

– Поедим, отдохнем – и отвезем его во временный лагерь.

Так улыбнулся, Шам пожал плечами.

– Но потом, Так, ты отвезешь этого чужака в Гарунд к волшебнице и попросишь у нее зелье. Надо узнать, кто они такие и откуда проявились.

– Но как же… а Гезор?

Пришло время Шама улыбаться:

– Ты вступился за этого чужака, так что теперь отвечаешь за его жизнь.

Владимир

Владимир подумал, что собачьи наездники пришли к какому-то согласию, потому что разговоры закончились и началась разделка кабаньей туши. Ели молча, не обращая внимания на землянина, у которого урчало в животе. Все это время собаки пристально следили за хозяевами, почти не шевелились, лишь жадно нюхали дымок, но вот и им дали по большому куску свинины. Лишь после этого и Владимиру перепало несколько ребрышек с мясцом. Его место в группе было теперь очень четко обозначено: самый слабый в стае ест последним. Но хотя бы теперь он номинально был частью этой стаи.

Кабанина оказалась жесткой, но сочной, хотя соли и прочих специй явно не хватало. Владимиру дали кожаную фляжку с какой-то кисло-сладкой дрянью, в которой он не сразу опознал медовуху, после чего костер был потушен, вертел очищен и сложен в особый чехол, а собаки оседланы.

Талия у здоровяка была такая, что фиг обхватишь, но землянин честно пытался уцепиться за нее, чтобы не свалиться, когда псы взяли старт. Ветер завыл в ушах.

Этот лес изобиловал перепадами высот и скалистыми грядами, а еще стали чаще попадаться снежные пятна и становилось прохладнее, несмотря на яркое солнце. Бешеный бег закончился лишь через час.

Псы вывезли всадников из леса в обширную холмистую местность. Вид на горы открылся просто прекрасный, только любоваться ими времени как-то не было. Собаки неслись к вершине большого всхолмья, где раскинулся бивак и где было еще больше собак. Ни ворот, ни частокола, лишь развешенные между длинными шестами кожаные полотнища заменяли внешние стены и защищали лагерь от ветров. Каждый пропускной зазор в кожаной ограде сторожило по два стража с длинными пиками, при которых, разумеется, было по огромной собаке.

Троицу всадников встречали громкими возгласами, мнение Владимира касаемо воинской организации лишь укрепилось – он попал в военный лагерь. Почти сразу его передали с рук на руки какому-то солдату, который отвел землянина к одному из шатров, втолкнул внутрь и плотно запахнул полог.

Когда-то давно, когда Владимир ездил на лето с Кузей к Кузькиной бабушке, случилось одно происшествие – по детской дурости, подговариваемый другом, он решил залезть в будку к псу бабы Нади Пирату. Тот был уже очень старым, а оттого спокойным животным, бродил по двору, спал в тенечке и вообще старался не делать лишних движений даже хвостом, но заметив, как на его исконную территорию покусился какой-то незнакомец, старик возмутился. Он не причинил Владимиру никаких травм, но тот еще очень долго видел во сне оскаленную пасть и слышал оглушительный лай Пирата, ставшего возле входа в будку и не позволявшего нарушителю убраться.

Так вот, в том шатре пахло точь-в-точь как в будке у Пирата – старым псом. Света сильно не хватало, зато было намного теплее. Для землянина, которого уже начало волновать ощущение почек, – как правило, человек со здоровыми почками не вспоминает об их существовании, – это было очень кстати.

В середине шатра под вентиляционным отверстием в обложенном камнями кострище тлела огромная куча древесного угля, от которой шел жар.

Подобравшись поближе, Владимир уселся, протянул к углю руки и стал купаться в потоках тепла.

Вдруг в темноте под одной из стен возникло движение, зажглись два красных огонька. Владимир неуклюже отскочил от центра шатра и переместился к противоположному концу помещения. Несколько минут прошли в напряженной тишине, а потом к столбу света вышел, зевая и почесывая волосатое пузо, Кузьма Фомичев с шерстяным одеялом на плечах.

– Ну здоро́во.

– Кузя?!

– Говорят же умные люди: не можешь пить – не пей. Ты не по этой части, Владик.

– Кузя, что… что произошло?! – подскочил художник.

– Культурная программа изучения полинезийских археологических памятников немного затянулась, – хмуро ответил тот, садясь к углям. – Бутылки на три-четыре. Она тоже здоро́ва была бухать как лошадь, а главное, никто не хотел слушать говорящего хомяка. Конечно! Пока хомяк предупреждает, никто его не слушает, а как нагрянет белочка – становится уже поздно.

– Но… ты же не хомяк!

– Ошибаешься, – ответил Фомичев. – Я не меньше хомяк, чем раньше. И не меньше человек, чем раньше. Только теперь наоборот. Ты сделал меня хомяком снаружи и человеком внутри, но когда мы попали сюда, меня словно вывернуло наизнанку. Теперь я хомяк внутри и человек снаружи. Ну как, чувствуешь градус накала шизы? Владик, не стой там, иди сюда, повествовать буду, что вы натворили.

Художник немного успокоился, сел рядом с другом, который, запустив пальцы в кудлатую бороду, стал рассказывать.

Владимир и Миверна немного расслабились, и их занесло. Получив заряд позитива, они продолжили веселиться и на обратном пути в Шамбалу. При желании Ничалин мог пить лаву и закусывать алмазами безо всяких последствий, но опять же при желании он мог вполне по-человечески пьянеть, так что за свои поступки ответа не нес, и, прибыв обратно, художник и гостья извне были уже чересчур пьяными и душевно предрасположенными друг к другу. К счастью, эта предрасположенность вылилась в горячее желание помочь Миверне благополучно найти путь домой.

Кузьма не мог точно сказать, кому из собутыльников пришла в голову гениальная идея опробовать один из добытых в Атлантиде адресов, но встречена она была на ура. Правда, набрать нужную последовательность Знаков удалось раза с десятого, а когда получилось, радости у них были полные штаны. К сожалению, притормаживающий мозг пьяницы порой так несет, что остановиться невозможно, и счастливые испытатели решили взглянуть на ту сторону одним глазком. Ну что может пойти не так, верно? Это ведь всего лишь иной мир с, быть может, совершенно иными законами физики, где почва состоит из мышьяка, а вместо воды в реках течет жидкий метан. Ну, например.

Протестовавший Кузьма и оглянуться не успел, как оба провалились в межмировой проход и оказались в новом мире.

– А потом меня накрыло, то есть стало выворачивать наизнанку, я стал расти, порвал карман, вывалился – и вот. Кажется, остаток ночи носился по лесу, ибо хомяк перенял управление, но со временем смог прийти в себя.

– Подожди, а как же Миверна? – не понял Владимир.

– Она с тобой должна была быть.

Владимир похлопал себя по карманам с задумчивым видом.

– Че-то не нахожу.

– Да иди ты!

Вздохнув, художник коротко пересказал события сего дня от момента пробуждения.

Фомичев загоготал:

– Кажется, у нас как-то не очень получается!

– А?

– Гнуть этот мир, Владик! Мы же эти, как их, которые постоянно влипают! Влипанцы мы!

– Попаданцы, может? – Владимиру не раз доводилось рисовать обложки для отечественной фантастической литературы, так что с терминологией он был немного знаком.

– Хрен редьки не слаще. Разве мы не должны были с тобой тут же начать балакать по-местному? Где наши новые тела или там активизировавшиеся сверхспособности, чтобы было с чего начать завоевывать мир? Ты не стал экстрасексом? Силушку богатырскую не чувствуешь?

– У меня спина болит, и задница тоже.

– Ага. А у меня кроме хомяка в подкорке мозга тоже ничего нового не ощущается. Интересно, хомяк в мозгу – это фича или все-таки баг?

– Э, Кузя, это же не третьесортная книга, это наша жизнь…

– Правда? Пока я был живым, я тоже так думал, но потом меня зарезал один алконавт, и в последнее время все, что творится вокруг, очень напоминает фантазии какого-то душевнобольного.

Художники горестно вздохнули и протянули руки к огню. Кузьма при этом постоянно дергал носом и губами, а также шевелил ушами, что наталкивало на мысли о нервном тике. Или о том, что у него в мозгу сидит метафизический хомяк.

Полог шатра поднялся, и внутрь вошел абориген с подносом. Две большие деревянные тарелки и большие деревянные ложки перешли в руки землян, а в довесок был оставлен большой пук зелени – что-то вроде лука, петрушки, укропа и всего такого. В тарелках оказалась горячая жирная похлебка с небольшим количеством мяса, а также сушеными грибами, луком, репой, диким чесноком и медленно размякавшими ломтями черствого хлеба.

– Соли не хватает, – заключил Кузьма, шумно втянув одну ложку варева, – перца тоже, со специями голяк.

– Но в остальном очень даже неплохо. Давай есть, пока не остыло.

Кормили местные действительно без изысков, но как раз так, чтобы было легче выживать на холоде. Владимир едва справился с половиной тарелки, когда сдался, а Кузьма смог прикончить свою, но даже он под конец признал, что вот именно это и называется «до отвала». Вышло неплохо, показалось даже, что жизнь налаживается.

– Что будем делать, Владик?

– Я хэзэ. Меня к такому жизнь не готовила.

– Аналогично, коллега. Вот если бы мы были влипанцами, у нас уже появился бы хитрый план, как тут всех сделать и стать местными вождями.

– Офицерами.

– А?

Со слов Кузьмы, его аборигены нашли в полубессознательном состоянии еще затемно, когда он пытался разгрызть сосновую шишку. По пути в этот лагерь человек-хомяк не особо присматривался к пленителям, так что ему они казались какими-то дикарями верхом на собаках.

– Это не просто племя, а вполне военная организация. Либо и то, и другое. У них тут армия, Кузя, нашивки из бисера, орлиные когти вместо шевронов и все такое. Так что можешь думать, план у нас есть. Сначала призовемся в армию духами, будет очко драить, потом потихоньку продвинемся по службе до прапоров, а если там не застрянем навсегда, может быть, лет через пять нам щенков дадут, которых мы вырастим в этих вот зверюг и со временем научимся ездить. Годам к шестидесяти до майоров дослужимся и уйдем в отставку. Если доживем.

– Че-то как-то… м-эх.

– Угу. Так что давай посидим и погреемся, как нормальные люди, а не как… влипанцы. У меня еще похмелье не до конца прошло.

Кузьма отошел от углей и улегся в сторонке, укрывшись одеялом из собачьей шерсти. Владимир тоже решил прилечь: его нижней половине после скачки требовалось скинуть с себя напряжение. Художники погрузились в состояние некой задумчивой прострации, в течение которой перед их внутренними взорами мелькали наравне с мыслями и образы, слабо связанные с настоящим.

Мало кто знает, что бытие современных художников-фрилансеров большей частью состоит из времени, когда художник не рисует. Да, именно так, непосредственное занятие искусством занимает минимум времени, львиная же его доля уходит на сидение в Сети, почесывание пятой точки, ковыряние в носу и прочие повседневные заботы. Казалось бы, вот ведь бездельник! Лучше бы на завод пошел гайки крутить, но тут все не так просто. Каждую минуту, за редким исключением, в голове художника роятся образы. Персонажи, задники, перспектива, цвета, а также имена и предыстории, придуманные самостоятельно или спущенные сверху заказчиком. Порой это – шаблоны, подобранные из прежде виденных работ других авторов, порой, не всегда – редкие проблески оригинальной инициативы, но иногда, намного реже, художника посещает вдохновение. И вот тогда начинается самое интересное.

Когда мозгом художника, музыканта, писателя овладевает вдохновение, он начинает тонуть в гормонах счастья. Приходит эйфория, руки тянутся к стилусу, стилус – к планшету, если перефразировать классика. Начинается период повышенной работоспособности, скетчи идут один за другим, и так может длиться от нескольких часов до нескольких дней. Чистое удовольствие. Но, к сожалению, рано или поздно вдохновение уходит, оставляя после себя лишь сырые зарисовки, и автору ничего не остается, кроме как приступать к кропотливому доведению концепт-арта до ума.

Пожалуй, именно это кратковременное ощущение радости без применения сторонних… веществ и заставляет многих заниматься тяжелым, малооплачиваемым и практически бесперспективным трудом. Вести достойное существование, рисуя, могут единицы, и дело не только в наличии или отсутствии таланта, но и в удаче, жизненных обстоятельствах, высокой конкуренции и наличии куда более именитых, признанных, опытных.

И тем не менее образы в голове никогда не прекращают мелькать.

– Слышь, Владик? Слышь, говорю, а вот когда ты стал нашим ИО боженьки, как развлекался?

– Уже говорил.

– Не-не-не, ты рассказывал, как пытался сделать мир лучше, ага. Но ведь ты же веселился. Помнишь «Брюса Всемогущего»? Ну, что ты делал? На курорты ездил? Славу, богатство получал? За девчонками сквозь одежду подглядывал?

– Пф-ф-ф-ф-ф-ф! На фига? Курортов я не люблю, слава и богатство тому, кто владеет вселенной, ни к чему, а что до девчонок, Кузя, – у меня и до всего этого был доступ к сотням тысяч голых женщин. Доступ длиной в три клика мышью.

– Ску-у-у-ка! – разочарованно отозвался человек-хомяк. – Нельзя же быть таким скучным! Где кураж, Владик? Ты же не монах…

– Ну, вообще-то одну свою старую мечту я все же осуществил. Пользуясь, так сказать, безграничной властью над реальностью.

Кузьма молчал, ожидая продолжения, но терпение его быстро заканчивалось.

– Говори уже!

– Кто властитель тьмы бездонной? Утки! У-у-у!

– Нет! – воскликнул Фомичев.

– Тайны вкладов миллионных! Утки! У-у-у!

– Да иди ты! Гыть! – Он резко сел, что было непросто, учитывая объем его бархана мудрости. – И как оно?

– Это было что-то, – ответил Владимир. – Я вошел в личное деньгохранилище Скруджа Мак-Дака, нырнул в огромную кучу золотых монет и плавал в них как Скрудж Мак-Дак. Ради такого стоит побыть богом. Только ради этого.

– Сбылась детская мечта…

– Ага. Детские мечты самые лучшие.

– Потому что самые чистые.

На следующее утро их вновь накормили, а через пару часов в шатер заявился огромный смуглый абориген. Пока он беседовал с парнем, сторожившим пленников, Владимир толкнул Кузьму локтем в бок.

– Скажи, на Скалу похож?

– Одно лицо, слушай!

«Скала» указал на Владимира, а потом на выход.

– Походу, будут пытать. Но ты держись. Вырывание ногтей и отрезание носа можно пережить, но если соберутся отрубать конечности, можешь колоться, братство тебя не осудит.

– Кузя, ты че несешь?

– Подбадриваю. Мы же не знаем, куда Скала тебя тащит.

– Задница ты!

Здоровяк вывел художника наружу, и когда тот увидел запряженную собаку, не смог сдержать стона, ибо, как знают все начинающие спортсмены, включая наездников, настоящая боль приходит на второй день после начала тренировок.

Скала поднялся в седло и заставил землянина взобраться следом. Вскоре они выехали за пределы лагеря.

Виды были живописнейшими. Горы вообще поражают своей красотой, особенно непривычных равнинников, но эти горы… они… даже художнику трудно было вот так сразу описать всю красоту этого края, белизну снегов, зелень лугов; бесконечный набор цветов, красивших скалы и леса. Самая́ жизнь витала в холодных и теплых ветрах, игравших в салки под небесным куполом, жизнь бродила среди деревьев, поднималась из почв, плавала в хрустальных водах озер и рек. Горы жили.

Пес спускался по извилистым дорогам и тропам, взбивая лапами пыль, а порой и вовсе пер по пересеченке. Внизу ждали обширные предгорья.

Горцы

В каждом лагере гурхарадских горцев стоял офицерский шатер – штаб. Как правило, заправлял в нем самый старший из присутствовавших офицеров, если штаб был временным; либо назначенный на постоянную службу агца́р. Лагерем Синетравным, из которого совсем недавно выехали Так с чужеземцем, уже несколько лет руководил агцар Руо́т.

Ему было за шестьдесят, что для горца не столь уж и долгий срок жизни, хотя для стража границ – очень даже внушительный. За время службы Руот показал себя хорошим офицером, он и сейчас скакал бы по горам, кабы шесть лет назад его не постигла неудача. Во время охоты пес Руота Ра́рог погиб, а сам горец получил сложный перелом правой бедренной кости. Тогда собратья по оружию смогли уберечь офицера от гибели, веларсийские маги срастили раздробленное бедро, но пса вернуть, увы, было невозможно.

Благодаря магии от тяжелой травмы осталась лишь едва заметная хромота, но потеря пса не прошла даром, нового щенка Руот брать не стал. Вместе с Рарогом из жизни всадника ушли упоение свищущим ветром и ритмом бега, боевой задор и чувство безопасности. Вместе они забирались в самые темные дебри горных лесов, скитались по долинам и мчались по заливным лугам… а ныне человек чувствовал себя ополовиненным и больше ничего этого не желал.

Руот попросил командование определить его на «доживальную» должность и был поставлен агцаром Синетравного.

– Только что прискакал посланец от кицара Муга, – доложил вошедший под свод шатра солдат, протягивая старшему офицеру клочок пергамента.

Агцар поморщился. Он умел читать, но не любил этого, считая, как и многие другие ретрограды, что письмо расхолаживает разум, ослабляет память. А без хорошей памяти в горах можно найти только верную смерть. Зато Муг страшно гордился своим знанием письменных загогулин и не ленился тратить на них время.

– Муг напал на след Гезора в Поргиданских лесах, на участке, прежде исследованном кицаром Эшке. Что ж, хорошо, что хоть кто-то их нашел.

Под взглядом агцара присутствовавшая Эшке съежилась и попыталась провалиться сквозь землю.

– След ведет дальше в горы, судя по всему, Гезор повел свою банду на плато Мителун. Между ним и нами сутки пути, может, двое суток. Немедленно послать Мугу быстрого всадника с приказом ожидать подкрепление.

Посланец покинул шатер.

– Собирайте своих людей, – тем временем приказал агцар, – и по собакам. Мне не нужно напоминать вам, насколько опасен этот преступник и какую осторожность вам следует проявить.

Общее молчание было ему ответом.

– На его совести уже десятеро наших братьев, – все же напомнил агцар. – Но это не должно дурманить ваши умы жаждой возмездия. Королевские ордалы считают, что Гезор должен быть пойман живьем, осужден по закону и трансформирован в назидание прочим. А я считаю, что мои люди должны вернуться как можно более живыми и невредимыми. С головой Гезора, отделенной от тела. Но это только мое мнение, и уж конечно никакой не приказ. Ступайте.

Офицеры поднялись и со скупыми поклонами покинули шатер.

Лагерь немедля оживился, солдаты седлали собак и проводили переклички, пока их командиры уточняли план движения.

– Жаль, что я не художник, – усмехался Шам. – Когда Так узнает, что пропустил, я не смогу зарисовать его лицо.

– Выбрось из головы глупости, иначе я оставлю тебя здесь, – сказала Эшке.

Шам прикусил язык. Его командир была сильно не в духе и, даже не будучи злобливой по жизни, могла сгоряча кому угодно настроение испортить.

Вскоре собачьи всадники покинули лагерь и устремились к месту, где, исходя из послания, их ждал Муг. Впереди неслась малая свора самых стремительных псов – разведчики; другая прикрывала тылы. Уже к концу дня они встретились со сворой удачливого кицара и встали лагерем у подножия скалы Плачущая Нэл.

Собравшись вместе, офицеры скоординировали план действий, решили, что следующим утром самые лучшие следопыты отправятся вперед. Они должны будут отыскать Гезора и привести основную свору к преступнику, ища и устраняя ловушки, которые могут оказаться на пути. С ними вперед отправится Клогель, один из нескольких сотен веларсийских магов, приставленных короной к горному дозору.

Клогель был ровесником агцара Руота, но выглядел моложе лет на десять. Как и все маги Синей школы, он наголо брил голову, носил синий плащ с высоким воротником и татуировку в виде звезды на лбу. В середине же звезды поблескивал маленький кристалл элиния – самого дорогого вещества в мире.

Передовая свора выехала из лагеря перед рассветом: шесть всадников на быстрых и выносливых псах, следом за которыми летел по воздуху маг. Вместе они поднялись на плато, лишь иногда останавливаясь и проверяя дороги. Надо было торопиться, пока след не испортился, ведь собиралась горная гроза, которая не только спрячет беглецов, сбросит со склонов смертоносные сели, но и может разбудить тех, кто спит на высоких пиках.

Подъем завершился благополучно, и даже поиск врага вскоре увенчался успехом. Эшке, находившаяся среди разведчиков, еще подумала, что Гезор должен был отдалиться от края плато на более заметное расстояние, но нет, вон он, бандитский бивак. Никаких признаков жизни, даже дозорных не видать.

– Начнем? – спросил Клогель.

– Можно, – решил возглавлявший группу Муг. – Только ты туда и обратно, ага? Чтобы без задержек.

– Да уж ясное дело.

– Не хочется тащить назад хладный труп, да и от женки твоей меня жуть берет, не хочу с нею объясняться.

– Постараюсь не утруждать тебя такой скорбной миссией, – хмыкнул Клогель. – Начинаю.

Маг улегся наземь, подложив под голову валик ткани, закрыл глаза и сложил руки на груди. Элиний во лбу сверкнул, татуировка стала быстро пульсировать, засветилась ровной синевой, а затем вновь стала вспыхивать и угасать, все медленнее и медленнее. Внимательно следившие за процессом горцы сидели вокруг, не шевелясь, словно каменные. Через несколько минут Муг наклонился к груди Клогеля.

– Живой.

Сердце мага билось всего три раза в минуту, точно в такт вспыхиванию татуировки. Дыхание почти исчезло, он был в крошечном шажке от смерти тела. Но дух веларсийца тем временем плавно скользил к лагерю Гезора, время от времени проходя сквозь деревья и кустарники. Совсем недавно он покинул материальную оболочку через призму элиния, словно вылез из дома через маленькое слуховое окошко. Процесс сопровождался чтением про себя соответствующего заклинания, которое продолжало звучать эхом в мозгу, и пока дух Клогеля его слышал, он мог вернуться обратно.

Как всегда, сразу после освобождения от плоти взор мага затуманился, и ему было сложно различать очертания материальных объектов, но, приблизившись к лагерю, незримый для живых, он уже смог сосредоточиться и внимательно оглядел обстановку.

– М-да… – Этот растерянный возглас потонул в плотной, словно вата, тишине.

Дыхание стало учащаться, татуировка на лбу запульсировала чаще, веки мага дрогнули, к бледным губам приложили фляжку с водой.

– Мы уж думали, что ты все.

– Что «все»? Обгадился, что ли? – уточнил Клогель слабым голосом.

– Помер.

– Я вас всех переживу.

– Довольно пустой болтовни, – процедила Эшке. – Сколько их?

– Полагаю, десятка три наберется.

– Сколько у них оружия? Какое, технологичное? Где расположились дозорные?

– Много ненужных вопросов, кицар. Они все мертвы.

Периметр лагеря составляли выстроенные кругом железные фургоны, которые производились на фабриках Кородара. У них были гусеницы, хорошо защищенные кузова и кабины с установленными турелями. Техника выглядела очень старой, металл повсеместно украшали следы ржавчины, вмятины и уродливые рисунки, призванные, видимо, устрашать. Что ж, с потеками более-менее свежей крови тут и там эта техника действительно немного устрашала.

Трупы валялись повсюду – рядом с транспортом, у кострищ и временных палаток, кто-то погиб с оружием в руках, других застали врасплох. Убийца не пощадил даже двух псов, служивших в отряде Гезора разведчиками. Сам главарь нашелся небыстро и не полностью. Ноги его оказались вполне целы, но остальные части разбросало на треть лагеря. Опознать убийцу и контрабандиста удалось по фрагменту клановой татуировки.

– Выстрел из бомбарды с близкого расстояния, – озвучил очевидное Муг. – А этих посекли из пулемета. Судя по расположению тел, убийца шел вон от той палатки.

Из указанной палатки вышел Шам.

– Эй, кицар, тебе стоит поглядеть на это!

– Что там? – крикнула Эшке.

– Труп!

– Здесь везде трупы!

– Этот труп тебе надо увидеть! Хотя бы чтобы я знал, что головой не повредился!

Пробурчав себе под нос пару недобрых слов, Эшке заглянула в палатку и замерла. Но не жутковатая сцена удивила ее, а этой сцены главный элемент.

– Что думаешь, кицар? Может, близнецы?

– Может, может. Только что-то не верится. Бери труп, покажем магу, а потом повезем обратно. И быстро!

Владимир

Боль в заднице.

Да.

Именно это и остается в итоге после нескольких дней пути в горах у неподготовленного человека, которому приходится ехать верхом. Если же ему приходится идти на своих двоих, дело ограничивается кровавыми мозолями и волдырями на ступнях. Потому что неподготовленный человек не озаботился приобрести походную обувь, в точности подходящую ему размером. Чуть больше или чуть меньше – ад на земле гарантирован.

Впрочем, Скала, как Владимир привык про себя называть здоровяка, был весьма неглуп и в первую же ночевку дал ему жестяную банку с какой-то дурно пахнущей субстанцией. Художник еще удивился бы тому, что видит сосуд из тонкого металла такой правильной формы в этом «фэнтезивековье» и откуда на дне такой четкий, словно с заводского конвейера оттиск, но уж слишком увлекательно здоровяк пытался жестами объяснить, для чего нужна субстанция. Вскоре содержимого в жестянке поубавилось, а боль в пораженном органе утихла.

В общем и целом путешествовать со Скалой оказалось не так уж и плохо, за исключением тех частей путешествия, в которых приходилось собственно путешествовать. Здоровяк был спокойным и уравновешенным человеком, который совершенно точно знал, что делает. С таким можно и в горы, и в лес, и не страшны никакие тебе волки, медведи, росомахи и прочие… лоси. Вообще-то у Владимира сложилось впечатление, что, когда Скала и его пес входили в лес, вся эта пушистая шушера старалась побыстрее выйти с другой стороны и не возвращалась домой, пока гости не уберутся подальше.

Зато люди его любили. Оказалось, в этих краях обитает довольно много народу, и все при виде собачьего всадника становятся весьма дружелюбными, и все машут Скале руками, и со всеми он горазд переброситься парой фраз.

Встречались и другие люди верхом на огромных собаках, но, как понял землянин, пес в этих краях был зверем статусным, на нем ездили либо военные, либо знать. Отличить последних от простолюдинов оказалось просто – более красивая одежда, дорогое оружие и манера держаться так, словно все вокруг тебя оскорбляет и утомляет, но ты милостиво прощаешь это все. Однако и знатные выказывали Скале знаки уважения.

Селились местные горцы эдакими аулами – и всегда близ каких-нибудь естественных пещер. Для них это, похоже, было важно. Поселения, как правило, прилегали к скалам и большим каменным холмам и спускались по их склонам волнистыми ярусами, поделенными на отдельные подворья. Те, что побогаче, были обнесены высокими каменными стенами, те, что попроще, – ограничивали длинные плетневые заборы. Каждые ворота венчал деревянный щиток с какой-нибудь загогулиной – видимо, местные гербы или номера.

Зато самые сливки общества были натуральными троглодитами – обитали непосредственно в пещерах, внутри скал. Эта элитная жилплощадь имела ворота, обитые железом, и вырезанный прямо в камне над ними большой «герб». Что-то вроде местного эквивалента за́мков.

Скала опускался в долины и взбирался на холмы, пересекал реки и леса, ехал по ущельям, всюду встречая людей различных кланов, беспрепятственно минуя охраняемые территории. Он явно пользовался особым статусом.

Чем ниже спускались они, тем больше становились аулы и сильнее они изменялись. В предгорьях люди жили более свободно, исчезала жесткая привязка к пещерам, стирались границы поселений, превращавшихся в маленькие городки, а порой даже дозорных постов было не видно. Выше в горах эти посты имел каждый аул – три длинных жерди, связанных ближе к верхушке, а на них эдакое небольшое гнездо для одинокого наблюдателя. В общем, у нижних горцев чувствовалось более легкое отношение к жизни.

Скала не очень любил останавливаться в поселениях – к сожалению Владимира, он старался ночевать под открытым небом. Несколько дней назад, когда разразилась жуткая гроза, им пришлось ложиться спать под собачьим боком, укрывшись вместе с теплым псом двумя слоями шерстяных одеял.

Но один раз они остановились на ночь в таком месте, от которого у Владимира челюсть отвисла. То был равносторонний треугольник с длиной сторон по тысяче метров, наверное, состоявший из глыб желтого камня; двумерная пирамида, сложенная посреди гор над огромным озером хрустально-чистой воды. В середине треугольника имелось отверстие идеально круглой формы, в коем разместилось бы два футбольных поля, и сквозь него в озеро водопадом рушилась река. Владимир попытался было спросить, кто или что могло построить такой громадный памятник, и Скала даже понял его вопрос, но ответил коротко и явно неопределенно. Он этого не знал.

На берегу озера менгирами был выложен большой круг, в котором собирались путники с пролегавшей рядом дороги. В середине имелось огромное кострище, а в сторонке кто-то огородил плетнем загон для форорахов. Кстати о них – ни одной лошадки Владимир на своем пути так и не встретил, зато вдоволь насмотрелся на этих огромных нелетающих птиц, которых местные, не имевшие чести ездить на собаках, использовали в качестве вьючного и гужевого транспорта.

Подле озера они провели одну из ночей своего путешествия. Звучала музыка, кто-то играл на камыле, потом были разговоры, а затем, как понял землянин из тона говоривших, – рассказы. Один древний дед с бородой до пояса, одетый в какую-то старую бурку, вещал, задумчиво глядя в жаркое пламя, и все внимали ему как какому-то пророку. Видимо, главным атрибутом, вызывавшим почтение, была борода.

Спуск с гор на равнины занял неполных шесть дней, и вот пес уже трусит по ровной лесной дороге в сторону поднимавшихся над елями струек дыма. Землянин видел первое равнинное поселение издали, еще со склонов, так что не смог его особо разглядеть, и оттого весьма удивился, когда по сторонам от дороги появились… натурально аккуратные подмосковные дачки. Ну или, по крайней мере, что-то очень похожее.

Не считая мощенной булыжником дороги, по которой ездили запряженные форорахами повозки, он словно попал в аккуратный дачный поселок под Москвой, где за деревянными заборчиками стояли приятные глазу домики с верандами, белыми рамами, местами резными наличниками и коньками. Всюду цвела окультуренная зелень, цветы в клумбах и палисадниках, фруктовые деревья неизвестных видов, все чисто и благолепно. Разве что линий электропередачи с их столбами, проводами и трансформаторами не хватало для полного сходства.

Второй раз шаблон разорвался, когда впереди раздался рев и из-за поворота вывернул грузовик, настоящая железная машина размером с самосвал, но общими очертаниями напоминающая старинный «студебеккер» времен войны. Выдыхая дым, машина промчалась в противоположную сторону и вскоре скрылась из виду. У Владимира образовалась уйма вопросов, которые некому было задать.

Они остановились на одной из улиц городка возле зеленых ворот, на которых висела какая-то табличка. Скала прошел во двор, увитый виноградом, а Владимир постарался аккуратно слезть с седла и не упасть – пес терпел его на себе только вместе с хозяином, но если здоровяк отлучался, зверюга начинала глухо рычать.

Скала поднялся на крылечко, замер, пригляделся к вывешенной на двери табличке и пошел обратно. Ни слова не говоря, он отправился дальше по улице. Подразумевалось, что пес и художник последуют за ним. И они последовали.

Вскоре путники вышли на небольшую площадь, где в самой середине стоял фонтан с памятником какому-то бородатому мужчине с закрученными усами. Два здания на площади не опознал бы только слепой – ратуша и таверна. Аккуратное белое здание с часовой башней Скалу не заинтересовало, и он сразу двинулся к приземистому дому с двускатной крышей и выставленными перед входом столами. Указав землянину на свободный, горец отвел скакуна в местный эквивалент конюшни, после чего зашел внутрь заведения.

Владимиру ничего не оставалось, кроме как сесть и осмотреться. Погода стояла прекрасная. Пока в горах можно было отморозить себе все отмораживаемое, внизу царило лето – яркое, словно написанное маслом.

За соседними столами сидела разнообразная публика, все – люди. Скорее всего. Вполне нормальные обыватели выпивали и обедали рядом с персонажами довольно экзотичными. Например, внимание привлекал смуглый качок в красной жилетке на голое тело и с ярко-красным «рогом» волос, торчащим на выбритом скальпе; его лоб украшала татуировка в виде красной звезды. Рядом с ним сидела худая девица, у которой была выбрита передняя часть головы, а на лбу имелась аналогичная татуировка синего цвета.

Справа раздался заливистый смех. За соседним столом отдыхал улыбчивый тип, в одной руке сжимавший графин, а другой гладивший талию забавной лопоухой подавальщицы. Каждый раз, когда он тянулся к ее розовому уху и что-то бормотал, ту начинало потряхивать от рвущегося наружу хохота, а от пылающего румянца все ее веснушки казались белыми. Интересная была пара, он – весьма приятной наружности мужчина с волосами цвета сусального золота, в ушах золотые серьги, на пальцах – перстни, улыбка сверкала белизной; она… милая, но несколько необычная, совершенно плоская спереди, но, как заметил сторонний наблюдатель, весьма одаренная с другой стороны.

Взяв поднос, подавальщица направилась ко входу в таверну, покачивая мощным тылом. Следивший за этим удалением златовласый заметил, что Владимир следит за ним, улыбнулся шире и бросил несколько слов.

– Мм… я по-вашему не ферштейн, простите.

Незнакомец нахмурился, пожевал губами, после чего выдал:

– Я сказал, что такие богини рождаются не каждое тысячелетие. Удивительно, что эта красавица прозябает в таком захолустье. Там, откуда я родом, перед дверьми ее дома уже выстроилась бы очередь состоятельных женихов.

Разумеется, изъяснялся он на чистом русском.

– Ам… как вы…

– Эдвард Д. Аволик, к вашим услугам! – Златовласый без спросу пересел за стол Владимира и пожал ему руку. Художнику показалось на миг, что ладонь угодила в тиски. – Великий оборотник Оборотной Империи, лорд-инвестициарий. А вы…

– Я… Владимир Ничалин, фрилансер… в смысле художник.

– Правда? Слуга искусства? – обрадовался Аволик. – Обожаю искусство! Оно пользуется стабильным спросом! За это надо выпить!

Богиня Красоты, как именовал подавальщицу новый знакомец, быстренько принесла стакан и пару кувшинов, подарила ему многообещающий взгляд и удалилась.

– Понимаю ваш несколько растерянный взгляд. Идеалы красоты у вазари несколько смещены.

– Меня больше удивляет русскоговорящий человек в этом… месте. Вы ведь человек?

– Большей частью. Что же до языка, я владею тысячами их – издержки профессии. Хотя, скажу прямо, встреча с… Так, скажите, ваша родная страна большая?

– Ну, когда-то была одной шестой частью всей суши, да и сейчас самая обширная в мире.

– Понятно. Государственный строй? Форма правления?

– Демократия. Президентская республика.

– Основная религия, случаем, не православное христианство?

– Оно самое.

– Время мирное или военное?

– Холодная война.

– Понятно, понятно. Значит, Земля, Российская Федерация, век двадцатый… нет, двадцать первый. Союз уже закончился, а Орхаров еще не появился.

– Остап Тарасович Орхаров родится только в две тысячи двадцатом, – кивнул Владимир, чем вызвал удивление собеседника.

– А вы, значит, осведомлены о будущем своего мира?

– Имею некоторое представление, это же мой родной мир. Но откуда осведомлены о нем вы?

– Специфика работы. Я путешествую не только в пространстве, но иногда и во времени. Только тсс – никому!

– Вы, типа, попаданец?

– Что-что?

Владимир как мог объяснил.

– О нет, я никуда случайно не проваливаюсь. Как правило. Я же не идиот. – Владимир быстро кивнул, хотя уши у него покраснели. – Нет, я путешествую между мирами с целью осуществить оборот товаров и услуг. Вот в Лаисенд я заглядываю, как правило, в надежде урвать унцию-другую элиния. Или, например, приобрести несколько магических эликсиров. Они здесь, знаете ли, на редкость мощные получаются. Думаю, дело все в том же элинии.

– Магические эликсиры, – повторил землянин. – Значит, здесь все же есть магия.

– Конечно. Видите ту яркую парочку? Он – маг Красной школы, она – как нетрудно догадаться, Синей. Есть еще Зеленая, а вместе они образуют магический орден Веларсийского королевства, известный как Триго́н. Или Трилистник, если по-русски.

Владимир по-новому посмотрел на Единорога и Самурайку, как он их до этого про себя обозвал. В голову пришла мысль, что рядом внезапно оказался кто-то, разбирающийся в ситуации, и кто, чем черт не шутит, мог бы помочь залетевшему по пьяни в чужое мироздание землянину. Но почему-то следующим его вопросом был:

– Я тут недавно грузовик видел, он тоже на магии работает?

– О нет. – Аволик хлебнул эля. – Обычная машина с двигателем внутреннего сгорания. Довольно примитивным, правда. Выпускается на заводах Кородара тысячами. Кородар, если желаете знать, это второе сверхгосударство на континенте. Расположено за Гурхарадским хребтом.

Владимир проследил за взглядом собеседника, указывавшим на горы, с которых он недавно спустился.

Богиня красоты принесла несколько мисочек с разнообразной закуской и удалилась к другим столам под ласковым взглядом оборотника.

– Мм… простите, господин Аволик, я вроде как не в самом простом положении сейчас.

Эдвард умел слушать еще лучше, чем говорить. Он словно превращался в одно сплошное ухо, обращая на собеседника все свое внимание и вытягивая слова, лишь изредка выдавая что-то вроде: «Да неужели?», «И что дальше?» Через десять минут он знал всю историю неудачливого попаданца – Владимир назвал себя именно так – с Земли.

– Могу лишь посочувствовать вашей беде, господин Ничалин. Посочувствовать и порадоваться за вас, ибо для большинства, как вы их называете, «попаданцев» первое же попадание оказалось бы попаданием в могилу. Слепое блуждание по Метавселенной, знаете ли…

– Вы уверены, что это все, что можно сделать? Посочувствовать и порадоваться, в смысле? Я, конечно, сильно наглею, но просить о помощи мне больше не у кого.

– И как же я могу вам помочь? – искренне удивился Аволик.

– Ну, я подумал, что раз вы здесь проездом, то, может, вы могли бы прихватить меня с собой, когда покинете этот мир? Я, правда, не один, со мной был друг и, вероятно…

– Остановлю вас на подходах, дружище, это не сработает, – перебил златовласый. – Оборотная Империя против любых хищений.

– В смысле? – не понял Владимир.

– Оборотники не воруют. А помочь вам сбежать фактически было бы эквивалентом кражи, ибо в этом мире пока что никто не слышал ни о каких неотъемлемых правах личности на свободу воли, и соответствующие законы здесь не работают. Насколько я понял, сейчас вы находитесь в ведении гурхарадских следопытов, а значит, принадлежите им, и забрать вас у них я мог бы, лишь купив. Но! Этот славный детина, ваш сопровождающий, никогда и ни за что вас не продаст, да и я сомневаюсь, что смог бы потом куда-то вас деть. Просто так разбрасываться ресурсами я тоже не имею права, понимаете?

Владимир и рад был бы ответить, что понимает, но никаких слов не нашлось. Он поднес ко рту кружку с кислым элем и попытался запить горечь. Эдвард Д. Аволик тем временем смотрел на землянина, и в золотистых глазах его поблескивали искры. Длинные пальцы оборотника шевелились, словно сплетая сложную паутину.

– Ну не вешайте нос! Вы мне сугубо симпатичны, дружище, и, быть может, я смогу вам помочь на свой, оборотнический лад. Как вы на это смотрите?

– Как приговоренный к электрическому стулу смотрит на телефон. Хотя вы, наверное, не поняли отсылочку.

Эдвард Д. Аволик улыбнулся – он прекрасно понял отсылочку. Затем оборотник порылся в кожаной сумке, что лежала на соседнем стуле, и вынул оттуда небольшую восьмигранную пластинку, в которой Владимир инстинктивно опознал нечто очень отдаленно родственное смартфону.

– Этот кусочек развитых технологий может вывести вас к ближайшим межмировым вратам из любой точки планеты. Заряжается от солнечной энергии большинства известных типов солнц, а также от тепла ладони, заряда хватает на месяц беспрерывной эксплуатации, имеет доступную для пополнения базу данных со всеми адресами миров, в которые вы попадаете. Адрес Земли уже вбит в поисковик, и при включении прибор будет указывать на ближайшие ворота, с которых этот адрес можно набрать. Инструкция на русском языке прилагается. Это называется «межмировой навигатор».

Блестящий восьмиугольник манил темной гладью той своей части, которая, скорее всего, была сенсорным экраном.

– И сколько стоит эта штука?

– Учитывая, что этот товар является частью технологий Первых людей и, как следствие, владение им может доставить уйму проблем с Безмолвными Археологами Кетера, я вас только что предупредил, – всего лишь пятьдесят гларков.

– Ага. И сколько это… в рублях?

– В двадцать первом веке вы, земляне, уже используете цифры с семьюдесятью нолями при наличных расчетах? Я не уверен, но, кажется, еще нет.

– Забыл упомянуть, что, проваливаясь в другой мир, не прихватил кошелек, – сказал Владимир, – у меня в наличии нет… наличности.

– Тогда бартер? – предложил оборотник.

– У меня вообще ничего нет.

– У вас при себе руки и глаза, если мои мне не изменяют.

Услышав это заявление, землянин стал таким белым, что смог бы исчезнуть на фоне свежепобеленной стены.

Аволик красиво и заливисто расхохотался.

– О, Выгода, прости меня, дурака! Я всего лишь хотел указать на то, что ваши художественные таланты при вас! – Оборотник придвинул стул ближе. – Давайте так, господин Ничалин, вы нарисуете для меня две картинки, ничего сложного, уголь по бумаге, графика, цвета не нужны. Одна будет портретом вот этой прелестницы, что пчелкой трудится, разнося заказы, а вторая – что угодно, на ваш выбор. Если мне понравится, получите навигатор, если не понравится – увы вам. А? Как, по рукам? Вы ведь ничего не теряете.

Унизанная украшениями узкая ладонь была протянута художнику.

– Ничего не теряю. Но, наверное, сейчас придет Скала… то есть мой конвоир, и он…

– Горца я беру на себя, не извольте волноваться.

Рукопожатие состоялось, но прежде чем отпустить, Аволик положил на ладонь землянина свою левую руку, и на ней – Владимир был в этом уверен – проявилось нечто вроде «световой татуировки». Кажется, она изображала писчее перо.

– Сделка заключена.

На стол легло несколько листков плотной типографской бумаги для черчения формата А3 и упаковка рисовального угля. Разносчицу попросили переместиться в место с наилучшим освещением и стать вполоборота – златовласый желал, чтобы все ее формы были отражены на бумаге.

В это время появился наконец Скала, который добрых полчаса провел внутри таверны, не допуская даже мысли о том, что его подопечный куда-нибудь исчезнет. А даже если и исчезнет, то ненадолго, потому что запах его никуда не денется, а собаке большего и не нужно.

Стоило здоровяку появиться, как Аволик взял его в словесный оборот, и, возможно, это было одной из причин, по которой его называли оборотником. Речь Эдварда была сродни магии, которая собеседника уже заставляла отдавать все свое внимание. Она зачаровывала, лилась в уши медом и, казалось, самим подтекстом за основным массивом слов напевала тоненьким голоском: «Ты будешь слушать меня бесконечно». На время Скала выпал из реальности, позволяя художнику работать.

Первый портрет был закончен и передан заказчику, который, полюбовавшись, бережно спрятал лист в сумку и продолжил говорить. Со второй работой пришлось повозиться. Надо было дать свободу воображению, так сказать, но именно это и трудно в стрессовой ситуации. Ни ориентиров, ни хотя бы примерного понимания желаний заказчика. Владимира то и дело била дрожь, несколько раз он просто скомкал бумагу и начал заново, боясь подумать, что будет, если он упустит шанс. Но все же художник собрался и вскоре отложил укоротившийся уголек.

– Вот, пожалуйста.

Эдвард Д. Аволик окинул работу критическим взором.

– Что это?

– Экспромт.

– Замечательно. Однако хотелось бы знать – что автор хотел изобразить?

– Это… это… короче, это инопланетная амазонка – вот, видите, у нее антенки из шевелюры растут, – которая нагишом восседает на железном носороге, летящем в открытом космосе. Как видите, правая рука героини заменена на металлический протез, сжимающий стреляющий болтер, а в левой она держит окровавленный топор. Как-то так, в общем.

– Хм.

Художник нервно потирал измазанные черным пальцы. Ему часто приходилось общаться с заказчиками, и он знал, насколько несносными некоторые из них могут быть. Еще никогда ему не хотелось так сильно, чтобы заказчик просто отказался бы от идеи внести свои «бесценные» правки. Нет, конечно, клиент всегда прав, но от конкретно этого клиента зависело слишком уж многое.

– Шикарно, – заключил Аволик, ухватывая листок изъятым из кармана золотым пинцетом и помещая в подходящий стеклянный футлярчик. – Навигатор ваш. Сделка закрыта.

– Э? Точно?

Рисунок исчез в сумке.

– Я же сказал, сделка закрыта. – Рука оборотника сжала испачканную ладонь словно стальными тисками. – Ну что ж, мне пора. Приятно было иметь с вами дело, господин Ничалин, надеюсь, вам и впредь удастся заключать сделки с обоюдной выгодой и что навигатор вам пригодится. Извольте получить инструкцию. Удачи.

На стол легла книга и несколько местных монет. По пути прочь златовласый прильнул к своей любимице, поцеловал ее на прощанье и вскоре растворился в ярком летнем дне.

Скала, сидевший рядом, нахмурился, часто заморгал, потер виски и огляделся, словно не понимал, как он тут оказался. Наведенные чары его отпустили, и теперь горец серьезно насторожился. Впрочем, подопечный смирно сидел рядом, ничего предосудительного не происходило.

Вскоре они вернулись на ту улицу, к дому с зелеными воротами.

На этот раз Владимир тоже вошел в маленький уютный дворик, где был каркасный навес для виноградных лоз, ухоженные клумбы. Слева от крыльца во двор выходило большое застекленное окно, над которым нависал красивый балкон с резными перилами, справа – веранда; из зеленой черепичной крыши росла белая труба дымохода, а флюгер был исполнен в виде летучей мыши.

Скала аккуратно постучал в дверь, отчего из крошечной будочки возле клумбы раздалось тявканье. Землянин собирался было отступить на улицу, не желая, чтобы его покусала собака, но запоздало вспомнил, что за время своего визита не видел ни одной псины, которая бы уступала размерами коню.

Из будки выкатился некий шарообразный предмет. Он стукнулся о нижнюю ступеньку крыльца и превратился в нечто вроде девятипоясного броненосца, только с шестью лапками вместо четырех, зеленой хитиновой броней, сверкающей как тело каллифори́ды, и головой, похожей на одну мощную клешню с глазками.

Поняв, что здоровяка не пугают издаваемые звуки, существо обратило внимание на Владимира. Замерев на миг, словно в задумчивости, оно вновь свернулось шариком и покатилось прямо на него. Землянин бросился наутек. Догонялки по двору оборвались минутой позже, когда он оказался на дереве, а преследователя, кружившего внизу, отозвал хозяин. Вернее, хозяйка.

На крыльцо вышла девушка, по виду лет двадцати – двадцати трех, стройная, не очень высокая, со светлыми волосами, собранными в два пучка. На ней была зеленая сорочка и фермерский комбинезон на лямках, поверх которых сидел кожаный фартук. Зеленая звезда, вытатуированная на лбу, намекала Владимиру на то, что она, должно быть, являлась адептом Зеленой школы.

Аборигены

– Здравствуй, госпожа, – кивнул магессе Так. – Прости, что потревожил, но меня послали к тебе с поручением.

– И ты не хворай, горец. Проходи в дом – и своего смешного друга прихвати, я как раз подвесила над огнем чайник.

За дверью оказалась небольшая прихожая и прямой коридор, уводивший к винтовой лестнице на второй этаж. Пройдя налево, гости оказались в просторной гостиной с большими окнами, камином и резной мебелью. Хозяйка недолго отсутствовала, после чего вошла с подносом бутербродов, сластей и дымящихся кружек. Получив свою, безымянный незнакомец стал подозрительно всматриваться в чай, нюхать его, шумно тянуть по капле, пока наконец не успокоился и не ухватил себе бутерброд.

– Так вот, – продолжил Так, отпив немного, – этого оборванца мы нашли в горах во время патрулирования. Этого и еще одного. Совершенно непонятно, кто они такие и откуда взялись, практически нагие, без еды и нормальной одежды, словно заблудившиеся дети. Они совершенно не говорят на веларсийском…

– Обожаю вишневое, – подал голос приблуда, когда попробовал вишневое варенье.

Заметив, что на него смотрят, он немного стушевался.

– Никогда не слышала ничего похожего, – хмыкнула магесса. – А ну-ка, скажи что-нибудь еще.

Человек ответил на ее внимательный взгляд своим вопросительным:

– Ты чего на меня свое жало точишь, Звездунья? У меня варенье на лице, что ли?

– Какие странные звуки.

– Мы тоже его не понимаем. От имени командования мне поручили обратиться к тебе за помощью. Найдется ли у тебя зелье, которое обучит его языку, чтобы мы могли узнать, кто он такой?

Магесса не раздумывала и пяти секунд.

– За мной, – скомандовала она, вскакивая.

Дверь напротив гостиной вела в лабораторию мага-алхимика, заставленную шкафами со стеклянными дверками, сосудами перегонного куба, книжными полками, всякой всячиной вроде подвешенных под потолком трав, растущих прямо из стен грибов и мхов, чучела гигантского крокодила в углу, манекенов с живыми глазами и прочего, прочего, прочего. В середине громоздился массивный каменный алтарь круглой формы, от которого исходило таинственное свечение и мерный гул.

Пока хозяйка лазала по шкафам, чьи полки ломились от разноцветных бутылочек, Так стоял на пороге и нервничал. Он был храбрым человеком, способным с голыми руками пойти на ирбиса, но всякие магические штуки заставляли его напрягаться, как и любого другого горца. Те маги, что служили среди гурхарадцев, такого трепета не вызывали, ибо за годы они стали практически своими, но другие, что жили на равнинах… Они казались очень… мистическими! Не говоря уж о том, что госпожа Кати́нка была внучкой самого Гелага́ри! Великая фамилия!

– Вам повезло, ребята, – говорила она, перебирая бутылочки, – я только что сдала большой заказ одному старому и очень важному клиенту. Вот это был заказ так заказ, скажу я вам! Он появляется редко, раз в пять лет, но всегда набирает очень много эликсиров, причем самых дорогих и сложных. В этот раз особенно меня огорошил: сварите мне, говорит, госпожа, зелье «Забвение»! А знаешь ли ты, господин Так, насколько это сложное зелье? Знаешь ли ты, как трудно найти ингредиенты?

– Нет, госпожа.

– Но у него все было с собой, представьте себе! Даже гриб Мертвая Память! А ведь он произрастает лишь в темных измерениях! Я создавала эликсир несколько дней, и вот сегодня сдала заказ. Фух! Думала, что отдохну.

– Прости, госпожа.

– Не бери в голову! Я всегда рада помочь горным следопытам! О, нашла!

Она спустилась с колесной лестницы.

– Вот, зелье «Полиглот»! Надо же, сколько пыли. Сейчас проверю дату изготовления, его составлял еще мой дедушка.

– Сам великий Джероси́мо Гелагари?

Магесса подняла взгляд от этикетки и взглянула на здоровяка снизу вверх.

– Нет, мой другой дедушка, который был гончаром… – Магесса заливисто рассмеялась: – Выдыхай уже! Конечно, дедушка Джероссимо.

– Это великая честь.

– Да? Хм, ладно. Вам повезло, срок годности – сто лет! Ума не приложу – зачем дедушка варил это зелье? Ну какие языки нужно учить в нашем захолустье? Эй, ты, иди сюда! – Госпожа Катинка изъяла из кармана комбинезона мерную ложку и откупорила бутылку. – Хочешь, чтобы он выучил наш язык, или сам будешь говорить на его?

– Пусть уж лучше он наш. Возможно, его еще будут допрашивать старшие офицеры, а мне не хотелось бы служить постоянным толмачом.

Катинка вновь обратилась к этикетке, на которой было написано немало строчек убористым почерком.

– «Эликсир «Полиглот» изготовлен на основе зелья «Взаимопонимание», усовершенствованная формула. Тот, кто проглатывает первую ложку, передает знание всех доступных ему языков тому, кто проглатывает вторую ложку. Внимание: ложку между употреблениями не мыть, но обязательно помыть после», – прочитала она вслух. – Хм, тут еще дальше ограничения для многоразового использования, но это не про нас. Ну, полагаю, донором речи будешь ты?

Приблуда отнесся к темно-сиреневой жидкости с подозрением, но, опасливо косясь на Така, который уже проглотил ложку, все же принял вторую.

– Мм, похоже на «Доктор МОМ», но смородинный. Неплохо.

Глаза чужака расширились, под кожей стало разливаться пульсирующее фиолетовое свечение, то же самое происходило с Таком, их взгляды встретились, на миг образовалась вспышка фиолетовой молнии, протянувшаяся от одного лица к другому, и чужак отлетел назад, как от удара.

Кузьма

Житие-бытие Кузьмы Кузьмича Фомичева нисколько не изменилось за то время, пока его друг путешествовал по горам. Художник жил в своем шатре, кутался в одеяла из собачьей шерсти, сытно ел и подолгу спал. Если бы не скука, все было бы совсем хорошо.

Но вот однажды скука закончилась. Его вывели из шатра и повели через лагерь в другой шатер. Фомичев вел себя спокойно: пока что его не обижали, и поводов волноваться не было. В шатре, куда его завели, уже было несколько аборигенов, и при свете масляных светильников они разглядывали лежавшее на полу тело.

Покойник был сильно искалечен, будто перед смертью какая-то мразь его пытала, однако черты лица узнать было еще можно. Аборигены внимательно наблюдали за реакцией Кузьмы, который словно окаменел. Голос его потом прозвучал глухо и неожиданно:

– Ну все, чингачгуки, мажьте булки вазелином…

Толстяк зарычал и бросился на ближайшего горца, вцепившись зубами ему в плечо.

Горцы

Погребенный под рычащим толстяком Шам заорал от боли, пытаясь вытащить из ножен меч. Гурхарадцы схватили чужака за плечи и хотели было оторвать от цора, но жертва нападения заорала еще громче:

– Он добрался до мяса!!!

Полыхнуло синим – Клогель метнул заклинание, – и приблуда на глазах обмяк.

– В клетку его! – приказал агцар Руот.

– Вы видели?! Видели?! – воскликнул Шам, сжимая кровоточащую руку.

– Прокусил кожу куртки, свитер, рубаху, – задумчиво констатировал Клогель, – родную кожу, повредил плоть. Хм.

– Ты сюда смотри!

На животе Шама куртка тоже была разодрана.

– У него были когти! И резцы! И глаза вспыхнули красным! Вы это видели?!

Гурхарадцы переглянулись – ничего такого они не заметили, уж слишком стремительной была атака.

– Клогель?

– Хм. Человек на такое не способен, агцар.

– Оборотень?

– Некоторые маги умеют менять внешность, но для этого нужен элиний. Я ведь осмотрел его, как только кицар Эшке привезла пленного в лагерь, – человек как человек, ничего примечательного.

– Разберись! – рявкнул офицер так, словно маг действительно провинился. – Но сначала помоги Шаму. С толстяка глаз не спускать, а еще пошлите людей вдогонку за Таком, пусть привезут второго сюда под особым присмотром. Нужно разобраться.

Владимир

У Владимира чесался нос. Морщась, он открыл глаза и заметил, что на кончике вышеозначенного органа сидела муха. Насекомое, как это было у них заведено, потирало лапки.

– У тебя срок жизни – три дня, что ты там вообще можешь замышлять? – тихо возмутился землянин.

Муха улетела. Оскорбилась, наверное. Вместо нее внимание художника сосредоточилось на лице волшебницы, чье внимание, в свою очередь, было сосредоточено на нем.

– Жойсан минш пэтеу?

– А?

– Жойсан ты себя пэтеу?

– Какое ПТУ, мадам? РХУ имени Грекова!

– Что?

– Что? Эй, а я ведь вас понимаю.

– Как и я тебя, человече. Как ты себя чувствуешь?

Владимир прислушался к ощущениям.

– Мозг как бы вибрирует. И язык тоже, словно хочет говорить быстрее.

– Понятно, это скоро пройдет. Обучение языкам прошло нормально, – констатировала она. – Меня зовут Катинка.

– Владимир Ничалин.

– Влади… Мир?

– Черт, хорошо, что меня зовут не Сергей. Влад? Владик?

– Вла-а-ад. Странное имя, но мне нравится.

Он сидел на резной софе в гостиной, голову будто облюбовал осиный рой, руки и ноги казались ватными.

– А где Скала?

– Кто?

– Большой парень.

– Мм. Его я не смогла сдвинуть с места, он до сих пор не пришел в себя. Хотела влить в него немного восстанавливающего тоника, но решила не рисковать. Не уверена, как поведет себя дедово зелье при встрече с инородной магической субстанцией. – Девушка принялась задумчиво накручивать на палец выбившийся из прически локон. – Так не должно было получиться, слишком бурная реакция. Что дед намешал в эту бутылку? Или все же срок прошел? Сколько декад минуло? – Волшебница надула щеки, глядя на каминную полку. – Ладно, пойду проверю горца, а заодно и чайник подвешу. Отдыхай, не шевелись.

Оставшись в одиночестве, художник первым делом поднялся. Одним рисковым рывком он добрался до камина и уцепился за полку. Среди красивых безделушек был небольшой портрет в овальной рамке. Вернее, не портрет, и даже не фотография, а трехмерная картинка, имевшая зримую глубину, заметную при смене ракурса. За стеклом как живой сидел в кресле немолодой мужчина с длинной бородой и длинными закрученными усами. На лбу у него была зеленая звезда, а на коленях сидела девочка лет четырех-пяти.

Вскоре появился Скала. Двигался он неуверенно, держался за голову, словно пьяный. Здоровяк сел в то самое кресло, и повисло молчание. Странное дело, они привыкли общаться через стену непонимания, но когда стена рухнула, возникла какая-то неловкая тишина. Или просто у аборигена слишком болела голова, а Владимиру, в принципе, нечего было сказать.

– Как после похмелья, да?

– Не знаю, у меня никогда не было похмелья.

– ЗОЖовец? По тебе видно. Влад.

– Что?

– Это мое имя. Влад.

– Меня зовут Так.

– Тик?

– Так.

– Тик?

– Так.

– Тик?

– Так.

– Тик… прости, не смог устоять.

– Ты не виноват в том, что туг на ухо, наверное.

– Вот и познакомились.

Тут можно немного отступить от повествования и уточнить, что имя Така было вполне обычным среди горцев, тогда как местоименное наречие «так» на их языке произносилось как «еру».

Вернулась хозяйка дома, но не с чайником, а с блюдом жареных сосисок, тарелкой зелени, свежими булочками и большим кувшином пива.

– Время обеда.

Сосиски оказались вкусными, правда, мясо с ходу было не опознать – не говядина и не свинина, что-то неясное. Курица?

– Форорах?

– Да, – кивнула магесса.

– Такой сочный.

– Откормленная мясная порода. Там, откуда ты родом, едят форорахов?

– У нас в основном индюки, утки, куры. Но они очень мелкие. Хотя есть и страусы, на них можно и поездить.

– Хм, впервые слышу.

– Ага, догадываюсь.

– Скажи, Влад, а откуда ты такой взялся?

Художник, разумеется, ждал этого вопроса с самого начала.

– Поверите, если скажу, что из другого мира пришел?

Аборигены переглянулись.

– Смотря из какого, – ответила волшебница.

– Земля. Так мы ее зовем.

К его удивлению, Катинка не стала задавать новых вопросов, а быстро отправилась в лабораторию, чтобы вернуться с большим томом, обтянутым кожей ящерицы.

– «История иномировых контактов» Ругело Пиетта. Вы ешьте, ешьте, это надолго. Миры с такими непритязательными названиями, как правило, трудно найти, да и Пиетт составил скорее сборник слухов и побасенок, а не подкрепленный фактами литературный документ.

Мужчины обедали, в то время как хозяйка листала страницы, периодически задавая иномирцу вопросы в духе «У вас выпадают осадки в виде камней?», «Вас не тревожит соседство с гигантскими разумными пауками?», «Вы уже познали мощь пара?», «Если ты пнешь гриб, тебе придется скрываться от кровной мести его родственников?».

– У вас там есть огромные белые пирамиды с золотыми верхушками?

– Нет. То есть больше нет. Пару тысяч лет назад были. Сколько лет этой книге?

– Много. Но не торопись с выводами, пирамиды строят в каждом втором мире.

– Правда?

– Конечно. Одна из простейших геометрических форм, легкая в воспроизводстве. Квадраты и прямоугольники, как правило, строят для себя, но, обжившись, многие разумные существа начинают думать о жилищах богов, и следующим на очереди становится треугольник. Огромный красивый треугольник должен понравиться богам, думают примитивные обыватели и начинают строить пирамиду. Вы соседствуете с расой разумных змей?

– Нет.

– Двигаемся дальше.

В конце концов описание очень похожего мироздания нашлось, но было оно довольно коротким. Некий мироходец, посещавший Лаисенд лет семьдесят тому назад, сообщил, что пришел из мира, охваченного ужасной войной. По его словам, чтобы добраться до межмировых врат, ему пришлось влиться в состав экспедиции…

– Гер-Мания? Есть у вас такая страна?

– Да, это точно мой мир.

Волшебница углубилась в чтение.

– Война закончилась?

– Довольно давно. А потом началось много новых. Постоянно воюем, но так масштабно, как тогда, уже нет.

– Ты воин?

– Конечно. Видите мои боевые шрамы? А выправку? А эти мышцы? Видели, когда-нибудь такие огромные мышцы? Хотите я вам орден «За боевые заслуги» покажу? Всегда в кармане ношу на всякий случай.

Так, у которого бицепс был в два раза шире, чем бедро Владимира, недоуменно глядел на худую руку последнего, однако Катинка прыснула в кулак.

– Кхм. Ты, наверное, долго болел, воин? – предположила она.

– Я художник, госпожа. Простой художник.

Они побеседовали еще некоторое время, землянин отвечал на общие вопросы, пытался объяснить свою непростую ситуацию, спрашивал сам. Он узнал, что ныне в Лаисенде не практиковались межмировые переходы, но раньше их было больше, периодически появлялись путешественники извне, приносили новости, истории. Тем не менее сведения о расположении межмировых врат могли сохраниться где-то. Во время Вечной войны каждая из сторон конфликта держала эту информацию в секрете как потенциальное стратегическое преимущество, и она не была доступна кому попало.

– Я могу отправить запрос в архивы Тригона, но не думаю, что ответ придет быстро. Если вообще придет.

Они поговорили еще немного, Катинка кое-что записала, видимо собираясь внести лепту в базу данных своей альма-матер, а потом Так сказал, что пора. Он отказался от предложения заночевать под крышей волшебницы, и к ночи Владимир вновь оказался в горах.

А через пару дней они встретились на дороге с двумя посланниками, которые именно их и искали. На Владимира вдруг надели кандалы, и начался очень торопливый подъем.

– Остановите, Вите надо выйти… остановите… остановите… Эй ты! Я знаю, что ты меня слышишь! Жрать хочу! Жрать! Я так и похудеть могу, гады! Остановите, Вите надо… Это не конвенционально! Выйти! Остановите, Вите надо выйти, остановите, остановите… Либо вы меня покормите, либо я сгрызу эти решетки! – Кузьма вздохнул. – Полковнику никто не пишет. Полковника никто не… Жра-а-а-а-а-а-ать!

Полог шатра, где находилась клетка, откинулся, пустив во мрак ослепляющий дневной свет.

– Наконец-то, сволочи, фашисты!

Кого-то завели, зазвенел металл, кого-то пустили внутрь, и дверь клетки закрылась.

– Постой, начальник…

– Кузь, не ори, будь человеком.

Фомичев вздрогнул. Его глаза все еще ничего не видели, но вот полог опустился, и он взглянул в лицо Владимиру.

– Живой… Владик! Ты, сука, живой!!!

– Кузя, я сейчас свой труп видел, – ответил тот, таращась в темноту еще слепыми со света глазами.

– Я тоже его видел! Я думал, это ты! Что происходит?!

– Да чтоб я знал! Меня Скала вниз возил, в предгорья, и вот что.

Владимир пересказал другу подробности своего путешествия к подножию гор, рассказал о том, что увидел там, с кем говорил и что узнал, а потом передал другу восьмиугольную штуковину.

– Дивны сказания твои, Шахерезада. И что, эта штука работает?

Экран ожил, и люди двадцать первого века, привыкшие к виртуальным картам, без особого труда разобрались, что маленький желтый восьмиугольник – это место их положения, красный кружок – ближайшие врата, а линия между ними…

– Прямая?

– Никакой карты в нем нет, он просто устанавливает местоположение двух точек в пространстве и чертит между ними прямую. В теории между нами может быть что угодно, включая непреодолимые горы, раскаленные пустыни, моря.

– А эти циферки на линии?

– Километры.

– В ней есть километры? Тоже мне инопланетная технология.

Владимир достал из засаленного пиджака смокинга припрятанную инструкцию по эксплуатации.

– Помогло разобраться в основных настройках.

– То есть какой-то рандомный парень на ровном месте продал тебе эту вундервафлю за два рисунка? Это не рояль, брат, это орга́н в кустах! Мне кажется, кто-то там тебе подыгрывает.

– Кто? Где?

– Я закоренелый атеист, как выяснилось, у меня не спрашивай.

Отдав другу книгу, которую все равно было трудно читать в темноте, Владимир прислонился к прутьям клетки.

– Кузя, а за что ты здесь?

– Хм?

– Ну, почему твои жилищные условия ухудшились?

– Попытка побега с отягчающими обстоятельствами – хотел угнать собаку, но собака не согласилась угоняться. И вообще у них там твой труп лежит-разлагается, а мы с тобой кореша – неудивительно, что они теперь на нас обоих криво смотрят. Capisci?

– Понятно, понятно.

Они еще немного помолчали.

– А когда здесь кормят?

– Судя по всему, никогда. За то время, что я здесь, они мне только попить приносили.

– Так ты что, уже сколько-то дней не ел?

– Угу. Но ты за меня не волновайся, там, где тощий дохнет, толстый – сохнет. За себя волновайся, ты в таком режиме долго не протянешь.

Следующие несколько дней показали, что опасения Кузьмы были обоснованны.

Горцы

Старшие офицеры вновь собрались в штабном шатре. Снаружи царила ночь, а они совещались. Присутствовал Клогель, который, прислушиваясь к словам горцев, составлял послание в главный штаб командования следопытами Гурхарада. К тексту прилагались протоколы допросов пришельцев из иного мира, собранные за несколько дней, а также просьба об инструкциях. Слишком уж нестандартной была ситуация. С одной стороны, эти люди не представляли никакой опасности… если не считать инцидента с Шамом, однако, с другой стороны – гурхарадцы всегда были стражами границ. Шпионы, контрабандисты, беглые преступники и прочие нарушители находились в их ведении, и горцы относились к своему древнему долгу очень серьезно.

Послание было составлено, и уже утром гонец покинет лагерь вместе с ним. Офицеры разошлись.

Перед тем как отправиться к себе, маг решил наведаться в лагерную кухню и прихватить немного провизии для узников. Бедолагам приходилось несладко, так что он подкармливал их, ибо кодекс поведения подданных Веларсии не был таким строгим, как у горцев. Те нападение на своих собратьев расценивали очень негативно и могли без зазрения совести уморить провинившегося голодом.

Когда он явился в тюремный шатер, узники пели какую-то песню. Один из них хлопал себя по животу, а второй барабанил башмаком по решетке.

– …Насилья рвется в дом… О, здоров, Клогель!

– Он пожрать принес?

– Обожди. Так как там дела? Нас скоро отпустят?

– Не думаю, – сказал маг, пропихивая сверток с едой через решетку.

– Почему? Мы же рассказали все, что знали!

– Все, да не все. Например, я до сих пор не знаю, что за секрет у твоего друга. Как он покалечил нашего офицера?

– Состояние аффекта, помноженное на шок от потери друга.

– Да, да, ты очень хорошо образован, если знаешь такие слова, Влад. Может, расскажешь тогда, откуда взялся второй человек, как две капли воды похожий на тебя? И не надо говорить мне, что это твой близнец, пожалуйста. Близнецы не имеют идентичных шрамов, родинок и всего прочего. Вы многое недоговариваете, чужаки из иного мира.

– Мы обычные люди, попавшие к вам по пьяни, ну почему бы вам просто не отпустить нас?

Маг усмехнулся.

– И куда вы пойдете, если даже не помните, где находятся врата? Мы бы, кстати, тоже не отказались это узнать, чтобы впредь быть готовыми. А без этого знания вам в горах идти некуда. Не говоря уж о том, что наши командиры вам не доверяют. Для них внезапное обнаружение межмировых врат в горах сравни… сродни… сродни тому, как чувствует себя закованный в непробиваемую броню воин, внезапно обнаруживший, что на задницу металла не хватило. Не слишком удобно, как ты понимаешь.

– Ой, какие бедные, как же вам неудобно! А нам-то тут так удобно в одной клетке на двоих с одним поганым ведром на двоих!

– Рад, что вы хорошо устроились, – сказал Клогель, – значит, и менять ничего не надо.

Маг улыбнулся, показывая удовлетворенность тем, как завершил разговор, и вышел из тюремного шатра. К себе он шагал довольно бодро, позволяя холодному ночному ветру ласкать скальп.

Попав на эту службу еще молодым незадолго до конца войны, о котором никто тогда и не догадывался, Клогель смог принять и полюбить этот высокий край. Война внезапно закончилась, многие маги вернулись на равнины, а их сменили молодые, срок чьей службы был не больше семи лет, но Клогель пожелал остаться. За все десятилетия он возвращался в родной город не больше пяти раз и всегда перед отъездом на службу ощущал непонимание родных. Ну как им объяснить, что его дом уже давно находится в Гурхараде? Как заставить их понять, чем горы пленили его? Да никак. У каждого своя жизнь, и он не обязан оправдывать выбранные пути, если они никому не причиняют вреда.

Маг поужинал тем, что ему приготовила жена, и стал готовиться ко сну, когда его уха достигла отдаленная высокая нота. Клогель замер на миг, надеясь, что ослышался, что звук сейчас исчезнет, но зря.

Где-то далеко-далеко, выше в горах стоял обелиск со сквозной дырой в верхней части. Он походил на кончик титанической каменной иглы, вонзенной в землю, а тысячи других таких же расходились в стороны от него с интервалами в один-полтора дневных перехода, образуя сплошную цепь по всей длине хребта. И сейчас один из этих обелисков пел свою тревожную, слышимую лишь магам ноту, сообщая о надвигающейся беде.

Жена все поняла по его лицу, а потому крепко обняла и поцеловала, словно в последний раз.

Клогель быстро накинул не успевшую еще остыть одежду и вскоре был уже у агцара Руота.

– Что-то стряслось? – спросил офицер, еще не успевший лечь спать.

– Недобрые вести, господин, один из них проснулся и скоро начнет спускаться. Наш участок.

Владимир и Кузьма

– Слышь, брат, ты совесть имей, с твоими жировыми запасами и так можно месяц протянуть!

– Я их нажил не потому что имел совесть, а потому что имел бесперебойный доступ к холодильнику, – резонно ответил Кузьма, протягивая другу большой кус хлеба и шматок ветчины или чего-то очень похожего. – Че он сказал?

– Что нары мы в ближайшее время не покинем.

У Фомичева задергался нос, и он остановил руку, которая было потянулась вверх, чтобы начать хомячье умывание. В последнее время привычки грызуна пробивались все чаще.

Расположившись на досках, которыми было устлано дно клетки, Владимир закрыл глаза и отдался на милость осточертевшим уже мыслям, которые всегда приходят перед сном. В основном они сводились к непониманию того, во что превратилась его жизнь. Дома он был… администратором мироздания и успел довольно далеко отойти от всего человеческого, пока не стал насильно возвращать себя обратно. Но вот он здесь, вновь простой человек, однако ничто не вернулось в норму, стало только хуже, больше сумасшествия и… вообще.

Но все эти невеселые мысли были ерундой, когда Владимир задумывался над тем, куда делась Миверна Янг. Будто он что-то мог сделать и за что-то нес ответ. Кузя шутил тут, что они как герои дурацкой книги, попаданцы, у которых все должно получаться, но это все чухня. Они два обывателя из мегаполиса двадцать первого века, совершенно неприспособленные ни к чему, что не доставляется через «AliExpress». Все, что они могли сейчас, это плыть по течению.

Уже засыпая, Владимир слышал, будто в лагере воцарилось оживление, лаяли собаки, громко переговаривались люди, слышался топот, но все это уже его не касалось.

Пол под досками подрагивал, или, вернее будет сказать, немного вибрировал, а в уши лез неприятнейший скрежещущий звук. Не то чтобы он был слишком громким, но Владимиру доводилось слышать будильники, более приятные по звучанию. К тому же землянин вдруг стал чувствовать себя изрядно стесненным и даже упарившимся. Было жарко.

Открыв глаза, он обнаружил плотную подрагивавшую и… пушистую, да, совершенно точно, пушистую темноту, которая давила ему на лицо. И была она плотной, горячей.

– Какого хрена? – задушенно спросил он.

Скрежет прекратился.

– Кузя, ты где?

– Здесь я.

Пушистая и теплая тьма отступила немного, дав воздуха, а потом в ней зажглось два алых глаза.

– Мать моя герцогиня Девонширская, что за…

– Спокойно, без паники, это я.

Голос доносился внятно, но будто из-за тонкой стенки – изнутри гигантского хомяка, и от этого по коже бегали мурашки.

– Что с тобой произошло?

– Наизнанку вывернулся. Я же говорил, что у меня внутри хомяк? Говорил. Теперь хомяк у меня снаружи и я грызу решетки.

– Но зачем?

– У них там какой-то песец, носятся, шумят. Надо шанс использовать и смотаться. Авось не заметят?

– Скорее уж они схватят нас за яйки и засунут в клетки потеснее.

– Может быть, но у меня есть когти и резцы, которые неплохо грызут железо, успею перегрызть глотки двум-трем, уверен.

– Слышь, ты че такой брутальный?

– Надо уходить, Владик. Прямо сейчас. Сегодня. У меня как-то получилось вывернуться наизнанку, так что пора валить.

– Без подготовки это гарантированный абзац.

– Некогда. Пора валить, иначе я не знаю, сколько еще продержусь.

– Э?

Хомяк будто бы вздохнул.

– Когда-то кто-то, может, сказал, а может, и написал… как там было? Точно не воспроизведу, но было что-то про то, что детям полезно иметь домашних животных. Собаки учат детей дружбе, кошки – гордости, или как-то так, попугаи учат материться, наверное, аквариумные рыбки… не помню, может, помогают постичь дзэн. Но я точно помню, что хомяки знакомят детей со смертью. Наверное, подразумевалось, что они живут недолго. У меня в детстве были хомяки, и со смертью я познакомился, когда один из них загрыз другого.

Красные глаза горели в темноте.

– Мы – территориальные млекопитающие, предпочитающие одиночество, Владик, и чем дольше я сижу тут с тобой, тем больше злится этот тупой хома у меня в голове. Смекаешь?

– Кузя.

– А?

– Ты бы налег уже на решетку, нам валить надо, – посоветовал Владимир, чувствуя, как волосы дыбом встают.

Гигантский хомяк так и поступил, а человек тем временем пытался хоть как-то разместить затекшие конечности. На самом деле клетка была не то чтобы тесная, в нее свободно уместилось бы и три человека, и четыре, но лишь сидя или на корточках. Теперь же почти все пространство занимал огромный черный, как тьма в погребе, хомяк, который точил железо собственными резцами. И как точил! Срезанные прутья он аккуратно хватал своими почти человеческими лапами и складывал на полу. Нужно было срезать хотя бы четыре штуки, чтобы Кузьма смог выбраться, не задавив Владимира, и когда он заканчивал отгрызать последний, с другой стороны раздался посторонний звук.

Кузьма, чей слух стал намного лучше, остановился и стал оборачиваться, попутно вдавливая Владимира в его часть клетки. Тем временем с обратной от входа стороны шатра сквозь плотный войлок медленно двигался кусок металла. Острый нож распорол ткань до земли, и через дыру внутрь просунулось страшное лицо, буквально рыло, измазанное грязью. В скудном, почти отсутствующем свете крошечной лампадки возникла немая сцена. Человек и хомяк в упор таращились на незваного гостя, а тот таращился на них парой темных фиолетовых глаз.

– Миверна?

Нарушенная тишина словно все расставила по своим местам, сверкнула белозубая улыбка.

– Владимир, это правда ты?

– С утра был я.

– Я думала… потом. Что это?

– Это Кузя. Ты не узнаешь Кузю?

– Хомяк? Разве он всегда был таким большим?

– Нет, но ты знаешь, горный воздух наполняет здоровьем, вот он и откормился.

Это было полным абсурдом, но Миверна прекрасно понимала, что вот сейчас совсем не то время, чтобы требовать объяснений.

– Я освобожу вас.

– А, спасибо, но мы уже почти сами. Кузя, давай.

Огромный хомяк налег на прут и выломал его, после чего вокруг стало намного просторнее. Стараясь не стонать от боли в затекших конечностях, Владимир выбрался следом. Кузьма тем временем перебрался через клетку и, разрывая ткань, вывалился наружу. Чтобы только выяснить, что его более рассудительный товарищ был прав и неподготовленный побег гарантирует неудачу.

В лагере горцев творилась та еще кутерьма – аборигены были настолько заняты, что пропустили мимо постов одинокого лазутчика в камуфляже, однако чтобы не заметить появления громадного воплощения тьмы, нужно быть совершенно слепым.

– Тактическое отступление! – заорал Владимир, вскарабкиваясь на мягкую, как перина, спину друга. – Мив, скорее!

Офицер сверхдальней разведки Басилптесты Миверна Янг перекинула из-за спины какое-то массивное оружие, дала несколько громких выстрелов над головами гурхарадцев, запрыгнула на хомяка, и они поскакали.

В какофонии звуков и свистопляске смазанных росчерков, в которую превратился мир, Владимир каким-то крохотным осколком сознания, не посвященным ужасу, удивлялся, что неплохо держится. Он вцепился обеими, едва слушавшимися руками в мех и привычно обхватил ногами мускулистые бока, да так надежно, что даже Миверна могла без опаски держаться за впередисидящего. Путешествие с Таком дало неожиданные плоды.

За ними не погнались. Просто не погнались, и все. Несколько всадников хотели было, но быстро передумали и развернули псов обратно. Сегодня у гурхарадцев было другое, слишком важное и опасное дело, чтобы размениваться на мелочи.

Через некоторое время Миверна крикнула, чтобы Владимир придержал зверя, и, спрыгнув, стала бродить в лесу, куда они только что въехали.

– Значит, она жива. У нас проблемы, – подал голос Кузьма. – Как будем объясняться? Предлагаю рубануть правду-матку и рассказать ей, что ты боженька, а я твой мессия – восставший из мертвых человек-хомяк.

– Зачем?

– Чтобы я мог спокойно превращаться в человека. Ну зачем нам какие-то тайны, верно?

– Обожди, Кузя. Сначала вернемся домой, а там уж решим.

Миверна вернулась к землянам, ведя за руль что-то очень похожее на мотоцикл. Путь продолжили раздельно: басилп гнала в ночи на рычащем механизме, будя зверье на три километра вокруг, а Владимир мчался следом верхом на Кузьме. Так они добрались до места, где Мив опять спрятала средство передвижения, и остаток пути до ее логова проделали пешком. Оказалось, что она устроила себе небольшое убежище в лесной чаще, выстроила там бревенчатый навес-укрытие, понаставила вокруг силков с оповещением, чтобы не быть застигнутой врасплох, добыла небольшой продовольственный запас. Пожалуй, и Джон Рэмбо смог бы поучиться у нее некоторым приемам выживания в дикой природе.

– Рассказывай, – попросила Мив, когда развела в ямке костер и протянула Владимиру подогретую половинку заячьей тушки.

И он рассказал.

– Я не знал, что и думать. Боялся, что ты умерла. В смысле, я уж точно бы умер, но каким-то чудом уцелел, а оттого и думал.

На отмытом от камуфлирующей грязи лице басилпа проскочило болезненное выражение.

– Когда я очнулась с диким похмельем, – сказала Мив, – вокруг был незнакомый лес. Я и не подумала о том, что ты можешь или должен был быть рядом, решила действовать по обстоятельствам. Несколько часов проводила рекогносцировку, искала оружие, еду, а нашла лагерь неких людей, снабженных примитивными средствами перемещения и огнестрельным оружием.

Она уложила на колени свое оружие. Довольно странная была штука: металлический корпус с несколькими кривыми клинками, короткий и широкий ствол, а еще там были пальцы. Натурально три массивных пальца, которыми, если убрать клинки, можно было хватать вещи. Это была не пушка, а протез, спаренный с холодным и огнестрельным оружием.

– Эти люди показались мне опасными, а потому я предпочла следить. У них были грузовики, мотоциклы, наверняка была и провизия. Я решила попробовать выкрасть немного ночью, но не сложилось. На моих глазах в лагерь привезли тебя.

– Меня?

– Тебя, Влад. А потом они и меня поймали. Тогда я еще не знала, что у аборигенов водятся собаки, отвлеклась, потеряла бдительность, и оказалось, что изменившийся ветер нес мой запах к тем, кому этого было довольно. Двое всадников напали быстро, убежать не получилось, у них было преимущество и дротики со снотворным.

Владимир слушал и задумчиво вертел в пальцах косточку.

– Нас везли несколько дней, очень торопились, а вечерами пытали. Первый взгляд оказался верным: мы попали в лапы к банде человеческих отбросов, моральных уродов, которые причиняли боль ради удовольствия и чувства власти. Особенно доставалось тебе, потому что у меня получалось не выказывать страха и терпеть боль. А у тебя нет.

Художник сглотнул, припомнив вид собственного трупа, который лежал там, в лагере, когда они с Таком вернулись.

– А ты? А они… черт…

– Догадываюсь, о чем ты думаешь. Прекрати, стал белый как слизняк. Конечно, они пытались, но я смогла их напугать, так что впоследствии ограничились лишь деревянными палками. Расслабься, говорю. Они меня всего лишь били. А вот тебя они убили однажды. В тот вечер я и вырвалась.

С горных вершин сорвался порыв особенно холодного ветра, и краем разума, тем самым краешком, который не пребывал в смятении, Владимир подумал, что хорошо, когда сидишь под боком у огромного горячего хомяка. Видимо, и Мив так подумала, потому что тоже уселась рядом, облокотившись на перину черного меха.

– Так совпало. Я постоянно перетирала эту дурацкую веревку, видишь рубцы? В тот вечер они были особенно злы, кажется, кто-то сел им на хвост, и эти отбросы стали подниматься выше в горы. Я на несколько минут не успела, мерзавец проткнул тебя вот этим клинком на руке, ударил в самое сердце. Пьяное чудовище. Помню, меня обуял такой гнев… Я набросилась на него, схватила и оторвала протез, ударила так, что он вывалился наружу. Следующее, что помню, – это трупы кругом. Видимо, я их всех убила. Конечно, убила – кто, если не я?

Посидели, помолчали.

– Но вот ты живой. Как?

– Магия, – ляпнул художник, не подумав и секунды. – Тут магия есть. Видишь Кузю? Это магия! И там магия была. Я не знаю, как иначе объяснить. А ты как вообще здесь оказалась?

Последнюю неделю или уже полторы Мив продолжала выживать. Она запаслась провизией, оружием, забрала себе мотоцикл и стала расширять радиус исследованных территорий, что было непросто, ибо гурхарадцы тоже ворон не считали. Ей удалось едва ли не ползком подобраться к их лагерю и установить наблюдение, не забывая о том, что ветер то и дело норовит предать. Через взятый с трупов бинокль она и увидела однажды его, Владимира, которого вели на допрос. Победив замешательство, басилп стала дожидаться удобной возможности и рискнула сегодня, когда посреди ночи лагерь горцев ожил, как растревоженный муравейник.

– Составим план действий, соберемся и уйдем отсюда. Рано или поздно собаководы нас выследят, спустимся на равнины, попробуем…

– Есть вариант получше. – Владимир передал ей восьмиугольник. – Вернемся на Землю и продолжим поиски на трезвую голову.

Темными сумерками хомяк пробирался по лесам, перескакивал овраги и трусил над обрывами, неся на себе двух всадников. Если бы в своей жизни Кузьма проявлял хоть немного такой физической активности, то щеголял бы телом атлета. По иронии судьбы, наилучшую физическую форму он приобрел, получив тело хомяка, чья геометрическая форма стремилась к идеальному шару.

Этот сосновый бор был стар, очень стар, он давно стал труднопроходимым, а ветви деревьев погружали его в густую темноту, так что внизу ничего не росло, кроме каких-то дико живучих и колючих вьюнов; вековой ковер ржавой хвои отвечал шуршанием на шаги. Кузьма упорно продирался через повалившиеся стволы, искал тропки и загодя примечал овраги. Холодало.

Наконец навигатор вывел их к цели, но врат соискатели не обнаружили.

– Неужели надул? – выдохнул Владимир вместе с парко́м.

– Что?

– Тот парень, который поменял эту шутку на два моих рисунка. Я же тебе говорил.

– Да, но, – Мив виновато пожала плечами, – когда я увидела этот кусочек технологий, как-то перестала слушать.

– Ты довольно часто отвлекаешься для профессионального исследователя иных миров. Хотя, возможно, это я плохо на тебя влияю. В общем, там был этот парень с золотыми волосами, который говорил, что он торговец из какой-то торговой империи…

– Подожди, подожди, золотые волосы? А глаза? А серьги он носил?

– Так ты слушала или нет?

– Эдвард Д. Аволик, Господин Блеск, великий оборотник Оборотной Империи, лорд-инвестициарий. Один из виднейших оборотников Метавселенной, вазари, который может купить и продать абсолютно все. Включая значение слова «все». Это с ним ты встретился в этом мире?

– Очень похоже, – медленно произнес Владимир, которому показалось, что басилп пришла в состояние крайней нервной возбужденности.

– Невероятно!

– А чего такого?

– Влад, это очень видная фигура! Нас заставляли учить досье подобных личностей, которые мотаются между мирами на профессиональной основе! Получить в консультанты одного из них считалось бы великим прорывом!

– Я нарисовал ему портрет местной официантки. Не хочу думать, что он будет с ним делать… хотя, наверное, тут можно сказать, что по себе людей не судят.

– Невероятно… Репутация этого оборотника стоит дороже всего этого мира, а значит, этот навигатор работает.

Миверна решительно пошла к краю глубокого оврага, почти пропасти, опасно наклонилась над туманной пустотой и громко рассмеялась:

– Похоже, нам придется спуститься!

Надо было обладать очень развитым воображением, чтобы представить, как межмировые врата Лаисенда оказались заключены в объятия земли, на которой вырос лес. К сожалению, никто из соискателей им не обладал. Спустившись в овраг, земляне и басилп оказались перед аркой, чье основание было засыпано сухой глиной. Миверна Янг сразу принялась счищать слой грязи там и тут, ища заветное углубление для вызова терминала.

– А ведь через них мы сюда и ввалились, – тихонько произнес Кузя. – Ворвались, распространяя вокруг пьяный угар кутежа. А потом разошлись. Кажется, ты пошел отлить и не смог вернуться.

– Это послужит нам уроком.

Хомяк не сдержал смешка.

Наконец из земли, словно диковинный цветок, поднялся терминал набора адреса, и Миверна замерла над ним.

– Ну?

– Минуту. Пытаюсь вспомнить адрес.

– В смысле?

– Я не знаю адреса Земли, Влад. Когда меня преследовал реверант, я отдалась на милость удаче и просто колотила по терминалу, пока не получился проход.

Земляне переглянулись. Учитывая, сколько комбинаций можно было составить из доступных Знаков, и сколь ограниченное число адресов подходили к одним конкретно взятым вратам, удача Миверны была просто космической. Впрочем, в этот раз ей повезло вновь. Получив восьмиугольник с выведенным на экран адресом Земли, она посветлела ликом.

Пока врата оживали, собирая в своих черных гранях силы, пошел снег, грациозный и пушистый.

– Интересно, откуда они берут энергию? Внутри батарейка?

– Этого никто не знает, – ответила басилп, глядя, как снежинка падает на подставленную ладонь. – Технология стара как время, сам материал врат практически неразрушим, а главная теория гласит, что колоссальную энергию они берут из Пустоты. То есть из небытия. Научный корпус Басилптесты пока что не в силах ни подтвердить, ни опровергнуть эту теорию.

Невидимая волна, похожая на дуновение теплого ветра, окатила их, и внутри арки врат вспыхнул проход. Троица сделала шаг вместе.

И они действительно вернулись на Землю, и ничто не пошло не так. Правда, Кузя вновь стал маленьким, но в остальном это был успех. Миверна улыбалась, хомяк бегал кругами, а Владимир… Владимир был простым человеком. Никакие из его прежних способностей не вернулись. И не успел он в полной мере осознать это, как мировое время остановилось для всех, кроме него и Кузьмы.

В пещеру спустился Владимир.

Их стало двое: один в драном смокинге, измазанном грязью и засаленном до упора, а второй – в повседневной одежде человека двадцать первого века, с тлеющей сигаретой в одной руке и стилусом в другой.

– Я верил, что вы сможете. Кузя, как дела? В принципе, можешь не отвечать, сейчас сам узнаю.

Владимир указал на другого себя стилусом, дернул рукой – и Владимир в смокинге пошел волнами. Его тело распалось на поток светящихся частичек и втянулось в глаза Владимира. Затем единственный оставшийся Владимир тоже пошел волнами и превратился в поглощенного. Оглядев себя, он занял место между хомяком и басилпом, отщелкнул в сторону сигарету и нажал на кнопку стилуса. Время пошло.

– Какого…

– Кузя, потом, не палимся.

Миверна ожила.

– Никогда не думала, что возвращение куда-то, кроме дома, буду ощущать, словно возвращение домой.

– Нам дико, дико повезло! – задыхаясь от накативших эмоций, сказал художник. – Смотри, и Кузю ужало до нормальных размеров! Фух! Это невероятно!

– Надо пройти санитарные процедуры, – заявила Мив.

– Мне тоже. А потом написать доклад. Собачьи всадники, подумать только! Но потом отмечаем!

– Непременно. Но без алкоголя.

– Австрийский штрудель со взбитыми сливками и чай с чабрецом.

Басилп первая покинула залу.

– И вот что это все сейчас было?! – спросил хомяк.

– Хм?

– В прямую кишку себе хмыкни, Владик! А ты вообще Владик?!

– Конечно Владик, кто ж еще?

Художник запустил пальцы в сальные волосы, поморщился и вновь принял нормальный вид. Достал сигарету.

– Когда мы пошли миры открывать, я не прошел, Кузя. Вернее, я подумал, что не прошел, но из полученных только что воспоминаний понятно, что прошел. Но вот я, который перед тобой, остался на Земле. Сначала возмутился, запустил врата вновь, и опять же меня не пропустило. Тогда я созвал консилиум ведущих физиков и фантастов-футуристов. Собравшись, они напились, и из их пьяных теорий получилось, что я, как личность вселенского масштаба, не могу эту самую вселенную покинуть. Я привязан к этой реальности намертво, Кузя. А вместо меня на ту сторону проходили мои обычные копии. Первая, которая вернулась и соединилась с основным мною, и вторая, которую убили. Такие вот баклажаны. Пока вас не было, я дежурил здесь, если хочешь знать, места себе не находил, но чего-либо сделать отсюда не мог.

Посадив Кузьму на плечо, Владимир поднялся из обители врат и вышел под открытое горное небо. Теперь он смотрел вокруг несколько иным взглядом.

– Так что тот Владик, с которым мы прошли через огонь и воду, теперь…

– Это я. Это был я, только без сил. Все воспоминания и ощущения теперь здесь. – Художник постучал себе пальцем по лбу. – И собаки, и путешествие, и золотой человек. Все со мной. Единственный, кто умер, – это тот я, который попал в Лаисенд один. Бедолага. Вот что бывает, когда неподготовленный землянин начинает попадать, куда ему не следует попадать. Никаких гор золота, красоток и карьерного роста. Тебя просто пытают до смерти первые же попавшиеся дегенераты. Суровая и логичная истина – кто бы знал!

Горцы

Тысячами лет гурхарадские горцы жили под сенью белых вершин, тысячами лет они селились в пещерах или близ них, тысячами лет они охраняли перевалы и прочесывали леса. Но главное, что делали горцы для себя и вообще всего мира, – это защищали равнины от опасности свыше. Они охотились на зиму.

О происшествии были разосланы сигналы в ближайшие ставки следопытов, пока передовые разведывательные своры гнали собак наверх по стремительно заметаемым склонам. Зима вновь решила спуститься с гор посреди лета, и гурхарадцы должны были этому помешать.

Обелиск пел все громче, а вслед за ним начинали запевать ближайшие от первого пробудившегося. Так древние артефакты, установленные умельцами Веларсии, обозначали участок цепи, на котором образовалась угроза. Маги из разных лагерей, единственные люди, способные слышать этот сигнал, сходились во мнении, что у горцев в запасе было еще как минимум сорок часов. Совсем мало.

Была разбита временная стоянка на одном из горных карнизов, и в маленьком шатре старшие офицеры выбрали долину Кенгоратог, одну из тех ценных наклонных долин, что заканчивались очень ценными глубокими пропастями. По ним с гор часто прокатывались лавины, но гурхарадские следопыты очень тщательно подбирали подобные места и следили за тем, чтобы природа не слишком меняла их с годами. Кенгоратог был ближе всего к пробудившемуся обелиску.

Холод крепчал, ветра несли с гор снежную пелену.

Охотники начали делиться на своры. Самые маленькие – дозорные, самые крупные – ведущие, и последние, но не по значению, – загонщики. Дозорные первыми заметят и предупредят, ведущие проводят с вершин к нужному месту, а там загонщики загонят зиму в ловушку. Все три роли смертельно опасны, но гурхарадцы исполняли их испокон века, почитая за великую честь рисковать ради других. Если они не справятся, зима пойдет дальше, вниз, разорять селения, убивать людей, пока не спустится на равнины и не начнет опустошать беззащитные жилища веларсийцев.

Эшке доверили возглавить одну из трех свор загонщиков, которые спустились в выбранную долину и там стали готовиться.

Древний обычай предписывал накормить псов, но не досыта, а так, чтобы поддержать их силы, не утяжеляя пищей сверх меры. Также псы должны были выпить теплой воды, ни в коем случае не холодной, и опять же не так много, чтобы она не помешала им бежать. До самого начала животным позволялось отдыхать, но один раз за то время, за которое солнце смещается по небосводу на толщину трех пальцев, их следовало поднимать и играть с ними для поддержания мышц в готовности. Остальное время всадники проводили в относительной тишине, глядя на то, как падает снег, и прислушиваясь к едва различимому шипению, которое раздавалось при этом. Их ожидание было мучительным, так что, когда в горах стал раздаваться трубный глас и птицы стаями взмывали ввысь, это даже принесло облегчение.

– Ждать! Он еще далеко!

Рев приближался, и горы подрагивали все более ощутимо, собаки навострили уши и уставились наверх, взволнованно то вскакивая, то приседая, их хвосты не шевелились, из пастей доносились неуверенные возгласы, и наконец животные в едином порыве завыли. Им было страшно, но, как и их всадники, они готовы были исполнить долг, полученный в наследство от предков.

– По седлам! – закричала Эшке. – Скорее, выпейте огненной! Он идет!

Из-за стволов вековых елей в долину ворвалась свора собак, которые немедля бросились врассыпную, пока одна-единственная продолжала бежать прямо с вывалившимся набок языком. Всадник качался в седле, его лицо было разодрано ветвями в кровь, мундиру тоже досталось, но горец сохранял равновесие и ясность мышления.

– Мы исполнили свой долг, – сказал он, подскакивая к Эшке, – теперь ваш черед исполнить свой. Победы вам!

Теперь были только они, загонщики, и он – ревущий за деревьями, чья поступь стряхивала с ветвей снег и до смерти пугала все живое округ. И гурхарадцы поскакали навстречу беде, откидывая на собачьи крупы мундиры, чтобы остаться нагими по пояс и дабы лучше была видна на фоне снега раскрашенная кожа. Они начинали вращать шумовые пращи, извлекая громкое и раздражающее жужжание, а еще горцы кричали, и улюлюкали, и завывали, позволяя своим скакунам лаять и рычать, чтобы, когда беда спустилась наконец в долину, она не смогла бы обойти их вниманием.

Так и случилось.

Повалив с треском несколько деревьев, в Кенгоратог ступила самая зима, как она есть: огромная, покрытая сосульками белого меха, с рогами, росшими из башки, широкой синегубой пастью и глазами белыми, как молоко. Зима медленно сжимала и разжимала когтистые пальцы, принюхиваясь своим вислым пурпурным носом; дневной свет слепил, но нюх у великана был отменным.

В первый момент пугались даже самые отчаянные храбрецы: встреча со смертью в горах была делом обыденным, но когда сама зима являла свой злобный облик… А потом они вновь завывали, и кричали, и вращали шумовыми пращами, глядя на великана снизу-вверх, а иные, самые сильные мужчины, хватали дротики и метали, целясь в уродливый нос. Они хотели разозлить его, и они этого добились.

Гурхарадцы бросились вниз по пологому склону долины, когда разъяренный великан уже набирал в пасть воздух, а взревев, он исторг из себя такой хлад, что пот на спинах людей превратился в ледяную корку. Не будь они столь разгорячены своей храбростью – околели бы там же.

Зима бросилась в погоню. Почти слепая, но голодная и злобная, она шла, оставляя в снегу глубокие котлованы, пытаясь схватить мельтешивших внизу юрких букашек, растоптать, погасить их тепло. Всадники играли в салки со смертью, причем стараясь не отбегать от нее далеко, не убивая интереса. Они шумели изо всех сил, словно безумные вращая пращи и скользя меж мохнатых колонн, спасаясь от спускавшихся сверху когтей в последний миг… или не спасаясь. Зима всегда несла смерть, неуязвимая для магов, голодная, злая, она неуклюже неслась вперед, нет-нет да и наступая на какого-нибудь невезучего человечка или же, если очень везло, успевая сцапать добычу огромной пятерней и отправить в полную зубов пасть. От удара такой лапы погиб пес агцара Руота Рарог.

Приближалась развязка, край, за которым пугающе разверзалась вольная пустота пропасти. Всадники должны были довести зиму до самого конца, не позволяя ему заметить. Великан хоть и был близорук, хоть и глупее самого глупого пса, понимания в нем хватало, чтобы не прыгать в пропасти по своей воле. Если же он заметит, то всем им настанет бесславный и бесполезный конец.

– Близко! – закричала Эшке, понимая, что ей не под силу перекрыть шум, издаваемый загонщиками. – Близко! Близко! Край!!!

В последнее мгновение псы ринулись в стороны, да так резво, что их лапы мелькнули над самым краем пропасти. Великан, увлеченный погоней, толкаемый инерцией и ничего вокруг себя не замечающий, ухнул в пустоту, увлекая за собой искристый шлейф снега. Эхо предсмертного вопля заметалось в горных долинах и оборвалось далеко-далеко внизу.