Лучшим подарком, который привез Тагор из своей поездки в Англию, были не почести, осыпавшие его, — большие почести в конце концов становятся большой обузой, — а дружеские отношения, которые он завязал со многими замечательными мыслителями Запада. Они расширили его гуманистическое мировоззрение, они углубили его понимание интеллектуальных и духовных потребностей, побудивших западную культуру к ее великим достижениям. Отныне он стал осознавать себя гражданином мира. Не потому, что приобрел всемирную известность, а потому, что переживал и тревожился за весь мир. Среди всемирных знаменитостей можно немало назвать таких, кто бранил весь мир или же не видел дальше своего носа. А Тагор сделал судьбу мира своей собственной судьбой, он чувствовал боль, если в любой части света царили страдание и несправедливость. Эта всемирная совесть, голос которой не замолкал в его душе, часто обрекала его на непонимание даже в родной стране.

В то время он встретился с двумя замечательными англичанами — Чарлзом Эндрюсом и Уильямом Пирсоном, которые стали его друзьями и приняли участие в деятельности школы в Шантиникетоне, О первой встрече Эндрюса с Тагором в тот вечер, когда Йитс читал вслух "Гитанджали", уже упоминалось в предыдущей главе. Пирсон происходил из старинного гугенотского рода с твердыми традициями христианского благочестия и духовной независимости. Он изучил философию в Оксфорде и ботанику в Кембридже и приехал в Индию в составе образовательного отдела британской миссионерской организации. Но оба они, и Эндрюс и Пирсон, порвали со своей миссионерской организацией, чтобы не стеснять свою свободу в служении людям. Эндрюс писал: "Тагор открыл понимание красоты, которую я видел духовными очами. Оно простиралось далеко за пределы этого временного и материального мира. Он взломал тесные рамки внешних форм, державшие меня в заточении, и выпустил меня на волю". Эндрюс познакомил своего друга Пирсона с Тагором и со школой в Шантиникетоне, с ее атмосферой свободы и преклонения перед жизнью. Оба они стали соратниками Тагора и его друзьями на всю жизнь.

26 декабря 1913 года на специальном собрании Калькуттский университет присвоил Тагору степень доктора литературы "honoris causa". Так завершился этот год, полный событий и волнений, богатый почестями и наградами, но бедный творческими достижениями, — это был единственный год, когда новые книги Тагора не появились на бенгали, языке его творчества. Три книги, изданные в Лондоне, "Садовник", "Полумесяц" и "Читра", состояли из переводов его старых произведений. Впрочем, за год он написал несколько песен, некоторые во время пребывания за рубежом, другие в Индии. Единственная песня, написанная в Соединенных Штатах в начале года, знаменательна тем, что в ней возникает образ купли-продажи. Поэт воображает себя торговцем. Король грозит силой отнять его товары, престарелый миллионер предлагает купить их за золото, прекрасная дева соблазняет его своей улыбкой, но ноша остается до тех пор, пока ребенок, играющий раковиной, не дергает его за рукав, заявляя: "Все это мое!" Поэт освобождается от своей ноши, отдавая свои товары без всякой платы ребенку, чтобы он с ними играл.

Он продолжал сочинять песни (слова и музыку), и они составили в 1914 году два тома "Гитимолло" и "Гитали". Среди них есть песни, написанные Тагором в том же возвышенно-духовном ключе "Гитанджали", хотя их настроение изменилось. Его вера обрела твердость, уверенность в судьбе человека стала крепче, а приятие жизни и ответственности за нее — более радостным. Как он говорит в одной из песен, все тернии жизни обретут смысл, когда роза наконец расцветет. В определенном смысле песни Тагора — это его величайший дар своему народу. Не только потому, что их радость могут разделить и грамотные и неграмотные, юные и старые, но и потому, что в них, в простых и прекрасных словах, он выразил тончайшие оттенки настроений и чувств. Это его "приношения" в истинном смысле слова, сокровенные шепоты его души, эхо которых прозвучало на весь мир.

Тоска по древним временам, владевшая им в первые годы столетия, теперь исчезла, победила его вера в поступательное движение жизни, в свободное общение умов. Это видно из письма, которое он написал Стерджу Муру 1 мая 1914 года. "Наша школа закрылась, и после долгих месяцев ежедневных занятий наконец я предоставлен самому себе. Я снова взялся за Вашу книгу "Ласковое море", закончив ее в один присест. Вам будет трудно представить это наше палящее летнее небо, когда жаркие порывы ветра время от времени волнуют свежие зеленые листья дерева, название которого Вам ни к чему. Все это так непохоже на климат и страну, где были написаны Ваши стихи! В Ваших стихах я чувствую окружающую Вас природу. В них — скромность Вашего неба, зажатость Вашей жизни в домах и общее ощущение силы, готовой противостоять судьбе. Здесь, на Востоке, прозрачная тишина наших темных ночей, сияние полуденного солнца, переплавляющееся в нежную голубую дымку над горизонтом, заунывная музыка жизни, которая ощущает, что плывет в Бесконечности, и кажется, шепчет в Ваши уши какую-то великую тайну существования, которая невыразима словами.

И все-таки — тем более — Ваша литература ценна для нас. Неустанная хватка за жизнь, которую Вы никогда не ослабляете, определенность Ваших целей и надежная уверенность в вещах, которые находятся перед Вами, вдохновляют нас сильным ощущением реальности, которое так необходимо для целей искусства и жизни. Литература какой-либо страны создается не только для внутреннего потребления. Ее ценность заключается в том, что она совершенно необходима и для чужих земель. Я думаю, что Западу повезло, что он воспринял дух Востока через посредство Библии. Она увеличила богатство Вашей жизни, поскольку так чужда Вашему темпераменту. С течением времени Вы можете отбросить некоторые из ее доктрин и учений, но она сделала свое дело — она создала возможность выбора в интеллектуальной сфере, возможность, которая так необходима для всякого жизненного роста. Западная литература приносит нам такую же пользу, добавляя в нашу жизнь посторонние элементы. Некоторые из них дополняют, а другие противоречат нашим тенденциям. Это то, что нам необходимо.

Нас недостаточно очаровывать или изумлять, — мы должны пережить потрясение и боль. Поэтому мы ищем в Вашем творчестве не то, что артистично, но то, что ярко и сильно. Именно поэтому Байрон оказал такое огромное влияние на нашу молодежь прошлого поколения. Шелли, несмотря на свой туманный идеализм, встряхнул, пробудил наши умы своей фантастической пылкостью, которая порождена верой в жизнь. То, что я говорю здесь, сказано с точки зрения иностранца. Мы не можем не упустить огромной части Вашего чисто артистического мастерства, но все, что человечно в широком смысле слова, все, что подлинно правдиво, может без ущерба дойти до дальних времен и отдаленных стран. Мы ждем от Вашей литературы, чтобы она открыла нам гремящий жизненный поток Запада, даже если он несет с собой обломки и наносы преходящего".

Примерно в это время молодой друг Тагора Промотха Чоудхури, женатый на его племяннице Индире, основал литературный журнал "Шобуджпотро" ("Зеленые листья"), предоставивший свои страницы новым экспериментам в литературе. Чоудхури выступал под псевдонимом Бирбал в честь остроумного царедворца императора Акбара и был блестящим писателем, но все же основная тяжесть ведения журнала легла на плечи Тагора. Этот стимул ему оказался необходим: поэт ответил потоком литературных произведений, замечательных как своими достоинствами, так и разнообразием тем и жанров.

Теперь Тагор описывает жизнь и проблемы средних классов, в особенности драму женщины в индийской семье. Ирония автора в разоблачении трусости и эгоизма самодовольного индийца-мужа тонка и остра, а его смелость в обличении несправедливости, совершаемой во имя священных писаний и традиций, вызывает восхищение читателя.

Хоймонти, смелая дочь благородного отца в рассказе того же названия, находит избавление в смерти. Умная, прекрасная и сильная духом Мринал, которая хочет жить по своей воле, искупает бесплодность своего существования признанием своей свободы отречься от мужа и дома. Рассказ, озаглавленный "Письмо женщины", построен в форме письма, в котором жена сообщает мужу, что оставляет его после пятнадцати лет незримых мучений. Это тагоровская Нора, бросающая свой манифест независимости в лицо мужу. Нетрудно представить, что на автора накинулась вся бенгальская пресса за такое обвинение обществу! Все эти рассказы написаны от первого лица, главный персонаж каждого из них раскрывает свои глубинные чувства.

Поэт проводил летние каникулы в Рамгархе, в Гималаях. Сначала он был счастлив и чувствовал себя так, будто до этого он "жил впроголодь". "Моя жизнь наполнена до краев", — писал он Эндрюсу. Но вскоре его охватило беспокойство, за ним последовали сильные душевные страдания, предчувствие великого несчастья, угрожавшего охватить мир, который он так любил. На политическом горизонте еще не обозначились грозовые тучи, и мировая война, начавшаяся в августе, разразилась внезапно. Как и почему он смог почувствовать ее приближение, объяснить трудно.

Но он ее предчувствовал, и предчувствовал болезненно. Это видно из писем, написанных в то время, и из свидетельств тех, кто был рядом с ним. "Бог видит, что когти смерти разрывают мое сердце", — писал он Эндрюсу. Он выразил это настроение в стихах:

Везде царит последняя беда, Весь мир она наполнила рыданьем, Все затопила, как водой, страданьем. И молния средь туч — как борозда. На дальнем бреге смолкнуть гром не хочет, Безумец дикий вновь и вновь хохочет, Безудержно, не ведая стыда. Везде царит последняя беда.

Но мир должен принять вызов безумца, люди должны сражаться, чтобы сохранить честь человечества.

Твоя труба лежит в пыли, И не поднять мне глаз. Стих ветер, свет погас вдали. Пришел несчастья час! Зовет борьба борцов на бой, Певцам приказывает — пой! Путь выбирай скорее свой! Повсюду ждет судьба . [80]

Поэт не мог найти покоя, и, как обычно в таком состоянии, он переезжает с места на место, то в Шантиникетон, то в Шилайду, то в Дарджилинг, Агру или Аллахабад. Тем временем в Европе началась война. Тагор не воспринимал ее как войну европейцев, до которой нет дела Азии, и тем более не радовался, что беда для Англии послужит к выгоде Индии. Он не принимал сторону того или иного из воюющих государств. Для Рабиндраната война представлялась раной, нанесенной в грудь всего человечества. В обращении к ученикам Шантиникетона поэт подчеркнул, что как грехи отцов ложатся на сыновей, так все человечество должно разделить вину и наказание за все преступления, которые где-либо совершает человек.

В эти дни он писал: "Все беды земли, все ее грехи и преступления, все разбитые сердца и порывы к насилию вздулись как приливная волна, затопляющая берега, оскорбляющая небеса. Но все равно, о храбрые и сострадательные, держите крепче весла и направляйте вашу ладью поверх ревущих безумных волн с неумирающей надеждой в груди. Кого ты проклинаешь, брат мой? Склони главу — грех на тебе и мне. Это лопнул наконец нарыв в сердце времени. Испуг труса, наглость негодяя, жадность стервятника, затаенная злоба обездоленных, накопившиеся оскорбления возвышенного начала в человеке — все они наконец прорвались, как зловонные пары сквозь плоть времени, заливая небо и море своим тлетворным дыханием разрушения.

Катастрофа — не возмездие мстительной судьбы, это наказание, искупительная жертва, которая должна в конце концов привести к очищению и спасению мира. Если смерть не уступает свое бессмертное сокровище, если правда не добывается в противоборстве с горем, если грех не умирает от стыда его разоблачения, если гордость не обрушивается под тяжестью своей невыносимой напыщенности — то какая надежда укрепит сердца тех миллионов людей, которые покидают свои дома, чтобы встретить смерть лицом к лицу, как звезды, стремящиеся к исчезновению в свете зари? Кровь храбрых, слезы их матерей — неужели все это богатство будет потеряно в земном прахе и не завоюет неба? Неужели сокровищница неба не отплатит за этот долг? Неужели ночное покаяние не кончится с восходом?"

Стихотворения, созданные в эти трудные месяцы, были изданы в 1916 году в тонком томике, названном "Болака" ("Полет журавлей"). Этот том, посвященный автором Пирсону (а по сути своей Всемирному духу), отмечает одну из вершин, на которые Тагор периодически поднимался в своем паломничестве по Гималаям.

"Поэзия сборника "Болака", — пишет профессор Шукумар Шен, известный историк бенгальской литературы, — воистину грандиозна, это стихи величайшего масштаба, доступного для лирики. Мы ничего подобного не видели ранее, даже в величественной "Урваши". Книга получила название по стихотворению, написанному в Кашмире, где автор, наблюдая однажды вечером "извилистое течение реки Джелам, сверкающее в сумерках как ятаган", внезапно был возвращен из задумчивости "кратким как молния звуком, проносящимся сквозь пустое пространство". Он смотрит вверх и видит стаю журавлей, или лебедей, или диких уток — бенгальское слово многозначно, — летящих неизвестно куда. Этот полет символизирует для него скрытое движение в неподвижных вещах, стремление духа времени, непрекращающийся поиск жизни и души, вечный крик в сердце вселенной: "Не сюда, не сюда, но дальше, дальше!"

Эхо этого крика отдается во всех стихотворениях сборника, каждое из которых — гимн бесконечному чуду движения, состоянию постоянного изменения, обновления и совершенствования, каков бы ни был предмет, к которому поэт обращался: Шах Джахан, строитель Тадж-Махала, или возлюбленный ангел поэта, его покойная невестка Кадамбори. Он случайно нашел ее старую фотографию и посвятил ей стихи:

Ты, в сердце моем поселясь, Воскресила извечную связь, В глазах — не перед глазами ты. Я по воле мечты Вижу тебя в листве — изумрудную, а в небесах — голубую, Все мое существо — Отражение твоего. Напев твой в песню мою любую Вплетается тайно, любовью согрет, — Поэзия ты — если я поэт . [81]

Та же мысль, что жизнь постоянно обновляется, что Зима сбрасывает свою маску, чтобы открыть свой лик Весны, воплощена в замечательной фантазии, написанной им для учеников Шантиникетона, "Фальгуни" ("Торжество весны"). Пьеса ставилась в Шантиникетоне и в Калькутте, Тагор играл двойную роль — Поэта и слепого Певца. Сюжет едва намечен, собственно, сюжета почти и нет, он лишь повод для разгула веселья, песен и танцев, выражающих настроение автора с приходом весны. Раджа, обнаружив несколько седых волос и на своей голове, напуган возможностью скорой смерти и хочет найти утешение в философии. Придворный Поэт, чтобы отвратить его от грустных мыслей, ставит пьесу, в которой уличные мальчишки преследуют старика Зиму, срывают с него одежды и убеждаются, что это не кто иной, как Весна.

Вскоре после завершения работы над "Фальгуни" в марте 1915 года Тагор впервые встретился с Ганди, который завершил свою деятельность в Южной Африке и вернулся на родину, но еще не решил, чем он будет заниматься и даже где поселится. Он распустил свою Колонию Феникс и школу в Южной Африке и отправил ее учеников в Индию. Эндрюс, ставший связующим звеном между двумя великими людьми, предложил разместить этих детей (их было около двенадцати) в Шантиникетоне, пока Ганди не приедет и не устроит свой новый ашрам. Тагор с готовностью согласился, и мальчики пробыли в Шантиникетоне несколько месяцев, прежде чем Ганди приехал их навестить. Наверное, было очень интересно наблюдать за двумя группами мальчиков, живших бок о бок: ученики Тагора, беззаботные как Ариэль, поющие, танцующие и шумно носящиеся повсюду, и маленькие святые — ученики Ганди, слишком мудрые и рассудительные для своего возраста. Но и те и другие прекрасно уживались друг с другом, и Тагор полюбил учеников Ганди как своих собственных.

Ганди пробыл в Шантиникетоне не больше недели. В то время он не был еще Махатмой, одно имя которого завораживало людей в последующие годы. Но тем не менее он произвел неизгладимое впечатление на обитателей Шантиникетона.

Шесть дней, проведенные Ганди в Шантиникетоне, заложили основание дружбы между двумя титанами современной Индии. Но эти же дни полностью выявили контраст между их индивидуальностями, между их столь разными мировоззрениями. Контраст столь явный и столь непреодолимый, что поклонники того и другого видели только его. Но под различием скрывалось глубокое и сокровенное родство, ощутимое лишь для них самих да еще для нескольких друзей, отличавшихся такой же повышенной восприимчивостью, как Эндрюс и Джавахарлал Неру. Так называемые ученики или "преданные последователи" каждого обратили внимание лишь на внешние проявления встречи. В характерной для него деловой, практической манере Ганди огляделся вокруг, со всеми подружился, увидел слабые места и попытался показать Тагору, как лучше применять его собственные идеи на практике. "Вы верите в простоту и самостоятельность, — прямо сказал он обитателям ашрама. — Прекрасно, я тоже верю в эти добродетели. Но как можете вы достичь — самостоятельности без того, чтобы самим вести свое хозяйство? И как можете вы достичь простоты, если вы живете чужим трудом?" Он заявил им, что они обязаны полностью обходиться без наемного труда, должны взять на себя содержание ашрама в чистоте, так же как они сами следят за чистотой своих тел, исполнением всех хозяйственных обязанностей, включая приготовление пищи, мытье посуды и так далее. Ученики, как и учителя, с готовностью откликнулись на призыв Ганди. Когда они спросили позволения у Тагора, он улыбнулся и сказал: "Интересно было бы попробовать". Итак, 15 марта 1915 года в школе началась жизнь по новому образцу, правда, ненадолго. Но в память об этом эксперименте ежегодно 10 марта в Шантиникетоне отмечается День Ганди (Ганди Паньяха), когда все платные слуги получают выходной, учителя и ученики сами занимаются приготовлением пищи и проводят генеральную весеннюю уборку в ашраме. Это типичный пример календарного праздника с символическим значением, характерного для индийской традиции.

Прежде чем Ганди покинул Шантиникетон, он отметил один недостаток и откровенно сказал о нем Тагору. В столовой ашрама особые места отведены для мальчиков из касты брахманов. Тагор, не жалевший сарказма в обличении кастовой системы, последовал ей в своем собственном святилище. И это поразило Ганди. Впоследствии Тагор отменил подобную практику, и ныне она нетерпима в Шантиникетоне. А тогда он ответил Ганди, что будет счастлив, если ученики-брахманы добровольно сядут за общий стол, но не станет принуждать их.

Эти два маленьких эпизода позволяют увидеть главные черты в различии двух замечательных людей современной Индии. Один был подвижником, мечтавшим политику сделать святой, другой — поэтом, стремившимся сделать святость прекрасной.

Британский губернатор Бенгалии лорд Кармайкл, который в начале 1914 года в торжественной обстановке вручил поэту диплом о присуждении Нобелевской премии и медаль от имени Шведской академии, посетил Шантиникетон 20 марта, через девять дней после отъезда Ганди. Завоевав признание за границей, Тагор обрел респектабельность и в глазах британской администрации Индии. Ушли в прошлое дни, когда правительственных чиновников предостерегали, чтобы они не посылали своих детей в школу поэта. Теперь высочайший представитель британских властей в Бенгалии явился, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Тагор устроил для высокопоставленного гостя соответствующий прием. В ашраме велись тщательные приготовления к его приезду. Некоторые "патриоты" критиковали Тагора за то, что он оказывал почтение представителю иноземных угнетателей. Бедный Тагор, что бы он ни делал, все казалось неправильным в глазах его соотечественников!

Тагор не был равнодушен к публичной критике и в этом отношении отличался от Ганди или ирландского его современника Бернарда Шоу. Герои его произведений обличают тщетность людской славы, гордо противостоят общественному мнению, но сам он, случалось, бывал глубоко задет несправедливой критикой, а критика по большей части была к нему не просто несправедлива, но и враждебна. В письме Эндрюсу, датированному 1 февраля 1915 года, он попробовал объяснить эту свою обидчивость: "Я рад, что во мне еще живет тот ребенок, главная слабость которого — тяга к лакомствам, к угощению, к сладкому людскому признанию. Но я не должен ощущать себя гораздо выше своих критиков. Я не хочу восседать на троне. Пусть я буду сидеть на тех же скамьях, что и мои слушатели, и стараться слушать, как и они. Я воистину желаю испытать здоровое чувство разочарования, когда им не нравятся мои творения. И когда я говорю: "А мне все равно", пусть мне не верят".

В это время он писал для журнала "Шобудж потро" повесть "Чатуронго" ("Четыре жизни") — одну из лучших в его прозе. Заслуживающий доверия критик назвал ее "безукоризненным произведением искусства". Главный герой повести — Шочиш, юный пламенный мечтатель, поиски правды и внутренней гармонии которого прослеживаются через разные стадии.

В тот же год, что и "Чатуронго", опубликован главный роман этого периода, "Дом и мир". В нем каждый из трех основных персонажей излагает свои мысли в Дневнике. Дело происходит в период политических волнений, в бурные годы первого десятилетия века, когда сам Тагор оказался вовлечен в водоворот событий. Роман как бы ответ критикам, обвинявшим его в дезертирстве. И ответ столь сильный и столь мощный, что три долгих года после его выхода критики продолжали разрывать роман на части, что по-своему свидетельствует о глубине впечатления, произведенного на них этой книгой. Атмосфера романа — сгущенная и мрачная, в ней клокочут мятущиеся страсти. Это конфликт старого с новым, реализма с идеализмом, средств с целью, домашнего уюта и вольных ветров, прилетающих из дальних краев. Этот роман одновременно и манифест поэта, и его предостережение, что дурные средства в конце концов должны испортить цель, какой бы благородной она ни была поначалу. При чтении его понимаешь, насколько близок Тагор к Ганди по духу, каковы бы ни были различия их характеров.

Знаменательно название романа. Тагор сам разрывался между любовью к своему дому и соблазнами мира. После сладких плодов заграничной славы родная пища могла показаться пресной. Во всяком случае, 3 мая 1916 года он отплыл в Японию в сопровождении Эндрюса, Пирсона и молодого индийского художника Мукула Дея. Поэт путешествовал на японском судне, и на него произвели большое впечатление дисциплина, выучка и дружелюбие капитана и команды.

В Рангуне путешественники остановились на два дня. Тагор писал о женщинах Бирмы: "Они как цветы, распустившиеся повсюду на ветвях и на земле. Кроме них, глаз ничего не видит". Описывая их грацию и достоинство, он занес в дневник: "Женщины здесь освободились от клетки домашних забот и поэтому обрели такое совершенство и самостоятельность. Им не приходится извиняться за свое существование. Они любимы за свою женскую грацию и почитаемы за изящное достоинство их силы. Впервые я заметил, что работа придает женщине подлинную грациозность, когда увидел наших санталок".

29 мая путешественники прибыли в Кобе, где поэту устроили очень теплую встречу. Тагор провел в Японии чуть больше трех месяцев, посетил несколько городов, но большую часть времени провел в Хаконе, откуда время от времени совершал поездки в Токио, где читал лекции в университете Кейо-Гиджику. Его привлекали многие стороны японской жизни. В народе ему в особенности нравились дух дисциплины, сила тела и ума, сдержанность в выражении чувств, глубокая любовь к красоте. Он пишет в дневнике, что "ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь пел на улице, с тех пор как мы сюда приехали", и поясняет: "Сердца этих людей не гремят, как водопад, они молчаливы, как озера. Все их стихи, с которыми я до сих пор ознакомился, — это стихотворения-картины, а не песни". Он размышляет об одном из них:

Древний пруд. Лягушки прыгают. Всплеск воды.

"Законченная картина! Больше ничего не нужно! Сознание японского читателя — в его глазах. Заброшенный пруд, темный, молчаливый, оставленный людьми. Когда лягушка прыгает в него, слышится звук. Всплеск, показавший, как тихо кругом".

Воздействие этих стихотворений, замечательных своей краткостью, возможно, сказалось, когда он уступал просьбам девушек и юных дам сделать надпись на их веерах или в альбомах для автографов. Эти случайные, бессвязные стихи и надписи были затем собраны и напечатаны под названием "Разлетевшиеся птицы". Многие из них интересны. Вот несколько примеров: "Однажды нам приснилось, что мы чужие. Мы пробудились и увидели, как мы дороги друг другу". "Ты улыбалась и говорила со мной ни о чем, и я чувствовал, что этого я ждал так долго". "Я не могу выбрать наилучшее. Наилучшее выбирает меня". "Каждое дитя приходит в мир с вестью от бога, что он еще не разочаровался в людях". "Человек, занятый тем, что делает добро, не находит времени, чтобы быть добрым". Одна надпись оказалась пророческой для будущего Японии: "Твой идол низвергнут во прах, чтобы доказать, что господний прах более велик, чем твой идол".

Японцы приглашали Тагора с подлинным энтузиазмом — ведь для них он представлял образ поэта-мудреца из земли Будды. Но их воодушевление заметно поостыло, когда в своих лекциях он начал упрекать их в том, что они подражают не гуманистическим ценностям западной цивилизации, а ее жажде власти, ее слепому преклонению перед государственной машиной, действующей от имени нации. "Велики благодеяния Европы, — подчеркивал Тагор, — когда ее лицо повернуто ко всему человечеству. Но лик Европы становится зловещим, когда он обращен к собственной корысти, когда она использует всю мощь своего величия для целей, противных вечному началу души человеческой". Тагор воздавал должное японцам за их следование духу времени, но напоминал им, что "подлинная современность — это свобода разума, а не рабство вкуса. Это независимость мысли и действия, а не опека европейских учителей. Это наука, а не ложное применение ее к жизни". Он говорил им: "Никогда не допускайте мысли, что боль, которую вы причиняете другим народам, не заразит вас, или что вражда, которую вы сеете вокруг своего дома, встанет для вас защитной стеной на все грядущие годы". Правящие классы Японии не простили поэту подобных высказываний. Власти хмурились и насмехались над ним: как дерзок этот представитель нации рабов, взявшийся учить свободе свободных людей! Но японская интеллигенция прониклась еще большим уважением к Тагору за храбрость и правдивость его слов.

В сентябре 1916 года Тагор отбыл в Соединенные Штаты и 18 сентября прибыл в Сиэтл. В этот второй приезд в США Тагору предстояло выступить с лекциями по всей стране. Теперь он стал знаменитостью, и поездка сопровождалась широкой рекламой. "Практически везде, где он побывал во время своего визита, — писал Дж. Л. Диз, — его принимали и ублажали как мало кого из иностранных писателей. Представители местных властей, педагоги, люди искусства спорили друг с другом, чтобы оказать ему почести, а его лекции и выступления каждый раз собирали толпы восторженных поклонников, мечтавших приблизиться к великому человеку и, если удастся, поговорить с ним. В некоторых городах люди окружали его прямо на улице".

Но не обошлось без критических замечаний. Газеты писали о нем как о "поэте, который выглядит как настоящий поэт". Некоторые журналисты задавались вопросом: может ли поэт, который выглядит как настоящий поэт, быть на самом деле настоящим? Его обвиняли в том, что, обличая американский "материализм", он тем временем добывал деньги для своей школы. Его прямолинейные выступления против милитаризма и национализма вызвали яростные атаки американской прессы. "Детройт джорнэл" предостерегал читателей от "сахаринового яда, которым Тагор хочет развратить умы молодежи наших великих Соединенных Штатов". Напряженный график лекционного турне и бурный ритм американской жизни сказывались на здоровье Тагора, нарушали его душевное равновесие.

"Я теперь, как лев в цирке, утратил свою свободу, — писал он одной из своих знакомых. — Я живу в мире, где пространство и время сведены к минимуму. Но я все же стараюсь выглядеть повеселее и плясать под музыку ваших американских долларов". Хоть это и писалось в шутку, но самообвинение, что он пляшет под музыку долларов, не могло не ранить его чувствительную душу.

Он давал выход раздражению, обличая темные стороны американской жизни, — и слова его тут же подхватывались журналистами. Например, незадолго до отплытия из Сан-Франциско его спросили, что он увидел в Америке. "Бессилие и грубость", — отвечал поэт. Всевозрастающее недовольство Тагора усилилось безобразным инцидентом, подстроенным его соотечественниками во время пребывания поэта в Сан-Франциско. Некоторые горячие головы, националистически настроенные молодые индийцы, принадлежавшие к революционной группе, известной под названием "партия Гадар", восприняли его обличение национализма как предательство национальных ожиданий Индии. В предыдущем году Тагор получил от британского правительства титул баронета, и пылкие патриоты, соединив факты друг с другом, пришли к выводу, что индийский баронет — британский шпион, засланный в Соединенные Штаты, чтобы чернить собственную нацию. Прошел слух, что "партия Гадар" отдала тайный приказ о его убийстве.

Газета "Сан-Франциско Экземинер" писала 6 октября 1916 года: "Вчера полицией получены сведения о заговоре с целью убить сэра Рабиндраната Тагора, индийского поэта, лауреата Нобелевской премии. Были предприняты самые тщательные предосторожности, чтобы охранять его в отеле "Палас" и в театре "Колумбия", где он вечером выступил с лекцией". В этом же номере появилось письмо некоего Гобиндабихари Лала (впоследствии представшего перед судом по делу об индийско-германском заговоре и осужденного к тюремному заключению). Автор письма заявлял: "Сэр, хотите ли Вы знать, что сами индийцы думают о Тагоре? Они вовсе не считают, что он хоть сколько-нибудь представляет их идеи, их мнения в области политики, экономики и философии. Сердце Индии — в антибританском революционном движении, которое стремительно движет Индию навстречу будущему. Но мистер Тагор стоит в стороне от этого Движения, как стоял Гёте в стороне от войны немецкого Народа за независимость сто лет назад".

В интервью газете "Лос-Анджелес Экземинер" поэт сказал: "Что же касается до заговора с целью убить меня, я полностью верю в разум моих соотечественников и буду выполнять здесь свою миссию без помощи полиции. Я хочу особо воспользоваться этой возможностью, чтобы заявить, что я не верю в этот заговор, хотя мне и пришлось уступить полицейским чинам, разыгравшим фарс с охраной моей особы. Надеюсь, что я буду избавлен от этой охраны в оставшиеся дни моего пребывания в вашей стране".

Ирония этого эпизода достигла апогея, когда годом позже мистер Гоурлэй, занимавший тогда пост личного секретаря губернатора Бенгалии, рассказал Эндрюсу, что британская разведка сообщала о секретной связи Тагора с "партией Гадар". Вполне возможно, что британская пропаганда прилагала тайные усилия, чтобы настроить общественное мнение против Тагора. Известно, что Тагор хотел посвятить свою книгу "Национализм" президенту Вудро Вильсону, но не получил на это необходимого разрешения. Белый дом сообщил компании "Макмиллан", готовившей книгу к печати, что британский посол рекомендовал воздержаться от этого шага, ссылаясь на то, что Тагор якобы участвовал в антибританской деятельности в Индии.

Но в целом турне оказалось "удивительно успешным". Ч.Ф. Эндрюс свидетельствовал, что "Тагор во многом был доволен своей поездкой И считал ее удачной". Тем не менее беспокойство поэта все возрастало, и после эпизода в Сан-Франциско он решил немедленно вернуться домой. Контракт был расторгнув и в январе 1917 года Тагор отбыл на родину через Японию. Вернувшись в Индию в марте 1917 года, он увидел лицо уже не агрессивного национализма, а национализма жалкого, попираемого. Наиболее громко в защиту Индии прозвучал тогда голос храброй англичанки Энни Безаит, выступившей за введение национального управления. По приказу мадрасской колониальной администрации её бросили в тюрьму. Тагор восхищался ею и выступал с публичным протестом против ее ареста. Так Рабиндранат вновь оказался на арене политической борьбы, грозный размах которой уже не ограничивался только Бенгалией. Теперь поэт стал слишком крупной фигурой, чтобы оставаться в стороне от бурь эпохи, он, как всегда, не мог молчать при виде страданий своего народа. На публичном митинге в Калькутте он завоевал сердца собравшихся только что сочиненной патриотической песней: "Твой трубный зов разнесся по всей земле, и герои со всех стран собрались вокруг твоего трона. День пришел. Но где же Индия? Она лежит в пыли и бесчестье, лишенная своего места. Избавь ее от стыда и дай ей место в Доме достойных, о вечно бодрствующий Господь!" В конце года, когда Индийский национальный конгресс собрался на ежегодный съезд в Калькутте, он прочел на открытии стихотворение под названием "Молитва Индии". Делегаты наградили его бурной овацией.

Политическая ситуация в стране все больше выходила из-под контроля властей. Горящая энтузиазмом бенгальская молодежь не могла найти легальных путей общественной борьбы и уходила в подпольную деятельность и терроризм. Британское правительство, уверенное теперь в победе, благодаря вступлению Соединенных Штатов в войну, жестоко расправлялось с оппозицией. Насилие хотели победить еще большим насилием, ненависть еще большей ненавистью.

Тагор самоотречение отдавался общественным делам, и каждое стоило серьезного эмоционального напряжения. К этому напряжению добавлялось и беспокойство, вызванное серьезным заболеванием его старшей и самой любимой дочери Белы, умершей в мае того же года. 28 февраля он писал Пирсону, находившемуся в то время в Китае: "Я снова приехал в Калькутту из Шантиникетона, потому что состояние Белы стало хуже. Смерть — оборотная сторона жизни, она едина с жизнью, и я не смотрю на нее с каким-то особым страхом. Но болезнь — это зло, и когда мы не знаем, как бороться с нею, сердце не может с этим примириться".

Победа в европейской войне утвердила англичан в сознании своей моральной непогрешимости и вере в незыблемость Британской империи. Охваченные гордостью власти ответили на волнения в Индии пресловутым Актом Роулетта, узаконившим чрезвычайные репрессивные меры, введенные правительством во время войны. В этот момент на арену общественной борьбы вступил Махатма Ганди, который объединил разрозненные протесты в организованное массовое движение гражданского неповиновения.

В "Истории Индии" об этом периоде сказано: "Власти жестоко подавили движение, и самое темное пятно на их совести связано со стихийным митингом, происшедшим в Амритсаре. Войска под командованием генерала Дайера открыли огонь, сделав 1600 выстрелов по безоружной толпе. Даже по официальным данным, погибло 379 человек, ранено — 1200, причем раненым не оказали никакой помощи. В Пенджабе ввели военное положение. Последующее расследование выявило мрачную картину расстрелов, повешений, бомбардировок с воздуха и чрезвычайно суровых приговоров, подписывавшихся трибуналами в период господства террора".

Амритсарское побоище произошло 13 апреля 1919 года, но тяжелая завеса секретности долго задерживала сведения. Когда весть о трагедии наконец достигла Тагора, он отменил важную встречу в Шантиникетоне и поспешил в Калькутту, чтобы организовать митинг протеста. Но видные политические деятели были так подавлены страхом, что его призыв не получил поддержки. Тогда Тагор решился на акт, за который соотечественники навсегда останутся ему благодарны. Тагор на деле поступил так, как говорилось в песне, написанной им много лет назад: "Если они боятся и молчат, сжимаются от страха, отвернувшись к стене, о ты, несчастный, не скрывай своих мыслей, говори один". Никому не сообщив, даже не поставив в известность собственного сына, он в ночь на 29 мая написал письмо вице-королю Индии, лорду Челмсфорду, отказываясь от титула баронета. Письмо появилось в газетах утром 2 июня.

"Самое малое, что я могу сделать для своей страны, — писал Рабиндранат, — это навлечь на себя все последствия, дав голос протесту миллионов моих соотечественников, загнанных в безвыходную западню ужаса. Пришло время, когда знаки почестей становятся знаками стыда, бесстыдно сверкая среди всеобщего унижения. Я хочу встать, лишенный всех наград, на сторону тех из моих соотечественников, которые из-за своей так называемой незначительности становятся жертвами угнетения, недостойного человека".

Историческое значение этому письму придает не отказ от баронетства, которое для него мало что значило, а та храбрость, с которой он выразил гнев своего народа. Этот жест восстановил самоуважение нации, дал всему народу отвагу и веру. Британские власти никогда не простили поэту такой неслыханной дерзости.

Общественность Индии высоко оценила отважный поступок поэта, но официальные британские круги, так же как и широкая публика в Великобритании, негодовали на "дерзость" британского подданного, отказывающегося от милости, снизошедшей на него по указу "Его величества короля-императора". Такого еще не бывало. В секретном донесении министерства внутренних дел говорилось: "Налицо оскорбительное высокомерие, выразившееся в отказе от почестей, предоставленных по велению Короля за литературные заслуги, на почве несогласия с политикой правительства". Вице-король счел невозможным для себя освободить Тагора от титула, который его предшественник пожаловал ему от лица короля-императора. Таким образом, баронетство Тагора осталось за ним. Он больше никогда не воспользовался этим титулом, но в официальных бумагах, а также в английской и американской прессе он продолжал оставаться сэром Рабиндранатом Тагором.