В феврале 1940 года Махатма Ганди и его жена Кастурбай навестили поэта в Шантиникетоне — это была последняя встреча подвижника и поэта. Тагор устроил прием в их честь в красивой манговой роще Шантиникетона и в приветственной речи отдал дань уважения человеку, о котором он ранее писал как о "великой душе в лохмотьях нищего". "Несмотря на то, — отвечал на приветствие Махатма, — что я называю этот визит паломничеством… я здесь не чужой. Я чувствую, словно пришел к себе домой… Я получил благословение Гуру-дева, и мое сердце переполнено счастьем". Перед отъездом Ганди Тагор вручил ему письмо, в котором просил оказывать помощь университету Вишвабхарати: "Примите это учреждение под свою защиту, дав ему гарантию благополучия на будущее, если Вы считаете его национальным достоянием. Вишвабхарати — корабль, который везет груз самых ценных сокровищ моей жизни, и я надеюсь, что он может претендовать на особую заботу со стороны моих соотечественников".

Махатма ответил с присущей ему благородной скромностью. "Кто я такой, чтобы принимать это учреждение под свое покровительство? — писал он. — Оно сделано не напоказ. Гурудев делает дело всего мира, ибо он истинный сын своей нации. Поэтому все его создания международны, и Вишвабхарати — самое лучшее из них. У меня нет никаких сомнений, что Гурудев заслуживает того, чтобы быть избавленным от всех забот о финансах. В своем ответе на его трогательное обращение я пообещал со своей стороны всю помощь, какую я только могу дать. Эта записка есть начало моих усилий". Нет нужды говорить, что Махатма сдержал свое слово. После его смерти национальное правительство свободной Индии приняло на себя всю финансовую ответственность за существование Вишвабхарати как государственного университета. Впоследствии его президентом стал Джавахарлал Неру, который в известном смысле сочетал в своей личности черты обоих этих великих людей.

5 апреля поэт перенес тяжелую утрату — смерть своего преданного друга Ч.Ф. Эндрюса. Тагор признавался ранее, что не испытывает никакого предубеждения к англичанам хотя бы по той причине, что Эндрюс — один из них. "Чарли Эндрюс, — писал Махатма Ганди, — был одним из величайших и лучших англичан. Он был хорошим сыном Англии и потому стал таким же хорошим сыном Индии".

Как и в прежние годы, поэт провел часть лета в Мангпу и Калимпонге. В Мангпу его застало известие о новой потере — последней тяжелой потере, которую пришлось ему перенести в жизни. Его любимый племянник Шурендронат скончался в Калькутте. Шурен и Индира — дети его старшего брата Шотендроната, ставшие его друзьями еще со времен первой поездки в Англию более шестидесяти лет назад. Дружба эта сохранилась на всю жизнь. Получив печальное известие, Тагор просидел весь день неподвижно, не произнося ни слова. Тяжелые переживания вылились в кратком и сильном стихотворении. Смерть Эндрюса и смерть Шурендроната напомнили ему, что скоро придет и его срок. Поэт описывает себя сидящим на берегу реки в ожидании прибытия парома, который должен переправить его на другой берег. В сознании его звучат слова: "Он уже недалек, недалек".

В маленькой горной деревушке Мангпу в величественной простоте встретил Тагор день своего восьмидесятилетия. Утром поздравить поэта пришел старый буддийский монах-непалец. А вечером хозяйка дома, в котором гостил Тагор, пригласила местных жителей на ужин. Они принесли с собой охапки цветов. Этот жест признательности безграмотных бедняков, никогда не читавших ни строчки его стихов, глубоко взволновал поэта. Размышления его о тайне, о чуде бытия отразились в стихотворении, написанном в тот же день:

Я вступаю в восьмидесятый год своей жизни, а ум мой поражен изумлением: миллионы и миллионы светил наполняют светом бесконечное пространство, мчась с немыслимой скоростью, — и вот под этим непостижимым, бесконечным, небесным сводом я внезапно возник, как мгновенная искра священного огня бесконечного творения.

Он описывает зарождение жизни в лоне вод Мирового океана, постепенное развитие человеческого сознания и драму человеческого разума на мировой сцене.

Я тоже один из ее персонажей, готовый сыграть свою роль. Я помог поднять занавес, и это великое чудо. Благословенна эта земля, смертный удел человеческой души, она окутана небесами, наполненными ветром и светом, она несет моря, горы и недра — какая же великая цель направила ее в путь вокруг солнца? Связанный с нею таинственной нитью, я пришел сюда восемьдесят лет назад и через несколько лет уйду прочь.

Увы, не несколько лет, а лишь несколько месяцев оставалось ему пробыть на этой земле.

Это были дни, когда нацистские орды терзали Европу, как стая голодных волков. Тагор с болью и гневом узнавал, что страны, которые он навещал, которые полюбил, которыми восхищался, переживали ужасы войны. Почему, казалось бы, цивилизованные люди внезапно превратились в жестоких маньяков? Может быть, вопрошал он, они действуют по указке судьбы, которая ополчилась на человека за вековечный груз его преступлений? Он чувствует себя униженным и несчастным, но не гневается и не проклинает. Он погружен в возвышенные раздумья, пытаясь увидеть все людские неправые деяния в широкой перспективе истории. Он не может подвергнуть сомнению будущее человека.

Слышу: гремит барабан боевой, Время больших перемен наступило — Век настает грозовой. Новой главы развернулись страницы: Мир на дурные деяния силы растратить стремится, Несправедливость спешит воцариться, Это грядущего вестник пришел, — Каждое зло превращается в тысячу зол. ……………………………………………. В этой проверке, в горниле мучительных дней Станет ясней, Что из наследия дряхлого в прах превратится, Что сохранится. Время под глянцем увидеть, где прячутся гниль и обман. Вот почему загремел боевой барабан . [114]

7 августа 1940 года Оксфордский университет провел специальное собрание в Шантиникетоне по случаю присуждения Тагору докторской степени (honoris causa).

3 сентября он присутствовал на празднике дождя в Шантиникетоне в последний раз. Посетив Калькутту, где его обследовали врачи, он отправился в Калимпонг в надежде восстановить силы среди величественной природы осенних Гималаев.

Лишь неделю ему суждено любоваться своей любимой порой года. Это последняя неделя полного отдыха, когда он, покоясь в кресле, купался в золотом солнечном свете и наблюдал, как синева небес сливается с синевой горных вершин.

26 сентября он внезапно снова потерял сознание, как три года назад в том же месяце в Шантиникетоне. Снова услышал он "крадущиеся шаги посланца смерти из черной пещеры вселенной". Как и во время предыдущего приступа, ему не смогли оказать должной медицинской помощи, потому что Калимпонг еще дальше от Калькутты, чем Шантиникетон. Пока не приехали вызванные из Калькутты доктора-индийцы, близкие Тагора умолили врача-англичанина из Дарджилинга посетить больного. Он нехотя явился и, осмотрев пациента, спросил грубо, понимает ли тот по-английски. Поставив диагноз — инфекция в почках, он настаивал на необходимости срочной операции, чтобы спасти жизнь больного. К счастью, врачи из Калькутты прибыли вовремя, чтобы отказаться от его услуг.

29 сентября Тагора доставили в Калькутту и поместили в родительском доме. Через два дня секретарь Махатмы Ганди, Махадев Десаи, прибыл, чтобы передать соболезнования Ганди. Больной еще не вполне понимал обращенные к нему слова и с трудом говорил. Он беспомощно глядел на Десаи, и слезы лились по его щекам. Невестка Тагора, которая присутствовала при этой сцене, записала: "В первый раз я видела, как он плачет. Он всегда умел владеть собою, и даже в дни самых горьких утрат я не видела, чтобы он терял самообладание. А теперь казалось, будто прорвалась плотина".

Здоровье полностью так и не возвратилось к нему, но вскоре Тагор уже мог сидеть в постели и вести беседу. Рука не подчинялась ему настолько, чтобы держать перо, но рифмы и образы его не оставляли, он диктовал свои стихи:

В неизменном нашем мирозданье Мерно кружат жернова страданья, Рассыпаются планеты, звезды. И внезапно вспыхивают искры, Мчатся вихрем в разные концы, Чтоб покрылись пеленою пыли, Поднятой ужасным разрушеньем, Горести и боль существованья. В кузне, где куют орудья пыток, На горящем дворике сознанья, Дротиков и копий слышен звон; Хлещет кровь из раны человека. И хоть слабо тело человека — Он не гнется под громадой боли! Созидание и смерть пируют; Тянет человек к ковшу вселенной Чашу с обжигающим напитком, Опьяняет всех творец — зачем Тела глиняный сосуд наполнил Бред кровавый, весь залив слезами? [115]

Вера его не сломлена, и воля не побеждена, как бы ни были сильны его муки. Он знает, что человек может добывать мед и из горнила страданий. "Своей непобедимой волей он придает бесконечную ценность каждому мгновению. В жертвенном огне Вселенной что может сравниться с приношением человека — его пылающей агонией боли?"

По мере выздоровления поэт снова обретал бодрость духа и находил радость в простых, мелких событиях. Например, 11 ноября он продиктовал стихотворение, посвященное маленькой пташке, которая стучала клювиком в окно, затем влетала, порхала вокруг, помахивая хвостиком, щебетала и "интересовалась новостями". "Пока бессонной ночью меня терзает боль, как я жду твоего постукивания, чтобы ты принесла мне простую и бесстрашную весть о жизни и о свете дня, о моя ранняя утренняя пташка!"

Вскоре его перевезли в Шантиникетон, где вид широких просторов, голубые небеса и высокие деревья, счастливый смех детей помогли ему вновь обрести тягу к жизни. Стихи этого периода, отразившие самые разные настроения и чувства, были опубликованы в конце года в сборнике, который назван "Рогошоджай" ("Прикованный к постели"). В начале 1941 года вышел следующий сборник, "Арогго" ("Выздоровление"). Как показывает название, автор выздоравливал от тяжелой болезни (полностью он уже не поправился), он уже мог сидеть, его перевозили на кресле-каталке. Жестокая боль уменьшилась, и "призрачный свет больничной палаты" сменился лучами солнца, пробивавшегося в окно, и поэт снова вернулся к своему любимому настроению — воспоминаниям и размышлениям. Тагор любил солнце, и большинство стихотворений этого тома диктовал по утрам. Вечером возвращался жар, он чувствовал себя слишком слабым и изнуренным. Первое стихотворение книги подтверждало старую веру поэта: "Мир этот сладок как мед, и как мед сладок прах этой земли — великая истина эта звучит как гимн в моем сердце. Когда я покину эту землю, я скажу ей: на лбу моем осталась твоя метка, сквозь пелену Майи я углядел сиянье вечности, видел красоту правды, воплотившейся в твоей пыли, и, узнав это, я покидаю тебя с благоговением".

Страдания и боль обращали все мысли Рабиндраната к телесному недугу. Но те, кто ухаживал за ним в эти дни, свидетельствуют, что поэт стойко переносил боль, не подавая виду, и постоянно развлекал своих сиделок шутками и забавными стишками. Он не хотел, чтобы боль, терзавшая его, отражалась в их глазах.

Боль не оставляла Тагора никогда. Случалось, что ему удавалось преодолеть ее, особенно по утрам, пока не поднимался жар. В это время он продолжал творить. За сборником "Арогго" последовал "Джонмодине" ("День рождения"), большинство стихотворений которого навеяны впечатлениями и воспоминаниями о его предыдущем дне рождения и проникнуты печальной уверенностью, что "дни рожденья и смерти глядятся друг в друга". Одно из лучших стихотворений он продиктовал в Шантиникетоне 21 января 1941 года. Вспоминая свой путь поэта, Тагор находит много срывов и неудач и смиренно признается в своих недостатках.

Много ли знаю я о нашей огромной планете? Сколько морей, и пустынь, и хребтов, и потоков на свете, Сколько открытий и подвигов, стран, городов и селений, Сколько диковинных тварей и редких растений! Многого в жизни не видел я. Мир так богат и широк, — Я охватил лишь его небольшой уголок. О том, что он не смог увидеть или узнать сам, он старался прочитать, чтобы заполнить пробел. Тихих и чутких минут я изведал немало. Много догадок и дум мировая гармония мне навевала… …………………………………………………………………… В эту гармонию, в плавное это теченье Разных певцов отовсюду вливается пенье, С ними я чувствую тайную связь — Радость в душе родилась. Так от Владычицы музыки дар получаю бесценный. Слушаю песню вселенной.

В настроении, проникнутом смирением, какое могут ощущать только истинно великие люди, он обращается к поэту нового времени, который достигнет того, чего он сам не смог достигнуть, расширит границы человеческого сочувствия и взаимопонимания:

Слух напрягаю и жду: прозвучит над страною Голос поэта, что накрепко связан с землею родною. Жажду я в мире найти То, что на праздник поэзии сам не сумел принести. Жажду я песни правдивой, Не ослепляющей взор красотою фальшивой. Слава недешево нам достается — ее не крадут, Это цена за упорнейший труд. Так появись, о певец трудолюбцев безвестных, Душ бессловесных, Людям страдания сердца открой, — Эту страну, что томится без песни живой, Эту равнину печали, сожженную зноем презренья, Влагой насыть своего вдохновенья, Свежий родник у тебя затаился в груди, — Смело его пробуди! [116]

Стихи эти ясно показывают, что, по мере того как поэт становился старше, его познание мира все углублялось, чувства его становились все отчетливее, понимание современности все полнее, а вера в судьбу человечества и в свое поэтическое призвание — все более страстной и непреклонной.

Новый год в Бенгалии отмечается в середине апреля. В Шантиникетоне он справляется вместе с днем рождения Тагора (который на самом деле приходится на 7 мая, тремя неделями позже). Делается это для того, чтобы ученики, прежде чем разъехаться на каникулы, смогли участвовать в обоих праздниках. На празднике, состоявшемся 14 апреля 1941 года, собравшиеся выслушали последнее выступление поэта — "Кризис цивилизации". Тагор уже не смог сам обратиться к аудитории, текст зачитали в его присутствии.

Как в Индии, так и в Европе, хотя и по разным причинам, наступили тяжелые времена. Тагор воспринял происходящее как кризис цивилизации, и выступление его остается свидетельством твердой веры и осознания грядущих тяжелых испытаний. Прослеживая начальные источники своей веры в современную цивилизацию, Тагор говорил о своем восхищении гуманистическими традициями английской литературы. Он вспомнил, как, будучи молодым студентом, в Лондоне слушал с восхищением речи Джона Брайта в Британском парламенте. "Великодушный, радикальный либерализм этих речей, переливающийся за все узкие национальные границы, произвел на меня такое глубокое впечатление, что часть его сохранилась даже сегодня, в эти дни неприкрытого разочарования". Он описал, как это "неприкрытое разочарование" было почти насильно навязано индийскому уму, когда британские правители Индии цинично пренебрегали теми самыми ценностями, которые являлись гордостью западной цивилизации. "Настанет день, когда по воле Судьбы англичанам придется покинуть Индию. Но какую ужасающую бедность оставят они после себя, какое опустошение! Когда наконец поток их двухвекового правления иссохнет, сколько грязи и мерзости останется на дне!" Тем не менее Тагор не отвергает веру в Человека. "Когда я оглядываюсь вокруг себя, я вижу разрушающиеся руины гордой цивилизации, разбросанные как большая куча мусора. И тем не менее я не совершу страшного греха — утраты веры в Человека. Я верю, что после бури в небе, очистившемся от туч, засияет новый свет: свет самоотверженного служения человеку".

Насколько подлинной, насколько всеохватывающей была его вера в судьбу человека, видно по новой песне, впервые исполненной в тот же день. Незадолго до праздника проведать больного приехал из Калькутты его внучатый племянник Шоумендронат. Он попросил поэта создать песню для хора, в которой бы приветствовался приход нового человека, истинного человека, свободного человека, призванного оправдать подлинное предназначение людского рода. Эта просьба была словно семя, упавшее на благодатную почву:

Вот человек великий рождается к жизни новой, Холодок по телу, трепет восторга повсюду, В каждой травинке, растущей из праха земного. В мире богов гулко раковина затрубила, В мире людей загремели литавры победно, — Наступил миг рожденья великий. В прах рассыпался мрак новолунья, Пали крепости тьмы. На вершине горы рассветной Звучит напутствия слово: "Смелее, смелее, — к жизни новой". "Слава, слава рождению человека!" — Звучит в небесах громово . [117]

Последние три месяца жизни Тагора до краев заполнены страданием. Страдало его тело, безжалостно терзаемое болью, которой не было облегчения. Страдала страна, превращенная в огромный концентрационный лагерь, — вожди ее брошены в тюрьмы, народ запуган и угрюм, призрак голода маячил над Индией.

Как глубоко и страстно ни любил Тагор свой народ, как ни сочувствовал ему, в эти дни он размышлял и о судьбах всего мира. Он размышлял о новой мировой войне, находившейся тогда в самом жестоком разгаре, — армии Гитлера приближались к России. Он беспокоился о судьбах миллионов безвинных людей всех наций, втянутых в мировую бойню. Но, с другой стороны, несмотря на свое сочувствие к русским и союзникам, он никогда не считал немцев и японцев единственными и абсолютными виновниками этой драмы. Мир, не уставал повторять он, попался в свою собственную ловушку, где религия, национализм и все прочие ухищрения служили лишь для того, чтобы затянуть потуже удавку.

Ни телесные страдания, ни литературная деятельность не могли отвлечь его от мыслей о его любимом Шантиникетоне. Эта школа была его первой любовью, которая, казалось, выпала из круга его интересов, когда на сцене появился многославный Вишвабхарати. Теперь старая привязанность вернулась к нему. "Кто теперь преподает в школе бенгальский язык? — спросил он однажды. — Надеюсь, не просто высокомерный брахман, что он любит литературу и имеет чувство языка. Дети должны улавливать родную речь с голоса учителя". Рабиндранат вспомнил, какую радость он получал когда-то, когда учил маленьких детей. Приглушенным голосом он добавил: "Но я не могу больше ни сам учить детей, ни руководить школой". И тут же с раздражением пробормотал: "Я не знаю, как это я так ослабел, что не могу даже говорить, не выдавая голосом свою слабость".

Он следил за тем, чтобы в его комнате всегда находились банки с карамелью и коробки с шоколадом для мальчиков и девочек, которые никогда не уходили от него без гостинцев. Его привязанность не миновала бродячих собак. Одной из них даже удалось стать почетной обитательницей Уттарайяна только потому, что она пряталась под его креслом с откидной спинкой. Она появлялась каждое утро и упорно ждала, чтобы поэт погладил ее по голове. Тогда она садилась около кресла и исчезала только на то время, когда приходили посетители. Эта собака обрела бессмертие в одном из его стихотворений.

Свойственное Тагору чувство мягкого юмора ни на миг не покидало его. Его сиделки и слуги всегда будут беречь как самое дорогое шутки, которыми он постоянно обменивался с ними. Он не переставал забавляться тем, что его кормили детским питанием "Глаксо", и называл себя "дитя "Глаксо". Рабиндранат мог есть только очень маленькими порциями, которые постепенно увеличивались, и однажды он весело смеялся, когда ему сказали, что ему дают дозу двухмесячного ребенка. После этого каждый раз, когда ему давали "Глаксо", он спрашивал: "Сколько месяцев мне сегодня?"

Самой старинной привязанностью поэта были деревья. Маленьким мальчиком смотрел он из окна на старое дерево баньяна, растущее на берегу бассейна в саду их дома в Джорашанко; вновь прикованный к месту старостью, он из окна коттеджа в Шантиникетоне наблюдал за прекрасным шимулом. В летнюю засуху он проявлял обеспокоенность за судьбу деревьев в ашраме: "Деревья нужно спасти любой ценой". Упорно отказываясь от самых изысканных деликатесов, он, как ребенок, вгрызался в дикий джамбу, когда ему приносили грозди плодов "с моего собственного дерева позади Шьямоли". Поэт клал гроздь около кровати и угощал окружающих.

За три дня до последнего своего дня рождения Тагор сочинил слова и музыку последней из более чем двух тысяч песен, которые он оставил в наследство народу Бенгалии. В этой песне, впервые исполненной на дне его рождения, поэт призывает "вечно новое" заново открыть свое лицо. Вера его не поколеблена, он остался оптимистом до последних дней. Даже умирая, поэт провозглашает вечный триумф жизни: "Пусть вечно новое откроется, как солнце, разгоняющее туман, пусть въявь обнаружится чудо бесконечного, прославляя торжество жизни". В другом стихотворении он смиренно просит прощальное благословение тех, кто его знал:

Я суму свою опустошил до дна, Роздал все, собираясь в путь. Если сегодня в ответный дар Мне достанется что-нибудь — Немного прощенья, немного любви, Все возьму, отправляясь в последний путь, На последнее празднество, на последнем плоту, Отплывая в беззвучную темноту . [119]

Тянулся май, затем июнь, солнечный жар высушивал землю, и жестокая боль высасывала последние силы из тела больного. Но многие бенгальские критики утверждают, что в последних стихах, написанных в это время, кратких и энергичных, воссоздается "ужасающая красота", которой нет в его ранних творениях, сколь бы ни были они велики. Эти предсмертные стихи опубликованы после его кончины под названием "Шеш Лекха" ("Последние стихи").

Каждый день страдания становились все тяжелее, жар поднимался все выше, ночи не приносили облегчения. Врачи из Калькутты, которые приезжали осмотреть его, в один голос говорили о необходимости серьезной операции. Мысль об этом пугала больного — он не верил в современную медицину, не хотел, чтобы его тело взрезали ради целей научной хирургии. Но поделать он ничего не мог. "Почему мне не дадут умереть спокойно? Разве я мало пожил?" — жаловался он.

Поэт знал, что конец близок, что время "птице пуститься в полет", как он писал в одном из старых стихотворений. Но окружающие оставались непреклонны. Они хотели воспользоваться любой возможностью, как бы призрачна она ни была, чтобы спасти его бесценную жизнь. Рабиндранат не смог устоять против уговоров своих родных и близких. Итак, он уступил, хоть и с тяжелым сердцем. Ничего ему так не хотелось, как закончить свою жизнь здесь, в Шантиникетоне, окруженным любимыми людьми и любимой природой. Наступил июль, и дождевые облака уже собирались в небе, чтобы, как и в прежние времена, приветствовать его. Как не хотелось Тагору покидать эти места, которые он так любил, где каждое дерево взращено под его опекой! "Наверное, я больше не увижу этих деревьев", — шептал он.

25 июля Тагора доставили в Калькутту. Близкие решили, и, видимо, правильно, что последние дни ему лучше провести под отчей кровлей, там, где когда-то родился. Через два дня он продиктовал стихотворение, которое своей краткостью, силой и дерзостью мысли звучит как эхо гимна из "Регведы":

Солнце первого дня творенья Вопрошало первое существо — Кто ты? Ответа не последовало. Год за годом миновали, Последнее Солнце последнего дня Произносит последний вопрос На западном берегу, В безмолвный вечер — Кто ты? Но не получает ответа.

Могут сказать, что это величественное стихотворение свидетельствует о том, что поэт покидал мир со словами сомнения, а не веры. Оба ответа — и положительный и отрицательный — слишком просты, чтобы принять их за правду. Тагор говорит об истине, которая находится за пределами веры и сомнения или включает в себя и сомнение и веру. Он сказал, что не знает ключа к великой тайне жизни и вселенной. Но этого не знает никто. Поэтому последняя строка о том, что вопрошающий не получает ответа, — свидетельство не пессимизма, а правдивости поэта.

Хирургическая операция состоялась 30 июля. Рано утром, прежде чем больного доставили в палату, он продиктовал свое последнее стихотворение:

Пути своего созидания ты окутала Причудливо пестрой, обманчивой сетью. Обманчивая! Ложной веры силки умело В жизни земной расставила. Ты обманчивость эту предназначила для величия, Ты ему не дозволила в темной ночи таиться. …………………………………………………………… Тот, кто смог победить обманчивость, Из рук твоих получает Нетленное право покоя . [120]

Обычно поэт читал строки, продиктованные ранее, и вносил исправления. На этот раз он уже не смог этого сделать. Ему уже не суждено было оправиться от последствий операции, состояние его ухудшилось, сознание постепенно покинуло его и больше не возвращалось. 7 августа, через несколько минут после полудня, он испустил свой последний вздох в том самом старом доме в Джорашанко, где появился на свет восемьдесят лет и три месяца назад. Это был день полнолуния месяца Срабона, месяца дождей, столь прославленного в его песнях и стихах.

Ранее Рабиндранат сочинил песню, которую просил исполнить после его кончины. Она до сих пор исполняется в каждую годовщину его смерти.

Океан покоя великого впереди, В путь далекий, о кормчий, ладью мою поведи. Вечным спутником стань мне, о кормчий мой, В час отплытия мне лоно свое открой. Будет с нами сияние Дхрува-звезды В нескончаемом нашем пути. О свободу дарующий, в странствии вечном, от зла Ты прощением и милосердьем меня огради. Пусть же с бренной землею расторгнется связь, Чтоб в объятья вселенной упасть, Чтоб вступила душа моя, не страшась, В Неизвестное, что ожидает ее впереди . [121]

Наконец поэт отправился в свой последний путь со своей Возлюбленной у кормила, пустился в плавание к Великому неизвестному, которое он всегда искал в известном.

С ним, казалось, умер век. Несмотря на иностранное господство, эта эпоха будет все-таки вспоминаться как золотой век в индийской истории. Она не только заложила фундамент свободы Индии, но дала стране и миру двух из величайших людей Индии. Одному из них не суждено было увидеть страну свободной, другого убили неблагодарные соотечественники. Но те, чьи дела бессмертны, не умирают.

Махатма, который называл Тагора величайшим поэтом века, писал: "Едва ли была область общественной деятельности, на которую он не наложил бы отпечаток своей могучей личности". "Он был величайшей фигурой современного индийского ренессанса, — писал д-р С. Радхакришнан. — Такого поэта не имели несколько поколений. Он был в одном великом ряду с Вальмики и Калидасой". Индийская поэтесса Сароджини Найду писала: "Его гений, красота, мудрость и остроумие, очарование и достоинство его личности сделали его при жизни уникальной, завораживающей фигурой. Теперь, когда он ушел, он станет прекрасной легендой, сказкой на все времена. Но его песня переживет поколение за поколением, свежая, как первые цветы весны, и столь же чарующая, как музыка лунного света". Джавахарлал Неру находился в это время в тюрьме. Он написал автору этих строк, который тогда был издателем журнала "Вишвабхарати Куотерли" следующее письмо, которое стоит того, чтобы привести его полностью, ибо оно обобщает историю великой жизни лучше, чем любые другие слова:

От Джавахарлала Неру
Джавахарлал Неру.

Окружная тюрьма

Дехра Дун

27 августа 1941 года

Кришне Крипалани

Шантиникетон, Бенгалия

Мой дорогой Кришна!

Месяц назад вы мне писали, и вскоре я получил номер "Вишвабхарати Куотерли", посвященный дню рождения Тагора. Мне понравился этот юбилейный номер, и некоторые картины и статьи были очень хороши.

Как давно, кажется, это было! Люди должны умирать рано или поздно, и Гурудев вряд ли смог бы прожить намного дольше. И тем не менее его смерть явилась для меня тяжелым ударом, и мне горько, что я уже больше никогда не увижу его прекрасного лица и не услышу вновь его тихий голос. С тех пор как я в тюрьме, мысль эта меня преследовала. Не то чтобы у меня было что-то особенное, что бы я мог сказать ему, и, конечно же, у меня не было желания каким бы то ни было образом его обеспокоить. Возможно, предчувствие, что мне не доведется снова увидеть его, само по себе усиливало эту тоску.

Как бы то ни было, все кончено, и вместо горечи давайте лучше поздравим себя с тем, что мы имели честь общаться с этой великой, замечательной личностью. Возможно, к лучшему, что он умер, когда еще мог изливать себя в песнях и стихах,  — какая поразительная творческая сила была в нем! Мне было бы ужасно видеть, что он постепенно увядает. Он умер достойно, в зените своей славы.

Я встречал многих больших людей в разных частях света. Но в душе у меня нет сомнений, что два самых великих человека, которых я имел честь встречать, это Ганди и Тагор. Я думаю, что они были двумя самыми выдающимися личностями в мире за последнюю четверть века. Со временем, я уверен, это будет признано…

Меня удивляет, что Индия, несмотря на свое теперешнее положение (или благодаря ему?!), должна была произвести этих двух могучих людей в течение жизни одного поколения. И это также убеждает меня в глубокой жизнеспособности Индии. Поэтому я полон надеждой, и мелкие неудачи и сиюминутные раздоры кажутся незначительными и неважными перед великой неизменностью идеи — которая и есть Индия — с древних времен до сегодняшнего дня. Таков Китай. Индия и Китай — как они могут исчезнуть?

Еще одно постоянно меня удивляет. И Гурудев, и Гандиджи, оба взяли очень многое у Запада и других стран, особенно Гурудев. Ни тот, ни другой не были узкими националистами. Их призыв был обращен ко всему миру. И все же оба были на сто процентов детьми и наследниками Индии, представителями и пропагандистами ее вековой истории. Насколько же индийцами были они оба, несмотря на все их обширные знания и культуру! Удивительная вещь, что оба эти человека, имеющие столько общего и черпающие вдохновение из одного источника мудрости и мысли и культуры, столь сильно отличались друг от друга! Никакие два человека, вероятно, не различаются так сильно, как Ганди и Тагор!

И снова я думаю о богатстве индийского многовекового гения, который может дать в одном поколении две такие удивительные личности, во всем типичные для своей страны, но все же представляющие различные аспекты ее многогранной сущности.

Мое почтение вам и Нондите.

Искренне ваш