Ворон. Волки Одина

Кристиан Джайлс

…Беспокойная судьба викинга забросила ярла Сигурда Счастливого и его неустрашимых бойцов в священный город Рим. Здесь «волчья стая» приняла участие в возрожденных гладиаторских боях, прельстившись на богатый приз серебром. Тут-то и приметил искусных северных воителей беглый византийский базилевс Никифор. В результате дворцовых интриг он потерял свой трон в Константинополе и теперь горит желанием уничтожить самозванца, захватившего власть в империи. Плата за острую сталь и горячую кровь предложена немалая – Никифор пообещал буквально озолотить Сигурда и его викингов. Теперь надо придумать хитрый план, как кучке пусть и бесстрашных, но малочисленных бойцов пробиться к узурпатору через тысячи императорских гвардейцев. Но для «волчьей стаи» нет ничего невозможного – ибо их ведет в бой сам Один…

 

Giles Kristian

Odin's Wolves

Copyright © 2011 by Giles Kristian

 

Действующие лица

Скандинавы

Озрик (Ворон)

Сигурд Счастливый, ярл

Улаф (Дядя), капитан «Змея»

Кнут, кормчий «Змея»

Браги Яйцо, капитан «Фьорд-Элька»

Асгот, годи (жрец)

Свейн Рыжий

Флоки Черный

Бьярни

Брам Медведь

Бодвар

Арнвид

Аслак

Гуннар

Хальфдан

Халльдор, двоюродный брат Флоки Черного

Хастейн

Хедин

Ингольф Редкозубый

Кальф

Квельдульф

Орм Пучеглазый

Оск

Остен

Ульф

Ирса Поросячье Рыло

Уэссекцы

Пенда

Бальдред

Гифа

Ульфберт

Виглаф

Кинетрит

Отец Эгфрит, монах

Датчане

Рольф

Агнар

Арнгрим

Бейнир

Бо

Бьорк

Бирньольф

Эгилл Кетилссон по прозвищу Косолапый

Гейтир

Горм

Кольфинн

Огн

Оттар

Скап

Туфи

Ингвар

Синелицые

Амина

Велунд

Греки

Никифор, базилевс

Ставракий, его сын и соправитель

Вардан Турок, византийский генерал

Арсабер

Карбеас

Теофил

Боги

Один – Всеотец, бог войны и воителей, мудрости и поэзии

Фригг – жена Одина

Тор – победитель гигантов, громовержец, сын Одина

Бальдр Прекрасный – бог света, сын Одина

Тюр – бог сражений

Локи – отец коварства и обмана

Ран – мать волн

Ньёрд – повелитель моря, бог ветра и пламени

Фрей – богиня плодородия и брака, покровительница всего растущего

Фрейя – богиня любви и страсти

Хель – повелительница мира мертвых (в особенности умерших от болезни или старости)

Велунд – кузнец, бог опыта

Эйр – богиня-врачевательница, прислужница Фригг

Хеймдалль – страж богов

Прочие мифологические образы и понятия

Асы – скандинавские боги

Асгард – обитель богов

Вальхалла – зал, где Один собирает погибших в бою

Иггдрасиль – Мировое древо, святилище богов

Биврёст – Мост-радуга, соединяющий мир богов и мир людей

Рагнарёк – последняя битва и гибель богов

Валькирии – девы, забирающие погибших в бою

Норны – три прядильщицы, определяющие судьбу людей

Фенрир – могучий волк

Йормунганд – змей Мидгарда

Хугин (Мысль) – один из двух воронов Одина

Мунин (Память) – второй из двух воронов Одина

Мьолльнир – волшебный молот Тора

Фимбульветр – лютая зима, предваряющая конец света Рагнарёк

Фафнир – дракон, охраняющий несметные сокровища

Глейпнир – волшебная цепь из корней гор и слюны птиц, которой асы сковали волка Фенрира

Гарм – огромный пес

Сколл – гигантский волк, преследующий солнце

Герд – великанша

Свартальфары – черные альвы (эльфы), живущие под землей в Свартальфхейме

Гимир – великан

Сехримнир – вепрь, которого каждый день подают к столу в Вальхалле

Ульфхеднары – воины-оборотни в волчьих шкурах

Мани – бог луны, брат богини солнца Соль

Йотунхейм – обитель великанов

 

Пролог

Что, опять пришли? И новых привели, как я погляжу… Ишь, пурги не побоялись, любопытно вам стариковские байки слушать. Самим вспомнить нечего. Живете, как пугливые козы. Дрожите и жметесь к очагу, слыша, как бесится в ночи зверский буран… То идет Фимбульветр, истину говорю. Нынче первая из трех ужасных зим перед концом света и Гибелью богов. По грязи да по лужам шлепали, без мехов мерзли. Теперь тут, в старой хибаре на семи ветрах, льдинки из бород дерете да руки потираете, как алчные греческие торговцы. Знаю я вас: хотите послушать о том, как лилась кровь, о битвах и смерти, – ибо слава чудится вам в таких россказнях… Сам виноват. Хоть и презираю я скальдов и лживые их песни, а все ж слишком часто вплетаю золотую нить в свою повесть, суровую правду же таю. Гниющая заживо плоть, из которой сочится зловонный гной, – вот где правда. Окровавленный товарищ, запихивающий кишки в рассеченную утробу, – вот где правда. О таком сказывать, чтоб прочувствовали вы сполна, каково оно на самом деле? Не сластить кашу медом?

И все же так: коли станет по весне ярл звать к себе на корабль, вы, юнцы, у которых еще бороды толком нет, идите на берег. Грудь выпятите, расправьте плечи, не знавшие боевых шрамов. Молодцам, как вы, не пристало таскать помои свиньям да за плугом весь день волочиться. Не для того даны вам могучие руки, руки гребцов.

Соберите походные сундуки! Поцелуйте матерей и скажите отцам, что привезете столько серебра, что не придется им больше гнуть спину да копаться в дерьме наравне с трэ-ллами . Идите Дорогой китов, на мир гляньте. Нет ничего лучше, чем стоять на носу корабля и чувствовать соленые брызги на лице, уж поверьте.

Научитесь биться. Презрен тот, кто, не умея защищаться, боится себе подобных. Боги отвагу любят. Однако от смерти не избавят, если таков ваш удел. Я пожил на свете и знаю кое-что о судьбе. Удел человека – как огромная поленница у дома. Внизу дрова, что положены на просушку давным-давно. Полезешь за ними – руки обдерешь, а тянуть будешь – всю поленницу обвалишь. Так вот, коли жил ты, не стремясь оставить о себе память, то будет удел твой тяжек, как та поленница, что не стронешь с места. И умрешь ты от старости или хворь какая твое тело источит. А коли хочешь озарить небо, переходя Мост-радугу, то славными деяниями сдвинь верхние дрова назло норнам, что так и норовят спрясть нить похуже. Однако самый тяжкий жребий выпадает тем, чья судьба переплелась с судьбами других людей, и уж тут остается только рвать врага зубами и когтями всякий раз, как подстерегает тебя лютая смерть.

Сколько раз сдвинута моя поленница – уже и не упомнить. Всю жизнь распускаю я узор своей судьбы, и сейчас не перестану. Поизносились петли моего сундука, скрипят теперь, будто мышь пищит… Я и ваших юнцов отправлял Дорогой китов, и своих пятерых трэллов на корабль спровадил, все равно проку от них никакого, а у меня под ногами лучше не путаться – целее будешь. Я еще не слишком стар и не для того живым из стольких передряг вышел, чтоб умереть во сне. Да, немало товарищей ждут меня в зале Всеотца… боюсь только, не узнают они меня, седовласого и немощного. Уже много лет я лелею надежду, что не все мои враги перемерли. Видят боги, много я их нажил, врагов-то! «Есть, есть еще те, кто жаждет отплатить мне кровью за кровь», – шепчу я темными ночами. Много серебра получат от меня сыны ваши, коли найдут тех паскуд и скажут им, что я их жду.

Летят по деревне шепотки – мол, направляются сюда суровые воины. Коли убьют они меня, то раздуются от гордости, как раздувается брюхо утопленника. За то Одноглазому спасибо – он разжигает ненависть и вселяет жажду славы в сердца людей.

«Придут, придут за Вороном», – шепчут в хмельные кубки люди с суровыми, как воды северных морей, глазами.

Что ж, пусть приходят.

 

Глава 1

Никогда прежде моря не бороздило столь странное сборище. Семьдесят один воин – норвежцы, датчане и англичане, обычно глядящие друг на друга из-за крепостных стен, – сидели бок о бок на сундуках, спали под звездами и дружно налегали на еловые весла; те вздымались и опускались, словно крылья орла, и корабли наши летели вперед, рассекая водную гладь. Были с нами еще монах и женщина, хоть и пользы от монаха на драккаре, как от прорехи в щите. Отец Эгфрит, человек в общем-то хороший, не оставлял глупой надежды изгнать языческих богов из наших черных душ. Что до женщины, то была Кинетрит, прекрасная Кинетрит, и этим все сказано.

Семь недель Йормунганд на носу «Змея» убегал на юг все дальше от Полярной звезды, вдоль Франкского побережья. Потом мы двинулись по Темному морю на восток мимо пустынного скалистого полуострова. Остроконечные зубцы безлесых, усыпанных валунами гор стремились к небу. Линию пустынного берега перереза́ли скалистые мысы с отвесными склонами, под которыми грозно кипели белопенные буруны, так что к берегу мы подходили редко, опасаясь пробоин.

С правого борта на запад, куда хватало взгляда, чернела, уходя в неведомые дали, морская гладь. Мы вновь шли на юг и держались как можно ближе к земле, радуясь, что избежали гнева империи и сохранили свои шкуры. В нашем кильватере шли еще три дракона: второй драккар Сигурда «Фьорд-Эльк» и два уцелевших снеккара датчан: «Конь бурунов» и «Морская стрела».

От франков мы ушли и смерти избежали, но лишились звонкого серебра – оно так ярко блестело и переливалось, что боги Асгарда из зависти отняли у нас удачу. Поступать так – в их духе. Своенравные и жестокие, они сперва воодушевят тебя на подвиги, достойные песен скальдов, а потом швырнут мордой в грязь при всем честном народе. Быть может, они и вовсе не любят нас, смертных, а, равнодушно глядя, как плетется узор судеб, забавы ради обрезают или сплетают нити – надо же как-то коротать вечность… Что боги точно любят, так это смуту. Где смута, там воины и мечи, копья и щиты. Там кровь, боль и смерть.

И вот теперь путь наш лежал на юг, в великий Миклагард. Пусть мы лишились Фафнировых сокровищ, но остались воинами, жаждущими крупной поживы, а в Миклагарде, сказывали, дома из золота. Жажда эта горела в глазах мужей, отражалась в начищенных до блеска доспехах, шлемах, умбонах и секирах. Воины хотели славы. О ней слагают песни, послушать которые сбирается люд у очага, когда хлопает дверью вьюга. Лучше славы нет ничего в мире – не потеряешь ее, не украдешь и не сожжешь.

За славой мы и шли в Миклагард.

– Гиблое тут дело, – бросил Пенда, покачав головой. Парус над нами раздувался, ловя попутный ветер. Пришлось набросить на себя меха – мы не гребли, а ветер вцеплялся в плечи ледяной хваткой.

– Болит, наверное, будто адовым огнем жарит, – скривившись, добавил уэссексец.

– Неужели безнадежно? – спросил я, хоть и знал ответ.

– Кабы вовремя вскрыть да вымыть оттуда гниль, был бы толк, – отвечал Пенда. – Теперь же… – Он снова покачал головой. – Бедняге осталось несколько дней. Мучительных.

Халльдор стоял на носу «Змея», стараясь не смотреть на нас. Наверное, стыдился. Франкское копье отсекло ему пол-лица; рану Асгот заштопал, однако она загноилась, и щека норвежца раздулась, будто бурдюк с прокисшим молоком, а правый глаз окончательно заплыл. Нити на шве натянулись, того и гляди лопнут, наружу сочился вонючий гной. Боль невообразимая. Накануне я заметил, что вздувшаяся кожа позеленела. Все понимали – Халльдор не жилец.

– Будь я на его месте, не стал бы тянуть, – сказал Пенда, вынимая из-за пояса нож и проверяя остроту лезвия пальцем. – Веревки полно, да и камней хватит, – добавил он, как бы невзначай указывая ножом на балласт «Змея».

– И дрожать потом у Хель до самого Рагнарёка? Да ни один норвежец не захочет сам пойти на дно, – сказал я, поеживаясь.

Утопленнику не попасть в Вальхаллу. Ему суждено болтаться в ледяной воде среди разбухших трупов тех, кто помер от старости или хворей. А еще поджидает его огромный пес Гарм, выгрызающий мозг из окоченевших костей.

– Флоки Черный разберется, – сказал я. – Когда придет время.

Порыв воющего ветра обдал палубу холодными брызгами и ударил в парус с подветренной стороны, отчего тот яростно захлопал.

– Лучше не тянуть, – проворчал Пенда, потрогав лезвие и с довольным кивком зачехлив нож.

Что и делать воину в море, как не точить оружие.

– Наверное, собирает в дорогу воспоминания, – сказал я, вдыхая полной грудью холодный морской воздух, смешанный со сладковатым душком просмоленной пакли в обшивке «Змея». Потом поглядел на Халльдора, кривящего лицо от боли. – Хочет запомнить, каково было идти Дорогой кита.

– Наумничался, юнец? – прорычал Брам Медведь. Тяжелым шагом он подошел к борту «Змея», снял портки и принялся справлять нужду в море. – Как будешь долг отдавать, козий сын? Причем не мне одному.

Я вздохнул. Вопрос этот будет вставать снова и снова, как набегают на берег волны. Это я спустил на воду наше серебро, чтобы отвлечь франков. Они предпочли сокровища погоне, и хорошо, ибо было их впятеро больше нас, да и выдохлись мы, что норвежец в женском монастыре.

– Это ты у меня в долгу, Медведь. За то, что я спас твою волосатую шкуру. Не то висеть бы ей на какой-нибудь франкской двери.

– Ха! – пыхнул он, словно отгоняя мошкару. – Да у этих смердящих франков войска не хватит, чтоб прикончить меня, юнец. – Все еще мочась по ветру, он кивнул в сторону Халльдора и задумчиво потянул себя за бороду. – Догадался бы поднять щит или голову наклонить, не собирался бы сейчас в дальний путь. – Он поежился, натянул портки и наставил толстый палец в мою сторону. – Нет, это ты мне должен, Ворон; не люблю с серебришком расставаться.

Пенда ухмыльнулся – он начинал понимать норвежский, значит, больше не придется растолковывать ему, о чем речь.

– Зачем тебе серебро, Медведь? – спросил я. – Его не выпьешь. Да и таверн в округе не видать. – Я почесал подбородок и делано нахмурился. – Кто знает, суждено ли тебе вообще добраться до Миклагарда, ты ведь древнее звезд на небе, а Великий Град еще далеко.

Скандинавы заухмылялись, но Брам свирепо воззрился на меня, словно оживший мертвец, чей вечный покой я потревожил.

– Прикуси язык, щенок, а не то Брам тебе его укоротит! – Он похлопал по ножнам у себя на поясе. – Древнее звезд, говоришь? Болтливый коротышка! Эй, Свейн, слыхал?

– Ай да Ворон, ишь как тебя пригвоздил. – Свейн изучающе поглядел на товарища. – И впрямь старовато выглядишь.

– Троллий ты сын! – взревел Брам. – Вот уснешь, я тебе в бороду насру, Рыжий, – пригрозил он.

В ответ Свейн лишь усмехнулся.

– Что до тебя, недоросток, – обратился Брам ко мне, – повезет тебе, если до лета дотянешь. Старших почитать надобно.

Усиливающийся ветер взъерошил ему бороду.

– Главное, про должок не забывай, Ворон, – прокричал Брам, чем вызвал одобрительные возгласы и возмущенный ропот. Глаза его сверкали злостью. – Кому охота остаться без серебра.

Тут даже Свейн кивнул в знак согласия.

У меня снова вырвался вздох.

Но вскоре мы уже дружно насмехались над Ирсой Поросячьим Рылом, у которого на роже расцвел здоровенный чирей, а после досталось уэссекцу Бальдреду – у того прихватило живот.

Подтрунивали мы друг над другом, чтобы скрыть, что нам не по себе. Даже я, не такой опытный мореход, чувствовал в воздухе приближение шторма – он уже простирал к нам свои лапы. Сначала темная морская гладь зазыбилась там, где течение и ветер соперничали за право гнать волны. Позже ветер принялся взбивать их в пену. «Змея» качало, рифы хлестали парус. Мы говорили без умолку, делая вид, что это так, ветерок, свистнет-задохнется, но на самом деле всех обуял страх. Пожалуй, только Халльдор не боялся, часы его были сочтены, и даже Халльдору вряд ли хотелось тонуть.

Ульфберт выругался – порыв ветра сдул медвежью шапку у него с головы и швырнул ее в море.

– Что думаешь, Дядя? – крикнул Сигурд, стоящий у румпеля рядом с Кнутом.

Улаф приказал Оску и Хедину проверить, надежно ли привязан груз, а сам вместе с Бодваром опускал рей , готовясь брать рифы.

– К берегу идти опасно, – ответил Улаф, с привычной легкостью управляясь с канатом. – Наверняка корабли и люди тонут здесь еще с тех пор, как Всеотец был безбородым юнцом. Лучше зарифить раньше, чем промедлить.

Сигурд кивнул, глядя на синюшного цвета тучу, стремительно наплывавшую с северо-востока. Похоже, сам император Карл послал нам вдогонку свой разящий гнев.

– Но если мы тут останемся, Дядя, нас здорово пошвыряет.

– Да, небеса не в духе, – признал Улаф, опуская гафель на высоту человеческого роста.

Сигурд сказал что-то стоящему рядом Кнуту. Тот протащил длинную бороду сквозь кулак и, нахмурившись, ответил. Ярл кивнул – принял решение.

– Подойдем к берегу, поищем, где бросить якорь, – крикнул он.

Улаф нехотя кивнул. Сигурд подал знак Остену. Тот вынул из-за пояса рог и трижды протрубил, сообщая остальным кораблям, что мы направляемся к берегу. На «Фьорд-Эльке», «Коне бурунов» и «Морской стреле» тут же зашевелились: кто тащил лот к носу корабля, а кто перегнулся через борт, высматривая в глубине скалы и мели. Какой-то смельчак, не убоявшись свирепеющего ветра, вскарабкался на мачту – рассмотреть, что там, под волнами.

Кнут орудовал румпелем, перекрикиваясь с Улафом, а тот командовал спуском паруса. Я не боялся за свою жизнь, ибо знал: искуснее мореходов не сыскать. Рулевой направил Йормунганда в поднимающуюся волну, и мы благополучно ее прошли, однако настоящий шторм был еще впереди, – я невольно коснулся амулета Одина на шее. Старый Асгот пошарил под шкурами и извлек на свет великолепный рог для вина. Богато изукрашенный серебром и начищенный до блеска сосуд принадлежал Сигурду, и когда Асгот бросил рог за борт, Ньёрду, ярл поморщился. Но даже Сигурд понимал, что богов нужно задобрить как следует, поэтому зачерпнул пригоршню серебра из своего сундука и метнул ее во вздымавшуюся темную воду – авось Ран, Матерь волн, смилостивится и не станет топить нас за блестящие вещицы.

И вдруг мы будто бы наткнулись на невидимую стену – «Змей» резко накренился, заполоскавший в боковом ветре парус вырвался из рук Улафа и Арнвида и яростно затрепетал. Улаф и Бодвар успели повиснуть на нем, а их помощники закрепили шкоты.

Дождь хлестал меня по лицу, а так как я смотрел в сторону берега, знаком это было дурным и означало, что ветер переменился и гонит нас в море.

– Страсть господня, не нравится мне все это! – сказал Ульфберт, щурясь от бьющего в лицо ливня. Ванты гудели, с трудом удерживая кренящуюся мачту. «Змей» больше подходил для того, чтобы сносить удары моря, нежели укрощать его. Отважный и превосходно сработанный корабль, казалось, дрогнул. Волны накрывали палубу, под килем бурлил водоворот, а ветер вгрызался в парус и грозил вырвать мачту с корнем.

– Откуда только взялась эта тварь? – Ульфберт со страхом глядел на тучу.

Гифа и отец Эгфрит не успевали работать черпаками – на палубу обрушивались все новые потоки воды.

– Нас не потопишь, скоро будем у берега, – сказал я не очень уверенно. Землю было не разглядеть за серым саваном дождя, по глазам били водяные струи. Ульфберт поцеловал распятие, висевшее у него под воротом. Я не возражал – пусть хотя бы его бог будет с нами, если мой пирует в Асгарде и не слышит наши мольбы и скрип «Змея». Шатаясь от качки, Ульфберт подошел ко мне и, схватившись за край борта, протянул крест на кожаном шнурке.

– Приложись, юный храбрец. Тебе, язычнику, не повредит, – мрачно усмехнулся он. С крутых промокших кудрей его лилась вода.

– Убери подальше с глаз моих, пока я не вышвырнул за борт твой крест и тебя вместе с ним, – ответил я.

Ульфберт усмехнулся, пряча распятие под ворот, а я подумал, как же прав был Сигурд, что сохранил жизнь этой горстке христиан и принял их в свое братство. Несмотря на любовь к распятому богу, людьми они были хорошими.

– К веслам! – проревел Сигурд, стараясь заглушить вой ветра, рев волн и хлопанье паруса. – «Змей» молит о помощи, а он не раз нас выручал, так что живо на скамьи и гребите! Три рифа, Дядя!

Рей потихоньку скользил вниз – Улаф с помощниками осторожно его опускали, а остальные рифили парус. Все отчаянно старались удержаться на ногах – «Змей» полностью отдался шторму. Я с радостью погрузил весло в черную воду. Что может тонкое весло супротив взъярившегося моря? И все же мы гребли, принимая вызов и отказываясь покориться стихии, на потеху богам – им по нраву, когда смертные мнят себя ровней титанам.

– Гребите! – кричал Сигурд, его промокшие золотистые волосы откинулись с покрытого шрамами лба. – Гребите, волки!

Он возвышался на корме «Змея», грудью встречая удары дождя и волны, что били нас в спины каждый раз, как мы склонялись к веслам. Ярл ничем не мог помочь остальным кораблям, им приходилось спасать себя самим, но помочь «Змею» было в его силах – вот он и стоял перед нами в полный рост, громогласно призывая сразиться со штормом.

И мы гребли. «Змей» развернулся носом против ветра. Теперь волны били нам в бок, неистово раскачивая корабль; борт так и норовил зачерпнуть воду – еще немного, и море поглотит нас. Улаф уже взял три рифа, парус съежился и стал послушнее, однако идти круче против ветра мы не могли.

– Отрадно видеть ее на ногах, – сказал Пенда со скамьи позади меня.

Кинетрит помогала вычерпывать воду. Намокшее платье, некогда такое красивое, а теперь ветхое и рваное, липло к телу, обрисовывая хрупкий стан. Я почти не виделся с ней все это время – для нее сделали навес в хвосте «Змея», и она лежала там, обессиленная после франкского плена. Тогда, в Уэссексе, Кинетрит предупредила нас о вероломстве своего отца и тем спасла нам жизни. С тех пор она стала полноправной частью братства. Кроме того, все считали ее моей. Я и сам так считал долгое время. Глупец! Может, Кинетрит любила меня когда-то или была привязана ко мне. А может, околдовала меня, чтобы я спас ее отца. Теперь же Элдред был мертв, от ее же руки. Наверное, это и сломило Кинетрит. Или свое дело сделали франкские монахини. Они посчитали, что дева одержима Сатаной, поэтому избили и заморили ее голодом до полусмерти. В чем бы ни крылась причина, Кинетрит не приближалась ко мне уже несколько недель.

– Она ненавидит меня, Пенда, – мрачно ответил я, налегая на весло.

Кинетрит стояла на коленях в пенящейся воде, хватаясь за борт всякий раз, как «Змей» вздымался на волнах. Улаф, Бодвар, Ульфберт и Виглаф все еще сражались с намокшим парусом – уэссекцы, не привыкшие тянуть канаты, наверное, ободрали руки до крови.

– Она всегда была слишком хороша для тебя, юноша, – сказал Пенда. – Однако не ты ожесточил ее сердце, а бури посуровее, чем эта. Нужно время.

«Змей» снова повернулся, гигантская волна швырнула его вниз. Рулевое весло полностью показалось из воды, но почти сразу же мы схлестнулись с новой волной. Бьярни проревел что-то одновременно от ужаса и восторга.

– Когда уже клятого старикана смоет за борт, – добавил Пенда, глядя на Асгота, который помогал Кинетрит подняться на ноги.

Жидкие волосы с вплетенными в них костями облепили хищное лицо старого годи. За эти недели он каким-то странным образом умудрился запустить когти в душу Кинетрит, а ведь она была христианкой – по крайней мере раньше.

– Земля! – завопил кто-то, чьи глаза были острее моих.

Обернувшись, я не увидел ничего, кроме дождевой пелены. Но мое дело было грести, пока Сигурд или Улаф не прикажут остановиться. Я греб, «Змей» боролся со штормом, и наконец впереди показался узкий залив, который резко мелел, глубоко врезаясь в скалистый берег.

– Полегче! – скомандовал Улаф с кормы.

Рей лежал вдоль палубы, дальше можно было идти только на веслах. По обе стороны от Йормурганда Улаф и Асгот бросали лоты – берег близился. Сквозь завывания ветра и крики людей слышался яростный гул прибрежных бурунов – звук, от которого холодеет сердце морехода. В небе плакали чайки. Весло подцепило длинную склизскую водоросль. Уже совсем близко. Казалось, вот-вот раздастся треск ломающегося дерева.

Я греб, не разгибаясь. Неожиданно Сигурд проревел:

– Поднять весла!

Только я взялся за валёк , как все вокруг стихло.

Мы выпрямились, переводя дух и отхаркиваясь. Облачка дыхания смешивались с дождем, костяшки пальцев побелели от холода. По обе стороны от нас из пенной воды вырастали скалы. «Змей» днищем проскреб по отмели, но тут же вырвался на свободу, унося нас от шторма. На «Фьорд-Эльке» тоже раздавались команды, и вскоре ладья горделиво прошла в убежище, а ее капитан Браги Яйцо перегнулся за борт так, что его лысая голова почти касалась воды, – бросал лот.

К тому времени, как «Конь бурунов» и «Морская стрела» показались в проливе, мы успели бросить якорь, привязать «Змея» к скалам и утолить жажду. На бледных лицах датчан был написан такой ужас, словно они чудом спаслись из подземного царства Хель. Услышав наши приветственные возгласы, они заухмылялись в засолоневшие бороды, ибо знали, что славно потрудились, пройдя по штормовому морю на малых ладьях.

– А умелые они мореходы, – нехотя признал Аслак.

– Или удачливые, – поправил его Орм.

– Хорошему мореходу удача не помешает, – заметил Улаф.

Флоки Черный сплюнул за борт:

– Знать бы еще, какие они воины, прежде чем вставать с ними плечом к плечу.

Слова его были встречены одобрительными возгласами, ибо в бою некогда выяснять, не дрогнет ли тот, кто рядом.

Мы снова шли на веслах, углубляясь все дальше в пролив. Вокруг отвесными стенами стояли скалы, вздымаясь в серое небо. Далекие вершины венчал мрачный лес. Скандинавы одобрительно закивали – все это напоминало им родину.

Миновав череду обмелевших перекатов, мы достигли самого узкого места пролива, где было так тесно, что четыре корабля, встав на якорь, заполнили почти все пространство между скалами. Течение здесь было слабое, а скалы укрывали от ветра. Мы вычерпали всю воду с палубы до последней капли и, когда стало ясно, что течи нет, расположились на ночлег.

Сигурд расхаживал по палубе, похлопывая нас по плечам, смеялся и говорил, что горд выходить в море с такой разношерстной братией. Голос его гулким эхом отлетал от скалистых стен. Теперь, когда опасность миновала, мы бахвалились, что нам любой шторм нипочем.

– Да Свейн посильнее ветры пускает, – заявил Брам Медведь, поднимая рог с медом и кивая Бьярни.

Тот осклабился и поднял свой в ответ.

– В кружке эля волны и то повыше будут, – добавил краснорожий Хастейн, продирая гребнем спутавшиеся космы цвета соломы.

Вокруг одобрительно загикали.

Сигурд улегся последним. Все, кроме дозорных, уснули. Где-то за бухтой бушевал шторм.

 

Глава 2

К утру дождь наконец иссяк, зато на смену ему пришел густой туман. Словно клоки непряденой шерсти, он медленно спадал со скалистых стен. Залив накрыла холодная тень – солнце еще не перебралось через макушки гор на востоке. Мы дышали в ладони и хлопали себя по плечам; парок от людского дыхания поднимался вверх, примешиваясь к туману.

– Разнюхать бы надо, что к чему. Кто со мной? – обратился Улаф к воинам, черпающим ложками горячую овсяную похлебку.

Водная гладь в бухте была такой спокойной, что мы подвесили котлы над балластом и вскипятили дождевую воду.

Кивнул только Флоки Черный – никому не хотелось карабкаться на незнакомый скалистый берег.

– Да нет тут ничего, Дядя. – Свейн Рыжий громогласно рыгнул, обозревая безжизненные утесы.

Воины ходили на соседние корабли, переговаривались с товарищами.

– Ты что же, думаешь, мы первые, кто укрылся здесь от злобного моря, Рыжий? – сказал Улаф, надевая шлем и завязывая его под подбородком. – Матерь волн будет посварливее Брамовой Боргхильды.

– По мне, так лучше сто раз по Темному морю пройти, чем Боргхильду разгневать, – пробормотал Брам себе в бороду.

– Те, что прятались тут до нас, наверняка не поленились осмотреться. Не то что вы, сучьи дети, – продолжал Улаф, беря копье. – А кое-кто из них мог и остаться. Сиськи Фригг! Да может, там за перевалом деревня, где у баб промеж ног все мхом заросло, так давно они мужиков не видали.

Воины нехотя взялись за шлемы и копья. Флоки возвел глаза к небу.

– Идешь, Сигурд? – спросил Улаф.

Ярл заплел бороду в тугую косу и перевязал ее кожаным шнурком, украшенным серебряной волчьей головой.

– Да, недурно бы размяться, Дядя. – Он усмехнулся. – А то чувствую себя таким же старым, каков ты с виду.

Ответа Улафа я не услышал – сзади послышался громкий всплеск.

– Ньёрд, что это? – пробормотал Брам.

– Чудище морское? – предположил Свейн Рыжий.

Мы подкрались к носу корабля и выглянули – никого. На других драконах последовали нашему примеру. Неожиданно кто-то завопил от боли, и на корабль посыпались стрелы. Они ударяли в палубу, плюхались в воду. Снова громкий всплеск. Тех, кто стоял на «Фьорд-Эльке», окатило водой. Между выцветших красных глаз Йормунганда воткнулась стрела.

– Злобные тут живут бабенки! – прокричал Брам Улафу, хватая шлем.

– Щиты! – скомандовал Сигурд, высматривая врага среди скал.

Еще один громадный валун пролетел в воздухе и оглушительно шлепнулся в воду.

– Корабль в щепки разнесет! – с ужасом воскликнул Пенда.

Не стоит задирать голову, когда сверху на тебя летят стрелы, но мы все равно выглядывали из-под щитов, и наконец я рассмотрел на горном кряже лучников. Много лучников.

– Тут тоже! – прокричали с левого борта.

Стрелы сыпались на все четыре корабля, вопили раненые. Я протолкнулся на корму, ища Кинетрит. Она укрылась под щитом Кальфа. Увидев меня, норвежец кивнул и отступил, а я закрыл ее своим щитом.

– Тебе нужен шлем, Кинетрит, – сказал я, вздрагивая, – стрела воткнулась в палубу рядом с моей ногой.

Кинетрит как-то странно рассмеялась. Я надел на нее свой шлем. Он почти закрыл ей глаза.

– Завяжи.

Снова равнодушный смех. Я стоял едва прикрытый краешком щита и без кольчуги. Если стрела пронзит мне шею, Кинетрит тоже рассмеется?

– Я добуду тебе шлем поменьше, – пообещал я.

– Меня нельзя убить, Ворон, – ответила она безразлично.

Боги, как она была красива, несмотря на холод, появившийся в голосе и в облике…

– Даже боги смертны, – пробормотал я, глядя, как воины перебираются с корабля на корабль и хватают мечи и щиты.

– Выйдут эти сучьи дети на честный бой? – взревел Брам. – Или только и могут, что метать стрелы да камни сверху?

«Лучше б вышли», – подумалось мне.

– Асгот научил меня заклинаниям, – заговорщицки прошептала Кинетрит, словно дитя, открывающее секрет.

Мне стало не по себе. Она нездорова, вот годи и удалось запустить когти к ней в душу. Он убил моего приемного отца Эльстана, а теперь хочет отнять у меня Кинетрит.

– А как ты думал, почему он до сих пор жив? – сказала она, словно не замечая хаоса вокруг.

Уйди я сейчас и унеси щит, Кинетрит так и останется стоять со странной улыбкой на лице.

– Ты же вроде христианка, – упрямо возразил я.

Новая стрела со звоном отскочила от щита и, покрутившись веретеном, упала на палубу.

Кинетрит сплюнула, а глаза ее наполнились такой злобой, что мне захотелось шагнуть под град стрел.

– Ты рожден не думать, Ворон, – сказала она, – а убивать. Так иди и убивай.

Новый валун переломил связку весел на палубе «Фьорд-Элька» и отколол кусок от мачтового гнезда.

– Нет, останусь, раз тебе все равно, – ответил я.

– Поднять якорь! – проревел Сигурд. – Не станем биться с теми, кто лица своего не кажет.

Он шагал по палубе, отдавая приказы, а Флоки Черный и Аслак шли рядом, прикрывая его щитами. Нам везло только в том, что в ущелье клубился туман – он хотя бы немного скрывал корабли от врагов.

– Выходите, сразимся открыто, трусы! – Зычный голос Свейна эхом отозвался от скалистых стен. Он стоял, распростерши руки в стороны, и обращался к вершине утеса. – Да вы не воины, а дерьмо козлиное!

В его плечо, закрытое медвежьей шкурой, ударила стрела. Свейн крякнул, дернул древко и, плюнув на окровавленную стрелу, швырнул ее за борт.

– Да вас и моя сестрица побила бы! – Голос его прогрохотал в ущелье, будто с вершины обрушился камнепад.

– Щит держать можешь? – спросил я Кинетрит.

Гребцы кидались к веслам, а я не решался ее оставить. Она неотрывно смотрела на отца Эгфрита. Тот стоял у мачты, безоружный, в одной шерстяной накидке, и простирал к вершине утеса деревянное распятие, будто один вид креста мог обратить врага в пыль.

– Ох и храбр коротышка, – заметил Пенда, указывая на монаха из-за щита.

– Дурень он, – сплюнул я и снова обратился к Кинетрит: – Подержишь?

На этот раз она растерянно кивнула и, подняв щит над головой, опустилась на корточки. Я схватил весло из связки и ринулся к скамье. Пенда поспешил за мной – Сигурд распорядился, чтобы одна половина воинов гребла, а другая закрывала щитами гребцов и себя. Один только Халльдор не сдвинулся с места. Он стоял у Йормунганда, без шлема и без щита, подняв опухшее лицо к небу и сжав рукоять до белых костяшек. Кузен Флоки надеялся быть сраженным вражеской стрелой или валуном. Тогда он не сгниет заживо от раны, а попадет в Вальхаллу как храбрец, павший в бою. И все же на него было жалко смотреть – не пристало могучему воину стоять и ждать смерти.

Палубы других драконов заполнились людьми и ощетинились веслами – корабли готовились к отплытию. И все это время в нас летели стрелы, валуны и даже галька, а мы проклинали хитрых тролльих сынов, что не хотят сражаться как мужчины.

Следующий валун угодил в голову одному из датчан на «Морской стреле». Тот застыл на месте, из-под шлема потекла струйка крови, и датчанин плашмя рухнул на палубу.

– Да, об этом не споют скальды, – крикнул Бьярни со скамьи. – Напомни мне потом, чтобы я забыл этот день.

Мы спешно отплывали. На палубе вперемешку валялись кое-как смотанные якорные канаты, одежда, оружие, миски с недоеденной похлебкой.

Я оглянулся на Свейна. Тот сидел мрачнее тучи. Флоки уж точно выглядел не веселее. Но что было делать? Если остаться в бухте, враг потопит наши корабли, а по скалам с мечом и щитом не вскарабкаешься. Сигурд понимал: в таком бою славы не добудешь, вот мы и бежали так же, как тогда от франков. Но на этот раз душу холодило недоброе предчувствие – впереди снова ждало открытое море, которое, наверное, до сих пор бушует там, за бухтой.

Какое-то время малодушные враги преследовали нас с вершин утесов, на бегу пуская стрелы, и, что самое оскорбительное, даже осмелились свистеть нам вслед, будто это мы трусы, а не они. Мы гребли изо всех сил, уходя на глубокую воду, дальше от врага и ближе к выходу в море. Оно по-прежнему клокотало.

– Хорошо, что отлив на нашей стороне! – крикнул Бьярни.

Я горько усмехнулся. Судя по тому, как все обернулось, боги играли с нами, словно кот с мышью, а чем это заканчивается, всем известно.

– Торовы яйца, не к добру это, – мрачно произнес Орм Пучеглазый, не разделяя настроение Бьярни.

Он держал щит над Арнвидом, а теперь встал у борта, всматриваясь в даль.

– Из огня да в полымя, – согласился с ним Хальфдан, доставая из-за ворота амулет с молотом Тора, чтобы Громовержец видел, кто просит его защиты.

Мы вели за собой остальных драконов. Улаф и Сигурд приказали гребцам оставить весла и заняться парусом – отлив неумолимо тащил нас в море. Взяли три рифа, и «Змей» стал послушнее, но стоит новому шквалу обрушиться на парус или волне перехлестнуть за борт, как мы окажемся беззащитными перед стихией и брошенными на милость Ньёрда. Я уже слышал, как шумят волны – белокурые дочери Ран. Они кидались на берег, разбиваясь в пенные брызги. Потом нас выплюнуло в водоворот. Нос «Змея» вздыбился и вошел в буруны. Волны сотрясали корабль, перехлестывались через борт, окатывали нас с головы до ног. Глаза саднило, руки коченели. Порой перед нами вырастала стена воды в три человеческих роста. «Змей» стонал – его вновь терзало бушующее море. Обломки стрел, кубки, миски катились под ноги, но мы упрямо налегали на весла, доверившись мастерству кормчего нашего Улафа и рулевого Кнута. Нам оставалось лишь грести что есть мочи и молить богов, чтобы пощадили нас и спасли от бесславной кончины.

Наконец мы вышли на открытую воду. Убедившись в том, что прибрежные скалы далеко, Сигурд отдал приказ сушить весла. Когда мыс остался по правому борту, в парус замолотил ветер, однако Улафу удалось его обуздать, и теперь мы не прорывались сквозь волны, а катились по ним. Играть с морем было опасно, но увлекательно. «Змей» летел по волнам, снасти бренчали, корпус корабля сотрясался.

Браги на «Фьорд-Эльке» и датчане на ладьях тоже следовали указаниям ярла, и все четыре дракона неслись на юг, подгоняемые ветром. Улаф и Сигурд просчитывали, как его поймать, а мы управляли парусом по очереди, то подтягивая, то ослабляя леера. В небе вихрилась серая туча, с пугающей точностью повторяя волнение моря. Мы прохо