Любовь, конечно, но такая, что впору бежать за полицией.
– …считаю, надо выпить за нее, за женщину, за подлинную, тэк-с, королеву, которая… которую…, – стоя с рюмкой водки в чугунной руке, Суржик хотел привлечь всеобщее внимание: мужчина бултыхался в словах, да и мысли его, уже размягченные спиртным, наверняка напоминали кашу, – она такая, что ее, тэк-с, такую…, – он говорил и, не находя должного отклика, все больше становился похож на хищника – странно вытягивалось его лицо.
Человек по фамилии «Суржик» – сегодня в фиолетовых кедах и синем пятнистом пиджаке, перешитом будто из спецовки сварщика, -хотел рассказать о своих чувствах, а лицом сильно напоминал волка.
Мы с приличной поспешностью отошли.
– Они поругались, – объяснил вполголоса Марк, – Суржик Масе самовыражаться не дает, и она теперь ему ребеллирует, – Марк выпучил глаза в сторону блестящей пары, которая шествовала в толпе, но была не способна с нею слиться: снегурочка Мася с лиловой сумочкой в холеной ручке прогуливалась вместе с лощеным кавказцем Ашотом.
Блондинка и брюнет. Выразительные невыразимо.
– Она, короче, теперь шляется с кем попало, – резюмировала толстуха Манечка, скрипнув своим тесным желто-зеленым синтетическим платьем, в котором сильно напоминала обожравшегося питона.
– Ашотик не кто попало, – поправил ее Марк.
– Я лучше знаю, – сказала Манечка, которой, стоит напомнить, знойный кавказец до последнего времени приходился потенциальным мужем.
Он звал толстуху замуж, а она ушла к снусмумрику Голенищеву.
– А что? Весело, – сказал я, предчувствуя аттракцион, – С одной стороны Мася, отороченная кавказской роскошью, с другой стороны пьяный Суржик. Вы «скорую помощь», надеюсь, уже вызвали?
– Нет, – сказал Марк, который был одним из распорядителей этого праздненства, – Только закон и порядок. Не видишь, вон, Боба стоит.
– Не вижу, – сказал я.
Я не хотел его видеть.
– Боба сказал, чтобы мы не беспокоились. Он посмотрит. Так он сказал.
Марк отходчив, он не помнит зла. Я так не умею.
Как ни крути, подлец этот Володя, которого Марк, симпатизируя мордовороту, окрестил «Бобой». У Володи есть Тема, и все мы знаем про их связь, но, «исполняя служебные обязанности», он не сделал ничего, когда Марка едва не обвинили в убийстве. Ну, разве ж не подлец?
– И в этой, тэк-с, женщине, которую я…, в ней… хочу навысказать, что… тэк… с, понять имеет право, потому что тэк-с… в ней я обрел… получил, короче, бл… тэк-с не количественный, но качественный потенциал, который… которая…, – Суржика все несло на глубинах и все трясло на отмелях пьяной любовной реки.
Был потерян он на этом празднике, выглядел жалко, что ему совершенно не шло.
– Слушай, Марусь, ну, не знаю, – сказал я, – Поди хоть предложи Ашоту любовь до гроба, что ли? Отвлеки от этой дуры. А то ведь разметает Суржик его клочки по закоулочкам. Ну?
– Да, в гробу мы его видали, – категорично вступила Манечка. Во взгляде ее, обращенном на блестящую пару, мне почудилось что-то вроде ревности. Толстухе было бы приятней, если бы Ашот оставался безутешен. Чтоб ходил тут, среди людей, один-одинешенек, в мрачном гарольдовом плаще, а не в сопровождении красивой хозяйки веселых сумочек.
– Тэк-с, – донесся снова лязгающий звук, – хочу сказать, что она имеет… тэк-с… имеет….
– Ты хочешь, чтоб тут кровь рекой полилась или что? – вконец разозлившись, прошипел я Марку, – Марш, кому говорю!
Марк издал слабый стон.
Этот праздник не задумывался для свары на почве ревности. В большом белом зале (одном из больших и белых в этом большом и белом, с иголочки, здании), под потолком, у всех на виду, подвешенным на невидимой лесочке, медлительно вращался портрет пухлого Андрюшки в наряде безумного раджи: на голове покойного портняжки красовалась лазоревая чалма, он был облачен в розово-зеленый наряд, вроде сари – и сразу трудно было понять, где заканчивается изображение и начинается рама, сделанная из розового атласа, усыпанная по краю переливчатыми камушками.
В честь трагически покинувего этот мир во имя мира небесного устроили выставку. Давали кукол.
Вокруг портрета портняжки висели они, изготовленные из папье-маше, носатые немного, с вытянутыми грустными лицами, в разных позах – словно бежали по воздуху, словно сидели и что-то думали, словно беседовали друг с другом. Куклы располагались под самым потолком, много выше толпы, из-за чего казалось, что вернисаж двухэтажный: внизу сновали люди, а наверху вдумчиво и печально существовали диковинные существа, словно отделенные от мирской суеты невидимой преградой.
По правде говоря, некоторые из гостей выглядели родственниками андрюшкиных креатур – все та же причудливая сочетаемость тканей и фактур (бумага и шелк, латекс и дерюжка), все та же серьезность на гладких лицах, все та же на полную катушку проживаемая, гротескная эксцентрика.
– У меня совершенно, ну, нет никакого времени, во-обще! – прокричал неподалеку незнакомый толстый человечек в чем-то облезло-рыже-синем. Одной рукой он удерживал возле уха массивный телефон из желтого металла, а другой побалтывал бокал, тонкой своей ножкой продетый меж коротеньких пухлых пальцев, – Как я могу успеть везде, если меня на самом деле рвут на части. Ты же сама знаешь, столько дел, во-обще! Где я? – он смял круглое лицо, – Да мне бы самому понять. Куда-то позвали, говорят, что без меня не начнут. Ну, ты же понимаешь. Вчера, прикинь, мне Федя говорит…, – он отпил из бокала и закричал еще громче, – Дура! Ты не знаешь Федю? Нет, ну, вы посмотрите на нее! Во-обще! – он сунул телефон в карман штанов и, покрутив большой головой, издал серию резких смешков, – Она. Не знает. Федю. Ахвотвыгдеэтоуваснепраздникнастоящийпирдуха! – закричал он далее, внезапно сменив капризный тон на ликующий и, расталкивая людей, ринулся к Масе, – Здра-вствуй, деванька моя! – отодвинув Ашота довольно бесцеремонно, рыже-синий толстяк с тихим журчанием стал ощупывать Масю за талию.
Та не противилась – только в ответ качала головой, трясла занавесом белой прически, колыхалась сиреневой своей сумочкой, ручка которой, к слову, была еще и перевита пестрым шелковым платком.
И, ничуть не заботясь о мере, не казалась она чрезмерной.
– У девочки успех, – прокомментировала Манечка.
– У нее наверняка всегда успех, – сказал я.
– А у него телефон опять отключен за неуплату, – Марк хихикнул.
– А ты откуда знаешь? – спросил я, разглядывая толстого клоуна повнимательней.
– Аркаша сказал. Он знает.
– Еще бы ему не знать, с такой-то профессией, – я вник не сразу, – Погоди. Это который Аркаша? Тот самый?! Ты что ж, и проститута сюда позвал? Какого черта?! – я запыхтел.
– Я понятия не имею, кто его позвал, – сказал Марк, – Он сам пришел, наверное. Кла-авочка! – отвернувшись, Марк тоже полез обниматься, – Как рад я тебя видеть! Итс вандерфул! Ит соу вандерфул ту си ю эген, итс э крейзи пати хир!
– Хрень, – скупо ответствовала она, крепкого сложения бритая женщина в военной униформе.
Клавдия. Камуфляж на ней был прежний, что и пять, и десять лет тому назад, да и ботинки – как обычно, велики, как морда бульдога.
– А Лилька где? – кивнув старой знакомой, спросил я.
На мой вопрос Клавдия отозвалась своим любимым словом и, дружелюбно постучав Марка по плечу, утопала прочь – наверное, искать еду и питье, а точнее, водку и закуску.
– Кто это? – спросила Манечка не без испуга.
– Она в больнице работает, – сказал я, – Исполняет свой гражданский долг.
– А деньги зарабатывает в клубах, – добавил Марк.
– Шваброй что ли машет? Туалетной дамой? – спросила Манечка.
– Реструмы моет наша Дарима, ты не путай, – сказал Марк, – А это Клавдия. Она музыку играет, лайк э ди-джей. «Сандер-Пусси» называется.
– А Зинка сегодня тоже будет? – спросил я. Мужественная женственность Клавы отчего-то вынудила меня вспомнить женственную мужественность королевы дискотек.
– Зиночка клип записывает, – сказал Марк, – У самого Бадудаева, представляешь?
– То есть песни на нашем празднике отменяются, – сказал я, не желая углубляться в дебри музыкального бизнеса.
– Разве? – Манечка взбила кудряшки над вечно потным лбом.
– Надо бы чего-нибудь съесть, – поспешил сказал я, торопясь отдалить момент очередного несанкционированного вокализа.
– Тут где-то Даримка должна быть, – Марк закричал, – Даримка! Тыковка!
Из толпы высунулся живот, обтянутый серым платьем, похожим на форменное, затем крошечная азиатка возникла целиком, с подносом полным бутербродов на высоко поднятой тонкой руке. Наша беременная поломойка ни от какой работы не отказывается – разносить фуршетные финтифлюшки напросилась сама, имея, наверное, в уме, что потом ей пару дней не придется варить себе ужин.
– Мило, – отрекомендовал происходящее Антон, материализовавшись непонятно откуда и ловко подцепив тонким синим пальцем один из бутербродов с блюда.
– Нравится? – спросил я без «здрасте» и ничуть его появлению не удивившись. А где еще быть знатоку мод, как не здесь, где разноцветного тряпья аж до самого потолка.
Антон, тоже обойдясь без приветствий, посмотрел под потолок, где, среди прочих кукол, болталась и его приблизительная копия.
– Весьма.
На языке франта, чурающегося превосходных степеней, это означало, что давешние свои слова он забирает обратно – кукольное дело, которым тайком занимался Андрей, оказалось искусством даже на взгляд эстета Антона.
– Это великолепно, – поправил его Марк, – Манифик! Вандерфул! Горджес! Вери найс! Такая идея!
– Осом, – сказал я, неумело подражая его восторженности.
Ничего принципиально нового в такой идее я не видел, но куклы Андрюшки, разряженные самым прихотливым образом, мне тоже нравились.
Они были достаточно странными, чтобы ради них стоило устроить это собрание. И не было в том ни малейшей снисходительности.
Андрюшка был убит неизвестным убийцей, и факт сей служил, скорее, отягчающим обстоятельством. Куда верней и ближе к букве праздника было бы присутствие автора, нескладного толстяка, с подкупающей детскостью грезящего о нежной грустной красоте – и было жаль, что автора с нами нет, и ничего уже не поделаешь.
Ничего.
– Ты, вот, даже бывших любовников Андрея зовешь, а про мать его подумал? – вдруг вспомнив, спросил я Марка.
– Почему я должен про нее думать? – Марк дернулся, памятуя, видимо, как рвала на похоронах его волосы обезумевшая от горя женщина.
– Она покойному мать, вообще-то, – напомнил я.
– Она ж из деревни. Поди-ка найди ее, – вступилась за Марка Манечка.
– Зато, вон, и Аркашу найти сумели, да и Суржика на замок запереть не смогли, – сказал я, – Вам всем только в российской полиции работать, с «Бобой» сообща. Кого не надо – отпускаете, кого надо – посадить в клетку не догадались.
– Какой ужасный ты можешь быть человек. Просто хорробал, – с обидой сказал Марк, – Суржик Масе – близкий муж, он деньги дает, а Мася активное участие принимала. Без нее фигли-мигли мы это помещение нашли. Не видишь, что ли, на какие жертвы Суржик идет во имя своей любви?! Он Суржик даже бодигардов с собой не взял, чтобы не смущали своим видом. Она попросила, и он не взял, а Суржик всегда с бодигардами ходят. У него их целая армия, я видел.
– Он бодигардов не взял и теперь всем другим срочно нужны бодигарды, – сказал я, глядя на Суржика, напоминавшего теперь не волка уже, а гиену.
– Ему бы пожрать надо, – сказала Манечка, – Или проблеваться.
– Даримка! – вскричал Марк, – Тыковка!
Она выросла, как из-под земли. Золото, а не человек.
Марк пошептал ей что-то, та понятливо кивнула, и спешно уволокла свой поднос в требуемом направлении.
– Одежда без человека – лишь оболочка, – сказал Антон, вынырнув из своих, вне всякого сомнения изысканных раздумий, – Я полагаю, он стал обшивать кукол от безысходности. И дешевле – расход материала невелик, да и моделей искать не надо.
– Андрей людей тоже наряжал, – сказал Марк.
– Если ты про Лизу, то она не в счет, – сказал я, – Она сама, как кукла.
Где-то здесь, по двухярусному залу гуляла и гротескная трансвеститка, муза покойного Андрюшки. Никто не знал об их дружбе; эта странная связь могла бы сойти в могилу вместе с портняжкой, но остались куклы, а Лиза – странная птица – была упорна и даже яростна в своей уверенности, что Андрюшка – гений, что мир обязан о том узнать. Из искры образовалось веселенькое пламя – идеей выставки в большом светлом зале сначала загорелся Марк, затем вспыхнула и Мася, уставшая скучать и имеющая связи.
Так и возник «прожэкт».
Не обошлось и без моего участия, но мой фронт работ был мал, скуден, незначителен: я всего-лишь составил для выставки пресс-релиз, прикнопил его к имейлу и, нажав на «отправить всем», устроил своей адресной книге ковровую бомбардировку.
Привлечь внимание к выставке я не очень рассчитывал – неизвестно ведь, сколько «мертвых душ» скопилось за годы журналистской практики в моем электронном ящике, сколько адресов уже вышли из употребления, а те, кто, может, и пользуется этим каналом связи, наверное, и понятия уже не имеют, что за «Илья Волков», который выспренно рассказывает о неочевидной связи лица и маски, лика и личины. Удивится немного – и, не медля, отправит виртуальное приглашение в электронную мусорную корзину.
Туда и дорога.
Нельзя не признать: у Марка паблисити вышло умней. Он, прирожденный торговец воздухом, просто предложил всем знакомым «культ», не очень трудясь с подробностями. Не помешало и поручительство давешней Вивьен, зубастой британской модельерши, по просьбе Марка сообщившей где-то в иностранных интернет-далях, что «рашн Маккуин» – это «осом».
Awesome.
Для шумихи, которую вызвала выставка еще до открытия, оставалось лишь зарифмовать это слово с прекрасным русским словом «невесомость». И все. На вернисаже яблоку было негде упасть. Людям нравилось.
Пьяный Суржик не в счет.
– Хорошие гены – сказал Кирыч, явившийся на вернисаж с опозданием, после затянувшегося рабочего дня, – У них могли бы получиться красивые дети, – он тоже приметил Масю и Ашота.
– Ага, два сапога – пара, – с раздражением произнесла Манечка.
– Так уж и пара, – сказал Марк, – Мася – переделка.
– Какой же ты сплетник можешь быть, – изобразил я удивление.
Грудь у Маси была силиконовая и неведомо, как еще потрудились над ней пластические хирурги, но результат получился живой, естественный, нерукотворный, так что я вполне понимал сожаление Кирыча, для которого вся красота этого мира подлежит преумножению.
Особой программы у вернисажа не было. В какой-то момент в микрофон засвистела женщина, втиснутая в лиловое платье. Оглаживая себя по выпуклым бокам, она понесла заумь о сенситивности и ментальности. Иногда эту тягомотину прорывал резкий голос – Суржик все хотел поведать миру о своей любимой женщине.
– Тэк-с…, тэк-с…, – прошивал воздух его срывающийся голос.
– Чует мое сердце, доиграется дева, – сказала Манечка, – Кирилл, сходил бы ты к этому забулдыге, – она указала на Суржика.
– Сказал бы ему, что все чепуха, пусть не берет в голову. Умнее надо любить. Ну, короче, что-нибудь в таком духе. По своему, по-мужски.
– А при чем тут Кирилл? – спросил я.
– Ты что, откажешь женщине? – Манечка все наседала на Кирыча.
И добилась своего. Не женщина, а терьер. Мне только и осталось, что поглядеть Кирычу в широкую спину, мне только и оставалось, что предчувствовать шумный, не слишком бравурный финал.
– Не понимаю, вот зачем? – сказал я.
– Что «зачем»? – спросила Манечка.
– Зачем впутывать в свои дела совершенно посторонних людей? Зачем Масе надо было ссориться с мужем? Зачем ей надо было выволакивать свои семейные проблемы на всеобщее обозрение? Зачем теперь вцепляться в Ашота, который ни ухом, ни рылом? Что за манера?
– У Маси драма семейная, – напомнил мне Марк.
– И в этой драме она, разумеется, главная жертва, – с издевкой поддержал я, – А тебе не приходило в голову, что жертвы и есть настоящие преступники?
– А что? – сказала Манечка, – Может быть.
– Да, такое бывает сплошь и рядом, – сказал я, – Только никто видеть не хочет, потому что не позволяет людям их высокая мораль.
– Отстань ты со своей моралью! Не нужна она мне тут вообще! – лицо Марка собралось в обиженную гримаску, – Ашотик ни при чем совершенно. Мася с ним даже не знакома почти. Шреклих-щит.
– Скучно блондинке, вот и вся у истории мораль, – сказала Манечка, – Мне тоже скучно. Хватит! – и запела.
Она запела на весь зал. О любви, разумеется.