Киропедия

Ксенофонт

КНИГА ПЯТАЯ

 

 

Глава I

Вот так сказали и сделали мидяне. А Кир велел дары, предназначенные для Киаксара, принять и охранять тем, которых он знал как самых близких Киаксару людей.

— А что вы предназначаете мне, — заявил он, — то я с радостью принимаю, однако пользоваться этим будете вы сами, — те, кому каждый раз это более всего понадобится. Тут один из мидян, большой любитель музыки, сказал:

— Как раз вчера вечером, Кир, я слышал игру этих арфисток, которые теперь достались тебе; я слушал их с наслаждением и, если бы ты отдал мне одну из них, мне кажется, я нашел бы больше радости в походной жизни, чем дома.

— Ну так, — сказал Кир, — я и дарю тебе ее, и думаю, что я больше должен благодарить тебя за то, что ты попросил ее у меня, чем ты меня — за то, что ты ее получаешь: так сильно мое желание делать вам приятное. Эту девушку получил, таким образом, тот, кто ее добивался.

А Кир послал за Араспом — мидянином, который с детства был его другом и кому он подарил, сняв с себя, свой мидийский наряд когда возвращался от Астиага в Персию. Этому Араспу он поручил теперь охранять подаренную ему женщину и шатер. Эта пленница была женою Абрадата из Суз. Когда брали штурмом лагерь ассирийцев, мужа ее там не было, ибо он отправился послом к царю бактрийцев. Ассирийский царь послал его для переговоров о союзе, так как он был связан узами гостеприимства с царем бактрийцев. Вот эту женщину Кир и велел Араспу охранять, пока он, Кир, не потребует ее к себе. Выслушав приказание, Арасп спросил:

— А ты уже видел, Кир, эту женщину, которую мне поручаешь сторожить?

— Нет еще, клянусь Зевсом, — отвечал Кир.

— А я видел, когда мы выбирали ее для тебя. Надо сказать, когда мы вошли в ее шатер, то сначала не разглядели ее хорошо. Она сидела на земле в окружении своих служанок; к тому же на ней была такая же одежда, как и на ее рабынях. Но когда мы, желая узнать, кто из них госпожа, стали всех оглядывать, то очень скоро мы заметили, как сильно она отличается от остальных, хотя сузианка и сидела на земле, закрыв лицо и потупя взор. Мы велели ей встать; несмотря на то, что вместе с ней встали и все другие женщины, ее окружавшие, она резко выделялась среди них своим ростом, своей благородной осанкой и изяществом, несмотря на простую одежду. Было видно так же, как струились у нее слезы, стекая вниз по платью и падая даже на ноги. Тут самый старший из нас сказал:

— Успокойся, женщина. Конечно, твой муж — мы об этом слышали — прекрасный и благородный человек. Знай, однако, что тот, кому мы предназначаем тебя теперь, ни красотой, ни умом не хуже его, и могуществом располагает не меньшим. По крайней мере, на наш взгляд, если кто вообще и достоин восхищения, так это — Кир, которому отныне ты будешь принадлежать.

Когда женщина услышала это, она разодрала свое платье и разразилась жалобными воплями. Вместе с ней подняли крик и ее невольницы. Теперь взору явилась большая часть ее лица, стали видны шея и руки. Знай, Кир, что и по моему мнению и по мнению всех других, кто видел ее, не было еще и не рождалось от смертных подобной женщины в Азии. Поэтому непременно приди сам полюбоваться на нее.

— Нет, клянусь Зевсом, — сказал Кир, — и не подумаю, если только она такова, какой ты ее описываешь.

— Но почему? — спросил юноша.

— Потому, — отвечал Кир, — что если теперь, услышав от тебя о ее красоте, я послушаюсь и пойду любоваться ею, когда у меня и времени-то свободного нет, то боюсь, как бы она еще скорее, чем ты, не убедила меня еще раз прийти полюбоваться ею. А тогда, забросив все, чем мне надо заниматься, я, пожалуй, только и буду, что сидеть и любоваться ею. Тут юноша рассмеялся и сказал:

— Ты думаешь, Кир, что людская красота способна заставить любого, даже против его воли, поступать вопреки понятию о долге? Но если бы таков был естественный порядок вещей, то красота оказывала бы свое воздействие одинаково на всех. Ты видишь, как жжет всех огонь; это его природное свойство. Что же касается красивых, то некоторые их любят, а другие нет; во всяком случае, один любит одного, а другой другого. Ведь это дело доброй воли, и каждый любит того, кто ему по душе. Да вот, кстати: брат не испытывает любовного влечения к сестре — ее будет любить другой; и отец не пылает страстью к дочери — ее тоже полюбит другой. Ведь страх и закон в равной мере способны помешать любви. Между тем, если бы кто-нибудь установил закон, запрещающий людям воздерживающимся от пищи, испытывать голод и лишенным питья — страдать от жажды, не разрешающий мерзнуть зимой и изнывать от жары летом, то ведь никакой подобный закон не смог бы достигнуть цели, ибо люди от природы подвластны этим ощущениям. А любовь — дело добровольное; каждый любит людей по своему вкусу, так же как и одежду и обувь.

— Но если быть влюбленным — дело доброй воли, — сказал Кир, — то почему же тогда невозможно освободиться от этой страсти, как только пожелаешь? Я видел, — продолжал он, — как люди плачут от огорчения из-за любви и оказываются в рабстве у своих возлюбленных, хотя раньше, до того как влюбиться, они считали рабство безусловным злом; как они отдают многое такое, чего им лучше было бы не лишаться, и молятся об избавлении от этой страсти, как от какой-нибудь болезни, однако не могут от нее освободиться, но, напротив того, оказываются в узах более прочных, чем если бы их заковали в железные цепи. Они отдают себя в распоряжение своих возлюбленных, прислуживая им во всем. При этом они даже не пытаются убежать, несмотря на такие злоключения, а, наоборот, сами следят за своими возлюбленными, чтобы те как-нибудь не ускользнули от них. На это молодой человек ответил:

— Конечно, так поступают иногда; однако те, кто делает так, — малодушные люди. Потому-то, я думаю, они и заявляют всегда о желании умереть, как если бы были совершенно раздавлены несчастьем, но, хотя есть множество способов уйти из жизни, они не спешат ими воспользоваться. Такие малодушные люди и красть пытаются и не воздерживаются от чужого; более того, если они что-либо похитят или украдут, согласись, ты первый будешь обвинять такого вора и похитителя, оспаривая необходимость совершенной кражи, и не оправдывать такого будешь, а карать. Но точно так же и красивые люди не принуждают любить себя и не заставляют стремиться к тому, к чему не следует. Просто малодушные людишки подпадают под власть каких-угодно страстей, а затем винят любовь. Истинно благородные люди, если они и желают золота или хороших коней или прекрасных женщин, все же могут воздерживаться от всего этого и не посягают на них вопреки справедливости. Вот и я, — заключил он, — хотя и видел эту женщину и она показалась мне удивительно красивой, все же по-прежнему остаюсь при тебе, служу всадником и исполняю другие свои обязанности.

— Это правда, клянусь Зевсом, — подтвердил Кир. — Но, может быть, ты просто рано ушел от нее — раньше того срока, в который любовь обычно овладевает человеком. Ведь и огня можно коснуться и не сразу обжечься, и дерево не вспыхивает мгновенно. Все же я по доброй воле ни огня не касаюсь, ни на красивых не заглядываюсь. Равным образом и тебе, Арасп, не советую подолгу останавливать свой взор на красивых: огонь жжет тех, кто его касается, а красивые люди воспламеняют страстью любви даже таких, которые смотрят издали.

— Не беспокойся, Кир, — ответил Арасп. — Даже если я буду любоваться красавицей непрерывно, я не дам ей одолеть меня настолько, чтобы делать то, что мне не следует.

— Великолепно сказано, — заметил Кир. — Тогда стереги ее, как я тебе приказываю, и заботься о ней, ибо может статься, что эта женщина окажется для нас весьма полезной. После этого разговора они расстались.

Между тем, непрерывно созерцая красоту пленницы и убеждаясь в благородстве ее души, юноша стал оказывать ей знаки внимания и старался во всем угодить. При этом он заметил, что она не осталась глуха к его стараниям, а напротив, велит своим слугам заботиться, чтобы, когда он приходит, у него было все необходимое, а когда ему нездоровится, чтобы он ни в чем не нуждался. В конце концов он влюбился; и, конечно, в этом не было ничего удивительного.

И с этим делом обстояло таким образом. Между тем Кир, желая, чтобы мидяне и союзники остались с ним по доброй воле, пригласил к себе всех начальников и, когда они собрались, сказал им так:

— Мидийские воины и вы, все, здесь присутствующие, я хорошо знаю, что вы пошли со мной в этот поход не из стремления к наживе и не из убеждения, что этим вы исполните угодное Киаксару. Лишь из желания сделать мне приятное и из уважения ко мне вы согласились выступить ночью и подвергнуться опасности вместе со мной. За это я вам глубоко признателен, иначе и быть не может; однако отблагодарить вас равной ценою, я, мне кажется, еще не в состоянии. Я не стыжусь об этом говорить. Однако, поверьте, мне было бы стыдно сказать: «Если вы останетесь со мной, то я вас отблагодарю». Ибо, как мне представляется, тогда бы показалось, будто я говорю так только ради того, чтобы вы исполнились большего желания остаться со мной. Вместо этого я скажу так: если даже вы и уйдете сейчас, послушавшись Киаксара, то я все равно, в случае удачи, постараюсь заслужить вашу признательность. Ибо сам я, конечно, не собираюсь уходить, а останусь верен тем клятвам и тем рукопожатиям, которыми я обменялся с гирканцами, чтобы меня никогда не упрекали в измене им, равно как и для Гобрия, отдающего нам теперь и крепости, и страну, и войско, я постараюсь сделать все, чтобы он не жалел о своем приходе ко мне. Но самое главное: когда боги так недвусмысленно даруют нам счастье, я побоялся бы вызвать их гнев и постыдился бы необдуманно оставить все это и уйти. Я, — заключил он, — поступлю так, как сказал; вы же, как решите, так и делайте, только скажите мне о своем решении.

Такую речь произнес Кир. Первым после этого выступил тот самый мидянин, который некогда выдавал себя за родственника Кира:

— Царь, — сказал он, — ибо, на мой взгляд, ты от природы являешься царем ничуть не меньше, чем в рое пчел царицей является пчелиная матка. Ведь и ей пчелы повинуются по доброй воле, и где она сядет, оттуда ни одна не уходит, а если она полетит куда-либо, то ни одна от нее не отстает: столь сильное стремление находиться под ее властью заложено в них от природы. И к тебе, мне кажется, люди питают такую же любовь. Ведь когда ты уезжал от нас в Персию, кто из мидян — старый или молодой — не захотел сопровождать тебя до тех пор, пока Астиаг не повернул нас назад? А когда ты из Персии устремился к нам на помощь, мы собственными глазами могли убедиться, что чуть ли не все твои друзья добровольно последовали за тобой. Позже, когда ты пожелал двинуться походом в эти края, все мидяне по собственному почину вызвались сопровождать тебя. Нынче мы прониклись такой верой в тебя, что с тобой, даже находясь во вражеской стране, мы ничего не боимся, а без тебя нам страшно двинуться и в обратный путь. Другие сами скажут, как они намерены поступить; я же, Кир, вместе с людьми, которые состоят под моим началом, останусь с тобой и по-прежнему буду готов неотрывно глядеть на тебя и принимать твои милости. Вслед за ним выступил Тигран:

— Кир, — сказал он, — ты можешь не удивляться, если впредь я буду хранить молчание, ибо моя душа давно уже настроена на такой лад, чтобы не обсуждать, а выполнять все, что ты прикажешь. А предводитель гирканцев сказал:

— Мидяне, если вы теперь уйдете, то я скажу, что божество по злому умыслу не позволило вам достичь великого счастья, ибо кто из людей по собственной воле повернул бы назад, когда враги бегут, и не взял бы у них оружие, коль скоро они его сдают, и не взял бы в плен их самих и все их имущество, в особенности когда у нас такой вождь, который, на мой взгляд, клянусь всеми богами, с большим удовольствием осыпает благодеяниями нас, чем обогащается сам. Лишь только он кончил, как все мидяне заговорили в один голос:

— Кир, ты повел нас в этот поход, ты нас и приведи обратно, когда настанет надлежащее время. Услышав это, Кир вознес молитву:

— О Зевс Величайший! Прошу тебя, дай мне превзойти благодеяниями этих людей, которые так чтут меня.

После этого он разрешил прочим воинам, выставив сторожевые посты, заниматься своими делами, а персам велел разобрать палатки и выделить лучшие для всадников и достаточно вместительные для пехотинцев. Затем он велел позаботиться о том, чтобы служители в палатках приготавливали и доставляли персам в их отряды все необходимое и ухаживали за их лошадьми, а на долю персов оставалось бы только одно — заниматься ратными трудами. В таких занятиях они провели весь этот день.

 

Глава II

Встав на следующий день рано утром, они отправились к Гобрию. Кир ехал на коне, и с ним было до двух тысяч новых персидских всадников. За ними следовало столько же их слуг, которые несли их щиты и сабли. Шло строем также и остальное войско. Кир велел всем всадникам передать их новым слугам, что любого из них постигнет строгое наказание, если он окажется позади воинов, замыкающих колонну, или очутится перед фронтом, или будет обнаружен сбоку, вне походной колонны. К вечеру второго дня они дошли до владений Гобрия и убедились, что крепость сильно укреплена и на стенах все подготовлено для того, чтобы отбить любое нападение. Они также заметили, что множество быков и мелкого скота согнано под защиту укреплений. Между тем Гобрий послал к Киру вестника с предложением объехать вокруг и посмотреть, где самый легкий подступ, а в крепость к нему отправить кого-либо из верных людей с тем, чтобы они все высмотрели и рассказали ему об увиденном. Желая и в самом деле посмотреть, возможно ли взять крепость приступом, на случай, если Гобрий окажется обманщиком, Кир объехал укрепления кругом и убедился, что они повсюду слишком сильны, чтобы идти на штурм. С другой стороны, те, кого он послал к Гобрию, доложили, что внутри собрано столько запасов, что их, как кажется, гарнизону крепости хватило бы на целый век. Кир стал беспокоиться, что бы это все могло значить, но тут Гобрий сам вышел к нему из крепости и вывел всех своих людей, причем одни несли вино, ячменный хлеб и пшеничную муку, а другие гнали коров, коз, овец и свиней, и вообще везли все, что было съестного. Они захватили этих припасов в изобилии, чтобы войско, прибывшее с Киром, могло поужинать. Немедленно люди, назначенные для этого дела, стали разбирать припасы и готовить ужин. А Гобрий, когда все его люди вышли из крепости, предложил Киру войти в нее так, как он счел бы сам, выбирая для себя наиболее безопасный путь. Послав вперед разведчиков и часть остального войска, Кир вслед за ними направился в крепость. Войдя в распахнутые настежь ворота, он позвал за собой всех друзей и командиров отрядов, которые пришли вместе с ним. Когда они все собрались в крепости, Гобрий вынес золотые фиалы, кружки, кувшины, разнообразные украшения, несметное число дариков и множество других драгоценностей, а под конец вывел свою дочь, девушку на диво красивую и рослую, но тогда бывшую в трауре по погибшему брату. Представляя ее, он сказал так:

— Кир, я не только дарю тебе эти богатства, но и вручаю в твои руки судьбу моей дочери, чтобы ты распорядился ею, как пожелаешь; молю тебя только, как и прежде, — отомстить за смерть сына, а дочь моя теперь — за смерть брата. На это Кир сказал:

— Я ведь и прежде обещал тебе, что, если с твоей стороны не будет обмана, я отомщу за тебя, насколько это будет в моих силах. Теперь же, убедившись в правдивости твоих слов, я чувствую себя обязанным выполнить данное тебе обещание и готов подтвердить и дочери твоей, что с помощью богов сдержу свое слово. Я принимаю эти драгоценности, — продолжал он, — но отдаю их твоей дочери и тому, кто женится на ней. Однако один дар у меня останется — дар, взамен которого я не согласился бы принять ни богатства Вавилона (сколько бы их там ни было), ни даже сокровища всего мира (взамен того, что ты мне подарил).

Гобрий, не понимая, что бы это могло быть, и думая, уж не дочь ли его он имеет в виду, спросил:

— А что же это такое, Кир? В ответ тот сказал:

— Я думаю, Гобрий, что на свете есть много людей, которые ни за что не согласились бы, поскольку это зависит от них, совершать нечестия, творить обиды или обманывать, Однако из-за того, что никто по собственному желанию не хотел уступить им ни сокровищ великих, ни власти, ни укрепленных крепостей, ни милых детей, они так и умирают раньше, чем смогут обнаружить свои достоинства. А ты мне теперь подарил и могучую крепость, и богатства всевозможные, и отдал свое войско, и драгоценную дочь, и благодаря этому позволил мне показать всему свету, что по доброй воле я не стану ни совершать нечестия против гостеприимцев, ни творить обиды ради денег, ни нарушать соглашений. Будь уверен, покуда я останусь человеком справедливым и люди, держась такого мнения обо мне, будут удостаивать меня похвалы, я никогда не забуду о твоей услуге, но постараюсь отблагодарить тебя всеми возможными способами. Можешь не беспокоиться, — продолжал он, — о том, что не найдешь своей дочери достойного мужа. У меня есть много хороших друзей; кто-нибудь из них женится на ней. Правда, будет ли у него столько богатств, сколько ты теперь отдаешь, или во много раз больше, я не могу сказать. В любом случае ты можешь быть уверен, что среди них найдутся такие, которые не станут относиться к тебе с большим почтением только из-за тех богатств, которые ты отдаешь. А вот мне они теперь завидуют и молят всех богов дать им какой-либо способ показать, что и они не менее меня преданы друзьям; что они тоже, пока живы, никогда не отступят перед врагами, если только не помешает кто-либо из богов; что доблесть и добрую славу они не променяют ни за какие сокровища в придачу со всеми богатствами Сирии и Ассирии. Вот какие мужи — запомни это хорошенько — сидят перед тобой. На это Гобрий, улыбнувшись, сказал:

— Ради богов, Кир, покажи мне не медля, где они, и я попрошу (у тебя), чтобы кто-нибудь из них стал мне сыном.

— Тебе не понадобится расспрашивать меня о них, — ответил Кир. — Если ты последуешь за нами, то скоро сам сможешь указать на них любому другому.

Ограничившись таким ответом и взяв Гобрия за руку, Кир встал и направился к выходу, приказав всем своим людям следовать за ним. Несмотря на горячие просьбы Гобрия отужинать у него дома, он не пожелал остаться, а отправился ужинать в свой лагерь и пригласил Гобрия разделить с ним трапезу. Расположившись на простой подстилке из травы, он задал своему гостю такой вопрос:

— Скажи мне, Гобрий, у кого, по-твоему, больше ковров: у тебя или у любого из нас?

— Клянусь Зевсом, — ответил тот, — я знаю наверняка, что у вас больше и ковров, и лож, да и дом ваш гораздо больше моего, ибо жилищем для вас служат земля и небо, ложами вашими становятся все вообще места, где можно прилечь на земле, а коврами вы считаете не то, что дают овцы, (шерсть), а все, что порождают горы и долины.

Ужиная вместе с персами и видя, какую простую еду им подают, Гобрий поначалу склонен был думать, что его соплеменники живут гораздо вольготнее. Однако потом он обратил внимание на умеренность самих сотрапезников. Ни в одном персе из числа получивших правильное воспитание нельзя было бы заметить ни по взглядам его, ни по жестам, ни по настроению, что он увлечен каким-либо кушаньем или питьем настолько, чтобы не видеть того, что он безусловно заметил бы, не занятый едою. Как опытные наездники не теряются, сидя на лошади, и могут при езде и видеть, и слышать, и говорить что надо, так и персы считают, что за едой надо оставаться разумными и соблюдать меру. А наслаждаться кушаньями и питьем в их глазах — качество животное и даже свинское. Гобрий подметил также, что они задавали друг другу такие вопросы, на которые отвечать было приятнее, чем не отвечать, что они острили по поводу друг друга скорее к взаимному удовольствию, нежели наоборот, что, когда они шутили, они были далеки от грубости, от желания сказать какую-либо гнусность, от стремления оскорбить друг друга. Самым же примечательным ему показалось то, что, находясь на войне, они не собирались требовать, чтобы во время трапез им прислуживали лучше, чем каким-либо другим воинам, рисковавшим наравне с ними, но считали лучшим для себя наслаждением настроить на самый высокий лад души своих будущих боевых товарищей. Когда Гобрий встал и начал собираться домой, он, как рассказывают, заметил:

— Я теперь не удивляюсь, Кир, тому что у нас больше, чем у вас, всевозможных кубков, одежды и золота, а сами мы по своим достоинствам хуже вас. Ведь мы заботимся о том, чтобы у нас было как можно больше драгоценностей, а вы, как мне кажется, стремитесь к тому, чтобы самим стать как можно лучше. Так сказал Гобрий. А Кир на прощанье повелел:

— Ты, Гобрий, должен завтра утром явиться сюда со своими всадниками, полностью вооруженными, чтобы мы могли убедиться в силе твоего войска. Ты поведешь нас через свою страну, чтобы мы увидели, кого нам нужно считать друзьями, а кого — врагами. Обменявшись, такими словами, они расстались и занялись каждый своим делом.

Когда наступил день, Гобрий прибыл со своими всадниками и взял на себя роль проводника. А Кир, как и подобает настоящему полководцу, не только старался держаться определенного маршрута, но, по мере продвижения вперед, обдумывал, нет ли способа сделать врагов еще слабее, а своих еще сильнее. Итак, подозвав предводителя гирканцев и Гобрия, которых он считал наиболее осведомленными в том, что ему хотелось узнать, Кир повел с ними такой разговор:

— Друзья, я думаю, что не ошибусь, если буду совещаться с вами, как с самыми надежными людьми, о ведении этой войны. Ведь я понимаю, что вам еще больше, чем мне, надо заботиться о том, чтобы ассириец нас не одолел. Мне, в случае неудачи в этом предприятии, наверняка найдется убежище где-нибудь в другом месте, тогда как для вас, я уверен, его победа будет означать немедленную и полную утрату всего, вам принадлежащего. Ибо мне он — просто неприятель, ставший таким не из ненависти, а из убеждения, что для него опасно наше усиление; по этой причине он и воюет с нами. Вас же он в довершение ко всему и ненавидит, поскольку считает, что терпит от вас оскорбление.

В ответ они оба в один голос попросили его продолжать начатую речь, заверяя его в том, что они отлично все понимают и что их тоже сильно заботит, как окончится начатый поход. Кир начал свою речь с вопроса:

— Скажите мне, вас одних ассирийский царь считает своими недругами или вы знаете и других его врагов?

— Конечно, знаем, клянусь Зевсом, — отвечал предводитель гирканцев. — Самые заклятые враги ему — кадусии, племя многочисленное и храброе; ну и, конечно, наши соседи саки, которые претерпели много зла от ассирийского царя, ибо он пытался их поработить так же, как и нас.

— Так как вы думаете, — спросил Кир, — разве не пойдут теперь охотно и те и другие вместе с нами против ассирийского царя?

— Да, пожалуй, — ответили оба, — если только они смогут соединиться с нами.

— А что же мешает такому соединению?

— Мешают ассирийцы — тот самый народ, через страну которого ты теперь идешь. Услышав такой ответ, Кир сказал:

— Ну и что же? Не порицал ли ты, Гобрий, этого юнца, который только что вступил на царство, за его необычайно высокомерный нрав?

— Но ведь я действительно пострадал от его высокомерия, — ответил Гобрий.

— Так что же, — спросил Кир, — он только по отношению к тебе был таким или и по отношению к кому-либо другому?

— Клянусь Зевсом, — ответил Гобрий, — и ко многим другим. При этом, — продолжал он, — я не стану говорить о тех бесчинствах, которые он учинял над людьми слабыми. Но вот у одного человека, гораздо более могущественного, чем я, он схватил сына, который то же, как и мой сын, был его товарищем и пировал вместе с ним, и велел оскопить его. И это, как утверждали люди, он учинил только потому, что его наложница восхитилась красотой юноши и позавидовала его будущей жене; насильник же теперь выдумывает, будто юноша пытался соблазнить эту наложницу. Несчастный нынче — евнух, однако евнух, наделенный властью, поскольку отец его умер.

— Так как ты думаешь, — воскликнул Кир, — разве не обрадовался бы он встрече с нами, если бы узнал, что мы пришли заступиться за него?

— Вне всякого сомнения, — подтвердил Гобрий. — Однако встретиться с ним, Кир, довольно трудно.

— Почему это? — спросил Кир.

— Потому что тому, кто захочет соединиться с ним, придется дойти до самого Вавилона.

— А чего же тут трудного? — удивился Кир.

— Да ведь, клянусь Зевсом, — воскликнул Гобрий, — я знаю наверняка, что из Вавилона выйдет войско, намного превосходящее то, которое теперь идет с тобой. Имей в виду, что если ассирийцы нынче приносят тебе оружие и приводят коней гораздо реже, чем раньше, то как раз из-за того, что они воочию убедились в малочисленности твоего войска. Слух об этом уже далеко распространился. Поэтому, мне кажется, — заключил Гобрий, — будет лучше, если мы в походе станем соблюдать меры предосторожности. Выслушав такие рассуждения Гобрия, Кир так ему ответил:

— Ты несомненно прав, Гобрий, когда призываешь продолжать поход способом наиболее безопасным. Однако, как я ни смотрю, я не могу найти для нас более безопасного маршрута, чем путь прямо на Вавилон, раз уж там сосредоточены главные силы врагов. Ведь ты утверждаешь, что их много, а я добавлю, что они будут и опасны, если осмелеют. Не видя нас и думая, что мы скрылись из страха перед ними, они, будь уверен, скоро избавятся от того ужаса, который охватил их первоначально; вместо него в них зародится дерзость тем большая, чем дольше они не будут видеть нас. А если мы теперь прямо пойдем на них, то многих застанем еще в слезах, оплакивающими тех, кого мы убили, многих — в повязках от ран, которые мы им нанесли, и всех — полными воспоминаний об отваге нашего войска, об их собственном бегстве и поражении. Знай, Гобрий, — продолжал Кир, — что людская масса, когда она исполнена уверенности, выказывает неукротимое мужество, но если люди трусят, то чем больше их, тем более ужасному и паническому страху они поддаются. Ибо страх, охватывающий их, возрастает от множества трусливых речей, умножается обилием постыдных действий, усиливается при виде множества унылых и исступленных лиц. Из-за этого нелегко унять страх словами, нелегко вдохнуть в воинов мужество, поведя их в атаку, или вернуть им присутствие духа своевременным отступлением. Наоборот, чем больше ты будешь приказывать им быть смелее, тем более безнадежным они будут считать свое положение. Вообще, клянусь Зевсом, — продолжал Кир, — нам надо уяснить себе суть дела: если отныне победы в ратных делах будут принадлежать тем, кто насчитает на своей стороне больше людей, тогда и ты вправе бояться за нас и мы действительно находимся в безвыходном положении. Но если теперь, как и прежде, битвы решаются мужеством сражающихся, то ты смело можешь верить в успех нашего дела, ибо ты найдешь, что у нас, с помощью богов, будет гораздо больше охотников сражаться, чем у них. А чтобы быть в этом еще более уверенным, прими во внимание следующее: враги теперь гораздо трусливее, чем до того, как потерпели от нас поражение, и много слабее, чем тогда, когда они ускользнули от нас, а мы, наоборот, и крепче духом теперь, раз мы победили, и, сильнее, раз вы к нам присоединились. Вообще же ты не должен презирать твоих людей теперь, когда они выступают вместе с нами. Будь уверен, Гобрий, что за победителями смело идут даже слуги обозные. Не забывай, наконец, и того, — заключил Кир, — что враги отлично могут обнаружить нас и сейчас, однако, поверь, страшнее всего мы покажемся им тогда, когда двинемся прямо на них. Я держусь именно такого мнения, и потому веди нас прямо на Вавилон.

 

Глава III

Таким образом, продолжая поход, они на четвертый день дошли до крайних пределов страны Гобрия. Когда они оказались на вражеской земле, Кир оставил с собой и построил в боевой порядок пешее войско и столько всадников, сколько ему казалось необходимым, а оставшуюся конницу выслал вперед и велел им убивать всех, кого они встретят с оружием, а прочих и весь скот, какой захватят, гнать к нему. Он распорядился, чтобы персидские всадники также приняли участие в набеге. Многие из них вернулись, сброшенные своими лошадьми, но многие другие пригнали богатую добычу. Когда добыча была собрана, Кир созвал предводителей мидян и гирканцев и всех гомотимов и сказал так:

— Друзья мои, Гобрий всем нам великодушно предоставил свое гостеприимство. Поэтому если мы отделим часть, причитающуюся по обычаю богам, и то, что необходимо для войска, а остальную добычу отдадим Гобрию, то разве мы не поступим прекрасно и не покажем всему свету, что мы даже тех, кто творит нам добро, стремимся превзойти своими благодеяниями?

Услышав такое предложение, все стали одобрять его и восхищаться з Киром. А один из присутствующих даже сказал:

— Конечно, Кир, именно так нам и надо поступить. Ведь Гобрий, как мне кажется, считает нас чуть ли не нищими оттого, что кошельки наши не набиты дариками и мы не пьем из золотых фиал. Если мы так сделаем, то он, пожалуй, поймет, что можно быть благородными людьми и без золота.

— В таком случае, — распорядился Кир, — отдайте магам часть, причитающуюся богам, отделите то, что необходимо для войска, а затем позовите Гобрия и отдайте ему все остальное. Таким образом, взяв сколько нужно, они все остальное отдали Гобрию.

После этого Кир двинулся к Вавилону, построив свое войско в такой порядок, в каком оно было в день прошлой битвы. Поскольку ассирийцы так и не выступили ему навстречу, Кир велел Гобрию выехать вперед и объявить, что если царь желает выйти и сразиться за свою страну, то он, Гобрий, тоже будет сражаться вместе с ним; а если царь откажется защищать страну, тогда ему поневоле придется подчиниться победителям. Гобрий выехал вперед, насколько было безопасно, и все это объявил, а царь выслал ему навстречу гонца с таким ответом:

— Твой господин говорит тебе, Гобрий: «Я сожалею не о том, что убил твоего сына, а о том, что не убил вместе с ним и тебя. Если вы желаете сразиться, приходите через тридцать дней. Теперь же нам недосуг, ибо мы заняты приготовлениями». В ответ Гобрий воскликнул:

— Ну так пусть никогда не кончатся эти твои сожаления! Ведь ясно, как день, что я причиняю тебе немало досады с тех пор, как овладели тобою эти сожаления.

Гобрий вернулся и передал ответ ассирийского царя. Выслушав его, Кир отвел свое войско от Вавилона. Потом он подозвал к себе Гобрия и спросил:

— Скажи мне, Гобрий, не говорил ли ты, что тот оскопленный ассирийцем юноша мог бы стать нашим союзником?

— Мне кажется, — отвечал Гобрий, — я могу быть в этом уверен; ведь мы не раз откровенно беседовали друг с другом.

— Тогда, раз ты убежден, что это так, отправляйся к нему. Постарайся прежде всего, чтобы все, о чем вы будете говорить, осталось между вами. Сойдись с ним поближе и, если убедишься, что он действительно хочет стать нашим другом, устрой обязательно так, чтобы его дружба с нами осталась втайне. Ибо на войне нет лучше способа принести пользу друзьям, чем прикидываясь их врагом, а врагам — причинить больше вреда, чем выдавая себя за их друга.

— Это так, — подтвердил Гобрий. — Я знаю, что Гадат дорого бы дал за то, чтобы отплатить великим злом нынешнему царю ассирийцев. Однако, что именно он мог бы сделать, над этим нам всем надо подумать.

— Скажи мне тогда, — продолжал Кир, — если бы этот евнух явился с отрядом воинов к той пограничной крепости, которая, как вы говорите, сооружена ассирийцами как оплот против гирканцев и саков, для защиты страны от их вторжений, то, как ты думаешь, впустил бы его начальник гарнизона в эту крепость?

— Разумеется, — отвечал Гобрий, — если только Гадат явится к нему, оставаясь по-прежнему вне подозрений.

— Ну, а разве он не был бы вне подозрений, — заметил Кир, — если бы я подступил к его владениям, как бы желая захватить их, а он бы защищался изо всех сил; если бы я даже захватил что-нибудь у него, а он бы, в ответ, тоже схватил каких-нибудь наших воинов, например моих гонцов к тем самым племенам, которые, по вашим словам, враждебны ассирийскому царю; если бы, наконец, схваченные им гонцы рассказали, что они посланы за войском (и чтобы привезти лестницы для штурма крепости), а наш евнух, выслушав их, явился бы к командующему гарнизоном этой крепости будто бы из желания предупредить его об опасности.

Гобрий согласился, что если действовать таким образом, то комендант несомненно впустит Гадата.

— Он даже попросит его остаться до тех пор, пока ты не уйдешь из этих мест.

— Тогда, — продолжал Кир, — если только ему удастся войти, разве он не сможет помочь нам захватить эту крепость?

— Конечно, — отвечал Гобрий, — если только он подготовит все внутри, а ты подведешь к крепости сильное войско.

— В таком случае, — закончил разговор Кир, — иди и постарайся растолковать ему все это, а договорившись, немедленно возвращайся. В подтверждение же наших честных намерений лучше всего сошлись на то, какого ты сам удостоился обращения с нашей стороны.

После этого Гобрий немедленно отправился в путь. Евнух встретил его с радостью и тут же согласился на все предложения и договорился с Гобрием о том, что надо будет делать. Как только Гобрий известил Кира, что евнух в восторге от предложенного плана, Кир на следующий же день подступил к владениям Гадата, а тот для вида стал защищаться. Кир даже захватил одну крепостцу, на которую ему указал Гадат. Что же касается гонцов, которых Кир отправил к соседним племенам, указав, по какой дороге им следовать, то одних из них Гадат пропустил, (чтобы они привели войско и доставили лестницы), а других схватил и допросил в присутствии многих свидетелей и когда услышал, с какой целью, по их словам, они были посланы, то немедленно стал собираться и той же ночью отправился как бы для того, чтобы предупредить коменданта крепости. Встреченный с доверием как желанный союзник, он был впущен в крепость. Некоторое время он, как мог, помогал начальнику гарнизона в приготовлениях, но, как только появился Кир, он тут же овладел крепостью, использовав в качестве помощников, между прочим, захваченных ранее воинов Кира. Когда это свершилось, евнух, устроив в крепости все, как надо, немедленно вышел навстречу Киру и, по местному обычаю пав перед ним ниц, воскликнул:

— Радуйся, Кир!

— Я так и делаю, — отвечал тот. — Ибо с божьей помощью ты не только побуждаешь, но прямо-таки принуждаешь меня исполниться радости. Будь уверен, я высоко ценю возможность оставить эту крепость верным оплотом для моих здешних союзников. Что до тебя самого, Гадат, то хотя ассириец и лишил тебя, по-видимому, способности иметь детей, тем не менее он не отнял у тебя возможность приобретать друзей. Знай, что нынешним своим поступком ты приобрел в нас таких друзей, которые постараются, насколько это будет от них зависеть, быть тебе заступниками не хуже, чем родные дети.

Меж тем как Кир это говорил, к нему подбегает предводитель гирканцев, который только что узнал о случившемся. Крепко пожав ему руку, он воскликнул:

— Ты великое счастье для всех друзей, Кир! Какую глубокую благодарность заставляешь ты меня возносить богам за то, что они свели меня с тобою!

— В таком случае, — распорядился Кир, — пойди, прими эту крепость, за которую ты обнимаешь меня, и распорядись ею так, чтобы впредь она была бесценным даром для вашего племени и для прочих союзников, а в особенности, — добавил он, — для этого Гадата, который захватил ее и передал нам.

— Что ж, спросил тогда гирканец, — коль скоро пожалуют сюда кадусии, саки и мои сограждане, не пригласить ли нам и их также, чтобы всем вместе, кого это касается, обсудить, как нам использовать эту крепость с наибольшей для себя выгодой?

Кир одобрил такое предложение. Затем, когда собрались те, кто был заинтересован в судьбе этой крепости, они решили, что нужно охранять ее совместно всем, кому было выгодно сохранить ее за собой, чтобы она была для них защитою от нападений и угрозою для ассирийцев. С тех пор все — и кадусии, и саки, и гирканцы в большем числе и с большим усердием принимали участие в этом походе Кира. Отряд кадусиев составлял до двадцати тысяч пельтастов и четырех тысяч всадников, саков — до десяти тысяч лучников и двух тысяч конных стрелков. Гирканцы также прислали дополнительный отряд пеших воинов, сколько могли, а число всадников довели до двух тысяч. Ведь прежде большая часть их конницы должна была оставаться дома, потому что кадусии и саки были тогда враждебны гирканцам. Все время, пока Кир оставался около этой крепости, устанавливая там порядок, многие из ассирийцев, населявших тамошние места, приводили к нему коней и приносили оружие, движимые уже страхом перед этими своими соседями.

Вскоре после этого явился к Киру Гадат и сообщил, что по дошедшим до него сведениям ассирийский царь, когда узнал о захвате крепости, сильно разгневался и теперь снаряжает войско, чтобы вторгнуться в страну Гадата.

— Поэтому, — заключил Гадат, — если ты отпустишь меня, Кир, то я постараюсь сохранить свои крепости; об остальном я меньше забочусь.

— А если ты сейчас отправишься, — спросил Кир, — как скоро ты будешь у себя?

— На третий день я смогу уже остановиться на ужин в своей стране, — ответил Гадат.

— А, как ты думаешь, ты уже застанешь там ассирийца?

— Наверняка; ведь он будет спешить покончить с походом, пока, по расчетам, ты будешь еще далеко.

— Ну а я, — спросил тогда Кир, — на какой день я смог бы добраться до туда со своим войском? На это Гадат сказал:

— У тебя, господин, уже большое войско, и ты не сможешь дойти до моего дома меньше чем за шесть или семь дней.

— Тогда, — сказал Кир, — отправляйся как можно скорее, а я двинусь за тобой со всей возможной поспешностью.

Итак, Гадат отправился в путь, а Кир созвал к себе всех предводителей союзных отрядов — их было уже много и они казались людьми вполне достойными — и сказал, обращаясь к ним, так:

— Союзные воины, Гадат оказал нам, по общему мнению, великую услугу, и сделал он это раньше, чем мы ему сделали хоть что-то хорошее. Теперь же, как сообщают, ассирийский царь намерен вторгнуться в его страну, во-первых, из-за вполне понятного желания покарать его за тот великий ущерб, который, как он считает, ему причинил Гадат, а, во-вторых, вероятно, также из убеждения, что если подданные его за свое отпадение к нам не будут им наказаны, а за свою верность ему будут гибнуть под нашими ударами, то очень скоро никто, по всей видимости, не захочет оставаться в союзе с ним. Поэтому, воины, я полагаю, мы совершим теперь прекрасный поступок, если окажем действенную поддержку нашему благодетелю Гадату. Мы поступим только справедливо, воздавая благодарностью за услугу, однако, вместе с тем, как мне кажется, мы совершим и крайне полезное дело для нас самих. Ведь если всем будет видно, как мы стремимся превзойти причиняющих нам зло — злом, а оказывающих нам благодеяния — благодеяниями, то благодаря этому, естественно, многие захотят стать нашими друзьями и никто не пожелает быть нашим врагом. А если окажется, что мы бросили Гадата на произвол судьбы, то скажите тогда, ради всех богов, какими речами мы сможем впредь убедить кого-либо оказать нам услугу? Как осмелимся мы отзываться с похвалою о самих себе? Как сможет кто-либо из нас смотреть в глаза Гадату, если мы уступим ему в благородстве — мы, столь великие числом, — одному человеку, и притом так искалеченному?

Вот что сказал Кир. А все присутствующие горячо одобрили его речь и согласились с его предложением.

— В таком случае, — распорядился Кир, — коль скоро и вам по душе такой план действий, давайте оставим при вьючных животных и повозках тех из наших людей, которые более всего пригодны, чтобы сопровождать обоз. Поставим над ними начальником и дадим им в вожатые Гобрия, ибо он знает дорогу, да и в других отношениях вполне надежен. Сами же мы на лучших конях и с лучшими людьми пойдем вперед, взяв с собой провизии на три дня: чем легче и чем неприхотливее будет наш багаж, тем с большим удовольствием в последующие дни мы будем завтракать, ужинать и ложиться спать. Теперь, — продолжал он, — о порядке, каким мы будем следовать. В авангарде ты, Хрисант, поведешь воинов, облаченных в панцири. Дорога здесь ровная и широкая; ты поставишь всех таксиархов впереди, а каждый таксис пусть идет следом, цепочкой по одному человеку. В таком сомкнутом строю мы сможем идти самым скорым и безопасным образом. Я именно потому велю идти во главе колонны воинам, одетым в панцири, что эта часть войска самая тяжеловесная. Если во главе колонны будет идти отряд воинов, двигающийся медленнее остальных, то, естественно, все другие, более подвижные, будут легко поспевать за ним, а когда ночью возглавляет движение самая быстрая часть, то ничуть не удивительно, что походная колонна разрывается, так как авангард убегает вперед. Вслед за ними, — продолжал Кир, — ты, Артабаз, поведешь пер сидских пельтастов и лучников; затем ты, мидянин Андамий, — мидийскую пехоту; затем ты, Эмбас, — армянскую пехоту; после ты, Артух, — гирканцев; за ними ты, Фамбрад, — пехоту саков; и, наконец, ты, Датам, — кадусиев. Пусть и эти тоже все поставят в первой линии таксиархов, справа от своих колонн пусть поместят пельтастов, а слева — лучников; при таком порядке движения воины эти будут в большей боевой готовности. За пехотинцами пусть следуют обозные слуги всех отрядов. Их начальники должны следить за тем, чтобы они укладывали весь багаж до того, как лечь спать, а рано утром со своими тюками занимали в строю отведенное им место и следовали за воинами в должном порядке. За обозными слугами перс Мадат поведет персидских всадников, и тоже поставит сотников впереди, а каждый сотник пусть ведет свой таксис, построенный в цепочку по одному, как и у начальников пехоты. За ними мидянин Рамбак поведет в таком же порядке своих всадников, а за ними ты, Тигран, — свою конницу. А дальше все остальные начальники конницы, каждый с теми воинами, которых он привел к нам. Затем пойдете вы, саки. А в самом конце пусть идут кадусии, которые последними и пришли к нам. Ты, Алкевн, их предводитель, следи отныне за всеми идущими сзади и не позволяй никому отстать от твоих всадников. Все следите за тем, чтобы совершать движение в полной тишине — и, вы, командиры, и все вообще рассудительные воины. Ведь ночью все приходится воспринимать и замечать скорее ушами, чем глазами, и беспорядок ночью может возникнуть гораздо больший и труднее исправимый, чем днем. Вот почему надо строго хранить молчание и держаться своего места в строю. Когда вам придется выступать ночью, ночные стражи следует назначать насколько можно краткими и частыми, чтобы длительная бессонница от несения караула никому не вредила на походе. Когда надо будет выступать в поход, надлежит подавать сигнал рожком. Тогда все вы, захватив необходимое, направляйтесь по пути, ведущему к Вавилону, причем каждый воин в походной колонне должен побуждать позади стоящего поспешать за ним.

После этого все отправились по своим палаткам, и, расходясь, делились друг с другом впечатлениями о том, как безошибочно при распределении поручений Кир называл по имени всех, кому отдавал приказания.

А Кир поступал так совершенно намеренно, ибо ему казалось весьма странным, если ремесленники будут знать — каждый в своей отрасли — названия орудий труда, и врач — названия всех инструментов и лекарств, которыми он пользуется, а полководец окажется столь глупым, что не будет знать имена своих командиров, которыми ему приходится пользоваться как своего рода инструментами, хочет ли он что-либо захватить, или охранить, или ободрить людей, или напугать их. Равным образом, когда ему хотелось кого-либо отличить, ему казалось наиболее правильным обращаться к такому человеку по имени. По его мнению, уверенность воинов в том, что они известны своему полководцу, заставляет их чаще искать случая отличиться у него на глазах и побуждает с большим рвением избегать позорных поступков. Он считал также совершенно нелепым, если полководец, желая дать какое-либо распоряжение, будет приказывать так, как это делают у себя дома некоторые из господ: «Пусть кто-нибудь сходит за водой» или «Пусть кто-нибудь нарубит дров» По его убеждению, при таких приказаниях все только смотрят друг на друга, но никто не берется выполнять распоряжение, все виновны, но никто не стыдится и не боится из-за того, что каждый одинаково виновен вместе со многими. Вот по этим-то причинам он и назьвал по имени всех, кому отдавал какое-либо приказание.

Такого мнения придерживался Кир о форме отдачи приказаний. Между тем воины поужинали, выставили караулы и, уложив необходимый багаж, легли спать. Когда наступила полночь, был дан сигнал рожком. Сказав Хрисанту, что он будет поджидать остальных на дороге впереди войска, Кир двинулся вперед вместе со своими гиперетами. Немногим позже появился Хрисант во главе воинов, одетых в панцири. Кир дал ему провожатых в дорогу и приказал идти поначалу не спеша, поскольку еще не все отряды двинулись в путь. Сам он встал у обочины дороги и подходившим командирам приказывал следовать вперед в должном порядке, а к опаздывавшим посылал своих людей с требованием поторопиться. Когда все уже двинулись в путь, Кир послал к Хрисанту всадников с известием, что уже все выступили и что он может идти быстрее. А сам медленно поехал вперед, наблюдая движение отдельных колонн. Если он видел, что воины идут в строгом порядке и в полной тишине, то он подъезжал к ним и спрашивал, кто они, а узнав, хвалил; если же замечал какой-либо отряд в смятении, то старался выяснить причину этого и прекратить беспорядок.

Нам осталось упомянуть еще об одном распоряжении Кира во время ночного марша: он выслал впереди всего войска небольшое число легковооруженных пеших воинов, которые должны были идти, не теряя из виду Хрисанта и поддерживая с ним связь; вслушиваясь во все и все замечая, они должны были докладывать Хрисанту о том, что представлялось важным. У них был свой командующий, в обязанности которого входило поддерживать порядок среди своих воинов и докладывать обо всем, заслуживающем внимания, не докучая, однако, пустяковыми сообщениями.

В таком порядке он шел всю ночь. Когда же наступил день, он оставил конницу кадусиев позади, при их пехоте, которая шла последней, дабы и пехота тоже не была лишена прикрытия конницы. А всем остальным всадникам он велел скакать вперед, откуда именно и ожидали врагов, чтобы в случае их появления идти навстречу и сражаться, имея наготове необходимую боевую силу, а если у врагов будет замечена попытка к бегству, — чтобы тут же со всей решимостью их преследовать. У Кира раз и навсегда было установлено, кому из всадников бросаться в погоню, а кому — оставаться возле него; но чтобы весь строй рассыпался — этого он никогда не допускал.

В таком порядке вел свое войско Кир. Сам он, однако, не оставался на одном месте, но, разъезжая и появляясь то там, то здесь, наблюдал и заботился обо всем необходимом для своих людей. Так шло вперед войско Кира.

 

Глава IV

В коннице Га дата был один сильный и влиятельный человек; как только он заметил, что господин его изменил ассирийскому царю, он тут же решил, что если с Гадатом случится какая-либо беда, то ему достанутся от ассирийцев все владения Гадата. Так вот, он посылает одного из преданных ему людей к ассирийскому царю и велит своему посланцу, если тот застанет ассирийское войско уже в области Гадата, передать царю ассирийцев, что стоит тому только устроить засаду, как он легко захватит Гадата со всем его отрядом. Он поручил также объяснить, что у Гадата войско ничтожное и что Кир его не сопровождает; он указал также путь, которым Гадат будет следовать. Одновременно, чтобы царь ему больше поверил, он передал приказ своим слугам сдать ассирийскому царю крепость, которой он владел в стране Гадата, со всеми собранными там запасами. Он заверил царя, что прибудет к нему сам, убив Гадата, если удастся, а если нет, то, по крайней мере, чтобы впредь сражаться на стороне ассирийца. Когда отряженный для этой цели гонец, скача во весь дух, прибыл к ассирийскому царю и объяснил, с каким поручением он явился, тот, выслушав, немедленно овладел крепостью и с большим числом всадников и колесниц устроил засаду в деревнях, тесно примыкающих друг к другу. Гадат, приблизившись к этим деревням, послал несколько всадников вперед на разведку. Когда ассирийский царь заметил приближение разведчиков, он приказал двум или трем колесницам и нескольким всадникам выйти из укрытия и удариться в бегство, как будто их было мало и они были напуганы. Разведчики, как только увидели это, стали их преследовать и ободряюще махали руками Гадату, так что и тот, введенный в заблуждение, тоже бросился преследовать врага изо всех сил. Когда ассирийцы решили, что Гадат попался, они выскочили из засады. Увидев их, воины Гадата обратились в бегство, а те, как и нужно было ожидать, стали их преследовать. В этот момент всадник, замысливший зло против Гадата, нанес ему удар; свалить Гадата ему не удалось, но он все же ранил его в плечо. Нанеся этот предательский удар, он стал отставать до тех пор, пока его не нагнали преследующие. Его узнали, и вот он уже с великим усердием нахлестывает коня и вместе с царем преследует Гадата.

Тут, конечно, многие из воинов Гадата, у которых лошади еле шли, были застигнуты ассирийцами, мчавшимися на свежих конях. Вообще всем уже приходилось плохо из-за того, что кони были изнурены походом, как вдруг всадники Гадата увидели Кира, подходившего со своим войском. Можно представить себе, с какой радостью, как будто после бури в надежную гавань, устремились они к нему. Кир поначалу удивился, а когда понял, в чем дело, то, покуда враги продолжали нестись вперед, он тоже повел свое войско навстречу, сохраняя полный порядок; когда же враги осознали происходящее и ударились в бегство, тут уже Кир велел начать преследование тем всадникам, кому было приказано это делать, а сам с остальными воинами следовал за ними таким образом, чтобы можно было оказать поддержку. Тут воины Кира захватывают колесницы ассирийцев, одни — пустые, так как возничие с них попадали при резком повороте или от иных причин, а другие — на ходу, когда всадники отрезали им путь к отступлению. Они убивают также множество вражеских воинов и среди них того, кто нанес удар Гадату. Что же касается пеших ассирийских воинов, которые в тот момент осаждали дворец Гадата, то одни из них нашли убежище в другой крепости, отложившейся от Гадата, а другие успели укрыться в одном из больших городов, принадлежавших ассирийскому царю; туда же бежал и сам царь с оставшимися у него всадниками и колесницами.

Добившись такого успеха, Кир вернулся в область Гадата. Отдав распоряжения тем, кому надлежало сторожить пленников, он тотчас отправился посмотреть, как чувствует себя Гадат после ранения. На пути его встречает сам Гадат, уже с перевязанной раной. Увидев его, Кир обрадовался и сказал:

— Я шел к тебе, чтобы узнать, как ты себя чувствуешь.

— А я, — воскликнул Гадат, — клянусь богами, шел, чтобы еще раз взглянуть на тебя и убедиться своими глазами, каков должен быть человек со столь прекрасной душой. Ведь ты, как я хорошо знаю, нисколько во мне не нуждаешься, и никогда не обещал мне такой поддержки, и я никогда не оказывал тебе никакой услуги. И все же из одного убеждения, что я принес какую-то пользу твоим друзьям, ты с великим усердием поспешил мне на помощь: предоставленный самому себе, я наверняка бы погиб, но благодаря тебе я спасся. Клянусь богами, Кир, если бы я оставался таким, каким я был рожден от природы, и мог иметь детей, не знаю, удалось бы мне заполучить для себя такого сына. Ведь я знаю, какими бывают иные сыновья; взять, к примеру, нынешнего царя ассирийцев, который своему отцу доставил гораздо больше огорчений, чем может причинить теперь тебе. Кир возразил на это:

— Поистине, Гадат, ты не замечаешь гораздо большего чуда, если восхищаешься только мною.

— А что же это такое? — спросил Гадат.

— А то, — отвечал Кир, — что столько персов проявило заботу о тебе, столько мидян, столько гирканцев, кроме того все находящиеся здесь армяне, саки и кадусии.

— О Зевс, — обратился Гадат с мольбою к небу, — пусть боги дадут много счастья этим воинам, но во сто крат больше тому, кто сделал их такими, какие они есть. А чтобы мы смогли радушно угостить этих людей, которых ты, Кир, удостаиваешь похвалы, прими эти подношения, — все, что я могу предложить тебе.

Тут по его приказу пригнали множество скота, так что, кто хотел, мог принести жертвы богам, а все войско получило угощение, достойное его подвига и успеха.

Между тем предводитель кадусиев, который охранял тыл и не участвовал в преследовании врага, тоже захотел совершить какое-нибудь славное дело, и потому, не посоветовавшись и не сказав ничего Киру, устремилея в набег на земли, расположенные вблизи Вавилона. В то время как его всадники рассыпались в разные стороны, ассирийский царь вышел из города, где он укрылся, и, ведя войско, построенное в строгий боевой порядок, повстречался с кадусиями. Заметив, что они одни, он тут же устремился в атаку, убивает предводителя кадусиев и многих других воинов, захватывает часть их лошадей и отбирает добычу, которую они угоняли. Преследование кадусиев царь продолжал до тех пор, пока это ему казалось безопасным, а затем повернул обратно. Лишь к вечеру первые из кадусиев, ускользнувших от погони, достигли своего лагеря. Как только Кир услышал о случившемся, он тут же вышел навстречу кадусиям и всех, кого видел ранеными, подбадривал и отправлял к Гадату, чтобы там им была оказана помощь, а остальных размещал по палаткам и заботился, чтобы у них было все необходимое. При этом он призвал к себе на помощь некоторых из персов-гомотимов, тем более, что в подобных случаях благородные люди охотно вызываются помочь.

По всему было видно, что Кир сильно огорчен происшедшим; когда другие в положенный час отправились ужинать, Кир со своими гиперетами и врачами все еще занимался пострадавшими, не оставляя никого без попечения, насколько это от него зависело. Он лично хотел позаботиться о каждом раненом, а если ему это не удавалось, он тут же посылал людей для оказания необходимой помощи.

Лишь покончив с этими хлопотами, они отправились спать. С наступлением дня Кир через глашатая велел собраться предводителям всех отрядов, а кадусиям прийти всем, и выступил перед ними с такой речью:

— Союзные воины! То, что случилось, вполне в характере человеческой природы, ибо, на мой взгляд, нет ничего удивительного в том, что люди, оставаясь людьми, совершают ошибки. Однако из случившегося только что несчастья надлежит извлечь добрый урок: никогда не надо отделять от целого войска часть, которая окажется слабее войска врагов. Этим я вовсе не хочу сказать, что при случае нельзя отправиться на дело даже с меньшим отрядом, чем тот, с которым ушел предводитель кадусиев. Если ты двинешься, уведомив того, кто может оказать поддержку, то в этом случае вполне допустимо отделение: тому, кто останется, можно обманным маневром отвлечь неприятеля в сторону от ушедшего отряда или вообще причинить неприятности врагам и этим обеспечить безопасность друзьям. В таком случае отделившийся отряд вовсе не будет лишен поддержки, сохранив связь с главными силами. Тот же, кто уйдет, не сообщив, где он будет, ставит себя в положение такое же, как если бы он совершал поход в полном одиночестве. Впрочем, — продолжал Кир, — если бог пожелает, то мы скоро отплатим врагам за эту неудачу. Как только вы покончите с завтраком, я поведу вас туда, где случилось несчастье. Мы похороним погибших, а затем покажем врагам, что там, где они, по их мнению, одержали верх, стоят новые воины, готовые одолеть их, если бог того пожелает, чтобы впредь они не радовались, глядя на место, где они погубили наших союзников. А если они не выйдут навстречу, мы сожжем их селения и разорим страну, чтобы они не ликовали, глядя на причиненные нам несчастья, но тяжко мучились при виде собственных бед. Итак, — заключил Кир, — все остальные пусть идут завтракать, а вы, кадусии, сначала пойдите и изберите себе предводителя, так, как у вас положено по закону, чтобы он впредь заботился о вас с помощью богов и с нашей помощью, если что-либо вам понадобится от нас. А когда изберете, пришлите ко мне того, кто будет выбран.

Кадусии так и сделали. Когда же настал час выступать в поход, Кир указал командиру, избранному кадусиями, его место в строю и велел ему вести свой отряд рядом с ним, Киром, чтобы, как он сказал, «мы по возможности ободрили твоих людей». В таком порядке они двинулись вперед и, придя на место, занялись погребением павших кадусиев и стали опустошать страну. Совершив все это, они вернулись обратно во владения Гадата, принеся с собой необходимые припасы из вражеской страны.

Кир понимал, что жителям близлежащих от Вавилона селений, которые отложились к нему, придется плохо, если он сам не будет постоянно находиться поблизости. Поэтому всем вражеским воинам, которых он отпускал на волю, он велел говорить ассирийскому царю — и подтвердил это через специально посланного глашатая, — что он готов позволить всем земледельцам обрабатывать землю и не будет их обижать, если и царь, со своей стороны, позволит возделывать землю работникам тех хозяев, которые перешли на сторону персов. «Ведь если ты и станешь чинить помехи, — заявлял Кир, — то сможешь помешать лишь немногим, ибо земля, которая принадлежит людям, перешедшим на мою сторону, невелика по размерам, между тем как я могу оставить в твоем распоряжении большие пространства возделываемой земли. Затем при сборе урожая, если будет идти война, то выгоду, конечно, получит тот, на чьей стороне окажется победа; если же будет мир, то в выигрыше, несомненно, останешься ты. А если кто-либо из моих сторонников поднимет оружие против тебя или кто-либо из твоих подданных — против меня, то каждый из нас сумеет отразить нападение, насколько это будет в его силах».

Дав глашатаю такое поручение, Кир отослал его к царю. Как только ассирийцы услышали об этом, они всеми способами стали убеждать царя согласиться с предложением Кира и, насколько только возможно, уменьшить тяготы войны. То ли он был убежден своими соплеменниками, то ли и сам того желал, но так или иначе ассирийский царь одобрил эти предложения, и было заключено соглашение, чтобы для работающих на полях был мир, а война шла между вооруженными воинами. Такое соглашение заключил Кир в интересах земледельцев. А стада домашнего скота он предложил своим новым друзьям перегнать, если они хотят, во владения персов; скот же, принадлежащий неприятелю, Кир разрешил угонять откуда угодно, для того чтобы поход доставлял больше радости союзникам. Ведь воинам грозили те же опасности, даже если бы они стали воздерживаться от грабежа, между тем как добывание провианта у неприятеля могло сделать походную жизнь, безусловно, более легкой.

Кир стал уже готовиться к отъезду, когда к нему явился Гадат со множеством самых разнообразных даров, как подобало владельцу большого состояния. Между прочим, он пригнал много коней, отобрав их у части своих всадников, которым он более не доверял из-за прошлого покушения. Приблизившись к Киру, он сказал:

— Кир, я отдаю тебе нынче эти дары, и ты можешь распоряжаться ими, как тебе угодно. Однако знай, что и все прочее мое достояние принадлежит тебе. Ведь у меня нет и уже никогда не будет родного сына, которому, я смогу оставить свое богатство. С моей смертью неизбежно угаснут и весь наш род и наше имя, А между тем, Кир, клянусь богами, которые все видят и все слышат, я пострадал таким страшным образом, не сказав и не сделав ничего обидного и ничего постыдного.

При этих словах он залился слезами, оплакивая свою судьбу, и больше уже не мог говорить. Выслушав его, Кир посочувствовал ему в горе, а затем сказал так:

— Конечно, я приму твоих коней; ведь и тебе я принесу больше пользы, отдав их людям более преданным, чем нынешние твои всадники, если только верно твое суждение о них, да и сам я смогу быстрее достичь того, чего так давно желаю, — довести персидскую конницу до десяти тысяч человек. Однако все прочие подарки ты возьми обратно и сохрани до тех пор, пока не увидишь, что я достаточно богат, чтобы отблагодарить тебя не хуже твоего. Ведь если ты напоследок одаришь меня более щедро, чем сам получишь от меня, то, клянусь богами, не знаю, смогу ли я не испытывать чувства стыда. На это Гадат сказал:

— Этим заверениям твоим я верю, ибо вижу, каков твой характер.

Однако ты подумай, могу ли я сохранить все эти сокровища. Ведь пока мы были друзьями с царем ассирийцев, владения моего отца по праву могли считаться прекрасными. Расположенные поблизости от величайшего города Вавилона, они давали нам возможность пользоваться выгодами, какие доставляет большой город, а от всех его тягот мы легко могли избавиться, укрывшись здесь у себя. Но сейчас, когда мы стали врагами, каждому должно быть ясно, что, стоит тебе уйти, и мы подвергнемся страшной опасности — и мы сами, и все наше достояние. Я думаю, нам придется вести ужасную жизнь, имея под боком врагов и видя, что они сильнее нас. Конечно, мне могут возразить: «Так почему же ты не подумал обо всем этом прежде, чем отпадать от царя?» Да потому, скажу я, Кир, что я из-за обиды и гнева стремился не к безопасности, а постоянно вынашивал только один замысел: как отплатить сполна этому недругу богов и людей, который всегда пылает ненавистью, но даже не к тому, кто причинил ему обиду, а ко всякому, в ком он почувствует человека лучше себя. Поэтому я убежден, что, будучи сам негодяем, он всегда будет обзаводиться союзниками из числа людей, еще более скверных. А если среди них и окажется человек сравнительно порядочный, то ты можешь не беспокоиться, Кир; тебе отнюдь не придется вести борьбу с достойным противником, ибо царь сам поведет эту борьбу всеми возможными способами, пока не избавится от того, кто превосходит его доблестью. Однако причинить горе мне — это, я думаю, он вполне сможет сделать и с помощью негодяев.

Слушая Гадата, Кир решил, что тот говорит о вещах, несомненно заслуживающих внимания. Поэтому он сразу предложил:

— А почему бы тогда, Гадат, нам не укрепить твои крепости надежною стражей, чтобы ты мог распоряжаться ими и чувствовать себя, в полной безопасности, когда бы ты ни пришел сюда? Сам же ты мог бы остаться в нашем войске, чтобы, если только боги по-прежнему будут за нас, царь испытывал страх перед тобой, а не ты перед ним. Все, что доставляет тебе радость из твоего имущества, или с кем тебе приятно проводить время, — все это ты можешь взять с собой в поход. Как мне кажется, ты мог бы быть для меня очень полезен, а я, со своей стороны, постараюсь помочь тебе чем могу. Услышав о такой возможности, Гадат с облегчением вздохнул и сказал:

— Только успею ли я со сборами до твоего ухода? Ведь я хочу взять с собой и свою мать.

— Конечно, клянусь Зевсом, — успокоил его Кир, — ты вполне успеешь. Во всяком случае я задержу выступление до тех пор, пока ты не скажешь, что у тебя все готово.

После этого Гадат отправился, чтобы с помощью Кира укрепить свои крепости гарнизонами. В дорогу он взял с собой все, что могло украсить жизнь такого богатого человека. Он решил также увести с собой часть своих людей, как из числа оставшихся ему верными, чье общество ему было приятно, так и многих из тех, кому он не доверял, принудив этих последних взять с собой либо жен, либо братьев, (либо детей), чтобы держать их таким образом связанными по рукам и ногам. Выступив в поход, Кир сразу велел Гадату занять место среди людей его свиты, чтобы можно было пользоваться его советами по поводу дорог, источников воды и запасов фуража и хлеба и благодаря этому разбивать лагерь в местах, где в изобилии есть все необходимое.

Когда, продвигаясь вперед, Кир завидел город вавилонян и решил, что дорога, по которой они шли, ведет под самые стены города, он подозвал к себе Гобрия и Гадата и спросил, нет ли другого пути, чтобы можно было пройти не так близко от городских стен.

— Есть другие дороги, господин, и даже не одна, — отвечал Гобрий. — Но я думал, что ты сам захочешь теперь пройти как можно ближе от города, чтобы показать царю, каким большим и превосходным войском ты уже располагаешь. Ведь даже тогда, когда у тебя было гораздо меньше сил, ты подходил вплотную к стенам города и он мог видеть, что нас немного. Теперь же, если даже он как-то и подготовился, — ведь он заявил тебе, что ему надо еще подготовиться к сражению с тобой, — все равно я уверен, что при взгляде на твои силы его собственные покажутся ему снова совершенно недостаточными. В ответ на это Кир сказал:

— Сдается мне, Гобрий, что ты недоумеваешь, почему тогда, когда со мной было гораздо меньшее войско, я подступил к самым стенам города, а теперь, когда я располагаю большими силами, мне не хочется подходить под самые стены. Ты не должен, однако, удивляться, ибо не одно и то же — подступать к городу и проходить мимо. Идя на приступ, все выстраиваются таким образом, чтобы как можно лучше было сражаться; да и при отходе благоразумные воины сохраняют такой порядок, при котором они могут отойти с наибольшей безопасностью, а не с наибольшей быстротой. Наоборот, двигаясь в походе мимо крепости, приходится идти так, что войско включает вереницу повозок и длинный хвост остального далеко растянувшегося обоза. Для всего этого необходимо прикрытие из вооруженных воинов и никоим образом нельзя выставлять обоз на глаза неприятелю без вооруженной защиты. Разумеется, при таком порядке движения боеспособная часть войска неизбежно вытягивается в тонкую и слабую линию. Если враги из крепости пожелают сомкнутым строем атаковать в каком-либо месте, то, где бы они тут ни напали, везде они вступят в борьбу более сильными, чем проходящие мимо. К тому же для двигающихся длинной колонной длинными оказываются и маршруты движений на помощь отдельным отрядам, между тем как воины из крепости могут быстро сделать короткую вылазку и вернуться обратно. Если же мы будем идти мимо крепости, сохраняя дистанцию, которая и нынче позволяет нам двигаться вытянутой колонной, то враги и так смогут увидеть величину нашего войска; при этом из-за вооруженной охраны вся проходящая масса будет являть собой грозное зрелище. Тогда, если враги и вправду решатся на какую-нибудь вылазку, мы сможем издалека заметить их, и они не застанут нас врасплох. Впрочем, друзья, — продолжал Кир, — они едва ли отважатся на нападение — для этого им придется далеко отойти от своих стен, разве что они решат, что они вообще сильнее всего нашего войска. Ведь отступление для них будет весьма опасным.

Когда Кир кончил, присутствующие согласились, что он говорит правильно, и Гобрий повел войско так, как того желал Кир. По мере того, как войско проходило мимо города, Кир все время усиливал остававшуюся в арьергарде часть.

Двигаясь таким образом, Кир в положенный срок достигает границ Сирии и Мидии, откуда он в свое время выступил в поход. Из находившихся здесь трех сирийских крепостей одну, самую слабую, он сразу же взял штурмом. Что же касается двух других, то Кир и Гадат, действуя один страхом, а другой убеждением, заставили их гарнизоны сдаться.

 

Глава V

Когда со всем этим было покончено, Кир посылает к Киаксару гонца с предложением прибыть в его лагерь, чтобы они могли решить, как поступить с только что захваченными крепостями, и чтобы Киаксар, сделав смотр войску, дал свой совет относительно общего положения и того, что, по его мнению, теперь надлежит предпринять. «Ты добавишь, — сказал Кир гонцу, — что если он того хочет, то я сам могу отправиться к нему и стану лагерем рядом с ним». Гонец отправился, чтобы передать эти предложения. А Кир тем временем велел как можно роскошнее украсить шатер ассирийского царя, который мидяне выделили для Киаксара, доставить туда различную утварь, какая у них имелась, и поместить в женской половине шатра наложницу вместе с арфистками, которые тоже были выделены для Киаксара. Мидяне занялись исполнением этого приказа. Между тем посланный к Киаксару гонец изложил все, что было ему поручено. Выслушав его, Киаксар решил, что войску Кира лучше оставаться на границе. Ведь к тому времени уже явились те персидские воины, за которыми посылал Кир, а их было сорок тысяч лучников и пельтастов. Видя, как сильно опустошают новые пришельцы мидийскую землю, Киаксар полагал, что, пожалуй, лучше избавиться и от этих, чем принимать еще одно войско. Впрочем, командир, приведший новых воинов, в соответствии с распоряжением Кира спросил Киаксара, нужны ли они ему, а когда тот ответил, что не нужны, в тот же день, как только услышал о прибытии Кира, отправился к нему со всем своим отрядом.

На следующий день выступил и Киаксар с той частью мидийских всадников, которая у него еще оставалась. Когда Кир услышал о его подходе, он взял с собой конницу персов, уже достаточно многочисленную, всех мидян, армян и гирканцев, а также тех из остальных союзников, у кого были лучшие кони и лучшее вооружение, и выступил навстречу, желая показать Киаксару свое войско. Когда тот увидел, что за Киром следует множество великолепных воинов, а за ним самим лишь небольшая и жалкая свита, он почувствовал в этом что-то унизительное и сильно огорчился. Когда Кир сошел с коня и приблизился к Киаксару, намереваясь по обычаю поцеловать его, Киаксар тоже сошел с коня, но отвернулся; он уклонился от поцелуя, и было видно, что он плачет. Тогда Кир велел всем остальным отойти в сторону и отдыхать, а сам взял Киаксара за руку и отвел его в сторону от дороги под тень пальм. Он велел постелить для Киаксара несколько мидийских ковров и, усадив его там и сам сев рядом, начал такой разговор:

— Скажи мне, ради богов, дядя, почему ты на меня сердишься и какая неприятность заставила тебя так огорчаться? На это Киаксар ответил:

— Кир, по общему мнению, я происхожу из царского рода, столь древнего, насколько простирается человеческая память; мой отец был царем и я сам таковым считаюсь. Между тем я вижу, с какой жалкой и недостойной меня свитой я подъезжаю к тебе, тогда как ты в окружении моих собственных слуг и других войск являешься сильным и величественным. Такое унижение, я думаю, неприятно претерпеть и от врагов, но много неприятнее, о Зевс, испытать его от тех, от кого я менее всего мог бы это ожидать. Мне кажется, я предпочёл бы десять раз провалиться сквозь землю, чем предстать пред взором людей столь жалким образом и видеть, как мои подданные пренебрегают мною и насмехаются надо мной. Ибо я прекрасно знаю, — продолжал Киаксар, — что не только ты теперь могущественнее меня, но и мои рабы встречают меня, став сильнее, чем я сам. Они теперь так великолепно снаряжены, что могут скорее сами причинить мне зло, чем испытать его от меня.

Говоря это, он уже совершенно не мог сдерживать слез, так что от жалости и у Кира тоже глаза наполнились слезами. Однако, переждав немного, Кир возобновил разговор:

— Нет, Киаксар, ты и говоришь неверно и думаешь неправильно, если считаешь, что благодаря моему присутствию мидяне теперь настроены так, что способны причинить тебе зло.

Конечно, я не удивляюсь тому, что ты гневаешься и страшишься их. Однако по справедливости ли ты сердишься на них или напрасно, — этого я не стану касаться, ибо знаю, что тебе было бы неприятно слушать, как я веду речь в их защиту. Как бы то ни было, я считаю большой ошибкой, когда начальник сердится сразу на всех подчиненных. Ведь устрашая многих, он многих же неизбежно делает себе врагами, а сердясь сразу на всех, он всех их толкает к опасному согласию.

Будь уверен, что именно поэтому я и не стал их отсылать обратно до своего возвращения, боясь, чтобы из-за твоего гнева не случилось чего-нибудь такого, что огорчило бы нас всех. Теперь, с помощью богов, когда я здесь, все это не сулит тебе никакой опасности. Однако мне крайне неприятно, что ты считаешь меня своим обидчиком: между тем как я стараюсь изо всех сил оказывать друзьям как можно больше услуг, меня подозревают в стремлениях совсем противоположных.

— Впрочем, — продолжал Кир, — не будем вот так, наобум, обвинять друг друга. Лучше выясним, если это возможно, в чем состоит обида, которую я причинил тебе. Я могу предложить условие, самое справедливое при такого рода спорах между друзьями: если окажется, что я причинил тебе какое-нибудь зло, то я признаюсь, что нанес тебе обиду. Но если окажется, что я не делал и не желал тебе никакого зла, то разве не придется и тебе также признаться, что ты не претерпел от меня никакой обиды?

— Ну, разумеется, — согласился Киаксар.

— А если вдобавок станет ясно, что я даже оказал тебе услугу и вообще радел как можно больше о твоих интересах, то разве не буду я тогда скорее заслуживать похвалы с твоей стороны, чем порицания?

— Это будет только справедливо, — сказал Киаксар.

— Тогда, — продолжал Кир, — давай посмотрим все мои действия по порядку; так более всего будет ясно, какое из них хорошее, а какое плохое. Давай начнем с моего назначения в командующие, если только тебя устраивает начать с этого момента. В самом деле, когда ты услышал о сборе многочисленных вражеских армий и об их выступлении против тебя и твоей страны, ты сразу же послал гонцов к персидским властям, требуя помощи, а ко мне лично обратился с просьбой, чтобы я сам постарался возглавить поход, если какое-либо войско персов пойдет тебе на помощь. Разве я не внял этим твоим просьбам и не явился к тебе во главе многочисленного, насколько это было возможно, отряда, составленного из самых лучших воинов?

— Да, явился, — подтвердил Киаксар.

— Ну так, скажи мне прежде всего, усмотрел ли ты тогда в моем поступке какое-либо обидное для себя действие или, может быть, наоборот, благодеяние?

— Несомненно, — признал Киаксар, — что в этих, по крайней мере, действиях заключалось благодеяние.

— Что же, — продолжал Кир, — когда враги пришли и надо было сражаться с ними, заметил ли ты хоть раз, что я отказывался от труда или избегал какой-либо опасности?

— Нет, клянусь Зевсом, — отвечал Киаксар, — конечно, нет.

— Что же, когда победа с помощью богов осталась за нами и враги отступили, а я стал призывать тебя, чтобы мы вместе их преследовали, вместе покарали, вместе пожали плоды удачного дела, — разве во всем этом ты можешь обнаружить у меня какое-либо стремление к своекорыстной выгоде? Так как Киаксар безмолвствовал, то Кир продолжал:

— Но раз ты предпочитаешь хранить молчание, нежели отвечать на вопрос, то скажи мне тогда, считаешь ли ты, что я нанес тебе обиду тем, что избавил от участия в рискованном деле, коль скоро тебе казалось небезопасным пускаться в преследование, и вместо этого попросил отправить со мною часть твоих всадников? Ведь если и этой просьбой я обидел тебя, — я, который до этого сам предоставил себя в твое распоряжение, — то изволь это обосновать. Поскольку Киаксар и на это не мог ничего ответить, то Кир сказал:

— Но если ты и на это не хочешь отвечать, то скажи мне, в чем дальше я мог тебя обидеть? Когда ты ответил мне, что тебе не хотелось бы, видя, как мидяне веселятся, лишать их удовольствия и принуждать вновь к опасному делу, неужели, по-твоему, я снова оскорбил тебя, когда вместо того, чтобы рассердиться на тебя за отказ, я лишь попросил тебя об одолжении, которое, как я знал, и тебе не стоило никакого труда предоставить и от мидян легче всего было потребовать: я попросил тебя разрешить, чтобы со мной отправились лишь те, кто пожелает. Очевидно, что, получив твое согласие, я еще ничего не выиграл, так как мне предстояло добиться согласия воинов. Итак, я отправился уговаривать их, и кого убедил, с теми и выступил в поход по твоему разрешению. Если ты считаешь это основанием к обвинению, то, выходит, принятие от тебя любого дара таит в себе угрозу обвинения. Но вот мы отправились в поход: что из содеянного нами со времени нашего выступления не стало ясным свидетельством нашей правоты? Разве не был взят лагерь врагов? Разве не погибло множество из тех, кто пошел на тебя войною? Да и из оставшихся в живых неприятелей многие лишились оружия, многие — своих коней. Кто раньше грабил и разорял твои владения, у тех, как ты видишь, твои друзья взяли богатую добычу и теперь гонят ее и для тебя самого, и для твоих подданных. Наконец, самое важное и самое прекрасное деяние: смотри, как увеличилась твоя страна и как сократились владения врагов. Их крепости теперь в наших руках, а твои, которые ранее перешли во владение сирийцев, теперь снова вернулись под твою власть. Что из этого для тебя могло быть вредно или что не выгодно для тебя, — выяснять подобную нелепость у меня, по правде сказать, нет ни малейшего желания. Тем не менее ничто не мешает выслушать твои разъяснения. Ответь же, что ты думаешь по поводу этих действий. Сказав это, Кир умолк, и тогда Киаксар начал свою ответную речь:

— Конечно, Кир, я не решусь сказать, что дела, которые ты совершил, дурны. Тем не менее знай, что эти благие поступки такого свойства, что чем их оказывается больше, тем более они меня тяготят. Ведь я безусловно предпочел бы силою своих войск расширять пределы твоей страны, чем видеть, как мои владения приумножаются тобою, ибо для тебя такой поступок прекрасен, а мне это же самое несет бесчестье. Думаю также, что мне доставило бы больше радости одарять тебя ценными подарками, чем принимать их от тебя вот так, как ты мне нынче их преподносишь. Ибо, обогащаемый тобою в этом отношении, я чувствую, однако, как становлюсь беднее во многих других. Я думаю также, что мне доставило бы меньше печали видеть, как мои подданные в чем-то — впрочем, не слишком значительном — терпят от тебя обиду, чем созерцать теперь те великие выгоды, которые они получили от тебя. А если тебе кажется, — продолжал Киаксар, — что я рассуждаю неразумно, то приложи все это не ко мне, а к себе самому и посмотри, как тебе это понравится. Что ты скажешь, если кто-нибудь вздумает задабривать собак, которых ты содержишь ради охраны своей жизни и своего достояния, и сделает их более преданными себе, чем тебе? Обрадует ли он тебя этой любезностью?

Если же тебе этот случай кажется ничтожным, то возьми и рассмотри другой. Что если кто-нибудь так расположит к себе твоих слуг, которых ты завел для сторожевой и военной службы, что они больше захотят состоять при нем, чем при тебе? Будешь ли ты признателен ему за такую услугу? Наконец, возьми то, что людям всего милее и чем они дорожат более всего на свете: что если кто-нибудь так начнет ухаживать за твоей женой, что заставит полюбить его больше, чем тебя? Обрадует ли он тебя таким добрым делом? Я думаю, едва ли; более того, я уверен, что таким поступком он сильнее всего обидит тебя. А чтобы ты мог представить себе случай, совершенно сходный с моим, допустим, что кто-нибудь так задобрит персов, которых ты привел с собой, что они с большей радостью пойдут за ним, чем за тобой. Сочтешь ли ты такого человека своим другом? Думаю, что нет; наоборот, ты увидишь в нем злейшего врага, даже большего, чем если бы он погубил многих твоих воинов. Ну а если кто-нибудь из твоих друзей, в ответ на твое любезное предложение взять, сколько угодно из твоего добра, прихватит с собой все, сколько сможет, и таким образом сам обогатится за твой счет, а тебе не оставит даже малого, — сможешь ли ты считать такого безупречным другом? Между тем, Кир, нынче, мне кажется, я оказался по твоей милости если и не точно в таком, то в весьма сходном положении. Ты говоришь как будто бы правду; однако, когда я разрешил тебе взять добровольцев, ты ушел, прихватив с собой все мое войско, а меня оставил в полном одиночестве. И вот теперь ты приносишь мне добычу, которую захватил с помощью моего войска, и умножаешь мои владения моею же силой. А я вроде бы и не причастен к этим успехам и, словно какая-нибудь женщина, предоставляю другим оказывать мне услуги. В глазах всех людей и в первую очередь в глазах этих моих подданных ты выступаешь настоящим мужчиной, а я — бездельником, не достойным власти. И это ты считаешь доброй услугой, Кир? Знай, что, если бы ты хоть сколько-нибудь радел обо мне, ты более всего остерегался бы лишить меня почета и уважения. Что пользы от того, что владения мои расширяются, если на меня падает пятно бесчестья? Ведь до сих пор я властвовал над мидянами не потому, что я действительно был лучше их всех, а скорее потому, что они сами были убеждены в нашем полном превосходстве над ними. Он еще не кончил своей речи, как Кир перебил его:

— Во имя богов, дядя, если я в чем-нибудь угодил тебе раньше, то и ты теперь уступи моей просьбе: перестань покамест упрекать меня. Прежде убедись, как мы относимся к тебе, и если станет тебе ясно, что все содеянное мною было совершено для твоего блага, то на любовь мою ответь любовью и признай во мне своего благодетеля, а если окажется наоборот, тогда уже попрекай.

— Что ж, — заметил Киаксар, — быть может, ты и прав; я так и сделаю.

— Но тогда, — спросил Кир, — можно мне поцеловать тебя?

— Да, если ты хочешь.

— А ты не отвернешься от меня, как недавно?

— Нет, — сказал Киаксар, — не отвернусь. И тогда Кир поцеловал его.

Как только мидяне, персы и остальные воины увидели это, — а их всех беспокоило, к чему приведет эта встреча, — они тотчас же обрадовались и развеселились. Затем Кир и Киаксар сели на коней и двинулись вперед. Мидяне по знаку Кира последовали за Киаксаром, за самим Киром шли персы, а за ними все остальные. Когда все прибыли в лагерь и Киаксара препроводили в убранный для него шатер, специальные слуги занялись приготовлением всего необходимого для мидийского царя. Все время до ужина, пока Киаксар был ничем не занят, к нему приходили мидяне, одни по собственному побуждению, но большинство по указанию Кира, и подносили ему дары: тот — красивого виночерпия, другой — хорошего повара, третий — пекаря, четвертый — арфистку, пятый — чашу, шестой — красивое одеяние. Каждый, как правило, дарил ему хоть что-нибудь из своей добычи, так что Киаксар не думал уже теперь, как прежде, что Кир собирался склонить мидян к отпадению от него или что мидяне оказывают ему меньше уважения, чем раньше.

Когда наступило время ужина, Киаксар позвал Кира и просил его по случаю встречи впервые после долгой разлуки отужинать вместе с ним. Однако Кир отказался:

— Не приглашай меня, Киаксар, — сказал он. — Разве ты не понимаешь, что все эти воины, окружающие нас, находятся здесь по нашему приглашению? Я поступил бы некрасиво, если бы, забыв о них, стал заботиться о собственных удовольствиях. Убеждение, что ими пренебрегают, делает хороших воинов малодушными, а дурных — более наглыми. Ты проделал долгий путь, и потому ужинай теперь спокойно. И если кто оказал тебе внимание, отнесись к таким, в свою очередь, приветливо и угости их, чтобы они больше не боялись тебя. А я пойду и займусь тем, о чем я тебе говорил. Завтра рано утром, — сказал он в заключение, — сюда к твоим дверям явятся начальники отрядов, чтобы всем вместе посоветоваться с тобой о том, что нам делать дальше. Ты выйди и предложи нам тогда обсудить вопрос, надо ли дальше вести войну или уже настало время распустить войско.

После этого Киаксар отправился ужинать, а Кир собрал у себя тех из друзей, кто более всего был способен и обдумать и помочь совершить необходимое дело, и сказал им так:

— Друзья мои, с помощью богов мы теперь добились того, о чем давно мечтали: куда бы мы ни двинулись, везде теперь становимся хозяевами страны; мы видим, как силы врагов уменьшаются, а наши собственные возрастают и крепнут. Если союзники, ныне присоединившиеся к нам, пожелают и дальше оставаться вместе с нами, то мы, разумеется, сможем добиться еще большего успеха, будем ли мы действовать силою или убеждением. Но чтобы как можно большее число союзников согласились остаться, для этого вам надо потрудиться ничуть не меньше, чем мне. И как в сражении самым отважным считается тот, кто одолеет наибольшее число врагов, так и в деле убеждения тот будет признан по справедливости самым красноречивым и деятельным, кто сумеет склонить наибольшее число людей к одному мнению с нами.

Не старайтесь, однако, о том, чтобы блеснуть перед нами красноречием, с каким вы будете обращаться к каждому из собеседников. Лучше позаботьтесь о том, чтобы люди, которых каждый из вас уговорит, делами доказали свою добрую волю. Итак, — заключил он, — займитесь этим, а я постараюсь, насколько это в моих силах, устроить так, чтобы у воинов было все необходимое, прежде чем им придется решать вопрос о продолжении войны.