Непонятно что с тети-сониной нотной папкой, Золотая осень и губы от яблок липки, Засыпает, себя находит в трамвайных парках, Зарывает секретики возле чужой калитки. Непонятно кто, очкастая, рост сто сорок, Та, что мир постигает с катящихся с горки санок, Улыбается близоруко, когда спросонок Видит мамины руки. Но знает уже, что само — совершенствование – пустой, но желанный призвук. Знает, как смотреть сквозь льдинку – под этой призмой Настоящей душой становится каждый призрак. Не умеющая быть славной, но быть капризной Для себя умеет. Примеряющая на вырост Все фамилии мальчиков с острым и сладким жаром. В первый раз покупает стыдно вино на вынос, В первый раз понимает, что не получилось с жанром. Не умеющая носить городскую моду, В длинноватой юбке, в шарфе-мечте паяца. На «люблю тебя» отвечает «не хочешь в морду?», На «боюсь тебя» отвечает, что все боятся. Да, короткую стрижку можно не трогать феном, Да, в двенадцать ночи можно без провожатых. Вырастающая чуть выше, чем можно феям, Уходящая раньше, чем никому не жалко. Непонятно, с кем мечтающая о детях, За чужой любовью подглядывает сквозь щелку. Чтоб мечтать потом, как вырастить, как одеть их, Чтоб хоть как-то себя почувствовать защищенной. На перилах метро разучивает сонаты, Уступает места беременным, если просят. Знает точно, как все не надо, а то, что надо Не рассказывают, смеются, уходят в просинь. Знает смерть, позор, безденежье, ужас, хаос, Знает слабых, бомжей, предателей и женатых. Знает теплые плечи юных и сладких хамов Знает тех, кто редко рядом. Опять же надо Говорить про счастье так, будто ты-то знаешь, Сочинять сухие тексты с гортанным стоном. И идти, обмотавшись шарфом. Сквозь это знамя Светит горькое детство, изморозь, город сонный. Город санный, тетя Соня, последний поезд, До-минор сюиты Баха, кларнет и домра, Мокрый город, золотая пурга по пояс. Эти самые сладкие Десять минут До дома.