Апсары - пилоты небесных колесниц

Кукла Роузи

Настоящая повесть о событиях в Камбодже, когда на помощь правительству для борьбы с Пол Потом и его армией Красных Кхмеров были переданы вертолеты, для наземной поддержки войск. Эти вертолеты прибыли как гражданские и были на месте переоборудованы в боевые. Работы выполняли три специалиста, один из которых, инженер и руководитель, рассказывает о том, как все это происходило на самом деле.

Мной эти рассказы аккуратно изложены и слегка подкорректированы.

Роузи Кукла

 

Апсара — идеальная женственность, в ведийской мифологии, женское полу божество, небесные красавицы–танцовщицы в царстве Индры на вершине вселенской горы Сумету, управляющие небесными колесницами.

 

Вместо предисловия

«В середине 1994 года при помощи австралийских и индонезийских советников началась реорганизация камбоджийской армии. Из Польши и Чехии пришла большая партия танков Т-55 и БТР, из Словакии и с Украины поступили четыре вертолета Ми‑17. В 1996 году камбоджийская армия начала очередную кампанию против повстанцев.

Действия наземных сил поддерживали пять Ми‑17 в варианте «ганшипа»

Из книги «Опаленные джунгли Камбоджи»

Михаил Жирохов, журнал АвиАМастер, 02/2007

 

Прибытие

Усталый транспортный самолет АН‑12 от долгого висения на высоте семи тысяч и резких перепадов температуры тяжело плюхнулся на бетонку аэродрома Камбоджийской столицы.

Снижая обороты четырех движков, тяжело груженный Ан‑12 ухнул сначала правой четырехколесной тележкой главного шасси, а потом, подскочив на секунду в парении, тут же, глухо приложился сразу обоими носовыми и всеми четырьмя колесами левого шасси. Двигатели взревели, и самолет понесло, разворачивая вправо, на мокрой от влаге взлетно–посадочной полосы аэродрома Пномпень.

Петрович выделывался и притормаживал колеса правого шасси, а второй пилот Сашка двинул вперед рукоятку шага левого крайнего двигателя, что немедленно отразилось на положении самолета. Он хоть и мчался, угрожающе съезжая к краю по взлетке, взвизгивая тормозами, но уже выравнивался и пока что все еще не слетел с бетонки.

— ….. твою мать! — Различил Сашка недовольное ворчание Петровича.

— Резину, резину! Мать их! Ну, сколько же можно повторять, Сашка! Или нас сначала надо угробить, а уже потом, переобуть колеса? Так, что ли? Ну, что ты молчишь, Правочок!

— Ну, все через ….! — Негодовал Петрович.

— Потом опять будут пристегиваться со своим МСРП! Я знаю! У них так всегда, стоит только мне ошибиться… (МСРП‑12 — аварийный регистратор параметров полета или черный ящик).

— Ну, что ты все молчишь, Правочок? Сашка! Я же к тебе обращаюсь, в конце–то, концов?

А что мог сказать Сашка? Что, так как Петрович он никогда бы не сажал? О том, что расчет на заход и саму посадку Петрович выполнял на глазок, по старинке и потому нас, чуть было и не снесло с ВПП. И потом, этот визг тормозов на весь международный аэропорт? Это что? Разве же это не позор, что ли?

Команду авиационных специалистов Украинской вертолетной компании и нас, троих непосредственных исполнителей чьих–то коммерческих интересов, наконец–то доставили до конечного пункта нашего назначения в Камбоджийскую столицу.

И пока борт, попеременно завывая четырьмя движками, катился по рулежкам аэродрома, мы во все глаза, старались рассмотреть, место нашего будущего двухмесячного обитания, припадая к желтоватым стеклам стареньких иллюминаторов.

За окном проплыли высокие своды железных ангаров, без каких либо створок, потом в глубине одного из них мелькнул силуэт легкого вертолета, типа Элуэт, а потом справа, поплыл ряд мигарей, самолетов Миг‑21. Их, штук пятнадцать, наверное, выстроили в один ряд, крылом к крылу. Перед ними замерли в редкой цепочке фигурки людей, вооруженных автоматами.

Наш самолет, скрипнул тормозами колес, качнулся и, взревев напоследок, движками, замер на месте. Винты еще крутились, когда из распахнутой двери ударил незнакомый и очень душный, влажный поток горячего воздуха. В салоне сразу же запахло заграницей.

Вот и приехали! Ну, что же, будем здесь работать и жить, стараться здесь заработать для семьи. Как ни крути, а эта командировка, это ведь мой единственный шанс хоть как–то очухаться от того хронического безденежья в котором все мы прозябали тогда. Считай, что тебе повезло! Когда еще так получится?

Ну, все, с облегчением подумал я. Наконец–то закончилась эта тревожная эстафета с переездами, бестолковыми расспросами и ожиданием нашей доставки на место предстоящей работы.

Еще месяц назад я работал на авиазаводе и даже не мог себе представить, что все так стремительно закрутится по чьей–то настырной воле и случаю.

— Жора! — Так фамильярно и впервые, ко мне обратился директор. — Покажи Евгению Александровичу кабину и ответь на вопросы.

Отрываюсь от схемы, что метровой дорожкой разложили на подоконнике ангара и знакомлюсь. Оказывается, что есть еще чьи–то интересы к нашей, бывшей советской технике. Пролезаем в кабину вертолета, с новым знакомым и я поясняю, почему не получится установить в транспортном варианте вертолета Ми‑17 какую–то немыслимую скорострельную пушку. Он слушает внимательно и недоверчиво смотрит прямо в глаза своим колючим и обеспокоенным взглядом.

Потом я торопливо прощаюсь, дела! Но тут вмешивается случай. Я вижу, сквозь остекление кабины, как этот бизнесмен стоит и о чем–то расспрашивает моего товарища, перед самой кабиной. Из–за грохота клепки не слышу, только успеваю ухватить смысл вопроса.

Он опять о той же пушке! Нет, о крупнокалиберном пулемете. Ну, что за глупость!

Так знакомимся, все через противоречия. Они, эти противоречия, просто заложены во мне. Мешают по жизни, но не в данном случаи. Мои возражения, в этот раз приняты во внимание, как и желание, продолжить знакомство с каким–то там его бизнесом в Африке или какой–то Юго — Восточной Азии.

Ну, а потом все стремительно. Сборы, паспорт заграничный, подробные инструкции моим напарникам, которых я сам выбрал. И вот уже еду на шикарной машине, управляемой автопилотом, в багажнике сумка и всякие разные железки, что были наспех сняты с бортов чужих вертолетов. Но главное не в этом, а в том, что я все–таки еду в эту загадочную и таинственную командировку. Потом уже, спустя месяцы, по возвращению из командировки понял, что нас подставляли.

 

Авантюра

И вся эта командировка, сплошная авантюра. Кстати, авантюра это такие действия, с не предсказуемыми последствиями. В карты играть, это тоже авантюра, если не мухлевать, конечно. Вот и я попал в авантюру.

Во–первых, в то время, в Камбодже, вот уже более восьми лет шли непрерывно гражданская война.

Море крови, тысячи убитых, но при этом мешали мириться чьи–то коммерческие интересы. И хотя действовали запретительные санкции ООН, все равно, раз дерутся, то кто–то им подсунет в руки, кто Калаша, кто Шилку, а кто–то, что–то и посерьезней, к примеру, такой вертолет, как Ми‑17. И не беда, что гражданской модификации, это же наша, советская техника! Стоит только, таких как мы приставить к нему, как у всех наблюдателей прямо на глазах, и куда только денется эта его гражданская модификация! Через месяц наш вертолет ощетинится ракетами, балками, пулеметами и всякими военными подвесками. Сказывалась мысль конструкторская, технология двойных стандартов. Ведь это только у нас, в советское время придумали так, что бы двигатели вертолетные, шли и для танков, чтобы стволы пушечные крутили винты вертолетных редукторов и вращали трансмиссию редукторов хвостовой балки и еще, и еще… Вот какие были требования к технике, и что бы все было взаимозаменяемо на всякий случай. Что говорить, просто классная инженерная проработка была в советское время и в этом мы опять убеждались, но уже вдали, на земле Камбоджийской.

И хоть по прилету нашего самолета, у самого трапа, отчаянно спорили международные представители ООН, возражая против разгрузки военной техники, а наши в ответ им.

— Ну, что вы? Вы разве не видите, что это же борт гражданский, мирный небесный труженик! Вот смотрите, и нет никакого вооружения. Ни на фюзеляже, и даже нет кнопок на панелях верхнего пульта летчиков! Так, что простите, но нечего им нажимать! Нечем стрелять!

А те сомневались, качали головами, пока им русским языком не сказали! Вы же знаете, что русские так упрямы! Ну, куда же вы со своими принципами? К тому же американские президенты, на зеленых бумажках, лучше всяких запретов, и тем более всяких там, прописанных принципов!

Во–вторых, авантюрой попахивал сам замысел. Взять вертолет гражданский и где–то вдали, можно сказать прямо в поле, переоборудовать собственными силами. Именно мне, поручали переделать борт гражданский в военный, ударный вертолет и это без всякой поддержки со стороны. Потому, что в то время не очень–то получалось дружить между собой республикам бывшего союза, а мы, оказались между их интересами. Нам вся это высшая материя не улыбалась, нам бы чего покушать, да семьи свои прокормить! А вы говорите, что кто–то был против!

Союз распался, и затрещали наши заводы и фабрики, а следом и все мы без зарплаты остались. А человек он ведь хоть и мал, но теплокровный и он не змея какая–то, которой может быть достаточно, только раз в месяц что–то там проглотить, а нам и нашим детям, надо каждый раз что–то кушать, а еще лучше, так по три раза на день. Потому мне с родственниками пришлось взяться, помимо работы за охрану на стройке. Один знакомый прораб подсобил. Днем на работе, а по ночам стройку охранял. И можно сказать, слава богу, что жив остался. Ведь народ тогда так озверел, что деда знакомого, который рядом такую же стройку охранял, вниз головой засунули в вентиляцию, чтобы им воровать не мешал. Так, что я тогда особенно не разбирал, что плохо, а что хорошо, за любую работу готов был взяться, лишь бы платили. Вот так и попал в эту авантюру.

Но и не только я таковой. А и все те, кто со мной прилетел и старался. Старался, как мог, а я, может быть еще от того, что рисковал, конечно же, и впервые мне удавалось хоть что–то зарабатывать своими мозгами и инженерным опытом работ в авиации.

Нас поселили в гостинице, и мы почти весь этаж в этой гостинице заняли, мне отдельный номер, остальных по парам расселили. Меня поселили отдельно, потому, что понимали, что мне надо было побыть одному и сообразить, как вообще все надо сделать. Потом, схемы набросать, работы все спланировать и организовать последовательность выполнения работ. Ведь мне было над, чем голову поломать.

Вертолет Ми‑8 МТВ‑1, который мне надо было доработать, был закуплен и доставлен в Камбоджу. Никаких документов на подобную модернизацию у меня не было, но я согласился на выполнение такой работы, рассчитывая только на свой опыт и знание вертолетной техники. Перед разработчиком и изготовителем вертолетов такая задача не ставилась, а если бы ее поставили, то они бы решали ее выпуском вертолетов другой модификации, а не доработкой таких и уже существующих. Поэтому даже служебных записок о том, как такой вариант вертолета вооружать не выпускали, все мне приходилось решать самому и на месте. Поэтому я действовал исходя из собственных представлений и опыта многолетней работы на ремонте военных вертолетов Ми‑8. При этом я не просто гадал, а знал и чувствовал, осознавал, какой огромный потенциал заложен в конструкциях Милевских вертолетов. От того мне приходилось все время соображать, что и как. Все могли отдыхать, а мне вместо конструкторского бюро надо было решения инженерные искать. Я уже и спать то нормально не мог, все считал, и чертил.

 

Беспокойное соседство

Ночь. Я в номере китайской гостиницы, что в самом центре Пномпеня, на столе подпрыгивает схема и мне все не удается провести ровную линию. В соседнюю стену все время колотится что–то.

— Бум–бум. Потом перерыв и опять. — Бум–бум.

Все надоело, пойду, разберусь с ними. Завтра с утра работать, а я не успею.

Потом уже так хочу спать, устал. Стучу в дверь соседнего номера.

— А, Жорка! Заходи! У нас как раз для тебя сюрприз. Ты не будешь?

Это говорит мне подвыпивший проныра такой, что хоть куда и зовут его Лев. Его любимая присказка запомнилась. Он ведь как всем говорит.

— Не спорь со мной! Вот! Ты, что же не знаешь, что даже на каждом руле написано, лев — прав! А ты спорить? Вот так–то! Запомни, Лев прав!

Он из команды отчаянных парней, того самого бизнесмена, что нас сюда забросил. Им, за все их махинации разрешено погулять и порезвиться рядом с нами, за счет заказчика. Вот и веселятся.

Из–за его спины вижу, как бесстыдно развалилась на кровати пьяная вьетнамская девица, раскрылась вся, расставив свои ноги в стороны, в раскоряку. Колени нагло торчат. Не стесняясь, приложилась к хвостику одного из парней, а в это время второй ее долбит. От, того–то у меня и прыгает все на столе. Говорю им.

А они довольные, сползают с нее и мне предлагают. Понимают, что мы нищие по сравнению с ними и нас жалеют. Потому говорят, бери ее себе на ночь, бери бесплатно!

Утром будят нестройные крики и дикая, затихающая песня под окнами. Подхожу к окну. За тонированным стеклами вижу, как по улице, мимо нашей гостиницы, проезжают несколько самосвалов, КАМАЗ. Их тут, почему–то, называют Каматцу. Мол, японская техника, то, что надо!

Вижу, что в самосвале, цепляясь за крутые бока металлического кузова, стоят, привалившись, какие–то военные. Все в камуфляже, но на шеи повязаны двухцветные галстуки. Машины лихо проезжают, они орут что–то, горланят, размахивая автоматами. Прохожие останавливаются, отвлекаются, глазеют. Некоторые им машут в след. Те в ответ орут еще отчаянней. Ну, все. Пора умываться. Завтракать и опять в ангар на работу. Вот же черти, поспать не дали, и потом эта камбоджийка? Что она все время хотела? Что же ей от меня было нужно? Так и не понял.

Утром в дверях столкнулся еще с одним пьяненьким гавриком, все из той же команды, что спать мешал за соседней стеной.

— Жорка! Ты представляешь, а та баба, что мы вчера долбили она же старая! Ей лет сто, наверное.

— А вы, что же, только сегодня узнали? — Говорю недовольно, стараясь быстрее отделаться. Мне ведь некогда, надо еще позавтракать и работать.

— Ага! У нее только сегодня, при дневном свете увидели, что весь живот и ноги в растяжках. Ну, знаешь, как у бабы бывает после многих беременностей. И потом, у нее…

Я уже не хочу слушать весь этот бред. Наверняка станет рассказывать о ее необъятных отверстиях. Хотя в душе я их понимаю, так как и сам уже не смотря на усталость, чувствую некоторую озабоченность. Еще бы! Я уже более полугода с небольшими перерывами все мотаюсь и кручусь, все работа, работа. Даже головы некогда поднять. Бизнесмены, они ведь умеют заставить вкалывать, когда чего–то уж больно захотят. Вот и хотят, что бы все быстрее и все досрочно, вне времени и названных сроков.

— Жора! Сроки, сроки! Жорка, твою мать! Когда же уже будет готово? Ну, что же вы ковыряетесь? Долго, долго!

И никакие отговорки, что, мол, сами во многом виноваты. Где поставки того–то и того–то? Ведь обещали! Я, что же, все сам буду делать и детали для вертолетов тоже?

И как ни странно, но приходится и это делать самому, детали для вертолета.

 

Подножная цивилизация

Устанавливали прицел бомбардировочный на вертолете. Все получалось, а вот дыру, под кабиной на фюзеляже надо было как–то закрывать. Но, как?

Нас опекал командир базы, генерал Маусэй. Человек очень тактичный и приличный. Всегда спокойный, выдержанный и очень добрый. Спросил Маусэя. Сможет ли мне кто–то помочь. Все объяснил, показал, какой сложный должен быть обтекатель. А тут еще, деталей нет под пулемет, что должен стоять в проеме люка задней створке. Одним словом, хоть кричи. Все время торопят. Давай, и давай! Я бы и рад, говорю, но где вертолетные детали, ведь прислать обещали? А они, коммерсанты не понимают, что за дела и в чем остановка. Наконец растолковываю, что надо и говорю, сам–то я сделать их, эти детали вот так в поле не смогу. Разве что, обтекатель. А вот, чтобы для пулемета, так мне его надо хотя бы в руки взять и уж тогда я смогу сказать, что и как.

В это время все работы предали на контроль Александру. О, этот оказался таким интересным парнем! Взять хотя бы, как он с матюгами разговаривал с камбоджийцами на кхмерском языке. Это же песня!

Ба… ба…ба, на кхмерском, а потом,…. твою мать и опять, ба…ба…ба на кхмерском, а следом все матюги на русском! Они его слушали, улыбались, но уважали! Особенно от того, что он уже несколько лет среди них жил, служил, а потом, после развала союза стал бизнесом тут заниматься. Поэтому, как только я заикнулся насчет пулемета, так Сашка мне сразу.

— Давай, прыгай в машину. Поехали покупать его. А какой тебе надо? Американский, английский?

— Нет, — говорю, — мне надо наш, русский. — И марку ему называю.

— Ладно, давай, поедем и все на месте узнаем и разберемся. Ты его хоть сможешь узнать, какой он?

Проехали, петляя немного, но рядом, в пределах аэродрома, а потом подъехали к какому–то металлическому ангару. Никого. Сашка звонит и опять на кхмерском и все с матюгами, но слышу, как он вставляет, название и марку, что я ему называю.

Наконец, появляется какой–то военный. Сам, но с пистолетом. Ангар открывает, и я обмираю. Это же надо! Чего только тут нет!

Рядами, по стеллажам и просто на земляном полу, все рядами, грудами и все это, что стреляет и убивает. Полезли за ним следом, за тем военным. Роимся, он мне, то это, то, это. То китайское, то американское. Нет, говорю, надо только советское! Наконец–то в дальнем углу, я что надо, узнаю. Правда, с оторванными проводами, но зато, то, что мне надо и советское. Сашка тут же, на месте, рассчитывается деньгами. Тянем его, грузим и к вертолету. Крутил так и сяк, а потом понял, что мне без сварки, никак! Ведь отдача такая у наших пулеметов, что у пилотов, когда он стреляет, ручку управления с курса сбивает.

Пока говорю, объясняю Моусэю, что мне надо, нас обступили. Все эти специалисты, с аэродрома, умело, и лихо с пулеметом моим обращаются. Я‑то с ним на вы, а они, как с игрушкой. Но это понятно, потому что они с этим живут и можно сказать с самых детских лет. Вместо кубиков, патронами играются, вместо машинок, автоматами и пулеметами. Кстати, нам тогда говорили, что у Пол Пота в охране были одни пацаны. Лет двенадцати, десяти, но как стреляли! Говорили, что Пол Пот с гостями на спор так развлекался. Пацанам глаза завязывали, банку вверх подбрасывали высоко, и пока она летит, цепляясь за верхушки веток, то те пацаны, на слух по ней из наших Калашай стреляют. И никогда не промахивались, своего вождя никогда не подводили! Да и сам этот Пол Пот, он же кто был?

Ну да, правильно вы говорите. Он и был первым секретарем ЦК Коммунистической партии Камбоджи. А вы говорите, тиран, маньяк? Он же ведь как? Как у дедушки было написано, который был добрый и ласковый, так о нем в детских стихах говорилось, так он, Пол Пот, его внимательно прочитал и вперед!

Как читал, так и поступал. Раз диктатура пролетариата, то всех остальных, под них. Ах беда, мало или почти нет рабочего класса, ну тогда под него. Ну и что, что нет в стране ни одной заводской трубы, что рабочих в Камбоджи почти нет, а как же диктатура, как же быть с гегемоном и партией? Потому всех их до одного на перевоспитание. Ишь, что удумали, Будда, да пагоды? Какая такая религия, теперь коммунизм будем строить, как у дедушки Ленина написано! Вот вам религия мирового пролетариата! Потом нам рассказывали, как их перевоспитывали. Но это рассказывали только те, кто чудом выжил, а сколько погибло? Миллионы!

Пришли красные кхмеры и всех в бараки согнали, что в дельте Меконга стояли. А там такие болота и топи, что человеку трех дней, даже местному не выдержать. И потом, всюду змеи, москиты и смертельные испарения.

Утром. Бам, бам! В рельсу колотят. Всем новеньким по чашке риса и кружке воды, а потом всех на работу, дельту реки Меконга чистить. Потом вечером. Этому чашку дают, а вот этому не дают, только полчашки, потому, что плохо и мало работал. Следующим утром. Бам, бам! Опять в рельсу колотят. А всех тех, кому риса вообще не дали за стенку барака отводят. Отводят за стенку и тяпкой ему по макушке. Вот как марксизм им в голову вбивали! А следующим утром опять. Бам, бам! И опять, за свою чашку риса сражаешься и уже понимаешь, как надо работать!

Вот как они коммунизм и социализм у себя созидали! И если бы не Вьетнам, что вмешался, так бы их всех добили бы Пол Потовские Красные Кхмеры. Так, что как говориться, не прав был классик. Когда утверждал, что только империалисты будут с нами или между собой воевать. Здесь в Камбоджи, пошли коммунисты на коммунистов, Вьетнамцы против Камбоджийских, Красных Кхмеров. Им же было не привыкать. До этого вьетнамцы отразили атаки коммунистического Китая. Когда они колонами, пьяными лезли на минные поля и все выполняли буквально под дудку. Потому, что те, кто с вьетнамцами воевали, все те солдаты даже китайского языка не знали и их командиры китайские все команды флейтами подавали.

Теперь вам понято, куда мы попали?

Но я отвлекся. Объяснил Маусэю, что нужна сварка. Он понял и вот мы уже едем с ним в город. Как он мне сказал на завод, к его знакомому. Я с облегчением еду, хоть на секунду оторвался то вертолета и потом, слава богу, что все же завод придет мне на помощь. А то я просто измучился с каким–то их ремесленником, что Маусэй привел. Я ему и так и эдак, и рассказал, и показал, как надо обтекатель сделать. И он сделал! Правда, из жести! Банки какие–то раскроил, вырезал и сделал. Наши мужики только удивились. Это надо же, как он смог и все на глазок. Ничего, загрунтовали, покрасили, отверстия подогнали и прикрутили. Сойдет! А вот с рамой под пулемет, так мне нельзя. Еще вырвет его и стрелка убьет. Потому и еду с Маусэем на завод.

Заерзал. Говорю, а куда же мы едем, все время жилые кварталы, а где же тот завод?

— А вот, Жора и завод! Я же говорил тебе, что они все умеют. Смотри, как работают!

Стою и немею. В нише, под домом, стоят несколько станков и возятся рабочие. Что–то точат и сверлят. Другие варят и искры летят во все стороны.

— Красиво! — Говорит Маусэй. — А вот и хозяин, мой родственник.

Представляет. Я с ними стою и чертеж поясняю, и что надо сделать. Пока говорю, все никак не могу отделаться от странного ощущения, чего–то не реального. От чего так?

Уже прощаемся и только сейчас понимаю. Вижу, как рабочий какой–то согнулся в три погибели, а сам оголенной ногой, придерживает деталь, зажимает ее тисками. А тиски те, забетонированы прямо на полу. Никакого верстака нет! И потом смотрю, что так же многие сгорбились, что–то пилят и режут, детали придерживая босой ногой! Ну, все думаю. Они мне, эти, с ногами своими наработают!

Но, к слову сказать, ничего получилось у них. Тот пулемет так и улетел и стрелял. Я подставку залез проверять, после вылета. Вся боковая створка на вертолете в пустых гильзах засыпана, а подставка наша ничего, держится, а на ней пулемет наш стоит. И не трещинки и даже краска на ней не облупилась! Вот как оказывается можно летать на подножной цивилизации!

 

Женская пехота

Приезжаем на работу, а вдоль стены топчутся те самые бравые военные, что меня разбудили сегодня поутру, те военные, которых с воплями везли на КАМАЗАХ с двухцветными галстуками. Только теперь они все какие–то тихие, можно сказать и забитые. Стоят в строю, образовав безликую массу зашарканных и запуганных солдатиков. Глянул и в сердцах выругался. Это же надо, подумал, одним погоны и звания, а другим вот вперед, на амбразуры, грудью. Жалко ведь солдатиков!

Потом работаем напряженно, нам некогда, так как все наши графики перевернули заказчики, и мы, в срочном порядке, довооружаем наш вертолет. Его решают бросить в поддержку наступления вот этим солдатикам.

Расстелил электрическую схему и пока разбираюсь с ней, на минутку отвлекся, глянул через открытый иллюминатор в ангар. Что за черт! Это что еще за карлик? Смотрю и глазам своим не верю. Только сейчас вижу, что рядом с солдатом в одном строю женщина с ребенком. Но все в камуфляже и поэтому я их, сначала не заметил даже. Присматриваюсь и вижу, что рядом в одном строю еще женщины. Одна, две, насчитал пять солдаток. Они так же, в форме камуфляжной, а в руках, помимо автомата у кого что. У одной котел с крышкой, у другой чайник, у третей торба какая–то за плечами. Спрашиваю генерала Маусея. Он отвечает, что женщины те, это солдатские жены и они так все. С мужем везде и в казарме и на войну вместе. Ведь если они муж и жена, то по вере Буддийской им во всем надо быть теперь вместе до самого конца. Он в наступлении, она тут же с котелком, рис варит, мужа ведь кормить надо. Он отступает, она автомат в руки и его прикрывает. Вот как у нас, говорит. А у вас, разве не так?

— Так, так! — Бубню, а сам поражаюсь уже неоднократно их взаимоотношениям в семье и быте.

Это вообще что–то невероятное, выходящее за мое понимание. У них муж неприкасаемый авторитет, потому и в семьях у них тишина и порядок. У них, в семьях нет разводов. Вообще нет! И они даже представить себе не могут, как такое может быть. Они все время говорят, что брак, он же не людьми придуман, а их Богом, Буддой. И уж если их судьба соединила, то уже на века. И никаких тебе разводов! Нет такого у них статуса у женщин. Вдовой может быть, но разведенной, никогда! Кстати и вдовой–то, оказывается, быть не менее опасно. Во–первых, это как пятно на ней, мол, мужа плохо любила, не уберегла и его в наказание ей Будда у нее отобрал. Во–вторых, ей уже никогда не выйти замуж! Так и останется одна. И потом самое главное в ее жизни испытание. Испытание огнем!

Видимо из–за того, что подпочвенная вода рядом они не хоронят в земле, а сжигают людей и пепел их развивают. Вспомнил, что первые дни, пока работали в ангаре до нашего слуха доносился с того края аэродрома, за километр от нас какие–то нежные и певучие переливы из буддийских храмов. Поначалу они показались нам даже приятными. Так, работаешь и слышишь издалека эти самые тили–динь, динь–динь. Воздух накаливался и все время без ветра, потому и слышали эти звуки отчетливо за километр. Как–то особенно громко и долго эта музыка играла. Спросил Моусея. Что это там происходит. А он вздохнул печально и произнес, что это от того, что там монахи отправляют души умерших, на облака к Будде. А музыка та, печальная и пока горит погребальный костер, то она все время играет. Понятно? Вот теперь–то понятно! А мы–то думали? А там оказывается местная фабрика души умерших и тела перерабатывает.

Так вот, относительно испытания вдов. Когда мужа кремируют на костре, то все родственники вокруг стоят, взявшись крепко за руки. И вдова среди них, живых, стоит и ее держит за руку мать мужа или сестра. А по вере их она должна быть с ним всегда! Вот и рвется она к нему туда. И тут–то вся правда и вылезает. Если невестка была с матерью мужа или сестрой груба, не добра, то свою руку та отпускает и вдова к нему упорхнет. А если нет и ее жалко, то она ее крепко держит за руку, не дает ей погибнуть в священном костре поминальном. А еще, она тем самым как бы ей обещает до конца своей жизни ее кормить и поить. Ведь кому она вдовая теперь будет нужна? Кто о ней будет заботиться, кормить одевать? Вот у них, как оказывается!

Потом, когда тут встретились с нашими, то узнали такую историю о преданности камбоджийских женщин.

Пока был союз, здесь работала обширная колония из советских специалистов. Они их учили всему, практикой и работами с техникой руководили. Кстати и на аэродроме столицы им помощь в обслуживании авиатехники оказывали больше сотни авиаторов из России и Украины, Белоруссии. А когда союз рухнул, то почти все улетели, осталась только кучка искателей приключений из наших. Контроля со стороны уже не стало и они, как здесь и бывало, купили себе по девочке на базаре. Так у них здесь было принято, лишние рты родители продавали на базарах. Девочки, девочками, а ведь эти балбесы совсем не учли здешние обычаи, семейные традиции и их интересы. Раз купил, взял к себе в дом, то не просто кормить и любить обязан, а потом на всю жизнь она так и будет уже только с ним. Их вообще нельзя бросить! Если поступишь так, то они тут же погибнут, потому что у них не окажется никакого социального статуса в местном обществе, и они станут хуже и ниже по социальному положению, чем отбросы общества. А что это значит? Да ничего, мученье и быструю гибель без воды и еды. Ведь таким, брошенным женщинам, никто и кружки воды не подаст, не то, что чашку риса. Пока эти балбесы тут проживали, все у них было, в порядке. Куда он едет, то и она с ним рядом. И так всюду и везде. И потом, как мне наши из местных рассказывали, что камбоджийки удивительно отзывчивы и внимательны. Говорили о них так, что как только мужчина вошел в дом, еще не успел даже подумать, как она уже ему что–то подносит, что–то подает и все то, что хотел, о чем даже подумать не успел. Прямо, как на сеансе у телепата! А о самопожертвовании жен я уже говорил. Ведь кто из наших, бросится следом в огонь за отлетающей душой мужа? А они все, так и рвутся. А вот отпустят их родственники или нет, так это от их всей жизни в семье зависит. Потому они это знают и помнят, потому может и стараются. Ну, такая идиллия у наших балбесов долго не могла длиться, когда–то, а надо ведь и домой уезжать. Эту сцену прощания, потом долго помнили те местные из наших, кто здесь все еще оставался. Говорили, что не только девочки, а все они взрослые мужики просто рыдали, когда с ними лежащими на бетонке аэродрома прощались. А их местные жены, лица себе до крови раздирали и всю на себе одежду в клочья рвали. Вот так–то! Это я для тех, очередных и любителей экстремального секса, в назидание и для острастки рассказываю. Пусть подумают, прежде чем покупать себе на базарах девочек или женщин.

Кстати, в Камбоджи вообще долгое время не было проституции. Вернее она видна чуть ли не на каждой улице. Везде есть дома с веселыми кумушками и тетушками, девочками легко поддающимися, но то, не камбоджийки, то все вьетнамки. Они собираются деревнями и уезжают с детьми на заработки. Во главе клана какая–то шустрая тетушка. Она снимает дом, или квартиры, а все остальные по очереди, как она скажет и все молотят в общую кассу. Натрахают все сообща денег и покупают на них всякую импортную радиотехнику, телевизоры. Все эти коробки и свертки тащат потом в самолет. И не дай бог, вам в том самолете лететь! Все будет завалено, просто засыпано этими коробками с видаками, телевизорами, магнитолами, можно сказать, что у вас не только рядом в проходе они будут стоять, а наверняка, и над вашими головами. Я уже несколько раз так летал. Сидел в самолете, буквально засыпаный коробками, с вьетнамками, спящими прямо в проходах, на полу самолета. Ну, что поделать? Менталитет такой у них, куда там нам!

 

Принц

Утром, как всегда, перед работой разговариваем с генералом. Среди всех военных, что здесь базу обслуживают он начальник. Это для них он таков, а для меня он просто, Маусэй. Приехал, вышел из внедорожника японского и подходит, учтиво здороваясь. Помимо дел, что приходится решать ему он живо интересуется политикой. Вот и сегодня, улучшив минутку, подъехал, присел глубоко на корточки рядом с фюзеляжем и читает газету. У нас небольшой перерыв. Мы, вылезаем из вертолета, просто лоснящиеся от пота, который ручьями сбегает по обнаженному до плавок телу. Вижу, что Маусэю не терпится переговорить, поделиться новостями, которые он только что вычитал.

— На, Жора, посмотри. — Генерал довольно сносно говорит на русском. А потом, размышляет и меня подлавливает.

— Как ты думаешь, Жора? Кто победит? — И показывает в газете фотографию принца Сианука. Он оказывается, вчера, как всегда, прилетел из Парижа, так целый день и вещает с трибуны. Все о мире, согласии и прекращении кровопролития.

— Я думаю, что вы победите! И потом, ведь вы теперь с такими будете вертолетами! — Бросаю ему небрежно, немного свысока, пока прикладываюсь к бутылке с питьевой водой.

— А я думаю, что никто не победит. — Говорит задумчиво. — Все проиграют. И Пол Пот и принц Сианук.

У меня даже бутылка чуть не выскальзывает из рук. Вот, думаю, какой он оказывается философ! А с виду, ведь и не скажешь.

Командир базы, генерал и к тому же очень заботливый папа. У него всегда с собой, на заднем сиденье внедорожника, молча, лежит его любимый сын, от второго брака. Он так и служит, все время разъезжая с ним по аэродрому. Он за рулем, а его маленький, годовалый сын, за спиной. Лежит на заднем сиденье, спит или молчит и как будто бы все понимает и слушает, чем это его папа генерал тут командует и чем это он с этими странными русскими тут занимается?

А ведь мы для них, действительно странные. Белые и совсем не высокомерные как все остальные иностранцы, к тому же все время раздеты. А и в самом–то деле, взять хотя бы наш внешний вид?

Температура все время высокая и мы не просто потеем, пока работаем, мы просто исходимся на воду. Каждый день, другой генерал, теперь уже Пеньхнявуд, доставляет нам питьевую воду, прямо к месту нашей работы, в ангар, к вертолету. Для чего он возит с собой на мотобае ведро со льдом, в котором затолканы бутылки с питьевой водой.

Пока работаем до обеда, так мы все это ведро на троих выпиваем. Конечно же, мы не жмемся и их водой угощаем. Но это если кто–то попросит. Обычно они сами как–то обходятся. А вода питьевая это здесь жизненная необходимость. Через день без нее при такой жаре погибнешь, почки откажут. Потому все то, что вокруг питьевой воды связано у них с бизнесом. А генерал Пянтхнявуд, тот весь в коммерции и завязан с этой водой. Еще бы, ведь его родственники поставляют нам питьевую воду и лед. А тут его встретить не просто. Хотя где только можно, у них все время в стаканах видишь затолканный кусочками лед. Им же ведь тоже жарко!

А нам жарко так, что кроме плавок и нет ничего из одежды на нас. Вспомнил, как уже раз я в таком своем виде чуть не прокололся.

Как–то работаем и вдруг, замечаем. Что охрана наша забегала. К слову сказать, наш вертолет и может быть и нас они охраняли днем и ночью. По крайней мере, они так считали. Обычно, это кто–то в гражданском. Они за деньги дежурили, сидели, болтали от нечего делать, ели и даже тут же спали в ангаре. Потому шаркали лениво шлепанцами по полу и тащили за собой, чуть ли не по земле наш автомат, Калаш. Так вот они вдруг запрыгали и заметались по ангару. Что для нас было новостью. Так, как всегда они все делали медленно, с преодолением видимого состояния сонливости. Сказывалась на всем и в манере общаться и в движениях, температура высокая. А тут как тараканы заметались!

Вылез из фюзеляжа вертолета и стою рядом с входным трапом. Вижу, как по рулежке аэродрома летят к нам машины с охраной и еще с каким–то черным лимузином. Вся кавалькада залетает в ангар, машины с охраной разъезжаются по сторонам, а лимузин прямо к Цессне, что стояла в нашем ангаре. Этот самолет стоит в ангаре с подломанной правой стойкой шасси. Сказали, что будто бы сам принц Сианук не справился с управлением и после посадки налетел на светильник боковых огней рулежной дорожки, потому и стойку самолетного шасси погнул. Охрана в необычном камуфляже, все в беретах и с автоматами. Выскочили и рассыпались, припали на колено с автоматами, образуя телами своеобразное охранное кольцо. Из лимузина выскакивает довольно бодро некий маленький, улыбчивый господин. Секунду задерживается, так как все, кто был рядом, свалились на одно колено и головы низко склонили, а руки, как это и положено у них молитвенно, ладонями сложили и держат согбенно над головой. Маленький господин так же ручки ладошками сложил и во все стороны кланяется слегка наклоняясь. Он, улыбаясь, их казалось, не замечая, сразу же идет к самолетику, мимо нас. Про себя еще думаю, что это за птица такая важная? Смотри, как все припали на колено. Важный и шустрый господинчик покрутился, потыкал пальчиком в сторону подломанной стойки, а потом повернулся и к нам.

Я не теряясь, шагаю ему на встречу.

— Хеллоу! — Говорю и руку протягиваю ему. Он, улыбаясь, протягивает мне навстречу свою маленькую ладошку, можно сказать, почти ребячью лапку и почти детскую. Здороваемся. Краем глаза вижу, что и генерал Маусэй, и все они, кто так и стоят согбенно, руки воздев, над головами, подглядывают за нашей встречей.

Но шустрячок этот, улыбается и мне сразу же, тем нравится. Он очень подвижный и заглядывает внутрь вертолета. Я его приглашаю подняться и помогаю залезть в грузовую кабину. Он влез, любопытно осматривается, а я тяну его в кабину пилотов. Сам проскакиваю, усаживаюсь на место пилота, а он с неподдельным любопытством разглядывает приборные доски и верхний пульт летчиков. Пока он созерцает, я ему все по–английски. И что за машина и сколько и как. Вижу, что все, о чем я говорю, ему нравится, и он понимает. Переспрашивает, уточняет. Я ему поясняю, что мы для того, что бы и так–то и столько. Потом он уже сам к выходу и я понимаю, какая он важная птица. Так как ему навстречу устремляется в помощь сразу несколько рук из охраны.

Еще несколько секунд постояли рядом. Руки пожимаем, прощаясь, и он, обмеривая меня добрым взглядом, смотрит по–хорошему на меня снизу вверх. А потом так же быстро скрывается за фюзеляжем, а потом юркнул в свой лимузин и укатил. А кто же это был?

Как, Сианук? Вот тебе здрасьте! А я в таком виде, в плавках, и в сандалиях, даже на босую ногу! Но все ко мне тут же, бросаются, окружают и поздравляют. Руку мою трясут, радуются тому, что я им свою руку протягиваю и пожимаю. А они рады еще и по тому, что именно этой рукой я касался, их божества и теперь они могут, прикоснуться как бы к нему. Потому, что моя рука была в его объятиях! Это же надо? Я, оказывается, самому Сиануку пояснения давал и потом по вертолету все показывал, а еще и руку ему пожал!

Я и до этого ходил в авторитетах у них, а тут словно герой. Теперь чуть что, так со мной всякий старается встретиться и мне руку пожать. Уже замучили, просто. Мне же ведь некогда, работать надо! А они все идут и идут и все к ручке моей прикладываются!

 

Американский друг

Приехали в ангар, а там, возле подраненной Цессны крутится кто–то из европейцев. Потом оказалось, что я ошибся, это был американец, Смит. Представитель компании по ремонту самолетов Цессны в этом Юго — Восточном регионе.

Поздоровались и разошлись по своим делам. Он к Цессне, мы к своему вертолету. И вроде все некогда, работа отвлекает, а нет–нет, да глянешь в окошко, как там дела обстоят у Смита? Потом замечаю, что и он так же в нашу сторону посматривает. А ведь и ему интересно тоже.

Смит ведет себя как истинный американец. Зачем–то притащил в ангар помимо трех больших чемоданов с инструментами еще и зонтик. Вернее сказать притащил–то не он вовсе, а те, кто рядом крутится с ним из камбоджийцев. И нам даже было неприятно видеть, как он уселся в шезлонге, развалился под этим нелепым зонтиком в ангаре и что–то там все поясняет и поясняет рабочим, которые возятся с подломанной стойкой. К слову сказать, он как приехал сразу же стал делать фото и киносъемку поломки. Потом рассказал, что так у них положено и что фирма работу не примет, если не будет по факту отмечено, как было и как стало. Вот так–то! А у нас? Все держится на нас. Мы и механики и электрики по совместительству, и клепальщики, чему страшно Смит удивляется каждый раз, когда видит, как я мотаюсь то с отвертками, а то с молотком и ключами, то с дрелью и клепальными молотками. Потом долго смотрит, как мы возимся с проводами. Ему все это в диковинку и потом признавался, что впервые увидел нас, русских и понял, что мы не просто профи по специальностям, а и универсалы. Чего не может быть в Штатах, так он говорил. У них ведь каждый, только при своем деле. И пояснял потом, что он бы никогда не стал чужой хлеб отбирать, замещая кого–то по специальности.

Потом Смит сам что–то крутил, прилаживал и сверлил. Потом уже всех отстранил и сам выполнял ответственную, монтажную работу. И этим от нас отличался. А мы все сами и ответственную и вообще всякую работу и все сами, да сами.

Смит рассказывал с гордостью о своем контракте на работу. Говорил, что в нем все для него до самых мелочей прописано. И на чем ему надо летать, в отелях, какого класса жить, что даже нельзя есть и пить, а если что, так, где и как лечиться. Особенная статья о его статусе прописана и никаких, говорит, опасных связей. Только женщины могут быть из ….

— А у тебя, как? — Спрашивает хитро щурясь.

— А у меня тоже контракт. — Говорю, хотя по правде, никаких бумаг. Просто вместо контракта — кукиш. Так все на словах. Потому и дурили нас.

— У нас тоже все прописано. И где жить, как летать, что есть, что пить.

— А водка, у вас в контракте тоже прописана? — Смеется. Видно понял все, а может уже знал, что мы как рабы, бесправные и даже никем не прописаны. Все у нас только на словах. Недаром ведь говорят, ну что с них взять, ведь они же русские!

Он мне, чем еще запомнился, этот добряк, Смит. Что не чурался и как–то спокойно и без надрыва общался. Не то, что я испытал через несколько дней после его отъезда.

 

Летающий транспорт

Каждое утро, как только мы приступали к работе, мимо нашего ангара пробегал какой–то спортсмен. Белый мужчина в кроссовках, спортивных трусах и майке. Никаких дверей, ворот не было, все у нас открыто, и я уже не раз видел, как он, пробегая, смотрел на наш вертолет и запоминал, как мне показалось тогда, чем мы тут занимаемся. Спросил Маусэя, а он говорит, что это французские пилоты с президентского вертолета. Они попеременно работают летчиками, две недели живут и летают, а потом улетают на неделю домой в Париж. А русские летчики их сменяют, но никуда не улетают, так и сидят в гостинице, смены своей очередной дожидаются. Меня это сообщения обрадовало, так как мы уже оставались впятером, и хотелось нового общения. Тем более со своими, да еще летчиками. Попросил Моусея с ними переговорить и договориться о встрече. Но он как–то с прохладцей к моей просьбе отнесся. Я стал настаивать, а он мне ответил, что с ними ему не договориться. Сам сходи и переговори. На том и решили. На другой день, улучшив минутку, пошел вдоль рулежки к ним, в ангар, что был вовсе не рядом с нами, а через несколько сотен метров. Пока шел, вижу, как на эту же рулежку, по которой иду, заворачивает самолет Ан‑24 с камбоджийским экипажем. Я и опомнится, не успел, как они уже рядом оказались. Чуть не задавили, оглушил меня грохотом винтов своих двигателей. При этом я на кабину глянул и увидел мельком, как чье–то любопытное и явно русское лицо мелькнуло за стеклами пилотской кабины.

Подошел к ангару, где стоял вертолет Алуэт французский, а они его как раз выкатили и возились рядом. Я подошел, объяснился, что мол, русский и камбоджийцам помогаем, что тут рядом работаем, и пусть передадут сменщикам русским, что я о них спрашивал, хотел бы с ними встретиться. Те послушали, пообещали передать. Постоял, посмотрел, как они крутились. Развернулся и назад. А тут опять, этот самолет попадается мне навстречу. И шустро так мимо меня с ревом движков катится. Я опять глянул и снова увидел лицо пилота, а тот мне в приветствии рукой помахал. Ну и я ему тоже. Привет, мол.

Этот самолет был явно гражданский. Я по номеру и эмблеме видел, что он Камбоджийской авиакомпании, но экипаж, как я понял, явно подрабатывал, потихонечку перевозил солдат. Вот тех, что в нашем ангаре стояли и ожидали посадки. И пока мы днем обедали, отдыхали, в отъезде были, он подруливал к ангару и забирал солдат. Куда и зачем они летали, я не спрашивал. Понимал, что война идет. Как–то раз приехали и видно, что только погрузка закончилась. Очередная партия военных улетела, а по ангару остались разбросанными, где рожок от автомата, где гильзы, какие–то тряпки, шлепанцы. Не раз мы уже видели, что у многих солдат ноги босые. Говорили, что им все выдали, а они, кто в карты их проиграл, кто пропил. Что с них взять, одним словом солдаты! Мы даже гранатомет обнаружили, что те вояки забыли в ангаре. Вот как они воевали!

Кстати все время через наш ангар их все гоняли и гоняли, этих нелепых и перепуганных солдат. Потом мы узнали, что войска эти направлялись в провинцию Боттамбанг. Там шли бои с полпотовцами за город Пайлин. И они на этом самолете туда этих военных таскали. Просто мы ни разу с ними не пресекались по времени. Но однажды все не так сложилось. Работаем, а тут слышим, что самолет, Ан‑24 к нашему ангару подруливает. Движки орут, гудят, самолет подъехал, дверь с другой стороны. Мы не видели, что он там разгружал, но вокруг говорили, что самолет все время туда–сюда снует, войска перевозит. Туда солдат целых, перепуганных, а обратно раненых. И еще говорили, что тех раненых, так их прямо, как мешки с самолета сбрасывали, потом что он тут же быстро войска загружал и снова в небо взмывал. И так по нескольку раз на день. Туда живых и здоровых, а обратно раненных и никому не нужных.

А самолет тот и завтра и послезавтра все со своим изувеченным грузом приходил. И все так же. Не останавливая движков. От раненных освобождался, новых солдат загружал, разворачивался и улетал. И хорошо, что не наших глазах.

Потом мы узнали, что в солдаты людей силой загоняли. Как правило, всех брали из

глухих деревень. Об этом мы уже знали по их реакции в ангаре. Иногда они так рты разевали, глядя на нас, что мне казалось, что они впервые таких как мы, в жизни своей увидали. Не говоря уже о том, что мы делали и что такое вертолет. Даже представить себе не мог, что они обо всем этом думали. Иной раз обступят фюзеляж, во все иллюминаторы заглядывают, куда могут дотянуться и стоят час беззвучно, глазеют. По их реакции видишь, какой у них от всего, что мы делали неописуемое удивление и паника в глазах.

Основная масса наших знакомых камбоджийцев относилась к солдатам безучастно. Сначала я осуждал наших камбоджийцев, а потом понял, что это у них реакция такая. Ведь война все идет и идет и все время такая картина. И потом. Кто ему этот солдат? Из какого он рода и племени? Потому их никто и не ждал. Так, солдат, хуже был, чем скотина. А тем более раненый, ну кому он был нужен?

О том, что шла война, мы убеждались, как только на рынок к ним попадали. Идешь, бывало, между рядами, под ноги все время смотришь, потому, что, во–первых, вода и грязь и еще от того, что бы на какого–нибудь калеку безногого не наступить. Минами многих калечило военных и гражданских и не только мужчин, а и женщин, детей. Потом, ну кому они там были безногие нужны? У них ведь как? Раз своим трудом прожить не можешь, тогда тебе один путь умирать, или что–то просить, может, кто и подаст из милости. Но чаще не подавали, им самим не хватало. Нигде не подавали, а на рынках, можно было какого–нибудь зазевавшегося саранга за голую ногу постараться ухватить и милостыню получить. Меня один так схватил. Но я ему с перепуга сразу же, столько денег сунул, что он оторопел и ногу сразу, же отпустил в изумлении. Я это потому сделал, что сам так испугался, что просто остолбенел. Потом свою ногу все отмыть не мог и чуть не спиртом промывал. Знал, что у них там и проказа, и еще всякая зараза. Успокаивало меня только то, что тот видимо был солдат, потому, что на нем форма грязная была надета. Кстати о форме. Она у них вся французская, для солдат в тропическом варианте. Все на выпуск. На голове шляпа с большими округлыми полями и с непромокаемой вставкой. Пошита добротно и хорошо, прочная, ноская. Но только за все время, что мы там работали, ни разу не видели ее на солдатах и хотя бы на одном из военных. Все были в гражданском. Спрашивал, а они говорят, что так безопасней. Видимо, тот Пол Пот, как крокодил нильский, все знал и ждал, и совсем не дремал.

 

Товарищ Асс

Асс, по–французски, карточный туз. Так прозвали первоклассных летчиков еще в годы Первой мировой войны от того, что они рисовали, красуясь, на своих самолетах эти самые карточные тузы. Ну, а потом так и пошло. Мол, так хорош, и летает как туз. Таких, у нас называли не иначе, как Асс. Вскоре меня свела судьба с таким ассом. Как–то пришел все тот же борт Ан‑24 проорал движками, а потом замолк. Что было для нас удивительным. Смотрю, а из самолета, что остановился напротив выходит экипаж, а среди них, явной за главного, наш командир. Подошли к нам, с удовольствием познакомились.

— Сашка! — Это он представляется. — Командир этого борта.

И на самолет кивает.

— Это я понял, другого понять не могу. Почему борт камбоджийский и ты тут причем? Ты, что у них летаешь? И как ты вообще сюда попал?

Сашка отшутился, а потом, сославшись на занятость, распрощался, но нас пригласил в сауну, как он нам сказал. С трудом выкроили время, и он нас прямо от нашего вертолета забрал. Подвез на машине к бараку на краю аэродрома. Этот барак был раньше нашей лабораторией, где проводили обслуживание и проверки агрегатам и приборам. А когда наши все уехали, то он сюда перебрался на время. Тут они ожидали полетных заданий и если могли, то отдыхали.

В одном из помещений организовали сауну. Которая в здешних условиях была всем в диковинку. Ведь и так было жарко, а тут какая–то страшно горячая комната и потом бочка, большущая в которой, все после парилки купались. Нет, местные это не оценили. Даже его экипаж, который всюду ходил за ним следом и те не решались париться. А нам–то только того и надо. Ведь сауна это не только хорошая баня и помывка, а если хотите, то и мужской клуб.

Напарились, попили пиво как люди. Сидим, разговариваем.

— Санька! А как это тебя сюда занесло? — Спрашиваю распаренного командира.

— Да очень просто. Сначала работал тут как инструктор, камбоджийцев летать учил, а потом союз развалился, все уехали, а меня вот эти упросили.

И он лениво рукой показывает на своих камбоджийских ребят, что разделись и просто рядом сидят, пьют с нами пиво. Те улыбаются, но тактично молчат.

— Ты, знаешь, привык. Привык к ним и все никак не могу оторваться. Они же, как дети четырнадцати летние, очень доверчивые. Прямо как маленькие и очень доверчивые дети. И потом я же для них, как….

— Как асс!

— Точно!

— А что это вы все войска перетаскиваете? Вы же борт гражданский, не Военно–транспортный. Ведь если узнают, то и сбить могут.

— Могут. Поначалу не обстреливали, а потом, словно все о вылетах узнали. И когда и куда. Но пока что не попали, как видишь. Видно я заговоренный.

— А вы, как считаете? — Это он уже, оборачиваясь к своему камбоджийскому экипажу.

— Я, заговоренный? Что? А ну–ка, по–русски скажи. Что вы там пытаетесь проговорить, что трудно произнести вслух это слово? А ну–ка скажите, заговоренный. Что, что? Такой смешной, как вы там говорите? Что, я и, правда, такой?

— Нет! Не такой. Ты Сашка Асс! Вот ты кто. Ты, нам как священный знак, как амулет.

— Какой еще амулет? О чем это они?

— О! Вы даже не представляете как у них тут. К примеру, у солдат, обязательно найдется такой среди них, кто будет утверждать, что ему пуля насквозь голову прострелила, а он остался жив. И он будет вам показывать ранку на виске. А все, будто не знают, что это не правда и тоже станут вас уверять, что видели все собственными глазами, как сквозь его голову пуля пролетела на вылет. Вот ведь как.

— Так я говорю, экипаж? — Те, внимательно слушают и головой кивают в знак одобрения.

— Или еще хуже бывает, они с собой в наступление все время какой–то высохший труп таскают. Мол, тот их от смерти оберегает. Он у них как знамя в бою. И все они знают, что пока он с ними в строю, то все они будут живы. И не дай бог им его утерять. Все, войска не удержать и они тут же разбегутся к другим уйдут, где точно так же в бой идут и еще кого–то с собой несут. Вот как у них бывает. Так, что если вокруг их отряда воняет, то знайте, они в отличном расположении духа и то воняет не труп, а их воинственный дух.!

— Я все правильно объясняю? — Это он опять к ним обращается. А те головами кивают.

— Они весь борт провоняли своими духами! Я с ними ничего поделать не мог. Бросьте, говорю, хватит вонять. А они вообще сразу же лететь не хотят и даже из самолета, следом за этой мумией возвращаются. Так что пришлось нос зажать и так лететь.

— Что я сказал не так?

— Так, так, Асс! — Все они сразу же загалдели.

— Ты, Саша, Асс и все правильно говоришь и делаешь. А видел бы ты? — Это уже ко мне обращается малый. — Как Сашка наш сам воняет!

— Что, что? Что ты такое говоришь! Это я‑то воняю?

— Нет, нет, командир! Ты у нас АСС. Как ты там говоришь? Ты у нас в кабине летишь вместе с нами и дух боевой испускаешь! Ха, ха, ха!!!

Вот они, какие приколисты! А, что, с юмором у них все в порядке, хотя каждый раз, каждым вылетом они испытывают судьбу. И видно в само–то деле, пока Сашка с ними рядом, то они так и верят, что с ними все будет в порядке и число взлетов у них совпадет с числом мягких посадок. За что пьем, на посошок, с ними и с нашим Ассом, Сашкой, их кумиром!

На другой день стою и смотрю, как красиво выгибает над аэродромом крутую дугу, наш Ан‑24 взлетает, Камбоджийских Аэрлайн. С Камбоджийским экипажем на борту и нашим командиром Сашкой, который действительно очень красиво и мощно взлетает, ну прямо как истинный Асс!

 

Контрабандист–авантюрист

Свою работу, ребята из вертолетной компании завершали облетом собранного вертолета. А собирать его надо было потому, что для его транспортировки самолетом с вертолета снимали лопасти, главный редуктор, двигатели и даже все капоты со шпангоутами. А так же, расстыковали балку с редукторами и хвостовым винтом, ну и шасси снимали, конечно. Потому вертолет перед загрузкой весь разобрали и потом загрузили. А вот о том, как все это происходило я и собираюсь рассказать подробнее. Это история не техническая, а поручительная и классическая.

Время такое было, когда все смешалось в общую кучу. Бандиты с милицией, и там же всякие карающие органы, типа службы безопасности и каких–то там органов борьбы с организованной преступностью. Но что характерно, все были голодные, и всем хотелось заработать. Потому, когда поступил сигнал от кого–то ушлого проходимца, то оголодавшие органы заработали с утроенной энергией. Ведь как они думали, что раз вертолет собираются вывозить за границу, то считай дело в шляпе. Накроем контрабандистов оружием! Они ведь не знали, что вертолеты были гражданской модификации. А еще они, по–видимому, не знали, что вся операция с поставками вертолетов Камбоджи была на контроле у более могущественных органов, чем какая–то организация по борьбе с контрабандистами и организованной преступностью. И еще я добавлю, что всегда, когда разговор заходил об авиации, то всегда тут же маячили крупные ассигнации. Ведь техника вся летучая, а это не локомотивы или машины, это птицы рукотворные и что бы они летали, на них такие огромные деньги тратили. А там где деньги большие, там и политика большая. А большая политика без столкновения чьих–то интересов не бывает. И как ни крути, то получается круг замкнутый. Деньги крупные, большая политика, авиация, все они между собой задействованы и зависимы.

Вот так я и попал в этот круг. От греха подальше, так как завистников сразу нашлось много, а то, как же, Жорка и в командировку, хотя, по правде сказать, многие поначалу рванули, а когда узнали, что никаких документов не будет и никакой технической поддержки, то быстренько поостыли. Да видно не все так думали. Кому–то сама мысль мешала, что вот эти поедут, да с легкостью бабки заработают и что они так же могут накосить зеленых. Все рвались поначалу в эту командировку, а я спокойно себе работал. Я ведь знал, что могут они, а что могу я. Потому и ждал. Не просился, не бегал по инстанциям, а просто ждал случая. И тот случай произошел. Потребовались для такого случая мои мозги и опыт. И потому, как только я вещи собрал, то нас вывезли и придержали, до прибытия самолета. Разместили в общежитии вертолетной компании, и мы ждали, борт ожидали. Время шло, а все откладывалось и откладывалось. И уже как–то все подозрительно. Осторожно сделал звонок родным, а те говорят, что дома органы устроили переполох. Где такой–то, такой? Куда это он укатил, кто позволил? И прочая, прочая. У моих товарищей нервы стали сдавать и они вдруг как бабы заныли. Ведь ждать и догонять, самое трудное испытание. А надо было сутками ждать и знать, что твоих близких и родных в это время всякие там органы терзали. Глупые! Ведь они все этой пирамиды дел не знали! Наконец–то нас в срочном порядке забрали.

Посадили на милицейский газик, для сокрытия от посторонних глаз и завезли на погрузку к транспортному самолету, на отдаленную площадку. Где уже ребята вертолетной компании вертолет разбросали и начали погрузку.

А это дело не быстрое, вертолет загружать на транспортный борт Ан‑12. Возимся, уже вечер наступил, наконец–то засунули фюзеляж, редуктор и двигатели разместили, а потом все то, что надо нам на него навешивать, чтобы вертолет стал военным. Но то, всякие там балки, кассеты пустые и никакого тебе оружия, ради Бога! В самый разгар погрузки, когда уже почти стемнело, вдруг к нашей площадке, целый автобус с парнями крепкими, в камуфляже, подлетает и нам сразу же.

— Стой! Прекратить сейчас же! А ну, разгружай! — А потом. — Кто старший?

А получилось как? Начали загружать и ко мне раз обратились, потом опять и еще и еще и вот уже борттехник, подходит и просит центровку самолета уточнить и еще какие–то вопросы с погрузкой. Сам не заметил, как я уже раскомандовался по привычке.

Поэтому, когда вопрос задали, то все на меня показали.

— Он старший! Вот тот, Жорка инженер. Мы ничего не знаем, вы с ним все вопросы решайте!

Меня оттащили и какой–то сердитый, весь пятнистый милиционер мне в лицо свое удостоверение тыкает.

— Я особый уполномоченный, старший, какой–то по особым уголовным и прочая, прочая. — Где оружие, говори?

— Нет, никакого оружия. — Отвечаю. — Борт гражданский. Так, что такой–то майор таких–то органов, вы ошибаетесь. А не верите, так сами ищите и убедитесь.

— Ну, инженер! Если я хоть одну ракету или снаряд найду, то тебя посажу. Посажу на восемь лет, за контрабанду оружием. — Шипит со злостью прямо в лицо.

Но вижу, что он по моей реакции не поймет, от чего это я так спокоен.

— Ну, хорошо! Идем вместе, и ты мне показываешь и пояснения даешь, что это такое. Вот это что? Разве же это не оружие?

Нет, говорю, это не оружие, это балка и называю. А он все никак не может успокоиться.

— А это, что? Скажешь, что это тоже не оружие? А ну, сейчас же ящик откройте и вынимайте!

Говорю, что так нельзя, все уже прошло проверку и потом, заказчику так нельзя сдавать с открытыми ящиками. Минут пять препираемся, а потом он мне ультиматум.

— Значит, так! Выбираю пять ящиков, и открываем. Ну, смотри, инженер, я тебя по самую маковку… Ты понял!

Пока возятся, и ему показывают, я потихонечку борттехнику на ушко говорю.

— Связь давай. Свяжитесь с агентом и пусть он приедет. Надо этого майора, такого–то, останавливать. Он нам все переворочает, как нам сдавать потом? И время ведь упускаем, лететь ведь пора!

А тот уже закусил удила и орет.

— А ну, все, что загрузили, вытаскивайте! Живо! Полный досмотр!

Какой там досмотр? Время уходит, пролет по маршруту на Камбоджу заказан и расписан по часам, за все оплачено наперед. Какой там, досмотр! Взлетать уже, как час тому назад надо было! Поэтому ребятам говорю. Что бы они изобразили усталость и попросили перекурить. Время потянем, а там может и помощь подоспеет. Майор по орал, да видимо сам стал понимать, что все не так, как его настропалили.

Время идет, делать нечего, начинаем что–то выгружать, время тянем. Уже стемнело, и борт запускает ВСУ. (ВСУ — вспомогательная силовая установка для обеспечения запуска и борта электричеством, до запуска двигателей).

Надо все освещать, и пока двигатели молчат, от этой самой установки светит прожекторами сам борт, свет нам дает. ВСУ орет, орет майор. Дур, дом!

Наконец замечаю милицейскую машины. Приехал Сам. Майора под локоть берет и ведет его за автобус. Что уж он ему там говорил, не знаю! Но вижу, как майор машет рукой и все эти парни в камуфляже по машинам! Опять проклятые американские президенты помогли! Ну и, слава Богу. Кажется, на это раз пронесло?

Интересно, а тот, принципиальный майор, что грозился меня по самую маковку посадить, так он и с другими так может. У него, что же, не те же президенты, что и у нас, а те, что на зеленых бумажках?

Пока загрузились, я совсем голос потерял, так орал, стараясь ВСУ перекричать. И уже напоследок, совсем перед самым вылетом, ко мне техник пролазит.

— Инженер, а инженер? Давай центровку! Командир спрашивает, какая центровка будет на взлете?

Откуда я знаю, но понимаю, что все, же надо что–то прикинуть. Думаю.

— Так. — Говорю. — Рассчитывай!

Вместе считаем, я знаю вес, а он все остальное по самолету. Прикидываем. Что и сколько. Ну, теперь уже все!

— Можно взлетать? Все будет в порядке?

— Думаю, что, так! Что, не согласен? Не боись, у нас так!

— У кого это у вас?

— У нас, у контрабандистов!

И что вы думаете? Взлетели и куда та центровка подевалась!

Перед взлетом меня к командиру самолета пригласили.

— Ну, что инженер? Или как там тебя, может контрабандист? Ты там, на погрузке командовал, а теперь я командир, за все отвечаю на самолете. Так есть все–таки оружие на борту или нет? Что вы там мне подложили?

— Нет никакого оружия! — Говорю.

— Точно? А не брешешь? Чего же они там искали? Насколько это точно, что все у меня чисто на борту?

— Да, на все сто процентов. Разве что кто–то водяной пистолет не подбросил.

— Ну, инженер! Какой ты инженер, вижу, центровку правильную выставил, а вот на счет контрабандистов, так я сомневаюсь! А ты сам–то, как себя называть предпочитаешь?

Так и ухожу из кабины пилотов. Ухожу с названием новым своим, и не инженером, не контрабандистом, а самым настоящим авантюристом!

А что, разве не так?

 

Как решали проблемы

Расскажу о том, как приходилось решать проблемы технические и бытовые.

Как только приступили к работам, то нам тут же потребовались электрические жгуты, провода для переоборудования вертолета.

Поэтому когда на следующий день пришли горничные для уборки, то они в ужасе убежали с нашего этажа. А там, на этаже, пузатые дядьки, вышли из номера, полураздеты, кто в шортах, а кто в трусах, растянули по всей длине коридора кучу проводов и жгуты мотают. Не знаю, что они там наговорили, но к нам на этаж пожаловал какой–то очень важный господин. Постоял, постоял, а потом подошел и спрашивает.

— Что это такое вы тут делаете в нашей гостинице?

Отвечает один рыбак, что под мухой, но сетку эту исправно вяжет.

— Видите ли, господин хороший, мы сетки вяжем. Берем провода и связываем их по порядку, а потом, как сеть свяжем, так на нее доллары будем вылавливать. Наверное, тысячу долларов сразу же отловим.

Пока ему переводят, он все глаза расширяет, и ничего не понимает, переспрашивает.

— Что, так прямо и тысячу?

— Ага! По тысячи долларов на каждого!

Шутки, шутками, а говорим, что если уж не нравится ему, что мы делаем, то мы в другую гостиницу переедем. Мы вам, что? Денег не платим или к нам есть еще претензии?

— Нет, нет! Делайте что вам надо, извините, извините!

Жгуты связали, обшили тканью АКХР, специальной такой и давай паять. Дым столбом! В номер не пройти, вонь от канифоли по всему коридору. Он, этот господин еще раз пришел, постоял, постоял, но промолчал. Поняли мы, что нам уже не долго, оставаться в его гостинице. А что было делать? Ведь там, где стоял вертолет, никакого электричества в ангаре не было. Только маленький, переносной генератор. А паять надо было много, вот и паяли, пока нас не выгнали. Но перед этим казус. Не взяли с собой специальных чернил для кембриков, трубок ПХВ. Это для того, что бы на проводах маркировку наносить. Иначе нельзя, ничего не разберешь ведь проводов много, десятки, сотни. И на каждый хвостик провода с обеих сторон надо один и тот же номер и буквенную маркировку нанести. Для этого отрезают кусочек трубки ПХВ и на ней специальными чернилами все это записывают ручкой ученической с перышком. А тут! Ручка есть, перышки, трубки всякие, а вот чем писать, нет! Не взяли с собой специальных чернил! Я им.

— Ну как же так, Козырек! Ведь ты же обещал, говорил, что на жгутовой выпросишь чернил! Я вот и в списке, что с собой взять записал. Так что теперь? Как экспедиция Скотта к Южному полюсу, назад уезжать?

— А причем здесь, какой–то скот? Ты, на что это намекаешь, инженер? Чуть не подрались.

— Ну, где я здесь эти чернила найду? Ты хоть представляешь, где мы оказались? Ты хоть понимаешь, что тот Скотт назад повернул от того, что они все с собой в экспедицию взяли, а вот иголки для примусов, как мы чернила, забыли! А мне, что прикажешь, назад вас отправлять? Так, что ли?

Я потом с мотобая два дня не слезал, себе пятую точку всю отбил, все объездил с генералом Пянхнявутом. Но что такое индулин, ни он и никто вообще не знал. А я‑то знал, да что толку. Вечером вспомнил рецептуру этих самых чернил. Я хоть и инженер был, но все знать не мог и это ели, ели вспомнил. Ночь почти не спал, все гадал, что там за рецептура такая? Я им и объяснял, что надо такую краску, индулин найти, которой ткань красят, она нам нужна и ацетон. Тогда я смогу сам специальные чернила приготовить. Но так ничего и не нашли. Ведь тогда интернета еще не было у них. Потом нашли какую–то китайскую тушь, развели ее с ацетоном и нацарапали маркировки, но плохо. Я им, товарищам своим.

— Ну, вот, что! Если хоть раз ошибетесь в пайке, то на себя пеняйте. Ведь эта маркировка на сей момент. Так что, молитесь, что бы вы, не ошиблись!

А ведь, и не ошиблись! Ни разу не ошиблись! Видимо так переживали, что все правильно распаяли!

Пока мотался за индулином, у меня сандалий прохудился. Видно не выдержала подошва этих температур и того, как я в них мотался и скакал. А все дело в том, что работать можно было только в сандалиях и носках. Потому, как весь пот уже через час в сандалии наливался и мы, так и плавали в них с носками, чтобы ноги не скользили. Метнулся покупать, а там вся обувь кожаная, закрытая и дорогая. Полуботинки, да туфли. Я же в них умру и работать не смогу, упреют ноги окончательно. А на мою ногу нет ничего, все размеры маленькие.

Поэтому генералу Пяньхнявуту говорю, что бы он мне мои сандалии помог отремонтировать и показал для ясности.

— Вот сюда надо приклеить, а лучше подшить крепкую заплатку на всю подошву.

Ты понимаешь, что мне надо? Главное, это крепкую резину, хорошую и надежную. Ты понял?

Понял, говорит, но надо будет заплатить. Ладно, говорю, только надо все поскорее, я во вьетнамках долго не прохожу. Ноги себе поломаю. Вспотеют, ноги и я поскользнусь, во вьетнамках. Это понятно? Понятно отвечает. Ну, раз понятно, то действуй!

На другой день мы с ним все гоняем по городу, и он мне, говорит. Мол, поедем, твои сандалии уже готовы. Мастер всю ночь работал и старался! Приезжаем, а тот мастер и еще парочка его помощников несут мне их на руках, словно мои сандалии из хрусталя. Я как их в руку взял, так оторопел. А они же, как гири пудовые! Что это говорю, вы туда прикрутили? Обернул к себе и чуть ими по ним не ударил этими самыми сандалиями. Они что же придумали?

Знали, что мне надо прочно и надежно, потому и прикрепили еще одну подошву. В палец толщиной! А резину ту из покрышки автомобильной вырезали с боковины и аккуратно так ее стежками, капроновых ниток пришили!

Я им говорю.

— Ну, вы мне и удружили! Я теперь, как водолаз буду ходить, словно на ногах у меня калоши свинцовые!

А они слушают меня, смотрят, как я в этих чугунках ели ногами ворочают и улыбаются. Искренне так улыбаются! Рады, что мне так понравились! Ну, и что, что на них накричал, так это все сполна оправдало их, потому, что они тут же слупили с меня по десять долларов за каждый сандалий! А вы говорите, что они простые, да не понятливые?

К слову сказать, я так в тех водолазках себе к концу работы ноги накачал, что, как только после работы приду, сниму их, то потом еще целый час словно летаю по комнате.

Потом следующая напасть!

По схеме мне надо было установить реле, особой марки, такие, у которых, много контактных пар. Ну и где же мне их взять? Сказал Моусею, он Сашке передал. Сашка приехал, наорал. Как же так, почему не взяли? А где же их брать, когда они и у нас дефицит. Стали искать и туда и сюда. Да что толку. Заказали, а вот когда их пришлют? Надо как–то выкручиваться самим. Сашка приехал и говорит.

— Садись! Поехали. Ты хоть их сразу же отличишь, по внешнему виду? Да, говорю, отличу. Главное их найти.

Приехали, вышли, смотрю. Перед нами огромный сарай двухэтажный из гофрированного железа. Какой–то старшина, из местных повозился с ключами, а потом говорит, входите и ищите. Я ничем помочь не смогу. Где и что лежит, не знаю, сами ищите, что вам надо.

Я как вошел, так у меня ассоциация, будто я попал на Солярис. Помните такой фантастический фильм. Прямо перед нами, под самую крышу, уходили ввысь огромные, металлические стеллажи с широкими металлическими лестницами и проходами. Прямо как на космической станции. На стеллажах лежат большие, крепкие ящики. Это ЗИП. Запасные части к Мигам, что на улице стояли неподвижно. И все это богатство на несколько миллионов лежит не востребованное, и никто о нем ничего не знает, что тут есть! Я и в самом деле видел на базаре, то генератор авиационный, то контакторы. И все удивлялся, откуда это и для чего им. Как–то спросил, показывая, на преобразователь, самолетный, сколько стоит? Хозяйка товара взяла большие весы и с помощью соседей с одной стороны, на эти коромысла преобразователь положила, а с другой гири. Девять килограмм, говорит, значит, девятьсот долларов! Во как? Поэтому я понял, что наверняка все железки были из этого склада. Все ничего, но жара! Градусов, наверное, под сорок! К металлу не прикоснуться, обжигает. Духота и пыль. Все вокруг, ящики, лестница, поручни, стеллажи покрыты нетронутой много сантиметровой, рыжей пылью. Тронул ящик, а эта пыль, словно пудра, сразу же заклубилась и на меня. Я‑то ведь потный, так она сразу же прилипла к рукам, ногам, по всему телу.

— Может потому и никто не разбирается со всем этим богатством? — Говорю Сашке.

— Ну, что же? — Говорю. — Делать нечего, надо ворочать ящики и искать то, что надо. Может, повезет, и найду, а может, нет. Сколько у меня время?

Два дня приеду и ухожу, словно в ад! Роюсь, роюсь. Ящики сначала все на выбор открывал, потом понял, что они по системе лежат. Стал искать закономерность. Ящик открою, запишу на нем мелом. Потом другой, и так, два дня. Чуть с ума не сошел от пыли и жары!

В гостиницу как приеду, то ничего не хочу. Только спать! На третий день наткнулся на ЗИП радиолокатора. Крышку открыл, а там картонные коробки. Вытащил, и среди остальных нашел целую коробку с этими реле! Чуть не заорал, от счастья. Причем все реле были уложены в ячейки, аккуратно прорезанные в толстом поролоне. Красота, да и только!

Вот, думаю, какие у нас были поставки за рубеж! Нам бы хоть раз такую поставку организовали! Все за границу везли. А им это надо? Вообще, кому все это богатство надо было? И главное, зачем? Что мы этим хотели показать, доказать? Кому? Вот тем, кто мне сандалии подшил из автомобильных покрышек? Это что же, правильное решение было, такое богатство сюда отправлять? Потому, думаю и союз наш развалился! Себя обокрали, свой народ, всех нас, кто все время трудился для всех, а сами в дефиците и полуголодные жили. Расстроился. Махнул рукой и вышел, унося с собой эти самые реле. Но все равно с нас за них содрали по–полной программе. Вот так вот! А вы говорите!

И таких казусов хоть отбавляй и каждый день.

А потом уже на вилле, куда мы вскоре переехали я хоть немного от проблем бытовых оторвался.

 

Вилла

Нас переместили на виллу генерала, знакомого Александра. Говорили, что вилла эта министра их транспорта и потому она под охраной. Вся охрана, это один очень жесткий и мрачный господин. Говорили, что он майор и страшный мучитель. А вот кого он мучил, мы не уясняли. Но видели, как он каждое утро во двор выходил и на наших глазах, так поступал специально, что бы мы видели, ловил в бассейне больших зеленых лягушек и с наслаждением их на две части раздирал. Видимо и, правда, он был таким нелюдимым и страшным. И потому нашу виллу не столько он своим грозным видом, как молвой о нем, о его жестокости охраняла. Тем не менее, в доме жила его жена с маленьким мальчиком, лет пяти. Женщина была очень спокойная и красивая. Просто красавица. И не потому, что мы так решили, а все, кто потом приезжал на виллу, эту красоту так же, как мы замечали. Поначалу мы сами, впятером жили, а потом от Милевского КБ на несколько дней приехали специалисты и вертолеты, что у камбоджийцев были, осматривали и ресурс продлевали.

Готовила нам эта красивая хозяйка и ей приходила помогать еще одна пожилая камбоджийка. Ели все, что готовили. А все это было не особенно разнообразно. Обычно, рис с соусом соевым и кусочек птицы, реже поросенка или рыбы. Иногда картошка. Но все очень остро и горько. Такой у них вкус. Кстати, так и у индусов и, наверное, у всех в этих краях и странах.

Мне как–то в воскресенье, когда мы отдыхали, такая еда надоела, и я пришел на кухню. Что тут поднялось! Хозяйка запричитала, женщина пожилая забегала, заметалась. Оказывается, они подумали, что я пришел им сказать что–то не приятное, что мол, плохо готовят и не вкусно. Оно–то действительно так. Потому я решил, что–то сам приготовить. Борщ или еще что–то. Куда там.

Так на меня набросились и со слезами на глазах. Потом я понял, что если бы я сам взялся, то они бы решили, что им тут не работать и не жить. Потому так и переживали. Переживать, переживали, но потихонечку крали.

Как–то раз выехали на работу, но что–то забыли и срочно вернулись. Заехали, забрали, а я на кухню, бутылку воды с собой взять. Захожу, а там полон дом и все за столом. Все как меня увидели, так прямо замерли с палочками в руках. Они все родственники и каждый раз приходили после нас. И не только доедали, но все остальное уплетали! Пощадил их тогда, ничего на замечание Александра, что вот мы, проглоты и что, мол, все жрете и жрете. Даже рис и тот мешками! Ничего ему не сказал. Пусть наедаются, хоть раз, а то оголодали прямо без нас.

Шутки, шутками, а по воскресеньям на помощь в охрану приходил еще один парень. Такой худощавый, что прямо страх божий! Потом узнали, что он от Пол Пота пострадал. Так исхудал, что спустя несколько лет все вес нормальный никак не мог набрать. Вот, как оказывается, вот что значит геноцид и Пол Пот!

Мы жили на втором этаже, в одной половине, а этажом ниже охранник со своей семьей. По случаю успешной сдачи первой машины Александр устроил нам сабантую. Пригласил своего друга и его супругу. Русские, он врач, она с ним и жили тут лет десять. Сделали шашлыки и напились, конечно же. Я чуть–чуть, а Александр и мои мужики, так, по–русски. Поэтому, когда гости ушли, Александр закуролесил. Выехал, а через пятнадцать минут целый выводок женщин привез. Все вьетнамки и все из веселых кварталов. Эх, гулять, так гулять! Как это принято у русских. Всю ночь они, пьяные, карулесили. Я не стал им мешать, ушел на свою половину. И не потому, что такой индюк, или еще от чего–то, просто я знал, что всегда так бывает, а потом после этого глаза им надо прятать. Стыдно ведь будет потом и перед семьями, что ждут. Они всю ночь, эти вьетнамки визжали и бегали по этажу, то в комнату, то в туалет. Спать не давали. Я уже уснул, как под утро, ко мне стук в дверь и голосом тоненьким куда–то и что–то зовут. Но я не открыл. Пошли они к черту!

Наутро спустился покушать, и вижу, как хозяйка насупилась. Ей все, что происходило вчера, видно сильно не нравилось. Молча, поел и в комнату к себе. Через час, увезли гостей и моих пьяных друзей, куда–то, а ко мне в дверь снова стучат. Вот, думаю, опять! Но кто же, это может быть, ведь всех уже отвезли? Дверь открыл, а на пороге хозяйка с ребенком и старая женщина стоят, и такие лица у них радостные и так что–то все говорят, говорят, не понять. А потом стали мне кланяться. И она, и ее маленький сын. Ничего не понял, но их дары принял. Они принесли мне разные фрукты. Потом, спустя несколько часов, спустился перекусить, так мне со всех блюд и от всего сердца! Ничего не пойму, в чем, думаю дело?

Приехал генерал Пяньхнявуд, я ему все рассказал, он послушал и говорит.

— Значит, так! Ты женщины не был, это раз и потом, водка не пил, это два. Это хозяйка узнала потом, что ты не был в …

— В пьянке. — Подсказываю, ему.

— Да, пьянке! И потому ты остался для них, как господин. Они всегда бояться, что как начнется…

— Пьянка. — Подсказываю.

— Да! И не пьянка, а и…

— Свидания с женщинами. — Подсказываю.

— Да! Так и они тоже будут должен идти свидания женщинами. А они ведь не могут сказать нет. Сашка им платит, жить разрешил, кормит. Он у них, как другой господин. Один господин, это вилла, а второй, это Александр. А камбоди как? Если женщина не хочет, то она не …

— Не даст. — Опять подсказываю. Он не понял и я смысл поясняю.

— Да! Так вот! И они сильно вчера бояться, очень хотели, не даст, потому думали, что вы после… и вам станет мало… свидания с женщинами, и кто–то еще хочет свидание с женщинами камбоди. Ты, понял?

— Понял. — Говорю.

— А женщина комбоди красивая! Не даст! Муж есть, мальчик, она очень красивая! Зачем, страшно ей. А ты как господин. Сильный господин! Они не бояться тебя, а знаешь, как у русских…

— Уважают. — Подсказываю.

— Да, правильно говоришь! Они уважают! Тебя уважают. Теперь все время так будет.

А вот, как товарищи мои будут все это разгребать, как с ними себя вести, после всего, посмотрим. Кстати, Александр их к какому–то врачу отвез, и им в одном месте промыли и по таблетке такой, дали выпить, что потом их два дня все носило по коридорам, за свою выходку. Александр сказал, что так обязательно надо, потому, что тут могут быть всякие болезни у вьетнамок.

 

Полет

Пришло и наше время. Первый вертолет, после переоборудования мы сдавали. До приезда экипажа на нашем вертолете десант из их специалистов. Все проверили и грамотно, все, как их научили. Потом подвесили держатели и принялись снаряжать машину к стрельбам. Я в стороне стою, хотя они все пытались меня втянуть. Нет, говорю, мне с оружием не положено. Теперь вы уже сами. Мне по контракту нельзя, так им поясняю.

Снарядили, боеприпасы навесили и говорят, что бы кто–то из нас с ними полетел. Как представитель и все увидел. Мои ребята уперлись, даже перепугались. А я, согласился.

Раз, думаю, все придумал и сделал, то мне обязательно надо испытать вместе с ними.

Приехал экипаж камбоджийский, сказали, что это генерал. Взлетели и все кружили над аэродромом, набирая высоту, а потом полетели. Они испытания проводили на полигоне, довольно далеко от города. Летим, на высоте двух тысяч, все нормально. Тут один специалист из них, на полу люк грузовой открывает, где должна выходить подвеска внешняя, сел и в люк ноги свесил. Сидит, смотрит вниз. Я как глянул, так у меня голова закружилась. Ничего себе думаю. Что это он такое вытворяет. Ведь если тряхнет или бросит вертолет, так он и улететь вниз может. Потом меня в кабину пригласили, подлетаем к полигону.

Начали снижаться и заходить в развороте на гору. Шумно, я за спиной борттехника стою, смотрю вперед. Все хорошо вижу, как вертолет выровняли, и он по прямой к каким–то хижинам летит. Потом вижу, как к тем мишеням полетели РС, ракеты не управляемые. За ними белый след, вижу как они до самой земли, взрывов не видел, так как вертолет взмывает и снова с набором высоты разворачивается, а потом опять к мишени. Но вижу, что хижины уже нет, черные следы от разрывов, а потом по два РС, с каждой стороны и еще, и еще. Красиво и мощно все! Потом, опять развернулись, набрав высоту, и бомбу швырнули. Вот как она взорвалась, я уже видел, потому, что наш вертолет сразу же вниз стремительно по кругу пошел.

Сели, вышли. К вертолету подъехала машина с военными. Радостные все, руки жмут, поздравляют. Машина отъехала, и мы взлетели, а потом снизились с разгоном и потом как понеслись!

На такой скорости и так низко летели, что дух захватило. Я к боковому иллюминатору припал и смотрю, фотографирую. Машина легковая рядом, почти с нами вровень, по насыпи дорожной промелькнула, потом вижу, что мы уже ниже, дорога выше нас. Мы почти по–над землей несемся. Все захватывает в этом стремительном полете и скорость и такая малая высота! Потом внезапно горочка небольшая с ре