Париж между ног

Кукла Роузи

По мотивам легенды создания одной из успешных международных компаний современной моды.

 

Предисловие

Бленда уехала, у нее контракт, а я оставалась в ее квартире, куда приехала по ее вызову на кастинг в модельное агентство. Мама с Кузьмичом остались дома и живут душа в душу. Время шло, и я начала понимать, что моя мечта так и может остаться мечтою. Мне пора засучивать рукава и начинать действовать. А жить-то мне предстояло по-новому. Ведь что такое любовь женщины? Сущий пустяк! Инфлюенция разума.

Сразу куча вопросов. Где? На какие деньги? Где их заработать?

Поэтому, когда зазвонил телефон и мне в трубку пропел чей-то красивый и спокойный женский голос, я сразу же переключилась и сказала.

— Пожалуйста, приезжайте! Я все для вас сделаю. Простите, как вы сказали зовут Вас? Хорошо Антонина Ивановна, я жду Вас!

Я пою ее чаем. «Нет спасибо, но кофе не пьем, это вредно влияет на кожу лица», — поясняет мне Антонина.

Она с первых минут просит так называть ее. Мы сидим с ней, оживленно болтаем, и я вся выжимаю из себя цитаты из знания, только недавно прочитанных книг по искусству и культуре.

Разговор собеседнице нравится, чувствуется, что это ее конек.

— Ах! — Искренне, но немного жеманно произношу я.

— Вы хотите сказать, что вы увлекаетесь историей этикета? Нет. Простите! Вы ему обучаете?

У меня холодеет спина. Вот же черт! Как мне ответить?

— Вы знаете, Антонина Ивановна, простите, Антонина, я не современна, я простой обыватель и может быть излишне искренна. Но я мечтала всю жизнь овладеть этим тонким и необходимым искусством.

У меня даже струится пот по спине, с таким трудом мне удается ей отвечать, осторожно подбирая слова. Я уже целые полчаса удерживаю ее в этой светской беседе. А почему? Потому что я чувствую, чувствую своей задницей, всеми ниточками нервов: что-то щемящее и несущее мне избавление сосредоточено именно в этой женщине.

Избавление от моих безысходных вопросов о своей дальнейшей судьбе и жизни.

Антонина в беседе все внимательнее сосредотачивается на моей фигуре, лице, особенно долго она рассматривает косу. Даже просит ее потрогать. И впадает в ступор от моего ответа. А потом я, как бы подвергаюсь ее натиску вопросов и отвечаю примерно следующее.

— Да, это моя.

— Естественно.

— Все в моем роду женщины носят их до самой глубокой старости.

— Да, и мама тоже.

— Нет, я не собираюсь, наоборот, коса это моя визитная карточка.

— Да, приехала по приглашению на кастинг.

— Спасибо. Думаю так же что пройду. Уверена, потому что я говорю и поступаю искренне, от души.

— Спасибо.

Я чувствую, что я ей нравлюсь, но не так как всегда, а как дочка матери. На вид ей примерно столько же лет, как и моей мамке. Хотя ее лоск и очень молодое лицо прекрасно скрывают ее возраст. Полнота, чуть излишняя, выдает его. Проболтав еще полчаса, я получаю от нее приглашение еще встретится. Я опять немногословно ей отвечаю примерно так.

— Завтра? Устраивает. Буду.

— А как мне одеться. По-спортивному?

— Нет. Вот так?

— Ну, что вы.

— Спасибо.

Потом мы отправляемся в мастерскую. Она хочет увидеть свой фотопортрет, заказанный ранее и исполненный для нее Блендой. Ищем. Я, как бы ненароком, ей подставляю свой портрет и еще несколько своих фотографий большого формата, сделанных Блендой еще там в общежитии, на заводе. Она просит у меня одну из фотографий, и я ей щедрой рукой отдаю.

Потом вместе с ней смотрим ее фотопортрет. Он необычайно хорош. Антонина в тяжелом наряде придворной дамы. Необычайно эффектна. Работа явно удачная, но без рамы. Она взяла портрет и хочет его рассмотреть на свету, шагает к окну и…

Милый и мой дорогой гвоздик, я тебе памятник из чистого золота и в натуральную величину поставлю.

Ее очень дорогое платье цепляется и разъезжается по шву.

Тут наступает переломный момент нашего общения. Теперь мне, опытной швее-мотористке, приходит на помощь случай, и я могу в полную силу блеснуть своим талантом и мигом исправить не только ее платье, но и всю свою дальнейшую жизнь.

Этому гвоздику я благодарна потом всю жизнь.

Если бы не он — то я вряд ли бы вышла замуж за ее сына.

Если бы не он — то я вряд ли бы стала владелицей модного салона и модельного агентства. Если бы не он — то я бы не взяла на работу к себе свою Бленду и Наденьку, ту самую, первую мою. Которая, как и ее мама, окончила медицинский институт и работает у меня консультантом и врачом, обслуживая мою модельную конюшню и меня заодно.

Если бы не он — то я вряд ли бы стала партнером с Антониной, которая стругает из этих сырых и худощавых досок стройных и элегантных моделей. Моделей, которых теперь я выбираю сама и которых я пробую в дополнение к хвостику своего вечно занятого делами мужа, моему олигарху. Но сначала я все вам по порядку расскажу, как я отрывалась от реальности своей прежней жизни, как поднималась и выбивалась в люди. Ну что же вы? Слушайте, может и вам пригодится когда-нибудь!

 

Книга первая. Путь наверх

 

Судьба в стежке

Я ее усадила, а она все никак не могла оправиться от такого конфуза. И я сразу же стала ее успокаивать.

— Ну что Вы, не волнуйтесь Антонина Ивановна! Сейчас я мигом все поправлю.

Прошу ее снять юбку и даже ей в этом помогаю участливо. Хотя, если по правде, то я это делаю умышленно, ведь она же прекрасно и сама может ее снять, но я уже включаюсь и начинаю действовать, осуществляя свой коварный замысел.

И пока я соображаю, понимая, что это мой шанс, мозг лихорадочно выстраивает тактический план. Мысли прыгают, но я включаюсь, хотя голова моя словно раздваивается: одна часть моего растревоженного сознания как бы продолжает меня обслуживать, помогая поддерживать непринужденный светский тон разговора и действовать, а вторая часть уже лихорадочно соображает и прикидывает варианты. При этом я сама за кажущейся легкостью разговоров с ней, которая, кстати, уже не предлагает мне называть ее, просто Антониной, а уже с удовольствием слушает мое стрекотание о ней самой. При этом я вижу, что ей все-таки больше нравится, когда я ее называю почтительно Антониной Ивановной.

— Милочка моя. — И я это ее словечко — милочка, отмечаю как мостик сближения между нами.

— Ну, право же, мне неудобно. — Пытается оправдать свое положение и то, что я так настойчиво ухаживаю за ней, по сути, незнакомой мне женщиной.

— И потом, я Вас своим поведением отвлекаю, обременяю. Простите меня ради бога!

Тоже мне, извинения! Ты бы знала, дорогая дама, что у меня на уме? Поэтому я, как бы прикрывая свои намерения, ей отвечаю излишне приветливо.

— Ну что вы? Вы уж извините меня за откровенность, дорогая Антонина Ивановна, но ведь Вам даже не выйти из дома в таком виде, тем более… — говорю, явно подыгрывая ей и ее самолюбию, — … такой импозантной и привлекательной даме.

— Да, милочка, Вы правы. — Отвечает, нарочно пропуская из виду мои льстивые слова.

— Вот увидите, Антонина Ивановна, я Вам еще пригожусь и не только с починкой вашей юбочки. Кстати, а что это за материал такой у вас? — И тут же, не давая ей опомниться, наступаю, пытаясь затянуть ее в орбиту своего обаяния.

— А вам нравится?

— Очень! Только я не пойму, что это? Я бы сказала, что он очень похож на крепдешин.

— Что вы! Что вы! Ну, какой крепдешин? Это знаете, когда было? Теперь все по-другому. А я вижу, Вы и в материалах разбираетесь?

Еще бы! Я что же не вижу, что это крепдешин и подкладка под юбку из тонкого трикотажа, типичная комбинация для летнего фасона женской юбки для полных женщин. Но не отрицаю ее ошибку, наоборот, стараюсь привлечь к своей персоне ее внимание и потому ей:

— Ну как же? Я ведь своего рода профи, как ни как, а закройщица, можно даже сказать, что и модельер женского платья.

— Да что вы?

— Ну да! Я ведь, Антонина Ивановна, несколько лет лучшей была закройщицей и даже конструктором на своей фабрике, обо мне и в газетах писали, и фотографии печатали.

— Это Вы о них. — Головкой своей величаво на мои фотопортреты кивнула.

Я ей глянула в глаза и, смущаясь вроде, головой кивнула, мол, мои портреты.

И хоть я и волнуюсь, да и игла все никак не может ровно и так, как я умею — ловко и быстро, почти все стежки как на машинке, хотя я вручную работаю, но уже вижу, что и на этот раз я справляюсь. Причем справляюсь отменно. Интересно, что она на этот раз скажет?

— Ну вот, дорогая Антонина Ивановна, я и закончила, давайте примерим.

— Господи! Да Вы милочка моя… э….

— Вера, Антонина Ивановна, Верой меня зовут. — Подсказываю ей свое имя.

— Верочка! Да вы просто гений! Это надо же, так ловко! И шовчик такой, словно на машинке: прямо заводской и не отличишь даже. — Говорит, а сама я вижу действительно придирчиво рассматривает мое рукоделие по шву с изнанки юбки.

Я снова ей помогаю надеть юбку, кручусь рядом, касаюсь ее бедра, разглаживаю обтягивающую ткань юбки на бедрах, подтягивая ее за подол, а сама про себя шепчу, как бы ей.

«Ну, что же ты? Ну почувствуй ты меня, мою готовность помочь, услужить и прими, оцени это во мне»!

И тут я, словно почувствовала, что дошла до него, до самого верха мольба и молитва моя, потому что она, моя Антонина, довольна и, расплываясь в улыбке, искренне меня целует в щечку. Ну вот! Наконец-то!

И я, замирая от дальнейшего предложения, в волнении и надеясь на чудо, жду, невольно вопрошаю к ней взглядом. Она мельком глянула, и вот чудо, оно происходит!

— Верочка! Спасибо Вам, милочка! Вы меня выручили самым чудесным образом. Я хочу отблагодарить вас. И прошу Вас, ради бога не отказывать мне, пожалуйста, приезжайте к нам, я хочу видеть Вас еще раз у нас на даче, да и со своим сыночком познакомить. Вы ведь свободны?

Свободна ли я? Тысяча поцелуев тебе! Да свободна я, свободна, что ты спрашиваешь? Ведь я все брошу и к тебе, не упущу свой шанс! Но вместо криков радости скромно и стараясь не выдать себя.

— Спасибо дорогая Антонина Ивановна.

Даже если бы я и не была свободной, то я бы все бросила и помчалась к ней на ее приглашение, отметая все обязательства и сомнения. А тут? Я и свободная, я и готовая на многое, тем более, если меня приглашают. А мне и в самом деле пора, надо вживаться, вгрызаться и постараться понравится не только ей, но и ее маменькину сыночку. Почему-то я так сразу о нем подумала. И, как оказалась впоследствии, я оказалась права. Была еще одна причина, по которой я принимала ее приглашение.

Оставаться далее в квартире означало для меня продолжение, а может быть усугубление своего положения в столице. Ведь с возвращением Бленды, она опять, на какое-то время затянет меня в этот свой коварно-обольстительный омут страстей и секса, а мне в нем, если я хотела чего-то добиться, уже никак нельзя было находиться. Я ведь уже все просчитала и понимала, что оставаясь с Блендой, я вытягивала билет в один конец. Рано или поздно, но нашим отношениям наступил бы конец. И что тогда? Опять назад, туда, откуда я только что вырвалась? Нет уж! Я там уже сожгла все мосты за собой.

Нет! Только вперед к ним, к этим нереализованным пока моим мечтам и планам!

А план мой быстро изменился под воздействием обстоятельств.

И если я раньше свое внедрение в столице видела через раздвинутые коленки Бленды, то сейчас мне открывались иные перспективы. Тем более Бленда мне, по большому счету не нравилась, особенно это ее желание овладевать мной с каждым разом все изощренней и все настойчивее, предлагая мне на замену ощущений ее горячих губ, настойчивого и горячего язычка — жесткие пальцы ее рук. А в перспективе, как она грозилась мне — на принятие в себя всей ее хоть и узкой, но пятерни. Такая перспектива меня совсем не устраивала. Я ее боялась и чувствовала, что после того как осуществятся ее планы у меня забрезжила перспектива пойти по рукам. Сначала ее подруг, а потом… Бр… Только не это и только не в омут.

Потому что я понимала, что не уступить Бленде означало все оборвать и уже тогда точно назад уезжать. Ведь я даже мысли такой не допускала, что я такая видная, умная и красивая стану кочевать по чужим постелям в столице. И уж тем более, больше всего я боялась попасть так или иначе в зависимость от секса с подругами. Знала и чувствовала уже в себе такую наклонность, но не потребность.

Сейчас меня больше всего волновала зависимость от всего. С ней, этой Блендой, мне надо было решительно заканчивать. План, разработанный мной в общих чертах, начинал выстраиваться, и я приступила к его осуществлению.

Напоследок я, повинуясь какой-то неведомой мне силе при расставании с Антониной, вместо щеки вдруг наклонила голову, и ей пришлось целовать меня прямо в волосы. Но эффект от такого поцелуя сразу же сказался.

— Чудо! Чудо моя дорогая! Мало того что природа на тебе с удовольствием расписалась и наградила всеми женскими прелестями так еще и такие шикарные волосы в придачу! Интересно, как это ты за ними ухаживаешь, что они такие густые здоровые и пахучие?

Я уже рот открыла, как она перебила.

— Так! Приезжай милочка и мы с тобой, девочка моя, все это обсудим.

Мне осталось только еще раз расспросить ее о пригородной электричке и согласовать детали моего вступления во власть. А как же иначе? Как можно было назвать то, что я собиралась осуществить по ее приглашению? Тем более такому милому и настойчивому желанию этой любящей своего чадо, мамочке.

 

Возрождение королевы

Остаток дня я провела как в полусне, и даже звонок Бленды и ее прозрачные намеки на притязания к моему телу не смогли вывести меня из этого состояния. Она, видимо, почувствовала неладное, потому что стала говорить мне о том, как ей все тут осточертело и что она меня снова и снова хочет и как, причем, я в ее словах услышала самую настоящую сексуальную угрозу для себя. Даже напоминание ей, что это телефонный разговор и нас могут подслушать, даже тогда не смогла сбить ее с той напористой волны откровения и скабрезностей, которые она все настойчивей обрушила на меня. Пришлось прекратить этот развязанный ей беспредел слов о сексе со мной в различных вариациях и интерпретациях, я просто положила трубку и потом, сколько ни верещал телефон, я просто не поднимала трубку.

Написала записку, в которой сообщила, что поехала к родственникам и все, ничего больше, пусть, что хочет, то и думает. Ключ передала соседям и с легким сердцем, подхватив спортивную сумку с вещами, выпорхнула на улицу.

Так, все! С Блендой покончено! Пора позаботится о себе, теперь и сюда мне дороги нет. Только вперед, только решительное наступление, вступление в звание королевы!

К назначенному часу я уже выходила из электрички, и как только я ступила на перрон пригородной остановки, так мне навстречу решительными шагами приблизился довольно симпатичный, похожий на голливудского киноартиста мужчина.

— Вы Вера?

— Да.

— Я Геннадий, работаю у Антонины Ивановны и Игоря Петровича. Мне поручили Вас встретить. Пойдемте, я провожу Вас к машине.

Пока мы идем, я невольно любуюсь моим провожатым. Он довольно прилично одет, хотя просто: джинсы приличные, чуть свободные и рубашка белая с воротом открытым, но что-то в нем есть такое сильное и решительное. Наверное, эта его манера говорить или вот такие его решительные жесты. Со спины тело его кажется мне довольно крепким и плечистым, он, наверное, еще и охранник, догадываюсь почему-то. А еще мне сразу же нравится его внешность, и волосы, которые темной и непокорной копной спадают ему на лицо. Вот это мужчина! Мечта, да и только! При других обстоятельствах я бы непременно познакомилась с таким парнем, но сейчас мне этого делать нельзя и я, напуская на себя некоторую важность, сажусь на заднее сиденье в машину, которая уже везет меня к моей заветной мечте.

Минут через пятнадцать и после нескольких моих проверочных вопросов — впечатлений, оставленных о себе, мы приехали. Машина остановилась перед довольно высоким и глухим забором, которыми в последнее время окружены практически все новостройки новых русских.

Меня тут явно ждали, потому, как я увидела, что во всем этом огромном доме и не доме вовсе, а комплексе из домов, вся прислуга постоянно выглядывала и меня разглядывала. Отчего бы это, подумала? Меня радушно встречает Антонина и даже обнимает на виду у всех. При этом радостно притиснула, прижала к своей пышной груди и поцеловала два раза.

И от того, что догадалась, у меня в душе сразу же смешались чувства ощутимой значимости и тревоги за свое новое положение, которое мне предстояло занять между всеми ими. Видимо она, Антонина, постаралась и с прислугой побеседовала насчет меня, как я поняла. И от того, что ждали и что я уже что-то собой представляю, по крайней мере, вызвала небывалый интерес, я поняла, что маятник удачи наконец-то сдвинулся и качнулся в нужную мне сторону. Теперь бы не помешать ему, а наоборот, еще умело и с силой подтолкнуть!

Все! Теперь собраться, сосредоточиться и, главное, — не допустить малейшей бестактности, да и не переиграть. И я, сдерживая в себе желании подыграть и расшаркаться перед ней, Антониной, перед всеми, задавила в себе желание улыбаться им всем, а наоборот — нахмурилась и высоко задрала свой красивенький и нежный подбородок с капризными, требовательными, как бы невинными губками.

Антонина глянула на меня пару раз, а потом, покачав головой дала понять, что все поняла, отчего я стала такой.

Догадалась? Тревожно мелькнуло. Неужели она догадалась, чего я хочу от него и ее? Что я так плохо скрыла свое желание, что у меня на лице написано, что я уже почувствовала и возомнила себя полноправной хозяйкой в их доме? Потому на всякий случай, неожиданно пригнув голову к ее плечу, шагнула, подхватила Антонину под руку и ей в сердцах.

— Уведите меня скорее отсюда, я теряюсь ей богу. Мне непривычно видеть столько глаз на себе и чувствовать, как они меня поедают своими взглядами. Прошу вас!

Антонина милостиво улыбнулась из-за плечика.

— А Вы, милочка моя, привыкайте и не подавайте вида, что вам под их взглядами неудобно, смотрите на меня! — Остановилась, повернула меня к себе и взглянула.

— Видите какая я? Вот и ты так! Головку подняла, глазки, глазки, я прошу тебя милочка, глазки с ними должны быть уверенные и холодные, понятно?

— Такие?

— Нет, нет! Ну, ладно, со временем мы еще вернемся к этому, и я научу тебя как надо с ними. А теперь идем, милочка моя, я с сыном тебя познакомлю.

Потом все как во сне, но все так как я хотела, как замышляла.

Наконец-то я, снимая внутреннее напряжение, с удовольствием расслабилась, сидя теперь уже у себя в комнате, на мягком диване. Эта комнатка ничего, отмечаю, хотя я за последний час насмотрелась на роскошь в этом доме, но эта комнатка мне понравилась в самом деле.

Права оказалась Антонина, как я снова стала ее называть по ее просьбе, эта комнатка милая и мне пришлась по вкусу. Сижу и вспоминаю, что же еще мне пришлось по вкусу? При этом я сама с собой разговариваю про себя, иначе нельзя:

Что? Неужели все? Что и он тоже?

А что? Импозантный, немного наглый, но тот, что мне нужен!

Неужели тебе нужен именно такой?

А какой? С кем бы ты хотела? Я ведь, признаюсь честно, очень переживала и боялась того что увижу вдруг какого-то другого мужчину.

Какого другого?

Ну, настоящего что ли, такого от которого глаз не оторвать. И потом, ну такого…

Наверное, такого как Геннадий, что тебе понравился?

Не знаю? А впрочем, наверное, да! И, между прочим, не все с ним потеряно. Геннадий-это тоже неплохой вариант, но только на случай моего провала. А я все сделаю для того чтобы его не было!

Ага! Вспомни, как ты чуть не прокололась за столом? Вспомнила? И как тебе?

Ну что тут скажешь? Откуда же мне было знать, что эта вилочка для фруктов предназначалась? Где я, по-твоему, могла видеть такое, что и фрукты, оказывается, кушают с помощью вилочки этой. Будь она неладная!

Ну, хорошо, хорошо! А салфетку ты как положила? Ведь надо было ее сложить по нескольку раз, а ты распустила ее как для обеда. Ну, понятно, что на колени, хорошо, что хоть не за воротничок и догадалась сложить пополам. Кстати, что там о твоем платье Антонина сказала? Что оно ей как?

Да понравилось, понравилось! Сказала, что такого покроя не встречала. И еще, между прочим, меня похвалила за выточку эту и за фасон.

Ну и что ты в итоге хочешь сказать? Что ты справилась? Что ты своего добиваешься? Надеешься на приз, выигрыш счастливого билета на бал для Золушки?

Ну, а как же? Ты что же, не видишь где я?

Это, между прочим, гостевая комнатка и она вовсе не твоя.

Как это не моя? Она сама мне сказала, вот мол, живи, обустраивайся и комнатку эту мне показала. Между прочим, так и сказала, что она теперь в моем полном распоряжении. Вот так-то!

Ага! Денечка через два она тебя попросит отсюда.

Не попросит! Я все сделаю, чтобы она во мне нуждалась и чтобы ее сыночек во мне души не чаял.

Как это? Да он же почти с тобой не разговаривал! Сразу только, когда знакомились, он присутствовал несколько минут, а потом вышел. И это ты называешь близким знакомством?

Да! Антонина ведь сама сказала, что такое с ним, ее сынком впервые. До сих пор он и минуты ни с кем из девушек в доме не общался, а сразу же уходил, а тут…

Ну, а тебе он как?

Да обычный новый русский, ничего путного. Сразу видно, деньги одни на уме и если бы не мать его Антонина, ему бы никакого дела не было до всех нас и в том числе до таких, как я — красивых женщин. Для таких дельцов единственные женщины любимые — их бабки! С бабками они трахаются и все у них за бабки! Вот им что надо!

Ну что ты хотела? Они же эти бабки делают!

Лучше бы они детей делали! А то я даже не знаю, как к нему подлезть между этими его бабками? Но думаю, что все так сделаю и уже через месяц, а может быть раньше, он мне предложение сделает.

Что, что? Ты в своем уме? Как это он такой крутой и деловой и с такой как ты, и потом, у него же отец такой был в правительстве перец? Он же ведь учился не в Жмеринке, как ты, а за границей. И потом у него такие манеры и…

Ну, о его манерах давай не будем. Я видела, как он меня раздевал взглядом своим. Я что же, по-твоему — дура? Уж поверь, я-то вижу, когда мужик так смотрит на женщину, то знаю, о чем он думает и что ему надо.

Что-то я не пойму? Ты же про бабки говорила, а тут о том что он и на баб не прочь поглядеть и потом, не только у него эти бабки на уме, но и другие бабы тоже, от того он как мужик на тебя смотрел. Он что же, по-твоему, хотел с тобой того?

Ну, дай им только волю и позволь так… И не будем загадывать, думаю, что он как раз то, что мне надо и отлично вписывается в мой план. А то, что его под меня подставляет Антонина, я понимаю, понимаю ее как женщина. Она видит, что время идет, а ее сынок все никак от своего бизнеса не оторвется. Она же понимает, что у него уже возникают мужские желания, а он все за ее подол цепляется. А так как она его любит безумно, то все никак не отрывает от себя окончательно. Жалко ей своего сыночка! А ведь ей же хочется для него счастья! И потом, ей и с внуками хочется потятешкаться. Потому она, видно не в первый раз поступает так и привозит к нему девчонок на смотрины, но видно все те его не устраивали, а вот со мной…

Погоди! Кто-то ко мне стучится, я сейчас!

— Вера… Не знаю, как по отчеству? Ну, хорошо! Верочка, Вас Антонина Ивановна просила к ней прийти. Она Вам еще что-то хочет сказать и меня послала.

— Хорошо, спасибо Геннадий.

А он уже хотел повернуться и уйти, но вижу, как ему хочется еще побыть рядом со мной, да и мне тоже хочется продлить удовольствие и пообщаться с таким красивым.

— Пройдите, пожалуйста, в комнату. А то я не найду к Антонине дорогу без вас. Я сейчас, подождите, прошу вас!

— Да я пойду, спасибо, мне не…

— Да нет дорогой мой! Так не пойдет. Со мной Вы, пожалуйста, не так, как со всеми. Согласны? Тем более, как я поняла, у нас с Вами взаимный интерес. Так? Вы, кажется, это хотели во мне видеть? Так Геннадий?

И пока я переодеваюсь за дверью, стоя специально так перед зеркалом и понимая, что он, может быть, видит всю меня в отражении из комнаты, я, стараясь не упустить свой шанс вербовки нужного мне тут человека, потому оборачиваясь в его сторону, добавляю:

— И Вы мне тоже с первого раза понравились. Я ведь Вам как? Тоже понравилась?

— Да!

Вышла, вижу его восхищенный, искренний взгляд и то, как он краснеет под моим пытливым взглядом, говорю, приближаясь к нему.

— А раз так, и у нас с Вами взаимные симпатии, то давайте договоримся сразу, мы с Вами как? Будем дружить? Вы мне поможете?

Протягиваю свою руку и вижу, как он с радостью и довольно ловко подхватывает ее и пожимает непривычно крепко.

— С удовольствием, Верочка! Я для Вас все, что попросите! И не по службе, нет. Простите за откровенность, но такую девушку я вижу впервые. Поэтому на меня Вы можете во всем положиться. — Кладет ладонь другой руки сверху на мою зажатую ручку и добавляет с тоской и надеждой в голосе. — А если…

— Нет, Геночка! Для тебя без вариантов. Вот если ты мне станешь помогать, то тогда… — И потянула назад, вытянула свою ручку из-под его лап. При этом он спокойно и, как мне показалось, даже с радостью, проглотил мое к нему обращение на ты.

— Я согласен, Вера. Только скажи мне, я все для тебя сделаю. — И опять успевает схватить мою руку и сжать ее крепко. Я секунду сопротивляюсь слабо, оценивая его мужской потенциал, а затем.

— Для начала, давай Геночка договоримся, что ты ни при каких обстоятельствах не встреваешь, не мешаешь, а только помогаешь, пока я не… Ну, ты сам понимаешь чего мне надо в этом доме. И вот, если я стану той, которой хочу, тогда и тебе найдется и может обломиться что-то, но то потом. А пока мне надо взойти на трон! Ты понимаешь, о чем это я? — И теперь уже второй рукой накрыла его большую и сильную руку.

А потом, словно спохватившись, а это такой приемчик между прочим, вербовки воздыхателя, руку свою вытянула, помогая второй рукой как бы неохотно отталкивая.

Но он, вместо того чтобы отпустить, наоборот сразу двумя руками сжимает меня с двух сторон, не давая даже пошевелиться.

— Да Верочка! Прости, но ты ведь и так королева. Тебе надо получить королевство, я это понял, а вот если я помогу тебе в этом, то что же мне ожидать?

Я стою напротив перед ним, смотрю прямо в его глаза и медленно, стараясь не торопиться с чувствами.

— Посмотрим, милый Геннадий, давай не будем забегать наперед, но то, что я не забуду, и обязательно именно ты будешь рядом, я тебе обещаю. А сейчас, дай мне клятву, что только дружба и больше ничего между нами, и что ты будешь меня оберегать, как мой рыцарь. Согласен?

— Согласен, моя королева! — Отпустил наконец-то мои руки, освободил и даже ладонь поднес, словно поклялся как президент американский, приложил к груди.

— А раз согласен, то помогай! Ну что от меня хочет Антонина? Подсказывай, как тут до меня другие девчонки прокалывались и вылетали? Мне знаешь, отсюда некуда! Мне можно только так, по-королевски, только на трон и на нем восседать в этом доме, другого места у меня нет на земле. Ну и что она хочет от меня?

Он берет меня за руку, увлекает меня за собой, словно маленькую девчонку, ведет за собой по дому. Мне приятно до чертиков шагать за ним следом, ощущая доверительное отношение к себе, от такого мужчины, и я бы, наверное, так бы и плелась за ним хвостиком по жизни, если бы…

Эх, опять это проклятое наследие! Нет, как раз наоборот, отсутствие всякого наследия, а только того, что имею, что сама смогу создать. Это я понимаю и потому с сожалением руку свою безвольно вытягиваю и теперь уже следом за ним, за его широкой спиной, навстречу неведомым мне испытаниям шагаю по неведомой мне лестнице и ступенькам судьбы. Шагаю, полагая, что я иду вверх, а вот куда приведут меня эти ступеньки судьбы — не знаю: вверх или вниз? Вверх или вниз…

 

Испытание первое — за старые грехи

— Звали, Антонина Ивановна?

— Да, заходи, присаживайся.

Что-то не нравится мне ее учтивость. Ну да ладно, посмотрим, что последует дальше. На всякий случай собралась. Минуту сидим и молчим. Я уже теряюсь в догадках, почему такая пауза мхатовская?

— Знаешь милочка, я с тобой хочу по душам поговорить. По-моему наступил такой момент, и я тебя хочу кое о чем спросить.

Интересно, что она хочет? Надо ей как-то с любезностью.

— Спрашивайте Антонина Ивановна, спрашивайте, я вам как на духу отвечу.

— Ну, а если я такие вопросы начну задавать что они тебе не очень-то и понравятся, что тогда?

О чем это ты? Неужели о девственности? Но мне все равно надо с ней любезно, потому я смиренно отвечаю.

— Все равно спрашивайте, что посчитаете нужным. Только вы мне оставьте, пожалуйста, выбор с ответами, может действительно, я не захочу отвечать или спросите такое, чем я своим ответом могу Вас и обидеть или разочаровать.

— Ну, меня милочка, ты вряд ли разочаруешь. Я хоть и замужем была, считай за министром по должности, но кое-что в жизни повидала, и сначала как ты, все сама пробивалась своим умом и трудом. Вот так же как ты пришла в этот дом, создала семью, родила сына, а вот теперь хочу для тебя такой же судьбы, потому я считаю, что имею на то право так тебя расспрашивать и потом… — Посидела, потеребила зачем-то в руках салфетку на столе, а следом неожиданно, как выпад.

— Вот скажи мне девочка, что тебя связывает с Кирюхиной?

Ничего себе?!!! Еле оправилась и вся сжалась внутри прежде чем ответить.

— Ничего не связывает, я вообще такую не знаю и впервые слышу такую фамилию.

— Что ты мне хочешь сказать, что в столице ты оказалась случайно, случайно жила у незнакомой тебе женщины, которой даже фамилии не знаешь, спала в ее квартире, случайно меня встретила. Что ты у нее или уж прости за откровение, что у тебя с Кирюхиной было?

Что она хочет, куда подталкивает? Что, что? Мне надо сообразить, но нет времени, потому включаю дурочку.

— Вы о Бленде?

— Да! Интересно, знаешь ли ты ее прошлое?

Вот как! Эх, как она круто забирает! Но что же, за этим? Что? Неужели о том, что…

— Нет! Я ее вообще мало знаю.

— А я так не думаю!

Наступает тяжелая для меня пауза. От ее слов кровь ударяет в голову, и я начинаю лихорадочно соображать о том, что же она знает о моих отношениях с Блендой. Неужели ей кто-то доложил? Нет, быть такого не может! Я ведь с ней даже не появлялась нигде в столице. Тогда откуда она может что-то знать? Догадывается, наверное, и меня хочет спровоцировать на откровенный разговор? Ну что же, буду поумней и сама сделаю ей навстречу первый шажок.

— Вы Антонина Ивановна можете думать что хотите, но я с Блендой…

— Стоп, стоп милочка! Посиди и помолчи, не торопи события. Ты можешь подождать немного?

Чего подождать? Что за манера такая? Начать разговор, меня завести и бросить на полуслове! Злюсь, но мне надо совладать и я ей, стараясь как можно спокойнее и рассудительно.

— Простите меня Антонина Ивановна, но я вас не понимаю? Вы что-то хотите спросить, намекаете на какие-то особые отношения с Блендой, а потом, когда я теряюсь в догадках, то вы просите молчать. Почему?

— Потому что она сама сейчас должна ко мне приехать.

Что?!!! Почти кричу! Чуть не заорала во весь голос. Вот тебе и приехали!

Весь мой план после ее слов превратился в несостоявшуюся мечту, и я почувствовала, что еще минут пять, и я вылетаю отсюда, как общипанная курица — на все четыре стороны, как все до меня. Видимо я так осунулась на лицо, что она меня даже переспросила.

— Что с тобой милочка? Как ты себя чувствуешь? Тебе нехорошо?

Она что, издевается? Но, пытаясь взять себя в руки, специально отрешенно и как будто рассеяно.

— Ничего, ничего Антонина Ивановна, сейчас все пройдет, иногда у меня так бывает, особенно когда я волнуюсь.

— Ну вот милочка, волнуешься, значит есть повод для волнений!

Еще бы? Ты меня чуть до инфаркта не довела своими сюрпризами! Неужели она устроит мне очную ставку с Блендой? Но она же в командировке! И как она связалась, как она так все устроила? Что-то все не так и не просто? Мысли лихорадочно пронеслись в голове. Да, она блефует и берет меня на понты! Никакой Бленды не будет, никто не приедет!

Как она меня подловила эта искушенная лиса? Недаром сказала, что кое-что повидала, наверняка и у нее тоже были какие-то темные истории и дела. Ну, Антонина! Вот это да! Так мягко постелила, да меня чуть не свалила и я чуть, глупая, не провалилась. Потому я уже думала, что я ей как-то намекну или еще как-то, что мол, она Бленда пристала сама или еще что-то в таком роде. Вот бы я посмотрела на ее лицо после того, как я бы призналась, чем с Блендой вдвоем занималась! Я представляю за сколько бы минут я вылетела из моего воздушного и заоблачного замка после моих признаний.

Ну, что-то все равно надо ей говорить. А что? Что такое придумать? Соврать? Нет, по себе знаю, что как начнешь врать, так обязательно запутаешься и о себе неизгладимое впечатление оставишь, как о вруше. Нет! Мне так нельзя, потому я ей начала издалека.

— Пока не пришла Бленда, я хотела бы рассказать, как я попала сюда. Это можно?

Она откинулась и, оценивая меня взглядом, кивает в знак согласия головой.

Потом я начинаю ей все о себе по порядку: и о том, как попала на конкурс, и как потом меня Бленда фотографировала, как переживала и боялась, что мои фотографии так и останутся без внимания, и как она меня вызвала в столицу на кастинг. При этом я удачно выбрала тактику, когда я, словно убаюкивая ее своим ровным и спокойным голосом, о себе рассказываю, приближая, делая ее невольной соучастницей.

О том, что Бленда приезжала ко мне вторично, я упомянула вскользь, но она, вот же лиса хитрющая, сразу же уцепилась за этот факт и потребовала подробностей.

И я ей сказала, что встречу ей назначила в бане.

— Где, где? Зачем же там? — Она засмеялась и все переспрашивала, почему там, а не в гостинице?

Мои доводы ей очень понравились!

Еще бы, ну кто бы мог подумать, что так умно можно показаться фотографу для справедливой оценки своего образа и тела? И этим добиться приглашения на кастинг в столицу! Я с удовольствием отметила, что мой рассказ и поступок ей оценен достойно, и явно пришелся по вкусу!

Конечно же, я ни словом о том, что мы с Блендой после бани и уже в гостинице… Нельзя мне было, даже словом лишним обмолвится об этом. Поняла я, что за это поплачусь мгновенно всей своей дальнейшей жизнью.

Теперь, пользуясь случаем и тем, что понравилась и расположила ее к себе, мне надо было сбить ее с этого следа, запутать, но так, чтобы она ничего не заподозрила.

Поэтому тут же рассказываю ей о банщице, моей подруге бабе Вале. Да еще несколько раз, как она о нас с мамкой отзывалась, как называла всех, и даже осмелилась, и матюгом, слово в слово, как та говорила.

Вижу, что ей все, что говорю, очень нравится, и она даже переспрашивает:

— И что? Она так всех? Так и называет…. И что, так вас с мамочкой вашей и перед всеми, так им всем и говорит, что вы …. Ой! Умора, ей богу! Хоть и грешно подумать, но как же она права!!!

— Вот я, интеллигентная дама, а должна сказать тебе, что русским простым языком можно так сказать, что в самую серединку попасть. Вот бы мне у той банщицы побывать и попариться?

— А давайте к ней съездим! — Предлагаю счастливо, потому что вижу, как мой рассказ отпускает напряжение и все подозрения в нашем непростом разговоре.

— Ну что Вы, милочка? Ну, куда там? Лучше Вы ее к нам попросите, и я для нее в нашем доме такую парную устрою!

— А что, у вас и парная есть?

— А как же? Знаешь что милочка, я так думаю, нам надо вместе с Вами сходить и попариться! Ты как, согласна?

— Согласна, только у меня …

— Не волнуйся, я все устрою и веники березовые, и пар, все как у твоей банщицы, да, кстати, а как ее звали?

Потом она оживилась и снова, как и раньше ко мне. Я поняла, что я самым чудесным образом, интуитивно, умело сама нашла дорогу к ней, и выхожу из нашего разговора, словно с минного поля.

— Ты не будешь возражать, если я еще пару своих знакомых девочек приглашу к нам на парок?

— Ну что Вы? Пожалуйста! А когда мы будем?

— Вечером, я думаю. Да кстати, насчет Кирюхиной?

— Антонина Ивановна! Ну, давайте же закончим на сегодня! А Вы говорили, что она должна была приехать? Не получилось у нее что — ли?

— Не знаю? Все выяснится, я думаю и очень скоро.

И на меня так внимательно посмотрела. А потом, расставаясь, когда я уже хотела просто выйти от нее и перевести дух, она сама встала, обняла и прижала мою голову к своей груди.

— Не обижайся, девочка моя. Ты умница, и в этом я еще раз убедилась! Иди и отдыхай, не держи на меня зла, и не подумай чего плохого, просто мне надо было понимаешь, еще раз убедиться, что ты настолько хорошая и невинная…

Оторвала внезапно, двумя пальцами требовательно и жестко приподняла мой подбородок и смотря прямо в глаза.

— Ты ведь девочка? Невинная и хорошая?

Это самый трудный момент в разговоре, но я, окрыленная своей временной удачей и победой в беседе, себе сама тут же установку такую поставила, что я невинная… Сама себе шептала, пока она мне в глаза смотрела, я себе.

— Невинная я, невинная девочка, я еще девочка, девочка я, правда, правда, сущая правда, перед Богом клянусь…

А потом, пока я шла к себе, то этот ее вопрошающий и чуть насмешливый взгляд у меня все время перед глазами.

Между лопаток все еще струится пот, мое лицо просто пылает. Ничего себе вопросики, вот как тут разговаривают? Но что же она хотела? Неужели все знала и проверяла? Ну и что теперь?

И опять перед глазами всплыли счастливые и радостные глаза Бленды, которые я не раз видела у себя между ног, когда она меня там целовала и язычком старалась, а сама все смотрела оттуда мне в глаза.

Бр…! Вот же черт! Бленда, Бленда…

 

Почему о ней

Почему я о ней все время? Ну что же, постараюсь вам все объяснить.

Дело в том, что я родом из таких мест, где уже от рождения мне предначертано было, где жить, с кем и как дальше расти, и чем пропитать в дальнейшей жизни. И все вокруг, так же, как и я, все словно в одной упряжке. А что для нас фабричных деток приготовила судьба? Да то же, что для наших родителей — работа, робота и еще много раз, и все работа! А как же мы, дети? А как у нас?

Все сама, маме некогда: попку сама подотри да и сопли вытри, хорошо, что мамочка платок положила в кармашек, а нет, так рукой и пошла, и затопала. У всех нормальных деток мама кто — мамочка родненькая, любимая и советчица первая, а у нас?

— Что надо, потом! Видишь, матери некогда, отец с работы голодный пришел?

Какие там вопросы? Все на потом. Главное — накормлена, сыта, не болею и хорошо, а вот с душой как быть? Ждали праздника, думали, что хоть на них будем вместе и всей семьей? Куда там!

Вообще заброшены, хорошо, если успеешь со стола что-то стянуть, а то…

— Так, ну как успехи? — Или перед пьяными. — А ну дочка, расскажи нам стишок!

И вот так, все между пьянками их, мамкиными и папкиными, мы и росли. А как же качели и карусели, как же наше счастливое детство?

Нет, мы и рады, свобода у нас! Ведь родители целый день на работах, а мы? Лето, ура! И куда вся детвора? На речку и давай там купаться!

А рядом уже эти, наши будущие сожители, и, может быть, и мужья. Расселись и пьют, как взрослые, и все с матюгами глядя на нас, комментируют, какими растем костлявыми да верткими. И так годика два, а потом уже слышишь, зовут и тебя…

Сначала подойди к ним, а не подойти ведь нельзя! Потом перед ними повернись туда-сюда. И что интересно, стоишь перед ними, а уже в голове что-то запретное вызревает и в животе словно вакуум образуется, особенно от их похвалы в твой адрес или просьбы их.

А что у них на уме? Ну, то же, что уже у тебя! И тут выпадает тебе шанс! Все поставлено на поверку!

Если ты согласна, то приседаешь, а дальше… и пошла, и понеслась… Смотришь, а ей-то всего только двенадцать, а уже на каблуках и с сигаретой в зубах, да рядом идет с ним, взрослым и наглым.

Но если набралась смелости и отвергла, шарахнулась от их унизительного предложения показать им ее…., то жди неприятностей.

Потом в школе, во дворе тебя начнут доставать, цеплять, издеваться. Куда тебе деваться? Ведь ты рядом с ними все время и не дай бог — в одной компании! Ну, о таких что говорить? Те пропали совсем.

Но что интересно, они так не думали, наоборот, важничали, задирали нос! И хотя мать ей, слышишь, орет вдогонку, что она б…., но она эту ее метку, как медаль себе на чуть выступающую и уже начинающую полнеть грудь. Раз и прицепит, а потом, когда уже все кругом пошло, все, от чего голова и пьяная сама и кругом, и что уже всю ее перепахали и уже куда-то подвозят, заводят и все то, что уже не лезет туда, тогда сюда и еще… Орет, уже хватит! Какой там!

Вот тогда я, такая, которая все отвергала и какую все пытались достать, склонить, зажать, изнасиловать, я, вырываясь от них, вижу, что я тогда в своем выборе оказалась права!

И я поступала, как меня воспитали урывками, то мама, то книги. Потому не далась, не пошла по рукам и в их компанию не попала, а избегала их, как черт ладана.

Вот тогда начинается моя первая, изнурительно долгая и первая хитрая игра. Игра за мое выживание в этой клоаке.

Особенно мне туго пришлось, когда остались с матерью, наедине только.

Не скажу, что я паинькой была, но в сознание мое, хотела я того или нет, как гвоздь вбивался этот предмет, этот их знаменитый, это тот, что у них всех в голове словно гвоздь сидел, а где-то и торчал. И уже все я знала и слышала с детства не музыку классическую, а классический мат и слова про них всех и мужских и женские и все на три, пять букв и всюду: мать, мать, мать…

И как? Я и книг-то своих не имела, а в библиотеке брала и сидела над ними каждую свободную минуту. То я плыла в Наутилусе, то вместе с Робинзоном, и все мне интересно! Не то, что дома и в школе, вокруг. Я читала и мечтала, что вот уеду, и стану такой же, как все они или как те красивые, и любящие смельчаков женщины. Ага, размечталась!

В сортире вижу страницы, вырванные из любимой книжки, что оставила на столе, потом еще. А потом библиотекарь отругала, что после меня книги портятся, страниц недостает, и вообще, не приходи и не проси этих книг! А мне же хочется! Мне необходимо, как воздух чистый, как глоток надежды и я к ней, своей однокласснице, с надеждой.

— Светлана, дай что-то интересное почитать? — Она моя одноклассница, но такая избалованная и у нее такая мать? Прости меня господи!

И дала! У них дома своя библиотека, книг, море по стеллажам. А ей, дочери их прилежной, все знакомо с детства и у нее синдром, как у тех девчонок, что с гвоздем в голове и в моем дворе. Она полезла и из-за книг вытащила мне.

— На, только ты никому, слышишь! — Читаю: «Эммануэль».

— Что это, такую книгу не знаю, о чем она?

— Читай, а потом мы с тобой побеседуем. Придешь? Приходи, только книгу никому, ни-ни!

Вы не станете смеяться? Я над этой книгой сидела и плакала! Она же наоборот, как она рассказала, читала и себе рукой помогала, а я? Что же я?

Мне тринадцать, прохода мне не дают, пристают, и я уже многое видела, знала. Потому что с малых лет видела то, чего нельзя детям и хотя бы дома, такого не должно у них быть. А тут кто? Мамка пьяная и мужики, и все они дома, целыми днями сидят, пьют и мою мать…

Ну, что говорить, видела я все или почти все, а выживать — то мне как-то надо! Стала исчезать, прятаться от них и тайком за ними подглядывать. И если бы не книги, о двух капитанах и юности Тани и всех других, так бы и выскочила к ним ноги расставив.

В то время я словно раздвоилась, надвое разошлась в понимании окружающего мира.

Одна я, эта та, что с книгами в дружбе и со слезами на глазах, что мечтает с героями и влюбляется.

А вторая — та, что уже ручками балуется, видит все вокруг, но пока что крепится, избегает преград и крутится, изворачивается, пытаясь выжить.

А тут Эманнуэль! Раз — и чаша весов моих достоинств и представлений пошла, наклонилась в неведомую мне сторону.

До этого я как рассуждала. Что с ними, с их трехбуквенными я ни на шаг, не могла. Уж слишком много примеров вокруг меня было, и горя я повидала и всяких видела я, как девочки — мои сверстницы и подружки падают, опускаются и все ближе, а некоторые уже ходят по краю у самого омута. А другие уже, кто украдкой, а кто по наглому стоят на дороге, расставив ноги и уже самостоятельно зарабатывают.

А все через этот их орган, так я считала. Все от него.

Сначала Милка пошла по рукам, а потом вот с пузом уже толкается в очереди за бутылкой вина, и это в свои — то пятнадцать, а вот и Маринка запрыгала с болячками, словно на одной ноге и еще, и везде, и все через него. Он для меня стал словно враг! Этот их трехбуквенный орган.

И потом, от них грубо все, то прижмут, начнут тискать, больно мять грудь, то под юбку и прямо в лицо дышат перегаром… Нет, все! Не хочу их хвостатых! Точку ставлю на них!

Нет, я не оказываюсь с ними, но на дистанции, тем более я понимала, что если хочу выжить, то мне надо им головы заморочить, стравить между собой, а самой проскочить мимо их хвостиков, пестиков, палок, членов и еще о них можно долго, но стоит ли? Мне ведь нет до них никакого дела, мне бы только от них ускользнуть, уцелеть, выжить!

А тут случай с портфелем в банде Чичика.

Я ее пожалела, эту, которую сама назвала Лепестком, но уже видела, почувствовала, что с ними родными по телу, мне безопасней и можно. А они нежные, мягкие и горячие даже, вот и закружилась моя голова. И Эммануэль только, словно в спину меня легонько раз — и подтолкнула в ту сторону, о которой я ничего до того даже не знала. Кроме того, как говорили, что все те бабы, кто так, те все, у б……щи какие!

И что? Светка тоже такая? Ой, не смешите меня! Да она просто избалованная девчонка, только меня не надо с ней путать, друзья. То она сама! Вот послушайте и не перебивайте, что было дальше.

— Ну, как книжка? Понравилась? А как тебе Эммануэль?

Мы с ней сидим на диване, и она села специально рядом и, расспрашивая меня, сама волосы на моей голове поправляет рукой.

— А у тебя волосы прелесть.

— Знаю, слушай, отстань.

— А ты хочешь, как она?

— Нет.

— Почему? А я бы хотела так, как у нее с подругой. А давай, я как будто Эммануэль, а ты ее Арианна.

— Нет.

— Ну, тогда ты Би.

— Что? Сама ты би!

— А что? Очень даже ничего и я бы хотела ей быть. А ты?

— Слушай, отстань ты уже с этими разговорами, что ты заладила, би да би? Прямо как автомобиль. Скажи еще…

— Ага! Я тебя забибикаю!

— Что? Ты сама как забибиканная!

— А что?

— Нет, тебя точно машина переехала!

— Я сейчас!

— Куда ты?

— А вот и машина, вернее моя машинка, которая меня переезжает, а вернее во мне, в мои воротики въезжает и выезжает. Ты такое видела?

Это же надо? Ну какая же она бесстыдная и настырная! Таращусь во все глаза на этот овальный предмет и невольно ее спрашиваю.

— Как он, как эта штука, она что…

— Дай мне! Дай руку! Что ты такая дикая? Она, моя машинка, между прочим, не кусается, а ласкается. На, попробуй!

— Сама пробуй.

— Я не только пробую, но мамочки моя… Дай я тебе, ну что ты как дикарка, руку дай мне. Ну же. Вот!

Она нажимает сзади на донышке кнопку, и вся машинка приходит в движение.

От неожиданности я, чуть не роняя ее, еще крепче сжимаю, а в ответ чувствую, что она словно живая, вибрируя, стала выгибаться и следом мелко и часто подрагивать самым кончиком. И я как дура, а ей на радость.

Она вскочила и снова пропала, а я с этой ее машиной сижу в руках и прозреваю, ничего не подозреваю, что она задумала дальше, моя одноклассница.

— Вот! — А что, вот, не понимаю, потому что это вот, впервые вижу.

Она зубами рвет пакетик и потом…

— Нет! Слышишь, ты что дура! Что ты задумала?

— Да не вопи ты, как резанная, я ведь и тебе так сделаю. Вот подвинься, видишь как я… Ну куда ты? Куда поскакала, дуреха!

А я руки в ноги и к двери. Заперто!

— Открой! Ключ отдай, я сама. Слышишь меня? — Кричу из коридора.

— Ой, да не слышу я ничего, а вот ключ возьми у меня.

— Где это у тебя? — Кричу, стоя пред входной дверью.

— Здесь у меня, подойди и возьми.

— Сама принеси.

— Не могу, занята я… — Вот же, ну что это такое за издевательство?

И я, не пренебрегая ее словами, в комнату к ней захожу. Уже думала, что увижу ее с задранными ногами, а она сидит передо мной скромненькая, ножки вместе, колени, все как надо аккуратно, глазками весело сверкает.

— Ну что ты вскочила, сядь, посиди.

— Нет, открой или ключ отдай и я сама.

— А ты сядь. Сядь, прошу тебя. — И руками схватила и силой притянула, рядом с собой усадила.

— Ну что?

— А ты ничего не чувствуешь?

— Что? Что я должна почувствовать? Что ты еще придумала?

— Руку дай.

— Нет.

— Ну что ты не видишь, что я с пустыми руками.

— Ага, снова будешь мне в руку что-то пихать. Лучше, слышишь, ключ….

И слышу, как из-под ее ног идет какой-то гул. Что это, неужели он у нее и под ней лежит, а потом спохватилась. Нет! Он у нее ….

И пока я в себя прихожу, она как засмеется, а сама назад откинулась слегка и ножку раз, в сторону и вверх!

Я скорее в коридор и ору благим матом.

— А ну, слышишь ты, машиной переехатая, открой! А то заору и всем о тебе расскажу.

Ну, что вам сказать? Через пятнадцать минут я уже дома, а все не могу отойти от этого возбуждения. Все перед глазами этот овальный предмет, что торчал у нее между ног и гудел, а она сзади его донышка пальчиком на кнопочки нажимала.

Ну, ведь бывают же такие подруги сумасшедшие? Хорошо, что я у нее не взяла читать что-то еще, а то ее Эммануэль мне все по ночам, и я вместо ее подруг, я, то с ней — Эманнуэль, то с этой беспардонной и прыщавой Светкой.

И долго потом у меня еще отвращение было ко всяким предметам овального вида.

И вот потом уже, спустя столько лет у меня появилась Она. Моя первая женщина — Бленда. Понятно теперь, что я уже давно была к таким отношениям подготовлена. А тут еще ее интерес ко мне, и моя заинтересованность в ней: в ее связях, ее умении выжить, пробиться, вот и я потянулась следом за ней. А мне всего-то надо было, вырваться из этого плена и образа, оторваться от моих гиблых мест.

Я все настойчивей понимала, что мой единственный шанс, это сама я. С мужчинами, что после публикаций о моем выигрыше на конкурсе, стали меня доставать я принципиально не разговаривала. Не верила им, а вот ей, вернее в нее и ее возможности, поверила сразу. Потому, когда к ней в номер гостиничный шла и все шансы свои просчитывала и перебирала. А как же иначе? Ошибаться нельзя! А потом, уже попав к ней в лапки, почувствовала, что я просто мышка, с которой она, как кошка, поиграется, позабавляется, а потом раз и съест. И от меня только хвостик обглоданный останется, да и тот она сама, раз и выплюнет, как побрезгует. И тогда я снова там, откуда хотела взлететь, а она раз и упорхнет. А я? И тут я уперлась. Не отдалась ей, не покорилась, не повелась на все, что она мне обещала и грозилась проделать для меня. А очень мудро поступила, когда она укатила в столицу, то я выдерживала паузу, не отвечала на ее письма, звонки.

Конечно, вы можете себе только представить, как я по ночам мучилась в ожидании, переживала, что не получиться у меня ничего. А уже потом…

Ну, а потом вы все уже знаете. Вот так я ее, а не она, использовала, если хотите, ее для себя. И потом случай с Антониной. Но сейчас мне кажется, что он не был случайным событием, а он случился со мной от того, что я старалась, брыкалась, лезла наверх и при этом головы не теряла. Ну вот, пожалуй, и все.

 

Немного о чуде

Остаток дня просидела в свой комнате. Пришла и свалилась обессиленная поединком и трудным разговором. Никуда, даже на обед не выходила, только попросила горничную, которая ко мне по ее просьбе заглянула, принести что-то попить. Потом что-то пила, а потом провалилась. Провалилась в страшно правдоподобный и такой, почти реальный сон! Если бы не открыла глаза и не спохватилась, то так бы и кончила. Прямо вот так!

Тело все напряжено до предела, сжалось, внизу полыхает пожар, горит все лоно и тянет сильно, настойчиво, хоть руки на себя налагай!

Опять Бленда! Опять она, но какая? А что она руками там во мне? Нет, нет…

И я, проглатывая слюну и часто хватая ртом воздух, перекошенным ожиданием вожделенной разрядки, медленно возвращаюсь из своего коварного и бесстыдного сна с ней, которая даже во сне меня не отпускает и хочет…

Ну, все! Все! Хватит, хватит! Даже не думай, не смей! Так, все, все я сказала…

А рука предательски спустилась, привычно прижалась туда, где только что полыхали такие срасти во мне и моем сне, от которого я стала такая. С огромным усилием и то только оттого, что передо мной снова всплыли все те же насмешливые и ожидающие глаза Антонины, моя рука замерла.

По телу неудовлетворенному, и я это почувствовала, как еще раз пробежала волна и затихла, но тело ожидало продолжения и завершения сна, и следом, на смену пришло недовольство собой. От несостоявшейся концовки бешенного и опрокидывающего самые невероятные понятия секса и того, что опять она вытворяла со мной… Ну и что же это? Почему все время она и она? Ну, я понимаю, что мне приятно с ней и даже больше, но я должна…

А в голову лезут эти ошеломляющие отрывки сновидения и неудержимого секса с ней. Нет! Нет! Все, все! Достаточно. Опять я о ней? Ну, что я могу поделать с собой, когда она даже во сне снова и снова приходит ко мне! Ну, как мне позабыть о ней? Как?

И я, вместо того чтобы отвлечься, я снова погружаюсь то ли в сон, то ли в мечтания. А как это можно еще назвать?

Ощущения, испытанные с ней, настолько сильны во мне, что я, как сейчас, ощущаю их на себе, своем теле, поверхностях изнеженной девичьей кожи, внутренних поверхностях своих бесстыдно расставленных в сторону ног.

Вот вспомнила, как вся в ожидании ее прикосновений замерла и меня еще не касаются ее губы и мягкие, нежные, теплые подушечки ее пальцев, а все во мне уже наливается ожиданием, томительным, возбуждающим и приятным.

Вот я ощущаю, хотя не могу видеть и оттого еще возбуждающее именно это, ощущать! Вот я ощущаю ее горячее дыхание там, где все словно вздымается, утолщается от прилива крови и где горячая плоть ожидает этих незабываемых и нежных касаний…

Сначала — касание ее волос. Щекотно и возбуждающее, потом словно дуновение горячего ветерка, это следом ее дыхание там. Потом, потом… Ой, мамочка!

Она зацепляет верхней губкой своего слегка приоткрытого рта и тянет ее, эту горячую, неподатливую губку по внутренней стороне моей ноги и все ниже, ниже и ближе, ближе. Я замираю и жду ее прихода туда и касания. Но его не происходит, потому что другая, теперь уже нижняя губка ее рта, отходит вверх, вдоль, восхитительно, словно легким нажимом ластика стирая, подтягивая, натягивая такую нежную там кожу, с внутренней стороны моих раздвинутых ног. И так несколько раз. Туда, задирая перехватами, а потом вниз и так же, как ластиком тянет за собой, за такой нежной, горячей губой и ее горячего дыхания. А потом! Потом, словно взрыв!

Словно попадание в самое сокровенное место! Это оттого, что она сразу ко мне туда с жаждущим, приоткрытым ртом и сразу же следом, засасывает ее… Все в себя, все, где горячо и уже мокро и я это все ощущаю, и меня, словно от нее отталкивает, так всех ощущений этих много и так они бьют по нервам, рвут их. Я стараюсь выскользнуть, отбиться, вырвать ее, мою… из ее жадного и ненасытного рта. Но…

Она с силой прижимается вся ртом и все так же, впивается и словно высасывает ее из меня в себя. Я кручусь, невольно сжимаю ноги, сдавливаю ее голову, стараюсь вытолкать ее оттуда… Несколько секунд боремся в изумительной схватке, а затем она запускает в меня его! Я жду напрягаясь, именно этого момента с самого начала и потому вся, просто взрываюсь от ощущения его в себе. Я ощущаю ее язычок!

Несравненно, великолепно, потрясающе и еще можно много всего сказать об этом моменте, но он настолько хорош, что эти ощущения проникновения ко мне туда даже трудно описать. Ведь он, ее язычок горячий, скользкий и нежный, но при этом такой упругий и беспощадный! Он врывается ко мне между губ, скользит, настойчиво зарывается в мою плоть и куда-то еще внутрь, глубже, пока я не ощущаю его перед тем, что меня все еще отделяет от настоящей женщины. И я, почувствовав это, просто задыхаюсь и от ощущений опасности и неукротимого желания ей отдаться и ее желания овладеть мной всей, до самого, этого, такого значимого во мне места. И я, допускаю всех ее действий с собой, именно там у себя, в запрещенных для всех, кроме нее месте от того, что с радостью понимаю, что от этих ее прикосновений, лизаний там, я не разорву в себе ничего. И как только так происходит, я словно срываюсь с цепи, осознавая какая развратная и теперь мне уже надо все от нее грубо, настойчиво, словно именно так я смогу получить от мужчины. Но сознание того, что там не он, а она, удваивает ощущения, обостряют восприятие и вот я уже сама, словно взрываюсь и начинаю совершать ей навстречу такие невероятные, дерзкие движения бедрами! Бесстыдные, развратные, дикие! И у меня только одно на уме:

Ну же? Ну, еще, еще, сильней, глубже, настойчивей, пройми меня всю до самых косточек и чтобы проняло до нее самой… Ой, мамочки!

В это время она сменяет позицию языка. Вот теперь я вся в ее власти и только успеваю извиваться от прикасаний, поддеваний его кончика, нажимов, со смещением влево и вправо. И вот я уже вся, словно заколдованная ведьмой, превращаюсь в него, этот единственный в теле женском, так похожий на мужской возбужденный и упруго торчащий орган, возбужденный сосок дьявола.

При этом, с каждым касанием и движением по нему во мне проносятся такие волны похоти и дьявольск