Меч императора

Кукушкин Всеволод Владимирович

Кукушкин Вадим

Книга рассказывает о событиях, происходивших осенью 1945 года в Манчжурии и СССР, а также в нынешнее время в России. В ней соединились история и сегодняшний день и связующим звеном оказался меч, сделанный с использованием металла внеземного происхождения в Японии. Судьба этой катаны переплелась с судьбами многих людей…

 

© Кукушкин Вадим, Кукушкин Всеволод, текст, 2016

© Издательство «Человек», издание, 2016

* * *

 

«Завтра я буду наносить имя на клинок! Иди, готовься к завтрашнему дню!» Сколько раз Аяко слышала эти слова, но, как и в тот самый первый раз, эта фраза переворачивала в ней все. Она знала, что в эту ночь она не сможет заснуть. С ней это случалось на протяжении последних сорока семи лет.

Завтра она будет помогать мастеру Мияири давать жизнь мечу. Меч будет рожден здесь, в кузнице её мужа, и она будет давать ему жизнь вместе с ним. Она также, как и мастер Мияири вынашивала его, думала о нем и вот завтра настанет момент, после которого он заживет своей собственной жизнью.

Рождение меча было для неё даже более священным событием, чем рождение собственных детей. Ей было страшно и в то же время безумно хотелось насладиться моментом, когда муж брал чекан и начинал наносить удары по металлу. Этот звук застывал у неё в душе, и долго еще она слышала этот завораживающий звон.

Она вспомнила, как ей было больно и страшно, когда она рожала первенца, Нагабучи, и потом, когда она носила Марико, а сейчас ей было немного стыдно за то проявление слабости. Но здесь все здесь совершенно другое. Она боялась гораздо больше, чем тогда, когда вокруг нее начали носиться повитухи, когда старуха Имаэ-сан встала на маленькую табуреточку и начала легонько поддавливать ей в верх живота, подсказывая, как дышать.

Теперь был не страх, это было состояние полного паралича, все мысли сосредоточились только на этом куске металла, когда – то красной полосе, которая вдруг превратилась в сверкающий кусок могущественной силы и совершенной формы.

Как всегда, с утра, будет еще совсем темно, она принесет уголь и растопит печь. В совершенно темной комнате будут видны яркие языки огня, всепожирающего, колдующего и такого родного. А потом придет мастер Акихира, и они закончат, то что должны были сделать. она будет выполнять его команды, подавать инструменты, а он будет побеждать время!

Ей было девятнадцать лет, когда она впервые увидела настоящий меч. С первого взгляда её сковал страх, это блестящее лезвие, такое страшное, такое острое, не знающее ни капельки жалости. Вот оно – любое решение проблемы, инструмент, проводящий черту между жизнью и смертью, такой простой и такой сложный. Она подошла поближе и продолжала смотреть на меч, как завороженнная. Чем дольше смотрела она на него, тем все меньше страха оставалось в ней и появлялось желание дотронуться до него, взять меч в свои руки, прикоснуться к нему щекой. Она вспомнила, что на следующее утро после церемонии знакомства – миай, её отец отвел её в кузницу Акихиры.

С детства она привыкла слушать родителей. Она была хорошо воспитана, умела все делать по дому. С семи лет она помогала дома по хозяйству, занималась с двумя младшими братьями и сестрой. Вот и настало ей время идти по жизни самостоятельно.

Все детали были обговорены, так что теперь это её место.

Акихира был старше её на десять лет.

Вдруг она вспомнила, что через тринадцать лет после свадьбы мастер Мияири сказал, что они переезжают. В те дни он был сам не свой. Он долго над чем-то размышлял, и вот в тот момент, когда раздались первые звуки капель дождя, падающих на крышу, он сказал ей – «Иди, собирай вещи. Завтра мы уезжаем». Как же так, она уже привыкла к этому месту. Не она ли каждое утро носила уголь в кузницу, рубила его топором? Она вспомнила, как всегда спешила в магазине, чтобы быстрее расплатиться за покупки. Еще бы, иссиня черная пыль въелась под ногти и она думала, что все только и смотрели на её грубые руки, на пальцы с ногтями, вокруг которых была черная кайма.

Ладно, надо идти. Она знала, что Акихира хотел остаться один. Он всегда так делал. Может он вспоминал все, что он делал с металлом за последние несколько месяцев, а может просто отдыхал. Она даже не хотела думать над этим. Сколько еще дел не сделано. Но он решил уехать, и они переезжали в префектуру Исикава, где Акихира пошел в ученики к мастеру Сумитани. Потом были еще не одни сборы и переезды, но однажды утром он посмотрел на неё и сказал: «Все. Теперь у нас будет собственная мастерская. Придут ученики, дай им циновки, пусть ночуют за кузницей». В тот момент она поняла, что жизнь изменилась и теперь они никуда не будут ездить.

Акихира Мияири отпустил сначала помощников, потом Аяко и один заперся в кузнице. Еще раз придирчиво и строго осмотрел готовый клинок. Казалось, он достиг того состояния, когда уже с закрытыми глазами и даже не прикасаясь к мечу, он «видел» и ощущал его каким-то особым чувством.

Он нагрел хвостовик клинка и вбил в него две крохотные пластины с необычной структурой. Пластины были сделаны из металла, который ему привезли из-за моря. Ему не было дела откуда, может из Америки, может из русской Сибири. Поговаривали, что господин Тояма приехал из Хоккайдо. Вроде, он даже общался с русскими, которые часто приходили на кораблях с севера. Вот и привез ему господин Тояма кусок этого камня в подарок. Он так хотел познакомить своего сына с дочкой Акихиры – Марико, что готов был совершить любой подвиг, лишь бы мастер Мияири дал своё согласие на их знакомство.

Камень оказался очень тяжелым, распилить его не удавалось, но он придумал способ, как «отщипнуть» от него несколько небольших пластинок, которые обладали необычными свойствами – не поддавались обработке, и их можно было только «вбить» в кусок металла. И вот две пластинки он вбил в ту часть клинка, которая будет закрыта деревянной ручкой. Так что снаружи это будет такой же меч, что и все остальные. Такой же, но другой.

Что-то как будто сочилось из этого камня, притягивало к нему. Для верности, он вывалял его в пыли и завязал в тряпочку. К его вещам никто не прикасался, но, тем не менее, он положил этот кусок на полку в самый угол, а сверху закрыл деревянными дощечками, которые можно будет использовать для изготовления ножен.

Он вбил в хвостовик эти две пластинки и вдруг какая-то энергия пошла из ручки меча. Дерево не было ей помехой, она проходила через него без потерь.

Затем мастер надел цубу и рукоять из индийского дерева. Завершив работу, Акихира заночевал в мастерской.

Утром следующего дня вместе с Аяко он вычеканил своё имя и только потом помощники обмеряли и записали в документы «сопровождения» и в дневник мастера: «длина клинка 76 сантиметров, кривизна – 3 сантиметра, вес 910 граммов». И ни слова о «душе меча».

 

Глава первая. Если утром зазвонил телефон

Звонок раздался неожиданно. Вадим поднял трубку черного, стилизованного под VEF времен шестидесятых годов прошлого века, телефона, который стоял на антикварной, карельской березы тумбочке рядом с велоэргометром. Конечно, не хотелось прерываться, но он давно взял себе за правило отвечать на все звонки. Резко сбросил темп, но крутить педали не перестал.

– Доброе утро, Вадим Ильич! Здравствуйте, я не слишком рано вам звоню? Я вас не разбудил? – раздалось в трубке практически без пауз между словами.

По выговору, который был близок к тому, каким иные остряки пытаются на одесский манер рассказывать еврейские анекдоты, Вадим сразу определил, что это не москвич. Но все-таки насторожился – вдруг кто-то из друзей-приятелей захотел его разыграть нынешним утром.

– Будильник вас опередил, не переживайте. А в чем дело? – поинтересовался Вадим, прикидывая, что съемок у него сегодня нет, а потому любое предложение, даже столь раннее, заслуживает внимания.

– Мне сказали, что вы коллекционер, и вот я хотел вас попросить мне помочь, – вновь заторопился собеседник.

– А вы, собственно, кто такой? И кто вам дал этот номер телефона? – поинтересовался Вадим, пытаясь одновременно вспомнить, не слышал ли он этого голоса раньше.

– О, это хороший вопрос, как говорят теперь политики на телевидении. Меня зовут Борис, а мой папа был Соломон. Я из Израиля, занимаюсь бизнесом.

Неожиданное начало утреннего разговора. Интересно – откуда звонок? На обычный городской номер, который известен узкому кругу близких и знакомых Вадима. Из Москвы?

– А до Израиля? – поинтересовался Вадим, продолжая медленно крутить педали и глядя на дисплей, показывавший, что его пульс снизился до восьмидесяти ударов.

– Я родился в Житомире, на реке Тетерев, знаете такую? Там так красиво. Особенно аквапарк…

В Житомире Вадим не бывал, а потому о красотах реки Тетерев и местного аквапарка представления не имел. Но отметил, как сын Соломона ушел от вопроса, где он раздобыл телефонный номер.

– И чем же я могу вам помочь? – пришла пора поинтересоваться причиной звонка.

– Мне нужно сделать подарок одному большому человеку, который увлекается коллекционированием холодного оружия, – перешел к делу Борис Соломонович.

«Нормально. Если кто-то коллекционирует значки, то почему бы не быть и коллекционерам холодного оружия», – подумал Вадим.

– И какую же сумму вы намерены потратить на подарок? – почти машинально задал профессиональный в среде коллекционеров вопрос Вадим.

– А почему это вас интересует? – типичная манера разговора среди уроженцев Малороссии – отвечать вопросом на вопрос.

– Если вы хотите потратить тысячу долларов, то я не буду вам предлагать вещь, которая стоит десять тысяч, – Вадим вытер полотенцем пот со лба.

– Логично. А вы, простите, случайно не еврей?

– Зовут меня, впрочем, вы это знаете от того, кто дал вам номер, Вадим Ильич. Моисеев. Моя мама русская – Ольга Юрьевна. А вот мою бабушку звали Бетти Израилевна.

В трубке повисла пауза. Впрочем, короткая.

– А вы знаете, чувствуется… – будто утверждаясь в своих догадках, вновь заговорил невидимый собеседник.

– Что чувствуется? – не понял Вадим.

– Бабушка. Вы знаете, мне это нужно быстро и цена здесь не столь важна, – вновь зажурчал быстрым ручейком голос собеседника.

– Быстро, это как быстро?

– Я должен улетать через три часа.

Вадим едва не расхохотался от такого несерьезного подхода к такому серьезному делу, как покупка коллекционного раритета. Тем более, что сам он никакого оружия – так ему завещал еще папа – не собирал. И на поиски даже ему при всех обширных связях и известности фамилии, потребовался бы не один день.

– Это не серьезно! Желаю вам приятного полета и мягкой посадки. Ничем остальным помочь не смогу, – вежливо попытался завершить разговор Вадим.

– Подождите, подождите, не вешайте трубку, – заторопился собеседник. – Мне нужен японский меч, который подарил Хирохито последнему китайскому императору еще перед войной. Может быть, вы хотя бы знаете или слышали, у кого из коллекционеров он есть, мы не постоим за деньгами…

– У меня такого раритета нет, оружием я вообще не занимаюсь, папа не советовал. Если задержитесь в Москве, сходите на наш вариант «блошиного рынка», он скоро должен быть в торговом центре на Тишинской площади. Поспрашивайте. Может вам – Вадим намеренно сделал акцент на местоимении, намекая собеседнику на оговорку, – Повезет.

Завершив разговор, Вадим еще покрутил педали велоэргометра, резко подняв темп. На дисплее высветились цифры пульса – 140. Обычно он накручивал 110–120.

Вадим помнил многие из «папиных советов» – этого своеобразного мужского кодекса поведения в разных ситуациях. В машине за рулем всегда говорил себе – «Дай дорогу дураку!». Выручало не раз. Или еще – «Никогда не застегивай нижнюю пуговицу на пиджаке». Не очень понятно, но все-таки что-то в этом есть.

«Куда это мы помчались? – спросил он себя. – Нечего заводиться! Хотя меч императора – это красиво! Надо будет, на всякий случай поинтересоваться… Видимо, за ним началась охота. Интересно!»

День у Вадима был свободный. Но сибаритствовать он не любил, ему всегда требовалось заниматься каким-нибудь делом. Ему стало интересно, а что собой представляет этот самый меч китайского императора? И пусть он не нужен ему в коллекции так же, как ятаган какого-нибудь турецкого паши, но почему меч заинтересовал уроженца берегов реки Тетерев?

Как и большинство «продвинутых» москвичей, окажись они в его ситуации, он решил залезть в Сеть и там узнать что-нибудь о мече последнего китайского императора.

«Ополоснусь потом», – подумал Вадим, прошествовав мимо ванной комнаты на кухню. Плюхнулся в любимое потертое кресло и, с хрустом потянувшись, набрал в поисковике: «меч китайского императора».

Ссылок открылось великое множество, и Вадим увлекся чтением. Вообще он знал за собой одну слабость: начав читать что-то интересное, не мог остановиться. Не мог оторваться и от книги, порой даже просто перелистывал страницы, но должен был иметь общее впечатление, чтобы вернуться к ней, когда появится время. А вот увлечься поисками меча китайского императора? Эта идея его не очень привлекала, подвернется случай – хорошо, а не подвернется, так и ничего огорчительного. Его интересовало искусство, портретная живопись.

Оторвавшись от компьютера, долил воды в чайник, нажал кнопку выключателя. Прошел в ванную. Ополоснулся прохладной, почти холодной водой. Отфыркиваясь, растерся жестким полотенцем. Отражение лица в зеркале не то, что порадовало, но успокоило: жизнь продолжается. С опозданием легко позавтракал. Он предполагал заехать днем к маме, а там неизбежно надо будет садиться за стол. А еще он знал, как трудно согнать вес, если ремень приходится расслаблять из-за того, что тот становится слишком тесным. Впрочем, у Вадима хватало характера, чтобы не «распускать» себя.

* * *

Николай Гавриилович Галасюк – крепкий седовласый мужчина не слишком высокого роста, но и не «малыш» – прекрасно вписывался в свой кабинет на седьмом этаже недавно построенного «бизнес-центра», названного «башней». Он распорядился оформить кабинет в стиле хай-тек, но не отказал себе в удовольствии повесить на одной из стен фотографию из своего еще недавнего прошлого. В противоперегрузочном летном костюме, с гермошлемом в руке рядом с высотным истребителем-перехватчиком. По молодости он даже подавал рапорт о зачислении в отряд космонавтов, но не сложилось, пришлось повоевать. Конечно, можно было бы выбрать фото, на котором он снят в генеральской форме со звездой Героя и рядом с министром обороны, но Николаю Гаврииловичу, как он сам выразился, не хотелось «педалировать» посетителей кабинета. Тем более, что они были прекрасно осведомлены о прошлом его хозяина.

После ухода из армии Галасюк оказался весьма удачливым бизнесменом и скоро возглавил одну из компаний, входящих в систему «Оборонэкспорта». В назначении немалую роль сыграли такие его качества, как скорость в оценке ситуации и принятия решений. Это осталось у него от летной практики – та техника, на которой он летал, промедления не допускала, оно грозило катастрофой. Был, правда, случай, когда при внезапном отказе этой самой техники ему пришлось катапультироваться, но и это пилот пережил без особых осложнений. Как ему тогда показалось. Но не врачам. Конечно, из армии не гнали, но «летать рожденный», он полагал унизительным «топтать бетонку».

Помимо имевшихся его прошлых и нынешних заслуг, о которых время от времени вспоминали журналисты, Галасюк приобрел репутацию солидного коллекционера. Но коллекционировал он… холодное оружие. Разумеется, со всеми положенными регистрациями и прочими требованиям к собирателям таких необычных в быту предметов, как шпага офицера наполеоновской армии, сабля гусара из полка Дениса Давыдова, или кинжал князя Дадиани из настоящей дамасской стали. Разумеется, за все предметы он платил. Даже получая что-то в качестве подарка, тут же расплачивался «копеечкой» – по русскому суеверью за «острые» подарки хоть малую, но надобно «денежку дать». Чтобы не стать врагом с дарителем. В среде коллекционеров за ним закрепилось прозвище «Перехватчик». Ему это импонировало, это слово он любил и часто говаривал: «Мы – не просто пилоты. Пилотов много. Мы – перехватчики!».

«Перехватчик» сидел в кресле перед журнальным столиком, на котором стояли две дымящиеся чашки с ароматным напитком, только что сваренным черным с никелированными деталями кофеварочным агрегатом «Лавацца», что стоял в соседней с кабинетом комнатке. И кофейные зерна в него засыпались также только сорта «Лавацца». За этим строго следила секретарша «шефа». Вторая чашка предназначалась для человека лет примерно шестидесяти с небольшим, производившим своим видом странное впечатление. Одет он был в модный, хорошо пошитый костюм, но пиджак не застегивал – мешало вываливающееся арбузом брюшко. Галстук, правда, не слишком модный, но все-таки шелковый, повязан был правильно. Темные с проседью волосы аккуратно зачесаны назад. И при всей этой солидности вид его был какой-то фанфаронистый, можно сказать, даже забавный. Держался он, а вернее, старался держаться, «солидно», но тоненькую ручку фарфоровой чашки сжимал тремя пальцами, а мизинец привычно оттопыривался так, словно у него в ладони был стакан или стопка, которую он должен был сейчас махнуть единым духом.

На самом деле пузатый коротышка с нормальным именем и отчеством Валериан Викторович, имел весьма необычную фамилию – Пиолия. С ударением на предпоследнюю гласную. Случилось это, скорее всего, по недоразумению того, кто заполнял метрику, или иную справку для получения паспорта. В графе «национальность» со слов получателя ему и записали – грек. Установить правдивость этого утверждения было решительно невозможно – Пиолия был детдомовцем. Родителей не знал, родственников не разыскивал, полагая занятие это бесполезным и, в случае успеха, возможно обременительным.

Галасюк молча подвинул собеседнику красивую коробочку красного дерева.

Валериан Викторович взял коробочку в руки, глянул вопрошающе на генерала – можно ли открыть?

– Давай, скажи, что это такое? – с хитрой улыбкой спросил Галасюк.

Внутри коробочки на оси была еще одна небольшая коробочка, которая при прикосновении повернулась.

– Что-то ювелирное? Камни смотреть, как они на свету играют? – предположил Пиолия.

– У тебя какие часы?

– Сейко, японские, настоящие! – при этом Валериан подтянул рукав и глянул на часы, словно хотел убедиться, что они на месте.

– А у меня – швейцарские, с автоподзаводом, а поскольку все мы мало ходим, так эта «качалка» ночью часы качает, так сказать, заводит, – довольный, что удивил собеседника, пояснил Галасюк.

– А может быть, все-таки лучше больше пешком ходить? Вон, все врачи рекомендуют.

– Много ты сам пешком ходишь, вон какой арбуз отрастил! – парировал генерал, который следил за весом, а потому мог позволить себе «приталенные» пиджаки.

– И вот, чтобы показать эту пустяковину, вы меня и пригласили? – изобразил из себя немного обиженного Валериан Викторович.

– Ладно, не заводись. Другое дело есть, настоящее. Попробуй найти мне меч последнего китайского императора, – поставил «боевую задачу» Галасюк.

– О-о! – приподнял бровки Пиолия. – А как его найти?

– Это твое дело. Я за это деньги плачу, – эти слова генерал, хоть и запаса, произнес весьма твердо.

Валериан Викторович при всей своей внешней солидности был все-таки «шестеркой». И в глубине души он сам это осознавал, но признаться ни в коем случае даже самому себе в нынешнем, не слишком простом жизненном положении, не хотел. Ну, да, пенсионер, но таковы превратности нашей жизни и не его это была инициатива довести себя до такого положения. Хотя, по большому счету, он и при волюнтаризме, и при застое, и при перестройке всегда был «исполнителем». А теперь еще и домашние напасти навалились.

– А, может быть, он в Китае? – Пиолия еще искал способ, как без потерь «уползти с ковра». Все-таки разыскать такой раритет может быть очень трудно, только на сбор информации уйдет не меньше месяца. Все-таки опыт поисков различных вещей, прежде всего коллекционных, у него имелся. Другое дело, что коллекционеры хорошо платят, правда, бывают весьма занудливы и с «копейкой» расстаются неохотно, требуют всяких сертификатов, экспертиз и подтверждений. Но Валериан Викторович был удачлив, имел хорошие связи, а главное – умел ими правильно пользоваться.

– По моей информации, этот самый меч император Пу И получил в подарок от Хирохито, а выковали его специально. И обладает меч не только режущими, но и какими-то дополнительными свойствами. А потом Пу И подарил клинок какому-то советскому полковнику, который его вывез в Союз из Манчжурии.

– Кого он вывез-то – императора или меч? – попробовал «подколоть» генерала Валериан Викторович.

– Обоих! Так что меч – в России. Ищите, – подвел строгим голосом черту под разговором Галасюк.

– Попробуем, но сначала надо информацию собрать, – начал Пиолия. – В общем, Николай Гавриилович, сеть широко надо забрасывать.

– Вот и забрасывай свою сеть, – «перехватчик» никогда не задерживался с указаниями и ответами. Особенно, если ситуация была, на его взгляд, простой.

– Так ведь ребят подключать надо, а это денег стоит, – наконец-то решился произнести главные слова Пиолия.

– Я когда-нибудь хоть кого-то «кидал»?! – прогремел Галасюк, которого уже начала раздражать эта беседа. Он все-таки был сторонником другого стиля: приказ получен, исполняйте.

– Ни-ни-ни, что это вы так закипели, товарищ генерал, – поспешил Валериан Викторович, опасаясь, как бы собеседник не рассердился по-настоящему. – У вас репутация безукоризненная, все сообщество коллекционеров относится к вам с огромным уважением, – тушил «пожар» Пиолия. – Сегодня же вечером начну собирать информацию о мече. А с чего это он вас так заинтересовал?

– Да тут один потенциальный партнер решил к нам в компанию залезть поглубже, и пообещал мне ко дню рождения добыть меч последнего китайского императора. Меча он не нашел, конечно, но вот затея эта меня зацепила. Меч императора – это звучит! – Галасюку было все равно, перед кем выговариваться.

– Это может стать настоящим украшением коллекции.

– А партнер этот продолжает искать?

– А кто его знает? Я его поблагодарил за добрый порыв, но он какой-то провинциальный, местечковый такой шустрик. На него нет никаких надежд. Я в таких делах московской диаспоре больше доверяю. Потому и вызвал тебя.

– И правильно сделали. Кого же еще, кроме меня?! Отыщем!

– Ищи! И начинай сейчас же, а не вечером! Свободен! – попрощался с собеседником Галасюк.

На том и расстались. Выждав, когда за визитером закрылась дверь, Галасюк вызвал в кабинет секретаршу. Строгая черная юбка чуть ниже колен, безукоризненно белоснежная блузка. Высокая грудь, тонкая талия. Голубые, смеющиеся глаза на фарфорово-белом лице. Чуть вздернутый носик, скупая россыпь – в самую меру – веснушек на щеках. И – косичка рыжих, аккуратно заплетенных волос. На вопросы партнеров по бизнесу, где ему удалось «перехватить» такое чудо, генерал отделывался смешком, мол, места грибные знать надо. На предложение поделиться, отвечал: «Она мне настроение поднимает!» Понимающие ухмылки, что не только, мол, настроение поднимает, игнорировал. Анастасия свободно говорила и вела конфиденциальную переписку на трех языках. Была в курсе всех значимых событий не только в «верхах», но и культурно-светской жизни столицы. Где отужинать и что посмотреть зарубежным партнерам, Галасюк во всем полагался на секретаршу. Вот и сейчас он смотрел на неё и чувствовал, как растворяется, уходит раздражение от разговора с Пиолия. Улыбнулся.

– Настенька, отложи-ка ты дела текучие и собери мне в Интернете всё, что там есть о японских мечах. Все эти мифы, легенды, тайны, домыслы. Ну, ты понимаешь…

Анатасия, бывшая в курсе увлечения шефа, только кивнула в ответ.

* * *

Пиолия, сидя за столиком в кафе неподалеку от офиса Галасюка, листал потертый, видавший виды блокнот с именами коллекционеров, с которыми когда-то имел дело. Наконец, выписав телефоны на салфетку, Валериан Викторович достал видавшую виды, обтрюханную трубку и, подслеповато щурясь, начал давить на клавиши. «Разбрасывать сеть». Кто-то обещал поспрашивать, кто-то беззлобно смеялся, представляя себе «пузана» с японским мечом в руке. Кто-то дал телефон Вадима Моисеева, рекомендуя его, как «чудака широкого профиля».

Последний звонок Пиолия сделал своим «три мушкетерам», которым он, время от времени, поручал задания деликатного свойства. Эти парни могли, по надобности и припугнуть в пустом подъезде несговорчивого партнера, и в ухо «съездить». А «физиономия» одного из них могла запросто напугать кого угодно. При этом сам обладатель её – Вовчик – был отнюдь не злодеем, просто так природа распорядилась.

* * *

В полутемном зале спорт-бара за столиком сидели молодые люди, потягивали пиво из высоких бокалов и читали вслух какую-то информацию с ай-пада.

– …Вещи императора были упакованы в 57 ящиков, в одном из них были три меча – он надевал их для парадов или каких-то дворцовых церемоний, – прочитал симпатичный блондин.

– Ох, ребята, доберутся до нас китайцы, мало не покажется, – заметил Вовчик нарочито бесстрастным голосом, которым он мастерски умел рассказывать анекдоты.

– А причем тут китайцы? Деньги нам грек дает. Ты лучше его бойся, – отозвался блондин.

– А кто-нибудь знает, который из трех мечей главный? – поинтересовался Вовчик.

– А нам какая разница, который из них главный? Валерьян как сказал – ищите меч китайского императора Пуи. Мечей у него, вроде, три было. Но самый главный меч – японский, катана называется. Наше дело разыскать, а он сам пусть разбирается.

– Да, чем-то это напоминает «12 стульев». Найдем два меча, а третий, окажется, уже без нас нашли и всю маржу сняли, – резюмировал долговязый Евгений, которого чаще называли по прозвищу, полученному еще в школе – Джон. В компании он исполнял роль пессимиста, который должен отрезвлять не в меру горячих партнеров. – Кстати, императора последнего китайского звали не Пуи, а Пу И. И грека не Валерьян зовут, а Валериан!

– Джон, ты опять самый умный? – уперся в Евгения нехорошим взглядом Вовчик. – Да мне до этого императора…

– Все, заканчивайте! Думаю, прежде всего, надо пробить тех, кто эту железку помимо нас ищет, – резюмировал блондин, который на самом деле был лидером в этом сообществе.

– Посчитайте, пожалуйста, – окликнул он официанта.

– Всё вместе? – уточнил официант.

– Один за всех, и всё – на одного, – улыбнулся блондин, глядя на Джона-Евгения. – Счет вот ему, – объяснил предводитель троицы не читавшему роман Дюма официанту.

* * *

Сегодня планета устроена так, что благодаря современным средствам связи сохранить тайну бывает чрезвычайно трудно, а порой и невозможно. Узнав, что кто-то разыскивает меч императора, оживились коллекционеры. Беда только, что большинство не знает деталей, нюансов, чем отличается подлинный меч императора от сувенирного меча, который можно свободно купить и в Токио, и в Москве, и в Пекине.

И хотя население Китая больше миллиарда человек, тем не менее, те немногие, кому нужно, знают все. Или, по крайней мере, все, что необходимо знать. Естественно, информация о том, что в Москве начались интенсивные поиски меча императора Пу И, прошла по соответствующим служебным каналам в Пекин и достигла высоких кабинетов. Однако специалисты не стали поднимать шум или кого-то дергать – как, мол, так, почему мы не занимаемся этим делом? Но на заметку дело взяли, и соответствующие директивы отправили и в Москву, в посольство, и в другие представительства.

* * *

– …Информация противоречивая. Заинтересованные люди дали понять, что речь может идти о трех экземплярах. Почему интерес? Не знаю, только думаю. Когда интересное есть у одного – остальным неинтересно. Только зависть. А тут мы не знаем, у кого это есть, но знаем, что должно у кого-то быть. Если оно еще вообще есть. И тут мы не одни. Значит, есть общий интерес. Как у вас говорят, бездымного огня не бывает. Дым уже есть. Надо искать огонь. Да, звоните во всё время. Кроме сна. Хотя, знаете? Звоните в любое время. Смешное имя – Пу И? Странные вы, русские. У вас один Скалозубов и эти двое – такие вёрткие, куда смешнее. Ну, да, да – Скалозуб. Добчинский, и..? Бобчинский. До свидания.

– И вы говорите, работа никогда и никому не продавалась? – закончив разговор по телефону, спросил молодой человек азиатской наружности у музейного смотрителя, с интересом глядя на висящую в воздухе нитку с небольшими металлическими лепестками. – «Вертикально стоящая нить. Вячеслав Колейчук. 1966 год», – прочитал он, склонившись к табличке.

Вообще-то Ван Чжан, довольно давно обосновавшийся в Москве по линии министерства культуры то ли Китая, то ли России, занимался вопросами организации культурного обмена, а потому был своим человеком и в китайском посольстве, и в Росконцерте, вернее, в его остатках, и в министерстве культуры. Выглядел он человеком прекрасного телосложения, о себе говорил, что в молодости играл за юношескую сборную Китая по футболу, но из-за операции мениска бросил спорт. Проверять его никто не проверял, откуда бывший спортсмен изъяснялся на отменном русском, никто не интересовался. Все в жизни бывает. Одевался скромно, но со вкусом. Посещал все мало-мальски значимые культурные мероприятия, выставки, вернисажи. Богемную жизнь не вёл, но был, что называется, человеком тусовки. Или, как сегодня принято себя позиционировать, «человеком в обойме». Мягким и обаятельным. И лишь немногие знали, что Ван не совсем тот, за кого себя выдает. Среди этих немногих были малоизвестные российские певцы и группы, молившиеся на своего импресарио. И продюсеры отечественных звезд и старлеток, снедаемые лютой завистью. Золотое руно шоу-бизнеса просто на глазах обратилось в шагреневую кожу. Надоевшие всем исполнители не собирали уже многотысячных стадионов, доходы с тиражей дисков ушли в минус. Тратить время на телевизор стало не модно, а новые звезды теперь вспыхивали в Сети. В свое время Ван Чжан содействовал гастролям в Поднебесной молодому певцу с жизнеутверждающим псевдонимом. Вокальный диапазон у того был умопомрачительный, но карьера в России «не покатила». Вернее, её «задавили». Из поездки в Китай парень вернулся, просто ошеломленный и приемом, и успехом. И суммой гонорара. С тех пор «на ящике» его нет, пару раз в год дает концерты в бывших кинотеатрах. Просто так, чтобы помнили.

Имея богатый опыт общения с разными деятелями, начиная от мелких рыбешек и заканчивая акулами шоу-бизнеса, промоутерами, галерейщиками, коллекционерами, Ван решил обнаружить свой интерес к мечу императора открыто. И сделал звонок нужному человеку. Он рассуждал, что прослышав о нем, как о покупателе, к нему рано или поздно, «приплывет» и продавец. Может быть один, а может и с кем-то еще. Такая у него сложилась репутация. Если Вану что-то стало интересно, это становится интересно многим. А то, что об этом сразу станет известно в ФСБ, он и не сомневался ни секунды. Ну и пусть, это может оказаться ему даже на руку.

 

Глава вторая. Новое задание полковника Соболевского

…Заказ на изготовление нового меча мастеру Акихире Мияири привез теплым весенним днем, когда цветы на сливе и сакуре уже распустились, специальный человек из императорской канцелярии. Правда, приехал он в третьем часу пополудни на обычном такси, и это выдавало его ранг в иерархии. Одет молодой чиновник был неброско, в серый костюм традиционного европейского покроя, а самым приметным предметом у него был черный кожаный портфель с двумя красивыми замками. И хотя он был из канцелярии Хирохито, но все-таки лишь курьером.

Чиновник старался держаться как можно более многозначительно, словно письмо, которое он привез – самое важное, и его значение для хода событий в империи бесценно. На вид ему было не больше тридцати лет, невысокого роста, черные длинные волосы, но лицо светлое – наверное, северянин, или родители с севера. А так как на нем не было военной формы, да и приехал он в одиночку, то можно было понять, что письмо не содержит какой-либо особой тайны.

После того, как курьер представился крепышу – подмастерью, открывшему дверь, его проводили в жилой дом, рядом с которым была пристроена кузница. В доме его пригласили в комнату, где семья мастера обычно обедала, а еще там стоял стол, сидя за которым Акихира обычно читал старые книги и иногда делал свои записи в большом блокноте – тетради. Но назвать его «письменным столом» было нельзя – все-таки мастер был в большей степени кузнецом, чем ученым.

* * *

Большие часы в восьмигранном, скорее всего дубовом корпусе, висевшие над аркой в конце коридора, показывали, что до двадцати трех оставалось еще почти пять минут. Дверь в нужный кабинет была приоткрыта, и Рудольф Соболевский решился ее тронуть. Есть такие начальники, которые считают, что сотрудник пришел вовремя, если он появился минут за пять до указанного срока. Опоздание же на пять минут или просто отменяет встречу, или сулит выговор. Дежурный офицер в приемной говорил по телефону. Он узнал Соболевского и вопросительно кивнул на часы.

– Доложишь!? – попросил Соболевский.

– Хорошо, – кивнул офицер. – Перезвоню, – сказал офицер кому-то, завершая разговор, положил трубку на аппарат и пошел к внутренней двери в кабинет, не слишком плотно прикрыв ее за собой.

– Подполковник Соболевский прибыл! Как всегда! – доложил он, произнеся вторую фразу чуть-чуть иронично. Майор был знакомый, и легкое нарушение субординации при таких обстоятельствах было вполне допустимо. – Проходите! – пригласил он Рудольфа.

– Заходи! И проходи, – подняв голову от раскрытой папки на столе, спокойным голосом сказал Анатолий Павлович Гнап. – Присаживайся.

Начальник Управления был в «цивильном» – пиджак висел на спинке рабочего кресла, воротник рубашки был расстегнут. Хотя все знали, что в шкафу у него висят не только свежая сорочка и пара галстуков, а еще и недавно сшитая новенькая генеральская форма с орденскими планками на кителе. Но сейчас она не требовалась.

Стол освещала настольная лампа под зеленым стеклянным абажуром. У нее было широкое основание, которое занимало немало места, но хозяина это не смущало. Чернильный прибор, наоборот, был небольшим, а в металлическом стакане из какого-то оловянного сплава с барельефами кремлевской стены стояло несколько цветных и простых карандашей. Все они были очинены и грифели торчали, как пики своими остриями вверх.

Сначала Анатолий Павлович закрыл свою папку с каким-то делом, аккуратно завязал тесемки и, выдвинув верхний ящик стола, спрятал её.

Затем взял с угла обычную коричневую канцелярскую папку с приклеенной на обложке стандартной инструкцией по хранению документов, также аккуратно развязал тесемочки, раскрыл ее, достал несколько страниц, но не стал их читать.

– Ты как, отдохнул после Варшавы? – вопрос был скорее риторическим.

– Вполне. Так что готовлюсь к новым заданиям.

* * *

Рудольф был сброшен с парашютом 13 сентября 1944 года с заданием проникнуть в Варшаву и выяснить, кто на самом деле стоит за восстанием, и попытаться встретиться с генералом Бур-Коморовским. Бур, которому сообщили об офицере от Рокоссовского – такой была «легенда» Соболевского, – встретиться с ним не пожелал. Зато Рудольф узнал от проверенных людей, что Коморовский уже установил контакт с гитлеровцами и согласует свои действия с ними. Соваться к нему становилось чересчур опасно. Он встретился с несколькими офицерами, с кем-то из варшавян – участников восстания и составил картину событий в целом. Отправил шифровку в Центр, объясняя, почему возвращается. Что делать, иногда приходится отправлять в Центр и неприятную информацию, но и самому большому начальству лучше знать правду, чем заблуждаться. Из Варшавы Рудольф выбрался через пригороды, пару раз попал под обстрел, но, к счастью, не снайперский.

Задание он выполнил, информация оказалась очень важной и была доложена на самый «верх», так как имела не только военное, но и политическое значение. Сталин поручил подготовить письма Черчиллю и Рузвельту, довольно язвительные, но справедливые. А подполковника Соболевского представили к ордену и начали заполнять документы на представление к новому званию. Информация, привезенная из Варшавы, избавила Красную армию от бессмысленных потерь, которые были бы неизбежны, когда усталые от длительных боев бойцы должны кидаться в неподготовленное наступление.

Разумеется, у Гнапа и Соболевского были отношения начальника и подчиненного, генерал-майора и подполковника – представление на полковника пока проходило по инстанциям, – но еще и товарищеские, которые появляются после нескольких лет совместной работы, где приказами не так много решается, а успех достигается объединенными усилиями.

– Хорошо. Английский не забыл? – поинтересовался начальник.

– Надо подтянуть, давно не практиковался, – откровенно признался Рудольф.

– Подтянешь… Мы хотим направить тебя в Китай, вернее, в Манчжурию.

– А в Европе ничего нет? – таким вопросом Рудольф то ли попытался пошутить, то ли высказать свое желание о будущем задании. – С китайским языком у меня совсем плохо, за три месяца не осилю.

– Шутишь? Для сотрудника твоего уровня и класса – сейчас в Европе дела нет. Есть такое мнение, что надо тебя сориентировать на работу по манчжурскому императору Пу И. Ситуация так сложилась, что в Ялте Рузвельт упросил Сталина, чтобы мы объявили войну Японии. Мы, конечно, не хотели лезть в эту историю, все-таки японцы в сорок первом нас не трогали. Но, не нам с тобой обсуждать такие решения… Вот некоторые документы, читай, думай. Послезавтра поговорим.

Это означало, что решение согласовано и утверждено.

* * *

На минуту Гнап замолк, вспомнив ситуацию, которая случилась в Ливадии за несколько минут до начала разговора Сталина с Рузвельтом. Сталин вместе с сопровождающими шел к переговорной и вдруг из-за двери послышался звон разбившегося стекла. Первым вошел начальник охраны, уже положивший руку на кобуру пистолета. А увидел он девушку в белом передничке, которая спешно собирала с пола осколки разбившегося фужера. Сталин понял, что никакой опасности нет, и вошел следом. Девушка уже готова была расплакаться, но вдруг Иосиф Виссарионович как-то добро, мягко сказал: «Это хорошо, не расстраивайтесь. Вас как зовут?»

– Магдалина, товарищ Сталин. Магдалина Исина.

Сталин несколько удивился такому необычному для комсомолки имени и с удовольствием добавил.

– Это хорошо Магдалина, к свадьбе.

Потом он повернулся к сопровождавшим и добавил: «Вот так, товарищи, будет скоро мирная жизнь налаживаться, будем на свадьбах плясать и стаканы на счастье бить».

Магдалина и сотрудники охраны вышли, и Сталин обратился к Гнапу, еще под впечатлением своих же слов о счастливых приметах, «хорошая примета, к добру. Может, и нам удача будет сопутствовать».

На столе уже были разложены карты будущего театра венных действий.

В переговорах с Рузвельтом Сталин особенно подчеркивал, что Советский Союз вступит в войну с Японией при условии восстановления суверенитета над территориями, которые были утрачены после русско-японской войны 1905 года. Президент согласился – он ни в коем случае не хотел затягивания войны еще на год, Сталин также понимал, что миллионная квантунская армия может оказаться твердым орешком. Сразу после Ялты генералу Гнапу было дано задание срочно готовить опытных людей для выполнения ответственных заданий на дальнем востоке.

И вот теперь генерал Гнап вспомнил тот случай и подумал про себя: «может быть и тебе, Рудик, удача улыбнется».

* * *

Генерал, как и положено, вписал в специальный формуляр, что папка выдана подполковнику Соболевскому, а Рудольф расписался, что получил ее. Поручение все-таки было сделано мягко, без какого-то повелительного наклонения в разговоре. Другое дело, что отказаться от него нельзя.

– По нашим данным этот император Китая, а вернее мелкого Маньчжоу-Го, которое мы не признали, как самостоятельное государство, находится на Севере, – Анатолий Павлович немного косил на левый глаз, а потому точно сказать, куда именно он смотрит, было трудно. – Большой интерес к нему проявляют сейчас наши американские союзники. Но по нашим каналам друзья из Японии сообщили о местонахождении Пу И, и дали понять, что они предпочли бы, чтобы он попал к нам. Японцы не очень хотят усиления позиции США в Китае. Впрочем, и им самим этот император не больно нужен, они постараются от него избавиться – он слишком много знает и может это рассказать. Тут есть его личностные характеристики. Ничего особенного собой не представляет, но является символом, а для китайцев это значит многое. Неплохо образован, свободно владеет английским языком. Женат. Есть наложницы – по рангу положено.

При этом оба улыбнулись, а Рудольф еще и понимающе хмыкнул. Сам он почти десять лет колесил по еще довоенной Европе и неплохо знал, как обращаться с любовницами, и чем они отличаются от наложниц.

– Да, ближе к отправке получишь инструкции, с кем встречаться и все, что положено в таких случаях, – завершил разговор генерал, не в первый раз отправлявший своих людей на задания. – Завтра у тебя встреча с сотрудником дальневосточного отдела, он введет тебя в курс дела.

На том и расстались. Ненадолго.

* * *

Капитан Алексей Залевский оказался приятным, интеллигентным молодым человеком в хорошем костюме, а элегантно повязанный классическим узлом галстук подтверждал, что мужчина аккуратист.

Она сидели за большим столом, на котором были разложены карты, рядом лежали стопочкой папки с материалами, которые могут понадобиться. Алексей решил сначала рассказать об общей ситуации и начал издалека.

– В 1927 году в Токио проходила конференция по председательством тогдашнего премьер-министра Танаки. Япония уже тогда отделяла Манчжурию и Монголию от Китая. Это было продиктовано ее особыми интересами. В «меморандуме Танаки» была зафиксирована необходимость войны против СССР, а для военного броска в Сибирь и за Байкал как раз удобнее всего использовать Манчжурию и Монголию. Японцы никогда не оставляли планы вернуться в Россию и добраться до ресурсов СССР… А вот за время хозяйничанья в Китае они уверовали в свою особую роль в Азии.

– А как им удалось без сопротивления захватить Манчжурию?

– Это была специальная операция, очень грамотная и четкая. В Китае оказался не у дел император Пу И, которого еще называли Айсингоро. Его возвели на трон специально созданной страны, которую объявили монархией, а Пу И – последним императором из династии Цин. Так что японская армия находится в Манчжурии не как оккупационная, а так – по договору. Кстати, американцы не возражали против создания нового государства на границе с СССР. Они знали, что японцы не отказывались от своих планов агрессии.

– Если я правильно помню, мы не раз предлагали Японии заключить пакт о ненападении, но что-то все время мешало, – заметил Соболевский.

– Манчжоу го, как государство мы не признавали, но все-таки даже открыли манчжурские консульства. Нам было ясно, кто там осел, начиная с атамана Семенова.

* * *

В начале июля Соболевскому сообщили, что в Монголию переброшена 6-я танковая армия из Чехословакии. И не просто танковая, а еще и гвардейская. После европейской весны бойцам пришлось привыкать к жаре, оно бы и ничего, но всех мучили столбы горячей пыли, в которой пришлось двигаться к Большому Хингану. А тут еще на неделю обрушились ливни – пустыня превратилась в глиняную кашу, грязь непролазная. Но все-таки добрались до Тунляо, где Малиновский распорядился поставить штаб и политотдел.

Рудольф Иоганнович Соболевский – такое отчество канцеляристке оказалось проще вписать в документы, чем его настоящее Иоганнесович – прилетел в Читу 21 июля и встретил в штабе нескольких знакомых еще по варшавскому делу.

Перед десантированием в Польшу они с Иваном Рыбчонком несколько дней провели вместе под Минском. Прорабатывали легенды. Договаривались, как будут держать связь, если возникнет надобность, как обмениваться информацией. Рудольф должен был работать с поляками, а Иван – белорус, но с чисто арийской внешностью – выйти на немцев. Кому-то из них могло повезти больше, кому-то меньше, а вообще – для обоих риск был смертельный. Их сбросили с парашютами ночью, километрах в десяти от Варшавы. И они порознь, пожав руки на прощание, направились в город.

Тогда все прошло хотя и с трудностями, но, главное, без потерь. Рудольф вернулся первым, а Иван задержался – это он узнал от «своих» эсэсовцев, что Бура немцы не трогают, на деле он действует под их контролем, а потому за себя спокоен. А что до варшавян, то судьба восстания Коморовскому безразлична, ему важно только своих прикрыть. Остальные были для него «расходным материалом». Рыбчонок уходил из Варшавы поначалу на запад, а оттуда его должны были вывезти в Москву. В итоге, прилетел через две недели после Соболевского, почти полтора месяца лечился в госпитале – подхватил пневмонию еще в Польше.

А теперь им предстояло лететь куда-то в Манчжурию вместе с десантниками, формально – в составе группы парламентеров. Правда, на этот раз у каждого было свое задание, к тому же Рыбчонок обмолвился, что в Чите он не задержится и сразу отправится дальше. Вот только китайского языка он не знал, но свободно говорил на немецком и французском. А вот, куда дальше направится, не сказал. Рудольф и не спрашивал – не принято. Сам Соболевский при случае должен был собрать сведения о деятельности «американо-китайской ассоциации» – в том, что это разведка, сомнений не было. Вот только насколько она серьезная и сколько людей в ее сети? Это представляло интерес.

* * *

Десантники прилетали отдельными группами. К самолету обычно подгоняли крытый грузовик. Короткий перекур, и по машинам. Куда прибыли, куда везут – никто не знал. Да и что спрашивать? Взгляд на солнце, на наручные часы с московским временем, и все понятно – они на востоке, очень дальнем. Под Читой десантники жили отдельно, и каждый день занимались на специальных площадках. У них были инструкторы, которые владели обширными знаниями, прежде всего, по рукопашному бою. На стрельбище «работали» из автоматов или из пистолетов. При этом иногда имитировали условия боя, постоянно двигались, стреляя по мишеням. Ножи – точнее сказать, увесистые штурмовые кинжалы – они метали без промаха на пятнадцать метров. Десантников в различных званиях насчитывалось 225 человек, приписаны они были к 6-й гвардейской танковой армии, и командовал ими майор. В общем, дело было поручено опытным, «матерым» бойцам, абсолютно точно знавшим свои действия, что помогало избегать излишней суеты или неразберихи, даже, когда требовалось по пятиминутной тревоге срочно выезжать на аэродром. Это «отрепетировали» дважды и больше людей «тревогами» не раздражали – и без того было ясно: все в форме, все готовы к любому заданию.

* * *

В особом отделе Рудольфу передали два полученных для него сообщения. Первое – приятное – о вступлении в силу приказа о присвоении ему звания полковника. Хотя после варшавской операции прошло немало времени, но бумаги, наконец, прошли все инстанции и теперь легли в «личное дело». Орден за операцию ему вручили еще в ноябре, а Иван получил свой в январе. А второе сообщение оказалось конкретным поручением.

Для начала Соболевский отправился представиться генерал-майору Замуле, который также получил шифровку из Москвы. Александр Дорофеевич – обычно мало улыбчивый, державшийся ровно, мужчина, как говорят, в теле, бритоголовый, из-за чего казалось, что на крепкой шее сидит почти идеальный шар, на этот раз не скрывал своего удовлетворения, что вместе с ним будет действовать такой опытный – полковников за просто так не присваивали – человек.

Приказ был лаконичен – ранним утром 19 августа команда десантников должна высадиться на аэродроме Мукдена в тылу японской армии. Оттуда боевым порядком или скрытно, смотря по обстоятельствам, выдвинуться в город и овладеть ключевыми опорными пунктами. Приказ, переданный Соболевскому, был «вторым этапом» операции – в составе тридцати военных контрразведчиков участвовать в пленении в аэропорту Мукдена императора Пу И и сразу же его допросить. Главный вопрос – знает ли он что-то о бактериологическом оружии? Потом все остальное.

* * *

Правда, командование решило провести уникальную по своей необычности операцию. С нескольких аэродромов поднялись несколько десантных групп, которые имели задачи высадиться сразу в нескольких городах далеко в тылу Квантунской армии. Так, в Дальний полетел десант под командованием начальника разведки 9-го корпуса, полковника Бориса Лихачева, давний друг – полковник Иван Рыбчонок оказался в Харбине… И в каждой группе был свой полковник со «вторым» приказом, кому выпадет взять императора, тому и действовать по утвержденному плану.

– Товарищ генерал-майор, товарищ генерал-майор! – обратился по уставу, подбежавший к Замуле молодой лейтенант с листком бумаги, – Получен условный сигнал!

– Да что же ты так кричишь, на всю ивановскую?! – осадил его Александр Дорофеевич. И обратился к нескольким офицерам, стоявшим рядом с ним и разговаривавшим сразу обо всем, и ни о чем конкретно. – Все, отставить разговоры! По самолетам! Кому условный сигнал, а кому – безусловный! Запускай моторы!

* * *

В воздух поднялась настоящая армада. Сначала транспортные самолеты – дугласы и Ли-2 с десантниками. Потом «аэрокобры» и «лавочкины», истребители прикрытия. Вскоре после взлета к группе тяжело подвалили «митчеллы» – бомбардировщики. Была еще пятерка «ил-вторых» – штурмовиков, чтобы, если понадобится, нанести удар по наземным противовоздушным батареям. О том, чтобы остаться незамеченными, не было и речи. Переговоров по радио не вели. В воздухе никого не встретили. Ни по пути, ни у самого Мукдена.

Первыми на аэродром вышли истребители, зайдя на бреющем полете с солнечной стороны. Зенитные орудия, расставленные по классической схеме прикрытия аэродромов, не сделали ни одного выстрела. Хотя сверху было четко видно, что чехлы с пушек сняты, у орудий находились расчеты. Но японские солдаты и офицеры, сидя, кто на снарядных ящиках, кто просто на земле, задрав головы, с интересом смотрели вверх, ясно различая красные звезды на крыльях и фюзеляжах. Несколько человек побежали было к укрытиям, но как-то не спеша.

Без приказа пушки не стреляют, а команды открыть огонь, видимо, никто не давал. То ли японские командиры рангом пониже не поняли, что случилось, а, скорее всего, не захотели напрасно погибать. К тому же кто-то из более высокого командования уже знал о капитуляции, а такая информация в любой армии разлетается быстрее звука. Правда, представителей советского командования здесь не ждали.

Самолеты оливкового цвета с красными звездами на крыльях, заметными, кажется, с любого расстояния, заходили на посадку и летчики, кто в душе, а кто и въявь, перекрестились – обошлось все неожиданно гладко. Десантники, которым не пришлось прыгать, тоже не скрывали своего удовлетворения. Одни за одним шасси транспортников касались земли, при еще работающих двигателях десантники, словно на учениях – четко, без суеты выпрыгивали из самолетов и бегом рассеивались по летному полю. Каждый точно знал, что ему нужно делать и куда бежать. Японская охрана в считанные минуты была обезоружена. Без всякого сопротивления. Десантники в душе были даже благодарны японским командирам – война окончена, чего зря людей под пули толкать?

Спрыгнув из открытого люка на землю, Замула обернулся и увидел, что лейтенант Якунков, как они и определили еще до вылета, находится рядом, в метре сзади.

– Лейтенант, действуйте по плану! – скомандовал Александр Дорофеевич. – Берите ваших людей, кого определили, и на машины. Вон стоят японские, они, кажется, возражать не будут. Быстро на телеграф, на вокзал, на радиостанцию, в банк и главное – мост через эту самую Ляо-хе. Все под охрану, под свой контроль.

«Точно как в кино «Ленин в Октябре» – подумал Соболевский, но, естественно ничего не сказал – приказ-то был абсолютно правильный. Главное, не дать противнику опомниться, а то еще начнут японцы самурайский дух показывать.

– Они же японские! – растерянно выдавил Якунков.

– Ну, и что, что японские?! – возмутился генерал-майор. – У них что, газ слева, сцепление справа?!

– У нормальных – наоборот!

– У каких нормальных? Вы-па-алнять!! – вдруг сорвался на крик генерал-майор.

Лейтенант Якунков кинулся ко второму «дугласу», к «своим» бойцам.

* * *

Несколько десантников побежали к дальнему краю поля, где стоял трехмоторный «юнкерс» с хиномарой на фюзеляже. Двигатели работали на холостых оборотах. Казалось, что пропеллеры лениво прокручиваются кем-то изнутри гондол, чуть ли не вручную. Наземная команда техников дружно подняла руки. Люк был открыт, лесенка трапа свисала вниз – кого-то ждали на борт. Десантникам было ясно – раз аэродром взят, никто не должен с него улететь, а то, зачем вся эта операция проводится? Двое тут же стали у люка, отодвинув плечами растерянных японцев. Конечно, если бы этот самолет и взлетел, то его тут же перехватили истребители, также приземлившиеся на аэродроме и стоявшие неподалеку. Из своих машин летчики не выходили, дожидаясь новой команды. У двух «лавочкиных» моторы работали на малых оборотах – стоит дать газ, и пойдут на взлет.

К «Юнкерсу» спешил какой-то офицер в японской форме, на кителе у него поблескивал золотом шнур аксельбанта. Вместе с десантниками подошла к самолету и капитан Светлана Снегирева, которая как раз и прилетела, чтобы переводить с японского языка, если придется. Через минуту сюда подошел и в черном кожаном реглане Соболевский, опередивший генерала Замулу.

– Это генерал Есиока, он сопровождает императора Пу И и просит разрешения отправить самолет. Говорит, что Манчжоу го не воюет с СССР, является нейтральным государством, – разъяснила Снегирева.

– Куда отправить? А что там, в самолете? – спросил Замула и вопрошающе посмотрел на Соболевского. Тот в ответ отрицательно покачал головой.

Снегирева перевела ответ Есиоки, который всем видом показывал свою твердость – самолет должен лететь в Корею, там личные вещи императора и его семьи.

– Так, никакие самолеты никуда не отправлять и никакие самолеты не принимать, – распорядился Замула и добавил – пошли в здание аэропорта, там разберемся.

– Александр Дорофеевич, кажется, к нам попал действительно император, – поделился своим мнением Соболевский. – Точных сведений, где он, все-таки не было, предполагали даже, что он в Харбине, а оказался здесь.

И Замула, придерживая фуражку с кокардой, вместе с адъютантом, Соболевским и контрразведчиками из «Смерша», которые были с ним на одном борту, быстро пошел к зданию аэродрома, больше похожему на какой-то павильон. Самолет остановился метрах в ста от предполагаемого входа, так что им требовалось не больше трех минут, чтобы подойти к нему. Навстречу им вышел какой-то невысокий седовласый пожилой мужчина в японской военной форме и доложил на русском языке, что он русский эмигрант, возглавляет палату церемоний при дворе манчжурского императора, а в павильоне находится император Пу И со своей свитой, которые только что прилетели в Мукден. Всего 13 человек.

– Ну, Рудольф Иоганнович, это уже по твоей части, мое дело предложить им сдаться, – заметил Замула, когда они входили в здание. – Полагаю, однако, что без стрельбы обойдемся. Не императорское это дело – пистолетиками баловаться.

* * *

Сдача прошла без происшествий. За исключением небольшого недоразумения. Два наших офицера внимательно и цепко осмотрели небольшую группу встревоженных гражданских, военных и женщин и, вежливо раздвигая их по сторонам, отделили рослого, облаченного в военный мундир представительного мужчину. Ничего не говоря, тот только переминался с ноги на ногу, прижимая к бедру саблю в ножнах, и обводил вошедших большими, навыкате, глазами. Офицеры из СМЕРШа вопросительно глянули на полковника. Соболевский покачал отрицательно головой и глазами показал офицерам направо. Ничуть не стушевавшись, те оставили «императора» в покое и встали по сторонам небольшого диванчика с подушками, на котором сидел худой человек в гражданском костюме, в белой рубашке со старомодным отложным воротничком. Внешне он оставался спокоен, только расширились зрачки, и без того увеличенные линзами больших черных очков. Это и был Верховный правитель, император Маньчжоу-Го, генералиссимус и Главнокомандующий Маньчжурской императорской армией Айсиньгёро Пу И.

От опытных советских десантников уйти было практически невозможно. Японцы и вправду, хотели вывезти императора к себе. В свите Пу И сопровождали два японских генерала – Есиоко и Хасимото. И тот самый «юнкерс», который заблокировали десантники, как раз и предназначался для них и императора. Но вдруг император, будто почувствовав что-то нехорошее, заупрямился. Стал настаивать, чтобы на борт взяли и его верных людей, а тут и русские прилетели, словом, время ушло.

* * *

К Александру Дорофеевичу подошел капитан Мочалин из СМЕРША и сказал, что нашел большой кабинет, где можно спокойно разместиться и поговорить. И диваны есть, и кресла, всем места хватит.

– Пройдемте в кабинет, – предложил Замула императорской группе. – Мы пока вынуждены задержать вас в аэропорту. Во избежание неприятностей, пожалуйста, сдайте оружие.

Лейтенант Черемухин перевел его слова и на столе начала расти кучка пистолетов разных марок и размеров.

Император последним из присутствующих неторопливо встал с дивана, достал из-за подушки совсем маленький, инкрустированный резными перламутровыми пластинами пистолет и, сделав несколько шагов, бережно положил его на стол в общую кучу. Он заметил, как напружинился молодой русский десантник, внимательно следивший за тем, как на стол ложится оружие и не поставил ли кто пистолет в боевое положение. Если бы кто-то попытался положить палец на курок, или попытался хотя бы снять его с предохранителя, то бойцы сработали бы молниеносно. Так, что даже попытка самоубийства была бы пресечена. Для себя Пу И решил ориентироваться на русского офицера в кожаном реглане. Хотя под ним не были видны погоны, но вид был весьма представительный, к тому же он сразу снял фуражку, открыв светлые с сильной проседью волосы.

* * *

Замула сел в подвинутое ему кресло, снял фуражку, вытер платком лоб и шарообразную бритую голову, хотя бисеринок пота и не было видно, а после этого, следуя четким инструкциям из штаба маршала Малиновского, сообщил Пу И, что императору будет сохранена жизнь и никаких репрессий по отношению к нему предприниматься не будет. Молоденький лейтенант быстро перевел эти слова императору, который, хотя и был напуган, но вида не подавал, только пуговицу на пиджаке крутил, а при упоминании, что жить он, гарантировано будет, несколько успокоился. Русский говорил хорошо, у него был мандарин – пекинский китайский, но преподавал ему язык кто-то из Кантона – это слышалось. Но затем в разговор вступил Соболевский, и они перешли на английский язык. Переводчик, который владел и английским, нагнулся к генерал-майору и негромко сообщал ему смысл разговора.

Через полчаса разговора с императором Соболевский попросил Замулу срочно вызвать несколько офицеров с картами. Император сообщил важную информацию, что неподалеку от Харбина находится особая «закрытая зона», скорее всего арсенал, предположительно, бактериологического оружия. Когда появились офицеры, Замула предложил Пу И показать на карте «закрытую зону». Император долго всматривался в разложенные листы, морщил лоб. Наконец, приняв решение, ткнул пальцем куда-то чуть севернее Харбина. Генерал-майор, отметив его нерешительность, переспросил утвердительно.

– Вы точно уверены?

Соболевский перевел вопрос. Император выпрямился, вздернул подбородок и, почему-то, глядя в глаза Соболевскому, с внезапным нажимом ответил: Мы – верно уверены!

Замула на это только скептически хмыкнул, свернул карты и скомандовал офицерам: За мной!

Наступала вторая фаза специальной операции, ответственность за которую была возложена непосредственно на генерал-майора. В случае даже намека на расположение «особой зоны» отправить на место спецподразделение и взять эту зону под строжайший контроль. Так, чтобы мышь не пробежала и птица не пролетела.

Соболевский достал из планшета лист бумаги и быстро написал донесение, которое адресовал сразу нескольким командирам: маршалу Родиону Малиновскому, маршалу Александру Василевскому, начальнику штаба шестой армии генерал – лейтенанту Альберту Штромбергу, в НКВД генералу Анатолию Гнапу. Он знал, что кто-то из них сразу доложит в Кремль об императоре Пу И, и решение, что делать дальше поступит в течение часов двух-трех. Ждать его в компании Пу И со свитой он не мог, так что он направился на другой конец аэродрома, куда собирали японцев.

* * *

После этого Пу И почувствовал себя уже спокойней. Он быстро просчитал, что советский десант здесь оказался не случайно. Кто им сообщил, что он здесь – японцы или американцы, теперь значения не имело. У русских, наверняка имелась своя разведка, которая работала здесь не один десяток лет. Скорее всего, их агенты были и среди японцев. А, может быть, и среди китайцев. Впрочем, среди эмигрантов всегда находится кто-то, работающий на свою страну. Хотя о русских шпионах он ничего не слышал.

В кабинет принесли советский армейский сухой паек и кипяток.

Император опасался и японцев, и китайцев, которые шли с юга. Любой человек опасается за свою жизнь, просчитывает разные варианты. Конечно, лучше бы ему попасть к американцам, но те до Мукдена добраться не могли. Русские их бы и не пустили, они твердо соблюдали договоренности. Как они любили говорить – чужого нам не надо, но и своего не отдадим. Чан Кайши тоже был ему весьма опасен – он церемониться не будет. Вот и получалось, что оказаться у русских в тот момент в его положении было лучше всего – против Советского Союза он не воевал, сам был в положении руководителя оккупированной страны. А что вынужден был сотрудничать с японцами, так это от безысходности. Да и сотрудничал ведь он как-то пассивно…

Император смотрел отрешенно куда-то в сторону, чтобы ни с кем не встретиться взглядом. Временами он закрывал глаза. События последних дней вертелись странной цепью. Сначала бомбежка Синьцзина и японские генералы настояли ехать поездом в Тунхуа, слуги раскатывали бутылкой из-под пива лапшу, чтобы они могли поесть, затем прибыли в Дализыгоу, где состоялась странная церемония отречения. Потом через японских генералов ему сообщили, что император Японии ждет его в Токио, правда, безопасности не гарантирует. Потом им дали маленькие самолеты и хотели увезти его одного в Японию, Правильно ли он сделал, что в Мукдене потребовал, чтобы с ним летели его верные люди и брат с племянником? Как раз, пока он спорил с Есиокой, прилетели русские…

Через три часа им объявили, что они улетают, и вновь появившийся откуда-то офицер в реглане сообщил, что все улажено и пожелал императору оставаться здоровым – так для всех перевели слова этого человека на китайский язык. Потом по-английски Соболевский пожелал ему удачи. Их проводили в большой транспортный самолет, на котором были красные звезды – он прилетел специально за ними. Император ни о чем не спорил с русскими – переводчиков поблизости не было, да и спорить было не о чем – против младшего брата и нескольких человек из свиты они не возражали в отличие от японцев, пообещали доставить остальной багаж позже, японских генералов арестовали. Пу И решил покориться судьбе, может быть русские и сдержат свои обещания и они останутся живы.

После того, как Пу И с его группой вошли в самолет, следом поднялся молодой советский офицер с автоматом на груди и солдат с карабином. Император с интересом смотрел на них. Поймав его взгляд, лейтенант сказал по-русски «лечу с вами», но понял, что его слова остались для них каким-то неведомым набором звуков. Тогда лейтенант забавно изобразил расставленными руками самолетные крылья, «помахал» ими, обвел всех присутствующих и сел на лавку. Солдат сел напротив. Наконец самолет пошел на разбег и взлетел.

Рядом с императором сел генерал Хасимото и Пу И решил позлорадствовать насчет Богини солнца – почему она допустила такую несправедливость? А священные предметы, которые ему подарил Хирохито – они в безопасности? Генерал в ответ только молчал. Неожиданно к дяде наклонился племянник и указал на коробку под лавкой – вон они в том ящике, и богиня там же. Они сдержанно улыбнулись.

* * *

19-го августа транспортник с необычными пассажирами приземлился в Тунляо, на аэродроме их встречал рослый, молодой – всего тридцати пяти лет – генерал-майор Кирилл Филяшкин. Звание он получил только в мае, а потому погоны на гимнастерке немного торчали, еще не обмякли. Рядом с ним майор Никита Кострюков выглядел едва не «дедом» – он был старше генерала всего на десять лет, но владел и китайским, и японским языками. Генерал увидел стоявших в стороне младшего лейтенанта, сержанта и рядового, посмотрел на них с немым вопросом – а вы откуда?

– Младший лейтенант Александр Желваков, – доложился молоденький офицер и добавил, представляя свою «команду» – сержант Бойко и рядовой Косолобов.

– Охраняй его хорошенько, он хоть и негодяй, этот император Манчжоу го, но чтобы ничего с ним здесь не случилось, – дал поручение Филяшкин. – Я организую его жилье, а ты пока здесь что-нибудь придумай. В общем, действуй.

Вещи, выгруженные из самолета, напоминали таборную кучу.

Желваков огляделся по сторонам и… побежал к «летунам». Через двадцать минут «табор» двинулся к палаткам, стоявшим ближе к краю летного поля. Все, даже мальчишка – племянник тащили чемоданы, тюки, только Пу И ни к чему не прикасался. Скоро Косолобов принес ведро воды и алюминиевую кружку, из которой все пили по очереди.

 

Глава третья. Санаторий Его Императорского Величества

…В комнате было светло и прохладно. Курьера посадили за стол и предложили чашку чая, но, скорее, из вежливости, никакой церемонии не предвиделось. Да и сам мастер появился очень скоро. Скорее всего, он отдыхал в соседней комнате, наверное, прилег вздремнуть – на лице были капли воды, которую он плеснул на себя, чтобы быстрее взбодриться.

Пока женщины ставили на черный лаковый поднос чашки и чайник, курьер достал из портфеля пакет с красными сургучными печатями. Акихира сразу понял, что в пакете – заказ на новую работу. А что еще могло быть в таком письме? К тому же, он – лишь кузнец, хотя и мастер.

* * *

Утром в штабе Соболевскому вручили пакет с новым приказом. Правда, произошла путаница – ему предписывалось вместе с тридцатью военными контрразведчиками прибыть в Мукден, а там выйти на связь с агентом Лео. Полковник предполагал, что ему нужно будет срочно перемещаться в Харбин, где также была резидентура и действовала весьма активно. Но самое главное для него на сегодня – встретиться с Лео. Инструкция была четкой – где и во сколько надо быть, пароль и отзыв.

* * *

– Рудольф Андреевич – это было то ли обращение, то ли вопрос, но прозвучало именно его имя, а потому полковник обернулся. У него была привычка поворачиваться практически всем корпусом к вопрошающему – так безопаснее. Перед ним стоял плотный, чуть выше среднего роста темно-русый мужчина в прекрасном светлом костюме, скорее всего английского пошива.

– Позвольте представиться – Игорь Николаевич Сошников. Мне говорили, что вас интересует история китайского императорского дома.

Ключевыми словами пароля были слова «История китайского императорского дома», ответить следовало словами «Кажется, она заканчивается!». Соболевский их и произнес. Наконец-то он увидел, как выглядит Лео. После этого они обменялись рукопожатиями. Со стороны ничего неожиданного в этой встрече не было – в Мукдене и в Харбине в то время хватало русских, которых судьба занесла сюда еще в смутное время.

Сошников указал на стоявшую в стороне черную японскую машину, они быстро прошли к ней. Игорь Николаевич сел за руль и автомобиль, недовольно фыркнув пару раз, тронулся с места.

– Каналья Пак, опять начал воду доливать, – весело констатировал Сошников. – И вообще, теперь даже за хорошие деньги хорошего газолина не отыскать!

– Спасибо вам за точную информацию, операция прошла, как пример для учебников, – Рудольф «Андреевич» не лукавил, говорил он абсолютно искренне, спокойно, чуть улыбаясь, что всегда является признаком некоторой расслабленности. – У вас отличная информация, но, сами понимаете, император – лишь часть дела, конечно, очень важная. Сам он, судя по всему, человек мягкий, безвредный, просто судьба так распорядилась – стал императором. Нас больше интересуют японцы, их медицинские изыскания и опыты. Как бы они не зарыли где-нибудь здесь свой ящик Пандоры.

– У нас не было такого четкого задания, но кое-что мы собрали и по этой теме, – казалось, застать Сошникова врасплох каким-то вопросом, невозможно. – Я вам выпишу координаты этих мест, но простых бойцов туда посылать, можно сказать, смертельно опасно – эксперименты велись с самыми тяжелыми заболеваниями, сибирская язва в этом ряду – самая «мягкая». Туда надо непременно отправлять специалистов – медиков. Надо будет скоординировать действия и наши люди помогут. Если возьмем японцев, то потребуются переводчики, японские доктора китайского языка не знают, считали, что он им ни к чему, имели несколько своих переводчиков, которых им хватало. С подопытными они мало общались. Наверное, все-таки боялись заразиться.

Машина остановилась возле небольшого кафе, и Сошников пошел впереди, показывая путь сбоку от двухэтажного здания. Обогнув строение, они поднялись по ступенькам и вошли на небольшую веранду. Тут же появился служка, кланяясь и радостно улыбаясь сморщенным личиком. Быстро-быстро затараторил, предлагая господам выбирать любой столик. А поскольку столики оказались свободными все, господа не договариваясь, направились к тому, откуда хорошо просматривались и вход на веранду, и прилегающий к ней дворик.

– У вас такая выправка, будто к параду готовитесь, – сделал комплимент собеседнику Соболевский.

– Полагаю, вы обо мне достаточно знаете, – улыбнулся Игорь Николаевич. – Все-таки сначала училище, потом служба в управлении генерал-квартирмейстера.

– Знаете, я ведь, когда школьником был и читал книги по истории Отечественной войны еще восемьсот двенадцатого года, считал, что квартирмейстер в армии был тем, кто определял, кому из офицеров и солдат, где останавливаться на постой, – признался Соболевский. – Нынешние квартирмейстеры, выходит, высшие офицеры генерального штаба, выпускники академии?

– Я любил возиться с картами, – согласно кивнул головой бывший квартирмейстер царской армии. – Так вы в Харбин направляетесь? Там русские собираются чаще всего в кафе-шантане «Бомонд» или в «Яре». Большое смешение народов происходит.

– Хорошие места? – ушел от вопроса Соболевский.

– Сейчас уже не те, что раньше, но мы там кое-что узнавали. Сами понимаете, горячительные напитки многим языки развязывали во все времена.

– Вы на будущее что-то планируете? В ближайшее время нужно будет в основном отслеживать текущую ситуацию, – поделился своими мыслями Рудольф.

– Предложу, чтобы мне санкционировали переезд в Шанхай, у меня там деловые контакты, я все-таки оказался неплохим предпринимателем. Говорят, в роду у нас и купцы были.

Сошников сделал заказ и почти молниеносно на их столе появились тарелки с мелкими кусочками свинины в красноватом соусе с какой-то «ошпаренной» зеленью. Из небольшого фарфорового сосуда девушка налила в их крошечные стопочки сливового вина.

– Рудольф Андреевич, я тут подготовил одну небольшую записку, надо бы срочно предпринять действия по ней, – произнес Игорь Николаевич, когда они немного перекусили.

– Насколько срочно?

– Да сразу же! Я указал, где находится известный вам атаман Семенов, этого преступника нельзя упускать, на нем столько крови!

– Хорошо. Тогда давайте сразу подвезите меня к нашему штабу. Придется потревожить кое-кого, но атаман Семенов слишком хорошо нам известен, тут вы правы. Упускать его никак нельзя.

Слова «срочно» и «сразу», разумеется, не предполагали, что собеседники тут же встанут из-за стола. Они допили чай, причем на вкус Соболевского, лапсанг был каким-то «странноватым» – отдавал дымом торфяника. Но, что поделать, это и есть настоящая китайская классика.

* * *

При входе в штаб Соболевский предъявил удостоверение, которое долго и внимательно изучал, только что на просвет не смотрел, дежурный старшина. Наконец, убедившись, что все в порядке, он еще раз с ног до головы оглядел Соболевского, одетого в гражданский костюм и, возвращая документ, козырнул. – Все в порядок, товарищ полковник! Проходите! – Соболевский прошел внутрь, нашел нужный кабинет, представился и передал офицеру записку Сошникова.

Только начав читать, офицер озабоченно посмотрел на Соболевского.

– Источник?

– Проверенный. Заслуживает доверия. Прошу зашифровать и срочно довести до сведения, – до сведения кого конкретно следует «довести» Соболевский не стал уточнять. По роду службы офицеру об этом было известно.

Суть сводилась к тому, что в сорока километрах от поселка Какасаши, что рядом с Дальним, на берегу залива находится поместье, в котором проживает вместе с семьей атаман Семенов. Охрана у него небольшая, но, учитывая тесные связи с японцами, не исключено, что, понимая свою возможную судьбу, Семенов вместе со своими ближайшими помощниками попытается скрыться.

Сообщение было быстро зашифровано и с отметкой «Срочно!» отправлено по нескольким адресам, прежде всего начальнику разведки шестой армии.

* * *

«Наверное, будет лучше, если Сошников действительно переберется в Шанхай, – думал про себя Соболевский, когда возвращался в гостиницу, где его разместили вместе с еще недавно прилетевшими двумя десятками офицеров и бойцов охраны. – Здесь ему оставаться может быть опасно, могут и не разобраться, кто он и что, сойдет за белогвардейца и, – короткий разговор. Пересидит в Шанхае, а оттуда, как сам захочет – хоть обратно, хоть в Австралию, а может и куда в Бразилию, или Аргентину. В общем, на глобусе много мест. С его связями он везде устроится. И нас такой расклад тоже устроит…».

* * *

Наутро Соболевский снова наведался в штаб, составил подробный отчет о встрече с Сошниковым, передал его в оперативную часть, справился, нет ли для него «почты». Дежурный, обрадованный тем, что не нужно разыскивать «московского полковника», вручил телеграмму, которая поступила час назад и только что была расшифрована. Соболевскому предписывалось ближайшим самолетом вылетать в Читу вместе с капитаном Никитиным. Не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, что там Пу И, а он, вероятно, захотел, чтобы рядом находились офицеры, обещавшие ему безопасность. Тем более, что вместе с императором отправили, правда, другим самолетом и японских генералов.

Сделав в штабе необходимые отметки в командировочном предписании, Соболевский заехал в гостиницу, быстро собрал вещи и, сбежав по ступенькам вниз, уселся в поджидавший его «виллис».

– Куда теперь, товарищ полковник? – спросил Соболевского водитель, веснушчатый рядовой Леша.

– На аэродром, Алексей! И с ветерком давай! – бодро скомандовал Соболевский.

– Есть, с ветерком! С ветерком, это – хорошо, – вдавил педаль газа рядовой Леша. – С ветерком, это нам полезно!

– Э, товарищ рядовой, – всмотревшись пристально в лицо Алексея, – укоризненно заметил Соболевский. – Что праздновал, докладывай!

– Что, так видно? – огорчился водитель. – Да это все вчерашняя «змеёвка»! Мало что они её из рису гонят, так еще и гада туда живого засовывают.

– Ну, на счет живого гада, это ты не прав, – рассмеялся полковник. – Только меру знать надо! А вообще такая настойка очень даже полезная вещь. Потенцию повышает.

– Чего потенцию? – не понял Леша.

– Всего, рядовой, потенцию. И активность половую твою.

– Потенцию? Так она у меня и без змей за два года такая, драконовская! – грустно возразил Леша.

– Ничего, скоро демобилизуешься и домой вернешься во всеоружии, так сказать, – обнадежил его Соболевский.

* * *

Вместе с ними должны были лететь в Читу несколько человек, которые принимали участие в операции. Один из них был с чемоданом и к тому же в штатском.

– Все, закончилась моя командировка, теперь дома буду, – не без удовольствия и гордости сообщил он Соболевскому. – Завершив долгий путь, так хорошо оказаться дома.

– Владеете китайским? – поинтересовался Рудольф.

– Японским, а китайским – так себе.

«С японским долго тебе дома сидеть не придется, работы будет много», – прикинул Соболевский, но вслух ничего не сказал.

* * *

Через несколько дней, прожитых в Молоковке, впервые за последние годы Пу И не опасался за свою жизнь. Он понял, что сделал правильный выбор, когда показал взглядом советскому офицеру на аэродроме в Мукдене, что не хочет, чтобы его передали японцам.

Военный санаторий «Молоковка» находился километрах в двадцати от Читы. Сюда с военного аэродрома машинами доставили Пу И вместе со свитой. Место оказалось уединенным, можно сказать, глухим. Встречавший его офицер через переводчика торжественно объявил императору, что он арестован. «Ну, вот – еще раз!» – грустно подумал Пу И, кивнув в знак согласия. На самом деле офицер сообщил Пу И, что отныне тот под домашним арестом. Затем, уже не так торжественно, последовало странное предложение оправиться и выйти к обеду.

На столе было много блюд с незнакомой едой. Водка. Понять русских он еще не мог – прямо-таки какой-то торжественный банкет в честь приезда арестанта. В какой-то момент Пу даже решил, что здесь и будет конец его жизненного пути. Вежливо и осторожно отпив маленький глоточек предложенной водки, сдержался, чтобы с шумом не выдохнуть. Но рюмку отставил подальше, давая понять, что больше не будет. Приятное тепло расслабило. И теперь он начинал думать, что все не так уже плохо складывается. И сам жив, и свита, и жен обещали вскоре привезти.

Император решил опередить события и 3 сентября, удивленный, что его никто не допрашивает уже который день, попросил, чтобы советские офицеры выслушали его информацию. Собралось несколько человек, у всех офицерские погоны. Кто-то владел японским и русский майор удивился, что император не знает этого языка. Так что с китайского переводил молодой русский лейтенант, которому в помощь были выделены еще четверо – трое славянской внешности, а четвертый – китаец.

Переводчикам пришлось потрудиться – они не только переводили с китайского, но и записывали рассказ о событиях после 9 августа.

– То, что СССР вступил в войну с Японией, оказалось для нас огромной неожиданностью, – рассказывал Пу И.

Пу находился в Чанчуне в резиденции, когда вдруг появились самолеты – сначала они подумали, что это американцы, но разглядели красные звезды. На второй день, когда самолеты прилетели вновь, пришлось прятаться в убежище – русские ведь не могли сверху различить, где японские войска, а где император. После этого Пу И ложился спать одетым, в кармане постоянно был пистолет.

Генерал Ямада, который командовал Квантунской армией, отдал приказ перевезти Пу И и остальных китайцев в Тунхуа, чтобы они не оказались в плену у советской армии. 13 августа прибыли в Тунхуа, а 15-го император Хирохито заявил о капитуляции Японии. В этот же день Пу И отрекся от императорского престола.

В Тунхуа японцы предложили ему в одиночку вылететь в Японию, но тут уже бывший император заупрямился – только вместе с восьмью верными до гроба людьми он согласился сесть в самолет. Под винтовками их привели к самолетам, где была японская охрана, и машины взяли курс на Мукден. В Мукдене их «юнкерс» совершил посадку для дозаправки. Императора со свитой разместили в здании аэропорта. А потом внезапно прилетели русские самолеты. Японцы настаивали на отправке Пу И в Японию, но советский офицер, по-видимому, главный, не спешил соглашаться, надо, мол, знать мнение самого бывшего императора. Тогда Пу И взглядом и показал ему, что предпочитает не лететь в Японию. Офицер – он был в звании полковника с новенькими погонами, жестко заявил, что император не летит в Японию. А тут появился и тот самый круглоголовый, подтянутый генерал-майор, выслушал короткий доклад полковника, кивнул императору и четко распорядился сажать Пу И со всей свитой в большой транспортник с красными звездами. Обсуждать что-либо с японцами он не хотел. Потом император рассказал советским офицерам все, что ему было известно о месте разработки химического оружия. И на принесенной карте он даже показал предполагаемое место.

Большую часть из того, что рассказал бывший император, офицеры уже знали, но рассказ слушали внимательно, кивали, соглашаясь. Обращали внимание на разные мелочи, уточняли детали. Они были профессионалами высокого класса, а для таких людей все важно.

 

Глава четвертая. Ландшафт после битвы, или сановный садовник

…Почему выбрали его, мастер не знал, но было приятно – все-таки заказ от императора кому-либо не дадут.

В последнее время он сделал несколько мечей, и они сразу же были куплены знатоками. А слухи везде распространяются быстро, так что и до императорского дома дошли. Кроме меча из Токио ему вряд ли могли что-то иное заказать. Меч – это вершина для кузнеца, а, поднявшись на вершину, настоящий мастер не будет опускаться до какого-нибудь незначительного дела, скажем, кухонных ножей или вилок для европейцев. Да и заказчик должен уважать того, к кому он обращается.

«Интересно, для кого меч?» – подумал мастер Мияири, принимая пакет с красивыми печатями.

* * *

– Генри, – обратился Рудольф к Пу И, вспомнив, что теперь уже бывший император, сам предложил называть его английским именем, когда они будут встречаться, – Нам надо немного поговорить.

Соболевский показал рукой на скамейку у дорожки. Пу И в свою очередь показал своим спутникам, что он будет разговаривать с советским полковником вдвоем.

– Через несколько дней мы перевезем вас в Хабаровск, там будут нормальные условия, беспокоиться будет не о чем. Я думаю, что будет хорошо, если вам дадут книги, чтобы вы лучше понимали Советский Союз.

– Это соответствует нашим желаниям. Сейчас я думаю о том письме, которое напишу господину Сталину. Я хочу, чтобы он знал, каким правильным было решение привезти нас сюда.

Лукавил китаец или говорил искренне, понять было невозможно.

– Хорошо. Если ты захочешь посоветоваться со мной об этом письме, то я готов тебе помочь, – Рудольф ничем не рисковал, предлагая такое сотрудничество.

С минуту они помолчали, словно обдумывали сказанное. Ведь слова сказанные, подразумевают затем и действия.

Император улыбнулся и показал, что он доволен разговором. Он узнал о предстоящем переезде, получил одобрение на письмо Сталину, а какие книги им привезут, было не столь важно.

* * *

Посол Соединенных Штатов Аверел Гарриман встречался с Вячеславом Михайловичем Молотовым много раз и иногда пытался озадачить его неожиданным вопросом, чтобы посмотреть, какой на этот раз будет реакция наркома иностранных дел. Но тот всегда держался непроницаемо: то ли такая устойчивая психика, то ли он был всегда готов почти ко всему. На его округлом лице ничего нельзя было прочитать. «Интересно, он играет в карты? – вдруг подумал посол, – Хотя, откуда у него время на карты?! А ведь он был бы хорошим игроком в покер».

После обычного вступления посол задал вопрос, который был продиктован из Вашингтона: правда ли и, если «да», то на каком основании в Советском Союзе в плену находится император Манчжоу го Пу И? Все-таки эта страна в войне против СССР не участвовала, Советский Союз ее не признал и войны ей не объявлял.

Атташе, сопровождавший посла, переводил фразу за фразой, в таких переговорах синхронный перевод не требовался. Так что у собеседника было время подумать над ответом.

Вячеслав Михайлович снял пенсне, протер стеклышки платком, мягко улыбнулся. Он открыл большой коричневый блокнот, перелистал несколько страниц и спокойно произнес.

– Пу И, как и его младший брат Пу Цзе, не находится у нас в плену, они размещены в санаторных условиях на Дальнем востоке. Санаторий называется «Молоковка», там какая-то очень полезная минеральная вода, она так и называется, и мы взяли его под защиту, – Молотов отвечал на вопрос на русском и дежурная переводчица – миниатюрная темноволосая женщина средних лет, которую посол иногда видел, переводила за ним слово в слово. – Действительно, у нас нет отношений с этим как бы государством, мы рассматриваем его по-прежнему, как часть великого Китая. Что касается Пу И, то он был близок с японцами, хотя, действительно, на их стороне в военных действиях не участвовал. Теперь, когда война закончена и вскоре в Токио начнется суд над военными преступниками, его свидетельства могут представлять определенную ценность для раскрытия истинной сущности японского милитаризма. Кстати, в Молоковке их не допрашивают, с ними беседуют, кое-кто им даже сочувствует.

– Как я понимаю, император и его приближенные почти в раю, – позволил себе легкую иронию посол. – К счастью, на земле. Но кто ему может угрожать? – скорее для формальности задал очередной вопрос посол.

– Для начала, те, кто боятся его показаний. Во-вторых, в самом Китае немало экстремистов, которые при одном слове «император» готовы схватиться за оружие. Быть китайским императором – не слишком-то завидная доля, как, впрочем, в любой стране быть главой – очень тяжело, а порой и опасно. Кстати, насколько мне известно, никаких ограждений, а, тем более колючей проволоки, там нет. В санатории есть врачи и медсестры, так что, надеюсь, ни у Пу И, ни у кого-то из его спутников со здоровьем не будет проблем.

Ответ был исчерпывающим, а потому заговорили о других текущих делах.

Через два часа после возвращения в посольство, атташе принес послу стенограмму беседы. Посол быстро набросал текст телеграммы в Вашингтон, которую забрал вызванный шифровальщик.

Вывод, впрочем, можно было сформулировать одной фразой: русские готовы доставить Пу И в Токио для дачи свидетельских показаний, когда это потребуется для международного трибунала. До этого из Советского Союза бывший император никуда выехать не сможет.

* * *

В конце июля 1946 года Соболевского вызвал к себе генерал Гнап. Рудольф пришел в тот же самый кабинет, где он получил первое «китайское» задание. Только теперь вызов был на пять вечера, и он был у хорошо знакомой двери без пяти пять. Москву накрыла удушающая жара и, чтобы хоть как-то поступал свежий воздух, генерал держал открытой форточку. Но делал это он только, когда сам находился в кабинете. Генерал вернулся откуда-то лишь недавно, и в кабинете все еще стояла духота. Гнап успел только снять галстук.

– Вот Рудольф, новое тебе поручение, – улыбнулся с хитрецой генерал. – Надо встретиться с твоим старым знакомым – китайским императором, хотя он уже и отрекся. В Кремле принято решение, что в знак поддержки позиции союзников имеет смысл привезти Пу И в Токио на Международный военный трибунал. Конечно, только в качестве свидетеля. Ни на что другое мы не согласны.

– Мы с ним говорили в Молоковке, причем он сам тогда захотел встретиться с нами, – припомнил Соболевский. – Я тогда же отправил документы в Москву.

– Правильно. Вот на основании этих документов и было решено продолжить с ним работу. А поскольку ты был к нему ближе других, то и решено отправить тебя вместе с ним в Токио. Он тебе доверяет. Да и я буду спокоен.

* * *

Несколько дней у Соболевского ушло на ознакомление с различными документами, поступившими непосредственно от резидентуры из Токио, с информацией из Хабаровска. Больше суток безвылазно он просидел в МИДе, знакомясь с материалами по процессу. Потом уже, когда тексты из кипы папок с грифом «Совершенно секретно» стали расплываться перед глазами, его напоил настоящим крепким кофе безымянный мидовский чиновник.

– Хватит? – спросил он, сочувственно глядя на Соболевского.

– Хватит! – усмехнулся тот, посмотрев на папки с государственными секретами. – А вот этого, – протянул пустую чашку, – этого недурно бы и повторить!

Выйдя ближе к полудню следующего дня из мидовского особняка на улицу, Соболевский непроизвольно зажмурил глаза, заслонив лицо ладонью. Солнце немилосердно заливало Москву, сверлило мозг и одна фраза, вычитанная полковником из еженедельного отчета о пребывании императора Пу И в Хабаровске, назойливым рефреном отзывалась в сознании: «Император увлекся огородничеством. Император увлекся огородничеством…»

* * *

В августе 1946 года Пу И выступил свидетелем на Международном военном трибунале в Токио. Его появление для кого-то было неожиданным – свежий, в хорошем темно синем двубортном костюме, спокойный, правда, в сопровождении советских офицеров. На самом деле советская делегация все согласовала с американцами заранее. В том числе и то, что жить бывший император должен в доме, занятом уже знакомыми ему советскими офицерами. И за стол он садился вместе с ними – о дворцовых церемониях никто и не думал. Теперь с ним не было большой свиты слуг – лишь младший брат, который знал японский язык и начинал учить русский. На всякий случай. Но в резиденции советского представителя были и ординарцы, и русские девушки из обслуживающего персонала – аккуратненькие, красивые, улыбающиеся и малоразговорчивые. На них Пу И смотрел со все большим интересом, но Соболевский намекнул ему, что все они из «секретной службы», и это быстро его успокоило.

Говорил Пу И на заседаниях трибунала не спеша, тщательно взвешивая каждое слово. Кто-то считал, что он все-таки боится японцев. Соболевский, находившийся поблизости, понимал, что Пу И опасается, как бы из свидетеля не оказаться обвиняемым. Осуждать за такую осторожность бывшего императора никто не решился. Никто и не пытался уличить его во лжи. Да ее и не было, была недосказанность.

Иногда Пу И советовался с Соболевским, несколько раз спрашивал, знает ли о его участии в процессе Сталин.

Почти через месяц пребывания в Токио, когда у судей трибунала кончились к нему вопросы, бывший император вновь вылетел в СССР вместе с сопровождающими. Ему предстояло продолжать свою жизнь интернированного иностранца – делать особенного нечего, общаться не с кем. Вместе с другими он еще незадолго до отъезда в Токио действительно занялся огородничеством. Посадил несколько деревьев, внимательно вчитывался в руководство по организации и содержанию паркового ландшафта. Все какое-то занятие. Вот и сейчас по возвращению в резиденцию первым его вопросом было, как чувствуют себя его саженцы…

Рудольфу он был благодарен, оценив полковника, как своего главного спасителя и, в какой-то степени, покровителя. Мнение Соболевского, как он полагал, доводилось до высшего руководства в Москве, а положение интернированного всегда зависимое от чьей-то воли или прихоти. Лучше иметь добрые отношения. А потому Пу И решил после возвращения из Токио сделать Рудольфу особый подарок – подарит ему, как человеку военному, свой меч. Но выбрал все-таки японскую катану, которую ему весной 1940 года подарил Хирохито. Тогда еще японский император что-то говорил об особых свойствах меча, но он не придал словам большого значения, так как считал, что такой запросто можно отыскать в Пекине в любой антикварной лавке. Но все-таки теперь этот меч имеет иную ценность.

На самом деле Пу И вспомнил о подарках, которые он получил в 1940 году во время визита в Токио. Тогда ему навязали желание «признать» божество Небесного Сияния и в его государстве Маньчжоу-Го. И речь, которую при этом требовалось произнести, написали японцы. Все это подготовили заранее, ничего удивительного не случилось. Удивило только, как Хирохито к этому отнесся – японский император выразил свое одобрение одной короткой фразой, простой, без каких-либо витиеватостей, кивнул головой и подошел к столу. Там лежали меч, бронзовое зеркало и изогнутая пластина из нефрита – три предмета, олицетворяющих божество Небесного Сияния, богиню солнца Аматерасу Омиками. Большого впечатления на него они все-таки не произвели, но Хирохито знал, что китайский ровесник воспитан так, чтобы никогда не было ясно, ни по взгляду, ни по движению губ, какие эмоции он испытывает.

После этого Пу И в качестве подарка вручили специально изготовленный для него каким-то известным среди японских ценителей оружия кузнецом специальный меч – катану. Пу И поблагодарил за меч и другие подарки. В душе он оставался буддистом, а синтоизм так и не принял.

* * *

– Руди, ты ведь военный человек, – обратился Пу к Соболевскому. – У меня есть для тебя подарок. Я хочу подарить тебе свой меч. Но я не военный человек и никогда не хотел воевать. Японцы хотели, чтобы мы воевали против Советского Союза, но я сумел от этого уйти. Они еще подарили мне бронзовое зеркало. Священное зеркало из отполированной бронзы должно открывать возможность заглянуть через него в далекое прошлое. Через такое же, говорят, действующий император Японии сообщал своим давним предкам главные новости в своей жизни. Но я в его волшебных свойствах сомневаюсь, да и тебе оно ни к чему. Вообще-то, у меня было три меча: две катаны, и один китайский клинок. Одна катана куда-то запропастилась. Так что для тебя – мой китайский меч.

«О, господи! Вот тут-то у меня и могут начаться проблемы, – подумал Соболевский. – Отказаться – неуважение высказать. За дурака пойду. Принять? Ладно, там видно будет». Но сказал он другое. – Спасибо тебе! Но давай вернемся к этому позже…

Позже маршал Родион Яковлевич Малиновский, с которым у Соболевского состоялась встреча, долго смеялся, услышав эту историю. Потом сдвинул свои мохнатые густые брови и сам предложил: оформим в два этапа, первый – как трофей, а вторую бумагу – на наградное оружие за успешное проведение спецоперации.

– Прямо как в Первой конной! Саблей! Хотя ты ни к коню, ни к шашке никакого отношения не имел, – то ли пошутил, то ли констатировал маршал. – Верхом-то хотя бы ездил?

– Нет, товарищ маршал, – отшутился Соболевский. – Мы или по воздуху, или все больше пёхом, да кривыми окольными путями. Служба у нас такая. Куда нам скакать?

Маршал помолчал, потом строгим голосом заметил. – Ладно, знаю все! Если бы не ваша служба, сколько бы еще наших кавалеристов, и танкистов, и летчиков и пехоты напрасно полегло бы?!

 

Глава пятая. Вы тут меча случайно не видели?

…По многовековой японской традиции при рождении наследника с первого дня подле него должен быть меч, оберегающий мальчика. И хотя заранее сказать, родит императрица сына или дочь было невозможно, кому-то из мастеров все-таки передавали заказ выковать меч. Теперь вот настал его час. Но только никто в последнее время не говорил, что у Хирохито и Нагако должен родиться наследник.

Акихира начал читать текст, написанный на очень дорогой бумаге. Он читал не спеша, щурясь больше обычного – надо бы одеть очки, но он не хотел показывать, что подходит к возрасту, когда глаза теряют свою остроту. Из столбцов иероглифов он понял, что клинок предназначен для подарка императору Китая от императора Японии.

Заказ необычный, наверняка китайский император покажет меч своим знатокам, а у него есть люди, которые знают толк в таком оружии. Когда-то, очень давно, китайские мечи были лучшими, но со временем японские мастера сумели превзойти их. Мечи предназначались самураям, и оружие отвечало самым строгим требованиям. Спрос был велик, а потому быстро отрабатывались специальные технологии, благодаря которым удалось подойти к совершенству в этом ремесле. И вот теперь Хирохито намерен осенью при встрече с молодым Пу И – императором из Манчжурии подарить ему один из трех «волшебных» предметов – меч, а два других только покажет – бронзовое зеркало и жемчужину. А мастер Мияири должен подтвердить высокое мастерство японских кузнецов.

* * *

– Знаешь, когда мой отец был еще студентом, он работал в Пекине в Ботаническом саду академии наук Китая вместе с интересным коллегой, его звали Пу И, – сказала Ма, накрывая на светло-коричневом деревянном «журнальном» столике вечерний чай в гостиной. На кухне она признавала только завтрак, когда все спешат. А вот вечерний чай должен быть легким, без тяжелой пищи, он предполагает спокойное общение, даже тихую музыку, а если и включать телевизор в Москве, то только на канал «Культура». К чему исподволь приохотила и мужа.

– Но Пу И – это, кажется, бывший император, последний китайский император из династии Цинь. О нем даже фильм был снят. Кажется, Бертолуччи, – припомнил Виталий.

– Хорошо историю помнишь, – одобрила Ма. – Отец тогда занимался ароматами цветов и, как ты знаешь, сумел многого добиться. Наша фирма началась именно с того сада. И он работал в саду вместе с Пу И, который «перевоспитался» в конце пятидесятых, с ведома, а, скорее, по указанию Мао. Его амнистировали в декабре 1959 года. С марта следующего года он уже работал в Ботаническом саду китайской академии наук. У нас дома в Пекине есть книга его воспоминаний «Первая половина моей жизни», которую он подарил отцу. Там даже есть его автограф.

– Сейчас это уже серьезная ценность, – заметил Виталий, поглядывая, не заварился ли чай до настоящего цвета.

– Но не об этом разговор. Он умер в 1967 году, ему было 65 лет. Пу все-таки многое в жизни пережил, а стрессы здоровье не укрепляют. Отцу и Пу почему-то было интересно разговаривать друг с другом. Пу И вообще был неординарным человеком, кстати, как раз в России, в Хабаровске он начал заниматься огородничеством, стал что-то делать своими руками. А вообще он был идеалистом, романтиком и абсолютно беззлобным человеком.

Виталий даже хмыкнул про себя. Его китайский тесть в свое время основал парфюмерную фирму, которая хотя и не сразу, не рывком, но все-таки вышла на лидирующие позиции. Причем не только в Китае, но и за его пределами. А настоящий успех к ней пришел, когда Ма – поздняя, а потому и особенно любимая дочь от второго брака – первая жена рано умерла, – возглавила в конце девяностых отдел рекламы и какое-то время была даже «лицом фирмы», красуясь на обложках гламурных журналов, которые в Китае становились все более популярными. Он и сам помог семейному бизнесу несколькими идеями, вспомнив однажды, что видел дома оставшиеся от бабушки духи «Красный мак» в красивых, но уже пустых флаконах и коробочках с иероглифами. Если какой-то француз назвал свои духи «Опиум», то «Красный мак» ничуть не хуже и также может очаровать чье-то обоняние.

* * *

Аромат хорошего парфюма действует, как хорошее вино. Он опьяняет мягко и нежно, окутывает невидимым легким облаком. Иногда, кажется, что голова начинает кружиться. Словом, находишься в эйфории. И состав духов похож на набор нот волшебной музыки. Если начать принюхиваться, пытаясь вычленить отдельные запахи, то создается полное впечатление, что на тебя накатывают неожиданные волны, несущие ароматы бергамота, фиалки, шалфея. Потом появляются роза, африканский жасмин, ирис, пион, цвет апельсина, цветы дикого персика. А потом за ними следует шлейф из дополнительных ароматов – сандал, белый мускус и наконец, серебристый ладан. И тот, кто чувствует этот аромат, вдруг ощущает, что на него снизошла благодать.

В хорошей парфюмерии сейчас встречаются классика, пережившая и века, и сегодняшний суматошный городской стиль.

Виталию не были чужды приятные ощущения от ароматов. Еще и до встречи с Ма, он с разбором пользовался мужской туалетной водой, завершая утреннее бритье и уходя на работу. Но с началом новой жизни дизайнер стал разбираться в рецептуре хорошей парфюмерии.

Для себя он даже вывел новую формулу, в шутку экспериментируя в опытной лаборатории, когда они гостили у тестя в Пекине. Попробовал составить весенний аромат, какой-то васильковый. Потом добавил нотки фиалки, жасмина, бархатного мускуса, даже дачных левкоев. Кто-то из специалистов за полчаса за чашкой чая, в котором он пробовал «услышать» не только бергамот, но и что-то еще, объяснил ему, что на самом деле ароматы многослойны, они создаются авторами, в большинстве своем исповедующими классическую благородную манеру высоких мастеров парфюмерии. И в дело идут сандаловое дерево и пачули, розмарин и пихта, ваниль и мед. Аромат тубероз и белой лилии – это сад на берегу средиземного моря. А неведомый многим стиракс использовался в парфюмерии еще в древности.

И его китайский тесть сумел добиться успеха благодаря именно такому национальному качеству, как терпеливость и страсть к работе. Впрочем, когда они познакомились чуть ближе, оказалось, что тесть не чужд и мирских радостей. Нет, он не любил крепкие спиртные напитки – он любил кинокомедии, старые французские и голливудские ленты. Даже собрал коллекцию фильмов с участием Пата и Паташона, Бурвиля, Фернанделя, Де Фюнеса, братьев Маркс, Гарольда Ллойда. Но гением считал Бастера Китона.

– Смотри, смотри на его лицо! Как он невозмутим! – восторгался тесть, в который уже раз пересматривая «Навигатора».

Виталий вяло отнекивался: Да он всегда и везде с одинаковым лицом!

Тесть возмущенно подскакивал в кресле. – И он всегда с правильным лицом! В минуту самой большой опасности он всегда спокоен и выдержан! Уверенный в себе! Знаешь, я хочу сделать утреннюю воду для мужчин. И назвать её «Бастер». Для всегда спокойных выдержанных мужчин. Как ты думаешь, в Америке и Европе может быть спрос на таких мужчин? А у вас в России?

«И в Америке, и в Европе, и в Австралии, и на обоих полюсах! Спрос на спокойных уверенных мужчин есть всегда и везде!» – подумал про себя Виталий.

* * *

– Хорошо. И что дальше? – история начала интересовать Виталия, который уже почти год, как занимался «текучкой», а душа жаждала приключений. Но Ма не спешила, она посмотрела, заварился ли чай и, оценив цвет напитка, начала разливать его по тонким фарфоровым чашкам с драконами. Ма умела вести разговор, она не спешила открыть главное, ради чего разговор затевался. Это было в стиле как раз великого Китайского искусства переговоров. Но Виталий обладал быстрым умом, легко схватывал информацию, а потому иногда торопился.

– А то, что Пу И рассказал отцу о своем мече, – перешла она к главной теме. – Меч был выкован в Японии и подарен императору японским императором, и обладал к тому же особыми свойствами. Японцы считают, что катана – так называется меч – единственное в мире оружие, которое сделано из «живого» металла, а потому, как все живое, имеет собственный дух.

– Хочешь сказать, что антикварный меч может сам что-то делать и влиять на мировые события? – теперь Виталий решил слегка подначить Ма. Он, не думая об этом, прибег к классической тактике разговора: подвести собеседника к возможности выговориться, надо его чуть подтолкнуть, показать, что его рассказ интересен. Пусть собеседник думает, что он знает что-то, чего другие не знают и это показывает его дополнительную значимость.

– Не знаю. Но император сказал, что он этот меч подарил русскому полковнику после того, как вернулся в Хабаровск из Токио. Только в руках полковника особые свойства меча в полной мере не могли проявиться…

– Слушай, мы с тобой живем на планете Земля, у нас есть квартира и дача в Москве, есть квартира в Гонконге, дом на Маврикии, – поняв, куда ведет разговор жена, шутливо возмутился Виталий. – И что, разыщем мы его, и нам нужно будет повсюду таскать с собой этот меч? Каждый раз объяснять таможенникам, что мы не террористы, а это наша семейная реликвия?

– Зачем? Ты не следишь за разговором. Это же не наш меч! Он сейчас где-то в России. Может, даже здесь, в Москве. Но, мне кажется, теперь меч должен вернуться в Китай. Я думаю, что меч надо найти и русские руководители могут сделать великий дар китайскому народу. Этот символ может открыть многое для людей.

Наконец-то Ма раскрыла, зачем она затеяла этот разговор.

– Да ты пацифистка! А идея, в общем хорошая. Даже благородная и может быть полезной, если удастся ее реализовать. Но сначала надо узнать, где, собственно, находится меч. Боюсь, это очень не простое дело.

– А помнишь, как твой двоюродный брат искал «Голубой Маврикий»?

Еще бы не помнить! Тогда-то они с Ма и познакомились.

– Тогда ему было очень нужно выкрутиться, к тому же они с друзьями знали, что в случае успеха, каждый из них троих сможет начать свой интересный бизнес, – разъяснил не столь давнюю ситуацию Виталий.

– Ну вот, раз теперь тебе деньги не нужны, ты и не хочешь начинать новые поиски! – это было сказано с некоторыми нотками упрека, мол, угас в тебе, милый друг, дух благородного авантюризма. – Поговори с Игнатом, может быть, он заинтересуется? И Филипп может помочь – все-таки компьютерный аналитик любит решать настоящие задачи. И Василий любит приключения, а Юлиана, если об этом узнает, его в покое не оставит.

– Надо подумать, собрать литературу, какие-то документы, – но это не было отказом от идеи, скорее, Виталий намечал первую линию предстоящего приключения. А без приключений такие поиски не обходятся. Да и к брату с его друзьями так просто не подойдешь. Ведь так просто не пойдешь по улице спрашивать – вы тут меча случайно не видели? В лучшем случае, пальцем у виска покрутят, а то еще и позвонят по одному из коротких телефонных номеров.

* * *

В коридоре хлопнула входная дверь, и Виталий поспешил к супруге, которая еще по телефону сказала, что у нее есть интересная информация. Поскольку о парфюмерии и косметике она уже давно не говорила, речь могла идти только о мече. Не говорить же о приглашениях на очередные тусовки.

– Мне сказали, что в Москве живет коллекционер по имени Арчибальд, у которого есть какой-то уникальный японский меч, – с ходу, успев только снять плащ и принимаясь за сапоги, объявила Ма.

– Да?! Замечательно! В Москве это очень распространенное имя, – обрадовался Виталий. – И когда мы с ним встречаемся? Тебе сказали, где он живет?

– Этого не сказали. Надо самим найти! А ты, что? – уловила она иронию в нарочитой радости мужа. – Опять на мне свои шутки шутишь!? – возмутилась Ма, уперев руки в боки, как какая-нибудь торговка с Даниловского рынка.

– Нет, что ты, что ты, дорогая! – серьезно уверил Виталий. – Я просто думаю, где купить гаванских сигар! Какой Арчибальд не любит настоящую «гавану»? Может быть, поищем вместе в интернете?

Очаровательная его супруга достаточно быстро освоилась с менталитетом и мужа, и его друзей и, вообще, особенностями русского национального характера. Но в то, что именуется подтекстом, во все эти розыгрыши, иронию, шуточки, пока что «въезжала» с трудом. – Ничего, въеду, въеду! Я запрягаю долго, а еду быстро! – отшучивалась она на этот счет. И это было правдой.

Одержимые люди, особенного, когда находятся в периоде «горячего поиска», забывают, прежде всего, о еде. И Ма с Виталием открыли свои планшеты, надеясь что-то найти в интернете, в каких-нибудь базах, которые не столь открыты для общего посещения. Конечно, Арчибальд – не самое популярное имя в Москве. Какое-то рыцарское, или даже шекспировское. Но чем «гугл» не шутит? Московских Арчибальдов отыскалось четверо. Плюс, у кого-то из коллекционеров обнаружился пес Арчибальд по прозвищу «Арчи». Да, Сеть творит сегодня невозможное, главное – правильно сформулировать запрос.

* * *

На выставке-ярмарке антиквариата в комплексе на Тишинской площади Виталий и Ма ходили, внимательно рассматривая все, что подходило под определение «искусство Китая». Наконец, Виталий поинтересовался у одного из коллекционеров, который внимательно рассматривал китайские вещицы, не знает ли он кого-то, кто коллекционирует китайское холодное оружие.

– Так сразу и не скажу, – озадаченно ответил худощавый мужчина в распахнутом синем плаще с вышитыми на левой стороне темно-синим шелком пятью кольцами, эмблемой МОК – Международного олимпийского комитета. – Где-то здесь должен быть мой давний коллега, может быть, он лучше знает. Давайте-ка на этом же месте встретимся минут через тридцать.

* * *

Через полчаса «моковец» представил Виталию и Ма своего друга – Вальтера.

– Коллекционеры? Одного я немного знаю, кажется, Юлием зовут, – припомнил Вальтер.

– А вы не знаете такого коллекционера – Арчибальда? – спросила Ма.

В ответ Вальтер лишь рассмеялся.

– Так это он и есть – Юлик. Вообще-то те, кто его знают, называют правильно по имени-отчеству – Юлием Елисеевичем. Но какая-то дама, жена одного из коллекционеров, однажды, пытаясь вспомнить в разговоре его имя, сказала: «Ну, тот самый! Такой плейбой печального образа!». И добавила, «Кажется, его зовут классическим рыцарским именем – Арчибальд». Так и осталось среди «своих» – Арчибальд. Потом это стало известно в узком кругу коллекционеров. Но как это до вас дошло?

– По радио в сарафане! – попробовала отшутиться Ма. Вальтер засмеялся, оценив шутку. – Сарафанное радио! Кстати, частоту не подскажете – давненько я его не слушал?

* * *

Коллекционер раритетов и антиквариата Юлий, широко известный в узких кругах как «Арчибальд», на самом деле оказался человеком совсем не рыцарского, наоборот, невысокого роста. Худощавый, очень подвижный, таких иногда называют «вертлявый», темные волосы с проседью коротко стрижены. При этом у него был острый взгляд, в разговоре он молниеносно цеплялся за то, что ему интересно и нужно в данный момент.

– Да, действительно, дядя воевал в Китае в 1945 году, но окончательно вернулся в Москву только в 1947 году, – рассказывал Юлий. – Сабля, или меч японский у него были подарочные. Моя тетка – его вдова, говорила, что он привез его из Манчжурии и это был подарок очень важного сановника. А она была дама весьма серьезная – каково быть нашим нелегалом в тридцатые года в фашистской Германии?! Так что верить ей можно.

Сам Юлий своего дядю не видел, поскольку родился в 1955 году, когда его родители, наконец, решились завести ребенка. Полковник Рудольф Соболевский умер в 1956 году, рак сжег его за пару месяцев.

Так что о дяде он знал преимущественно из семейных рассказов, а они, естественно, были неполными. Разве что «тетя Ира» с ним разговаривала почти обо всем на свете уже в конце восьмидесятых, но больше рассказывала о своей жизни, в том числе и нелегальной. А вот тот самый японский меч в красивых ножнах с ткаными золотыми орхидеями на шнурах, висел у нее в спальне на стене. И она упоминала, что этот меч был подарен дяде одним очень знатным китайским военным, делая вид, что забыла его имя. И непременно добавляла, что, к счастью, крови на нем не было.

Юлий говорил не спеша, показывая, что у него такая манера разговора. На самом деле, жизнь научила его взвешивать каждое слово и быть весьма осторожным в высказываниях. Он хорошо помнил шутку отца, ходившую на московском «сарафанном радио» в пятидесятых-шестидесятых годах: «Слово не воробей, поймают – вылетишь!».

* * *

– Дядиным мечом я давно не интересовался, но раз для вас это представляет интерес, то почему бы и не созвониться с родственниками, – согласился Юлий. – Есть тут коллекционер оружия, когда-то был фехтовальщиком сборной СССР, чемпион мира в команде, кажется саблист. Он мне каким-то очень дальним родственником приходится – седьмая вода на киселе. Я попробую разыскать его телефон. Дело в том, что он не так давно женился. Когда же это было-то? Года два назад, кажется. А время-то летит со свистом! – сам себе поразился Юлий. – Слышал, он переехал к супруге и сам стал бизнесменом. Я с ним как-то случайно пересекся – у него есть несколько картин художника, который был сам когда-то хорошим фехтовальщиком. Меня интересуют картины, в первую очередь, русский авангард. Но я видел у него коллекцию эспадронов, так раньше называлась спортивная сабля. Не исключено, что у него и другие сабли есть. Стоит начать что-то коллекционировать, как всякие вещи сами начинают к тебе «приплывать». Попробую кое-что выяснить и сообщу вам. Если ничего не получится, тоже позвоню.

На самом деле телефон Николая был записан у Юлика-Арчибальда в блокноте и слова о необходимости что-то искать и выяснять он говорил, как говорят, для отвода глаз. И на свадьбе у действительно дальнего родственника он был и отлично знал, как с ним связаться. Просто Юлий, как человек осторожный, предпочитал сначала выяснить, можно ли дать телефонный номер, вроде, как и симпатичным, но малознакомым людям, или отговориться. И, конечно, он даже виду не подал, что знает о мече последнего китайского императора. Больше того, неделю назад он побывал в Марьиной Роще у своего надежного человека. Человека звали Серега Рыхлов, он занимался оружием. И был у него надежный сейф, в котором хранились трехлинейка Мосина, карабин «Сайга», несколько гладкоствольных охотничьих ружей, расточенный СВД и прочие милые сердцу хозяина стволы. Естественно, зарегистрированные. Серега был скромным неприметным пенсионером, на улицу выходил редко. Да и кому бы в голову пришла мысль, что в старой двенадцатиэтажке на втором марьинорощинском проезде хранится меч, подаренный полковнику Соболевскому последним китайским императором?..

Виталию он позвонил через два дня, эсэмэской сбросил телефон фехтовальщика и сообщил, что тот предупрежден, так что звонок от Виталия не будет неожиданностью. Дальше было просто, Виталий набрал на мобильном номер Николая – так звали бывшего чемпиона, и удивительно быстро договорился о встрече.

* * *

– Может ли оружие иметь какие-то особые свойства? – переспросил Николай, снимая с крючка саблю с избитой, давно утратившей блеск гардой. На ней были вмятины, царапины, она действительно выполняла свое предназначение, защищая руку мастера. – Вопрос, конечно, интересный, тем более, что я об этом размышлял, когда фехтовал. Так вот, не удивляйтесь, действительно может.

– Вот, значит, вы поддерживаете идею японских кузнецов мечей, которые считают, что каждая катана имеет свой дух?! – с удовольствием подхватил Виталий, чуть снисходительно посмотрев на Ма.

– У вас солидные познания, – с удовлетворением кивнул Николай. – На самом деле все происходит в голове, в сознании того, кто держит в руках оружие. Могу сказать по своему опыту. Когда я фехтовал, у меня в сумке было несколько сабель с клинками трех цветов. Три простые стальные, одна черная, одна «золотая». Я понял, что могу воздействовать на соперников, выходя на бой с саблей необычного цвета. Начинал турнир я обычно со стальным, блестящим оружием, проводил два-три боя, зная, что соперники ко мне присматриваются. И вот на четвертый бой выходил с черной саблей и старался начинать его не так, как перед этим. Соперник озадачен – почему я его выделил и против него фехтую иначе, как-то агрессивнее? Так что, пока он не понял что к чему, я пару-тройку ударов успевал нанести. А лидировать в бою многое значит.

– В общем, можно сказать, что, взяв в руки черный клинок, вы ощущали прилив сил?

– Не совсем так. Со временем, вынимая перед боем черный клинок, я говорил про себя: «Вот с черненьким мы тебя и разделаем!». И соперник, видя черный клинок, начинал чувствовать какую-то внутреннюю неуверенность. Тем более, что я сам подпускал «легенды».

Они прошли в другую комнату, где в специальных шкафах хранились разнообразные эспадроны с клинками в зазубринах, гардами с вмятинами и деревянными ручками.

– Этими саблями я выиграл довольно много турниров, и чемпионаты мира, и даже олимпиаду, – так что сабли эти – музейная ценность, – спокойно, без пафоса, но с достоинством показывал коллекцию Николай, точно указывая, где и что было выиграно с той или иной саблей. Было и несколько черных клинков, а два – золотистого цвета.

Но один, с виду ничем не примечательный, он выделил особо.

– Вот этой саблей я выиграл Олимпиаду. Знаете, я видел, как чемпионы целуют счастливый ковер, на котором они боролись, как целуют беговую дорожку, даже конькобежцы свою ледышку. Я был первый, кто поцеловал счастливый клинок. В благодарность.

И он протянул саблю гостям, дав им возможность прикоснуться к счастливому оружию. Он не возражал даже, чтобы они взяли саблю в руку. Когда она была рабочей, на соревнованиях, он никогда не позволял никому брать ее в руку. Как и все спортсмены, он был весьма суеверным человеком. Но, главное, выигрывал.

– А у вас есть холодное оружие? – с наивным видом поинтересовалась Ма.

– Есть, но оно в специальном сейфе. Надо взять ключ из письменного стола, милиция разрешение на хранение такого оружия дает на особых условиях.

В сейфовом шкафу было несколько сабель.

– Вот эту мне подарили монахи из Шаолиня, – начал рассказывать Николай. – Сталь хорошая, ею можно перерубить металлический пруток диаметром в сантиметр – полтора.

В этот момент раздался звук звонка в прихожей.

– Ирина пришла! Простите, сейчас вернусь, – устремился из комнаты Николай.

Виталий и Ма остались разглядывать сабли.

* * *

Вошедшая женщина производила странное впечатление. Черты её лица были настолько правильны, что придавало ему какую-то суровость. Брови, изогнутые идеальным полумесяцем, смотрелись очень красиво, хотя и были неподвижны. Зубы она, видимо, чистила не два раза в день, а, по меньшей мере, каждые два часа. Пепельные волосы с некоторым даже платиновым оттенком были зачесаны наверх и собраны в узел, схваченный черным шелковым кольцом. На ней был строгий, серого цвета «офисный» или, как его называли когда-то модельеры, «классический английский костюм» – прямая юбка ниже колен и расстегнутый пиджачок. Именно так и выглядят настоящие бизнес-леди, возглавляющие в голливудских фильмах большие фирмы. При этом, по сценарным штампам, в них парадоксальным образом сочетаются железная деловая хватка и строгость, и скрытая душевная теплота, которая, впрочем, проявляется в нужный момент.

И хотя Николай – бывший спортсмен, олимпийский чемпион и все такое, но с появлением женщины стало понятно, что главный человек в доме – именно супруга.

* * *

– Знакомьтесь, это Ирина. Вообще-то для подчиненных – Ирина Львовна, но для своих – просто Ира. – И Николай разъяснил супруге, кто есть кто, согласился с ней, что недогадлив, надо было бы самому предложить гостям чай или кофе, а не ждать, когда жена придет.

Николай показал саблю, которая принадлежала кому-то из офицеров русской армии еще 1814 года. Он ее купил по случаю в Париже на блошином рынке – кто-то увидел его в форме российской сборной, узнал фехтовальщика и подвел к продавцу оружия.

– Но вас-то больше интересует японский меч – катана, – Николай показал, что помнит о разговоре с Юлием-Арчибальдом о главном предмете поисков Виталия и Ма. – Катана у меня есть, она была выкована в начале прошлого века, мне японисты перевели надписи, которые открылись под ручкой. Сделан меч по заказу императорского дома мастером Синодзука, но принадлежал японскому адмиралу, который сдался в Сингапуре англичанам и, в знак капитуляции, отдал свой меч.

Сели за стол. Хозяйка предложила гостям традиционный вечерний чай с яблочными пирогами из недавно открывшейся пекарни.

– Попробуйте! Конечно, пироги эти таят в себе опасность, – с улыбкой заметила Ирина, освободившаяся от офисной «брони» и переодевшаяся в «домашнее». – После каждого нужно добавлять полчаса минимум на тренажерах. Но ведь это так вкусно…

Видно была, что сама Ирина следила за собой весьма тщательно – фигурка ладненькая, талия «в рюмочку», ухоженные руки, волосы она распустила. Виталию она сейчас напоминала какую-то донну с картин старых итальянцев.

* * *

– Как я женился на этой бизнес-леди и сам стал бизнесменом? – чуть не со смехом переспросил Николай. – Это потрясающая история. Рассказываю. Ты не против? – попросил он Ирину. Та, зная характер мужа, снисходительно кивнула.

– Можете себе представить, после чемпионата мира дают нам путевки в Сочи! Восстанавливаться, кое-что подлечить, Мацеста, всякие там ванны, и прочее. Но я приехал в санаторий поздно вечером, свободных номеров не было, и меня вежливо так дама из регистратуры попросила переспать ночь в кабинете массажиста. Кушетка там есть, простыни тоже. Я качать права не стал, тем более, что меня отвели на вечерний кефир и что-то там к нему. Обещали, что утром что-то подберут. С дороги устал, лег спать. И тут, восьми еще не было, стук в дверь. А я спал, надо сказать, как почти все спортсмены, в полном неглиже. Вскочил, вижу – белый халат. Порядок, буду в форме. Натянул трусы, надел халат и открываю дверь. Смотрю, стоит красивая эффектная девушка в весьма живописном бикини, прикрытом символически парео, сует мне какую-то бумажку и с порога начинает говорить.

– Доктор, вот направление! Массаж у меня назначен на девять, но так получается, что на завтрак я иду восемь тридцать и сразу после этого к вам. А массаж на полный желудок, говорят, нельзя делать?! – выпаливает она практически без пауз.

Я глянул в бумажку, а там – воротниковая зона, верхний плечевой пояс. В институте нам массаж читали, на сборах мы иногда друг другу делали. В общем, решился.

– Раздевайтесь, – говорю, а сам смотрю в шкафчик – и, вот удача! вижу бутылочку детского масла Джонсон и Джонсон. Самое оно.

А девушка уже лежит лицом вниз, лифчик расстегнула и надо сказать, весьма впечатляющая загорелая спина оказалась под моими ладонями. И грудь достойная виднелась. И кожа прекрасная – очень даже нормальный обмен веществ, пользуется увлажняющим кремом, в общем, следит за собой.

– Это за сколько дней вы так загорели? – поинтересовался я у нее.

– Да я только вчера прилетела, это московский солярий.

Впрочем, это я и так понял, но про себя заметил, что загорала она в неглиже.

– Закончил я свой сеанс, игриво хлопнул ее слегка ладонью чуть ниже поясницы – мол, просыпайтесь. Хорошо, в России за такой знак внимания в суд, как в Америке, еще не тащат. Она была очень расслаблена, в какой-то полудреме, и так сладко потянулась от удовольствия, вот только не заурчала.

Ирина – это я позже узнал ее имя, поблагодарила, сказала, что это было божественно, и обещала завтра быть вовремя.

Я, естественно без халата, в нормальных уже брюках и рубашке, пошел в регистратуру.

– Как спали? – поинтересовалась девушка на «ресепшене».

– А вы знаете, хорошо спали! – весело поблагодарил я её. – А пробудились и того лучше!

Она направила меня к сестре-хозяйке, которая и определила мне одноместный номер и выдала картонку с номером в столовую. Быстренько позавтракал, бросил вещи в небольшой стандартный номер и пошел на пляж. Взял лежак и расположился в тенечке, под навесом с легким романчиком «Парижанка в Париже».

Минут через пятнадцать обнаружил, что возле меня стоит та самая девушка, которую я массировал, и озадаченно смотрит в мою сторону.

– И еще раз доброе утро! – сказал я ей.

– А вы уже закончили работу, больше пациентов нет? А вы мою подругу не могли бы помять? – она опять говорила без пауз, на первый вопрос вроде как ответ она и сама знала.

– А я и не начинал работать!

– Как это не начинали? Я ведь только что у вас была? Кто вы, и что вы со мной сделали? – широко распахнула глаза девушка.

Ну, тут я ей и рассказал, как это все случилось. Посмеялись. Но я уверил ее, что она получила как раз тот сеанс массажа, на который рассчитывала. Кстати, подругу пришлось тоже помять, но уже без того веселого и, можно сказать игривого настроения.

Так мы и познакомились. Ну, а дальше пошло-поехало: прогулки под луной, южные страсти, словом, курортный роман. Но с продолжением. Только вот в Москве она совершенно преобразилась. И от того меня еще больше к ней потянуло. Тренер, стоящий, из меня вряд ли бы получился, и она настояла, чтобы я пошел на курсы и получил диплом МБА. Вот только не помню, что сначала – под венец или диплом?

Ирина слушала этот рассказ спокойно, с мягкой улыбкой, которая бывает у молодых женщин, когда победа одержана и теперь милому можно позволить определенную степень свободы по формуле: «Пой ласточка, пой! Ты теперь навеки мой!».

 

Глава шестая. А причем здесь косатка?

…В глубине души он ликовал. Конечно, меч мог бы сделать мастер Минамото Ешичика из Сибамисимы. На самом деле это был Хисасуке Мори, преподаватель математики, который взял для своей подписи на клинке второе имя. Он сделал несколько мечей для императорской гвардии, ему заказывали мечи известные мастера боевых искусств. Синозуке видел эти мечи и восхищался их остротой и тем, как клинок перерубает скрученную циновку из рисовой соломы. Мечи Минамото возили в префектуру Исикава, где их испытывал Накаяма Хакудо. После испытания Хакудо ставил свою печать, что было высшим признанием. Несколько мечей, сделанных Мияири, покупатели также возили к Накаяме, и он дал им свое «признание». После этого его имя стало известно среди ценителей древнего искусства.

Наверное, Ешичика мог сделать меч для китайского императора, но в последнее время он все чаще пробовал работать с европейской катаной сталью. А это уже отход от классических традиций.

* * *

Приземлившись, самолет довольно долго катил по рулежке вдоль здания аэропорта к своему терминалу. Виталий отметил, что над «рукавом» была цифра «92» – столько самолетов могут находиться в Нарите одновременно.

Все прошло быстро – и багаж не надо было ждать, и паспортный контроль с обязательным взятием отпечатков пальцев и фотографированием шел споро. Дорога из аэропорта пролегала среди зеленых склонов живописных холмов, но усталость от девятичасового полета непроизвольно накатывала, и глаза начинали слипаться. Наконец, машина остановилась у входа в «Таканава-принц отель». Здесь же рядом стояло высокое здание, на котором было написано «Нью Таканава-принц отель». Знаменитый Йосияки Цуцуми, некогда богатейший человек планеты, тот самый, который сумел добиться проведения в Нагано зимней Олимпиады – ему тогда надо было оправдать строительство скоростной железной дороги со знаменитым поездом – «пулей», планомерно расширял сеть «Принц отелей» не только по всему миру, но и в Токио.

* * *

Они точно знали, что хотят увидеть и с кем встретиться за три дня, которые предполагали провести в Токио. Через два часа после того, как разместились в гостинице, Василий протянул водителю распечатку письма, полученного по электронной почте, и тот удовлетворенно закивал головой – адрес известен и, главное, не нужно просить у этих двоих пассажиров никаких разъяснений. Тем более, что по-английски он почти ничего не понимал. Это американцы придумали, что все японцы знают английский язык, а на самом деле… Водитель сразу определил, что женщина – китаянка, а вот белый – непонятно откуда. Все белые на одно лицо.

Василий и Ма были не первый раз в Токио, а потому давно избавились от того шока, в который впадают многие европейцы, сраженные перенасыщением этого города западным урбанизмом. Конечно, впечатляющий город – всего полно, и, прежде всего, дорожных развязок – на это замученные транспортными пробками москвичи сразу обращают внимание.

Наконец машина привезла их к небольшой светло-серой кирпичной коробке, где спряталась студия Тэцуро Симагути, знаменитого сэнсея, который учил обращению с катаной голливудских актеров. После оглушительного успеха «Убить Билла» Симагути был нарасхват, но в Голливуде не остался и вернулся к «корням». Хотя, о каких корнях может идти речь, если последний воин бусидо полег в бою почти полторы сотни лет назад!

Учитель к этому времени завершил очередное занятие с небольшой группой учеников, среди которых преобладали туристы, пожелавшие приобщиться к особому искусству. В его школе царила классическая обстановка, схожая с той, в которой воспитывались настоящие самураи. Однако после окончания занятия ученик выходил на улицу в обычном европейском костюме, и на него тут же обрушивались потоки самой разной рекламы.

Тэцуро говорил на хорошем английском, и было видно, что ему приятно встретить людей, которые не хотят за несколько часов постичь хотя бы основы техники владения мечом, искусства, которое формировалось веками. Больше того, гости интересовались главным предметом – катаной и расспрашивали его именно об оружии самураев. Но больше всего их интересовало, не знает ли он о мечах, который делают по заказу императора для специальных подарков. Конечно, ради того, чтобы поговорить со знатоком, кто-то и может позволить себе слетать в Токио, но эти молодые люди прислали ему письмо заранее и он согласился на встречу.

– Катана – это наша национальная гордость, это особое искусство. Конечно, сейчас их делают гораздо меньше, чем когда-то, но все-таки есть и новые мечи, – рассказывал, отвлекаясь на глоток чая из маленькой «пиалушки» Симагути. – Вообще, понять что-то и попробовать узнать о мече императора лучше всего в токийском национальном музее. Там есть катаны старше тысячи лет, а их металл выглядит, как только что отполированный, его никакая ржавчина не трогает. У меня здесь есть катаны, сделанные недавно, конечно они лучше тех, что продаются в сувенирных лавках. В мире осталось всего восемь признанных мастеров, которые могут выковать настоящий меч. Другое дело, что у них кожаные переплеты рукоятей, их даже украшают драгоценными камнями, чего, конечно, не делали для обычных воинов.

Они говорили почти полтора часа, при этом гости лишь иногда задавали короткие вопросы, а в остальном лишь слушали его рассказ, что делало их особенно приятными собеседниками.

После школы Симагути Виталий и Ма снова уселись в такси и поехали обратно в отель. Можно было найти отель и подешевле, но хотелось быть не в окружении каменных коробок, а в месте живописном, уютном. Ближе к вечеру они пошли поужинать в небольшой ресторан «Кацура стейк хаус», расположенный между двумя корпуса отеля – старым и новым – в необыкновенно красивом зеленом парке. Вдоль тропинок были устроены бамбуковые перила, а еще обязательно надо было пройти мимо небольшого озера с огромными разноцветными карпами, в основном белыми и черными с красными пятнами. Этакие своеобразные «золотые рыбки». Они, увидев на берегу людей, высовывались из воды, открывая свои рты – прямо-таки дрессированные рыбы-попрошайки.

– Посмотри, посмотри, какие они такие умные! – остановила Виталия Ма.

– И с чего это ты решила, что они умные? Ну, карпы – рыбы как рыбы!

– И ты не знаешь? – возмутилась девушка. – Ты не видел, что в нашем большом магазине есть большой аквариум. Так вот, в нем все карпы смотрят головой в одну сторону!

– В супермаркете? Ну, да, смотрят на покупателя, который зажарит их в сметане, – засмеялся Виталий.

– Ты кровожадный! Нет. Они смотрят в одну сторону, потому что ориентируют свое тело по магнитным линиям планеты Земля.

– Вот те на! – неподдельно изумился её супруг. – А ты откуда знаешь?

– Ты – темный! А они – дети природы, а природа умная.

– Ну, да – я темный и кровожадный. Пойдем, пожалуйста, кушать хочется.

– Надеюсь, мы идем не карпа кушать? А откуда ты знаешь об этом ресторане? – поинтересовалась Ма.

– Мой дед был здесь лет тридцать назад и как-то рассказывал о том, как впервые пережил именно в Таканаве небольшое землетрясение. Но ресторан тогда на него произвел большее впечатление, чем землетрясение.

Их усадили за небольшой столик, особенность которого оказалась в том, что для посетителей были предназначены деревянные столешницы шириной сантиметров в сорок, а примыкали они вплотную к большой стальной пластине, которая была одновременно плитой и разделочной доской. Меню они разобрали довольно быстро, согласились на немного саке, пиво Виталий спросил «Кирин», а Ма заказала апельсиновый сок. Скоро появился «маэстро» – повар в белой куртке и колпаке, с ножом и какими-то лопаточками. Две ассистентки несли все требуемые компоненты для предстоящего колдовства.

На Виталия маэстро посмотрел спокойно, а вот Ма его озадачила – китаянка, если только родилась она не в Америке, может знать толк в поварском искусстве. Сам маэстро любил кантонскую китайскую кухню, ставя ее выше сычуаньской. Он ловко рассек баклажаны, потом разобрался с грибами, похожими на шампиньоны, а затем взялся за куски мяса. Нож у него, вероятно, был сверхъестественной остроты – ему хватало одного движения, чтобы получались точные квадратики, кубики, которые он передвигал на требуемую точку на плите. Вообще, мастерство повара видно по тому, как он умеет резать овощи и другие продукты. А вот за счет того, что в разных частях плиты температура была разной, получилось так, что для Виталия мясо было «медиум», а для Ма «велл дан», хорошо прожаренное. Но на тарелках у обоих оно появилось одновременно.

Виталий и Ма, увидев, что маэстро собирает свой «инструмент», похлопали ему в ладоши, выражая восхищение ужином.

* * *

Позже, уже в номере, делясь впечатлениями от увиденного, Ма вспомнила слова сэнсэя, что основа жизни даже современного японца – кодекс самурая, а он составлен из уважения, образования и просвещения. «Хорошо бы и у нас ввести подобный «кодекс», – подумал Виталий. При этом он, естественно, имел в виду Россию. Впрочем, и в других европейских странах не вредно изучать восточные мудрости, пусть даже и от Конфуция.

– Знаешь, мне кажется, что успехи ученых, да и не только ученых Китая и Японии основаны на высоком образовании и чуть ли ни на благоговейном отношении к истории и своим предкам, – высказал свою идею Виталий. – Кстати, эта идея сформулирована и в новом российском гимне. Помнишь, там есть такие слова: «Предками данная, мудрость народная». Можно иронизировать сколько угодно по поводу гимна, но мысль-то правильная.

– Кажется, ты начинаешь что-то понимать в восточной мудрости, – с улыбкой отметила Ма. – Темный на бесконечной дороге к свету.

* * *

Рассвет забрезжил около пяти утра, а через час было уже совсем светло – не уснуть. Не получилось еще добавить – и Виталий, глянув, как раскинулась Ма на большой квадратной постели, одел сакату и сел к письменному столику. Он хотел было подключиться к интернету, но в Японии, этом царстве передовой электроники, оказалось, что в номерах пятизвездочной гостиницы нет «вай-фая». Вот в холле – есть, в различных залах – есть. А вот в номерах – нет. Может, так и надо?

Утром они собирались поехать в Национальный музей посмотреть, какие там представлены катаны. А во второй половине дня Ма, договорившаяся о встрече по интернету, хотела поехать на небольшое отделение большого концерна Шисейдо, где производилась косметика.

* * *

Таксист в ответ на вопрос относительно его познаний в английском языке смущенно что-то пробормотал, но обрадовался, увидев листочек с адресом. Где находится музейный комплекс, он все-таки знал. Легенды о знаменитых токийских пробках на этот раз не подтвердились, доехали довольно скоро.

Началось, правда, все с недоразумения – таксист высадил их возле музея естествознания, рядом с огромной металлической косаткой, которая производила такое же впечатление на иностранцев, как монумент Петру Первому на стрелке Москва-реки неподалеку от Крымского моста. Огромный, но мало что выражающий. Так и косатка – ну, большая, ну, выпрыгивает из воды, и что из того? «Может, она перепутала магнитные полюса Земли? Нет, это спутали что-то люди, которые поставили её сюда!» – решил Виталий, вспомнив умных карпов.

К счастью, экскурсовод этого музея знал английский и объяснил, что им нужно пройти пешком метров двести и на другой стороне улицы будет как раз вход в Национальный музей.

Виталий и Ма знали, что на них обращают внимание, но они к этому уже привыкли. Войдя в большое кубическое здание, они сразу обратились к информационным стендам – в магазин решили спуститься потом. Залов, которые их интересовали, было всего три: пятый, шестой и тринадцатый. Разумеется, остальные также производят впечатление, но даже в музей иногда люди ходят, зная, что именно они хотят увидеть. Через мгновение после того, как сработала вспышка на фотоаппарате-мыльнице, к Виталию тихо подошла служительница. Она что-то тихо сказала на японском, и указала рукой на листок на стене. И без слов было ясно, что вспышка запрещена. Хорошо хотя бы, что снимать не запрещалось, да и как запрещать, когда почти у всех посетителей есть «мобильники» с камерами достаточно высокого разрешения.

Мечи за стеклом производили впечатление своим блестящим состоянием, хотя возраст многих экспонатов исчислялся несколькими столетиями. Виталий с Ма осматривали их по специальным правилам: начинали с той части клинка, которая обычно скрыта под ручкой – на ней, кто знает японские иероглифы, было написано, кто выковал меч, какой девиз меча. Затем рассматривали, как сделано место, где фиксируется цуба, оценивали «волны» после закалки и, наконец, рассматривали веерный конец меча. Внизу каждой витрины была табличка – кому меч принадлежит и еще кое-какая информация. Отдельно лежали клинки, а в центре зала на застекленных стендах – цубы, чтобы можно было рассмотреть рисунок, нанесенный на эти миниатюры далеким мастером.

В тринадцатом зале было еще интереснее: мечи «в сборе», рядом с ними лежали ножны с портупеей, при этом золотые шнуры были повязаны специальным способом. Одним, вернее, двумя словами – убийственная красота.

В магазине оказалось много разных сувениров, книг и журналов как на японском, так и на английском языках. Виталий не удержался и купил увесистый альбом по истории холодного оружия, отметив прекрасную полиграфию издания и ограниченный тираж. Ма купила ему в подарок маленькую сувенирную катану, и тут же потребовала с него мелкую монетку – она уже знала русские правила относительно подарков платков или чего-то режущего.

* * *

На следующий день, просматривая сводки о событиях и поведении посетителей накануне, инспектор Самагучи обратил внимание на пару – европеец и китаянка, которые интересовались катанами. Он вспомнил, что неделю назад в музее были три посетителя – седой, плотный, хотя скорее, толстый мужчина-европеец и с ним две женщины – обе блондинки, что нормально для европеек. Мужчина – невысокого роста, много фотографировал и также, в основном, в пятом, шестом и тринадцатом залах. Женщины держались рядом с ним, хотя иногда и отходили к тем вещам, которые представлялись им интересными. Потребовалось совсем немного времени, чтобы распечатать из компьютера изображения, совместить их и сделать вывод, что в обоих случаях мужчины были русскими. «Что-то русские стали катанами интересоваться!», – подумал Самагучи, но, что делать с такой информацией, он пока не знал.

 

Глава седьмая. Вода, вода. Кругом вода

…Традиция требовала, чтобы кузнец выковал три одинаковых меча, а затем специально назначенные эксперты должны выбрать какой из клинков – лучший. Два другие тоже будут великолепны, но выбор должен пасть на один, главный. При этом все произойдет без огласки, но мастеру для удовлетворения своего Я важно знать, что он сделал уникальный меч. А что может быть важнее, чем внутренняя удовлетворенность.

Конечно, Акихира был согласен со всеми указанными в письме условиями. Сделать такой меч, значило, сделать еще один шаг к уровню великих мастеров, чьи имена написаны в исторических хрониках императорского дома Японии.

Изготовление меча – это настоящее искусство. Настоящий меч должен быть таким, в котором просыпается дух дракона после долгой спячки. Меч – единственный вид оружия, который имеет свою душу. Но вдохнуть в него душу может только одаренный кузнец: в клинке, в его металле есть и пот, и слезы, и страдания, и радости тех, кто был причастен к этой особой работе.

В мир кузнецов мечей мало кто допущен, только свои, японцы, да и то мастера могут между собой часами говорить о чем угодно, а секретов не раскроют, даже саке не может развязать языки. Акихира принимал эту философию и руководствовался ею каждый раз, когда брался за новый заказ.

* * *

– Алло, племянничек! Я в «Феллини»! Тут у меня какие-то китайцы нарисовались, – сообщил по телефону Виталию несколько озадаченный Игнат. Дядя Виталия был завзятым бильярдистом и один раз в неделю «катал шары» в закрытом клубе в цокольном этаже «Олимпийского» на проспекте Мира. Клуб основал в начале 90-х годов известный рекламный магнат. Много воды утекло с тех пор, много денег было вынесено в коробках из-под ксероксов. Магнат отошел от дел, пересел в кресло сенатора и увлекся сельскохозяйственным бизнесом. Клуб сменил название, утратил пафосный статус, а вот отличные столы для бильярда по-прежнему привлекали игроков.

– Дорогой дядя, да будет тебе известно, что китайцы тоже бильярд любят, а по своей азартности они на одном из первых мест в мире, – не без удовольствия показал свои знания Виталий. – Не исключено, что они бильярд и придумали.

– Не будь занудой, Виталий! Их трое – один, почти совсем европеец, очень на какого-то киноактера похож, такой обаятельный, улыбчивый, а двое – бритоголовые, как монахи из Шаолиня.

– Это ты точно определил. Тот, которого ты назвал киноактером, на самом деле знаменитый Джеки Чанг, действительно киноактер, звезда. А двое других, скорее всего, действительно из Шаолиня. Так сказать, для антуража, хотя, может быть и вместе с ним снимались. Только они вряд ли монахи. Скорее, офицеры невысоких чинов из китайского спецназа, они там проходят подготовку, – Виталий не упустил случая показать свои познания в различных сферах жизни Китая. – Чанг, кстати, какое-то время там стажировался, так что многое в фильмах делает сам. А вообще-то он учился в Шанхае, в училище при Национальной опере. Как тебе его английский?

– Владеет прекрасно, с небольшим китайским налетом. А откуда ты знаешь, что он на английском говорил? – Игнат был несколько озадачен.

– Так ведь, элементарно, Ватсон, – пошутил Виталий. – Китайского не знаешь ты, русского не знает он, так что остался только английский. К тому же сейчас проходит какой-то кинофестиваль, в программе есть и его фильм. Вот он и нарисовался в Москве. Но их визит – это не страшно. А что их интересовало?

– Сначала спросили, знаю ли я тебя, а потом, нет ли у меня меча? – откровенно сообщил Игнат.

– Надеюсь, ты не стал расспрашивать, откуда им известно мое имя? – на всякий случай уточнил Виталий.

– Обижаешь, Штир Лис! – пошутил дядя.

– Все правильно. Если знают, значит надо. Меня ты знаешь, меча у тебя нет. Так что не беспокойся, тревогу трубить рано. Пусть Василий фотографирует, Филипп – программирует, а я, когда настанет момент, всех вас соберу по какому-нибудь хорошему случаю.

– Да я и не беспокоюсь. Вы же вроде как из Токио вернулись? Что-то узнали, где меч?

– Пока нет. Один, вроде бы, нашелся, но, сам понимаешь, пока в руках у меня его нет, ничего сказать не могу.

* * *

В Липецк Виталий и Ма отправились на фирменном поезде, девятый вагон – спальный, двухместное купе. Вполне комфортно. Вот только стук колес был непривычен – в Питер они ездили скоростным «Сапсаном» и уже подзабыли, что такое «под стук колес». Поезд тянулся медленно, останавливался на всяких полустанках, но в семь утра был в Липецке, хотя мог бы проехать это расстояние и гораздо быстрее. Впрочем, у РЖД на все свои планы.

В гостинице «Липецк» номер был забронирован и готов, из окна открывался красивый вид на противоположную сторону улицы. К невысокому зданию, подле которого стояли машины и, невзирая на ранний час, толпилась молодежь – верный признак дворца бракосочетаний, примыкал прекрасный от золота березовых листьев осенний парк, сбегавший вниз по пологому склону к реке. Они с Ма наскоро умылись и пошли к завтраку, чтобы заодно и окончательно согласовать план своих переговоров. Все-таки они приехали с предложением начать здесь производство косметики и, возможно, парфюмерии новой линии «Красный мак».

Чем Липецк для бизнеса привлекателен? Да всем. Во-первых – южнее Москвы, город областной, но небольшой, вокруг много небольших городков. Во-вторых – хорошая дорога на юг, близко та же Украина. К тому же рядом – Дон. В общем, для ведения небольшого бизнеса с точки зрения транспортной логистики вполне подходящая точка, с хорошими перспективами.

В начале десятого Виталий позвонил кому-то в областную администрацию и, оказалось, что собеседник на месте и ждет их. В общем, день начался неплохо. При этом в буквальном смысле – до администрации они прошлись пешком – погода выдалась ясной, солнечной. Лето закончилось, но было еще тепло. А вот из администрации они поехали на машине в… Елец. Оказалось, что там прекрасная вода, елецкие даже славятся своим пивом. Липчане, кстати, тоже пиво варят, но многие предпочитают елецкое. Пиво пивом, но для них важным было убедиться в пригодности воды в парфюмерном производстве. Все оказалось, как нельзя лучше. Местный градоначальник, очарованный обаянием Ма и, в её лице, заинтересованным китайским инвестором, храбро выпил стакан воды прямо «из-под крана». За обедом уже Ма храбро выпила рюмку местной – совершенно дивной, по уверениям мэра – наливки. Расстались «высокие договаривающиеся стороны», довольные друг другом. В Ельце им пытались показать храм, который даже больше, чем московский, к тому же его и не пытались снести, да и службы в нем никогда не прекращалась. Но не сложилось – жену Виталия сморило буквально на глазах.

– После такой еды не на тренажерах, а на китайской стене надо бежать целый день! – пожаловалась Ма супругу. – Вези меня домой! Подумала и добавила, – но зато это ведь так вкусно!

Выспавшись на обратном пути в Липецк, только войдя в номер и раздевшись, они решили проверить входящую почту.

«Есть информация о поисках меча на Дальнем Востоке. Говорят, что его видели в Магадане», – прочитал вслух Виталий.

«Есть информация, что Эсте Лаудер намерена предпринять ознакомительную поездку в Китай. И, возможно, речь идет об открытии линии по производству своей продукции», – сообщила в ответ Ма.

– Ну, вот! Теперь же все – в гости к вам! А вы с папой – в Россию! – как бы упрекнул её Виталий.

– Мы! – поправила его Ма. – Ты же с нами? Со мной? И потом, мы с папой любим нашу родину. И, вообще, это бизнес! Ничего моего!

– Личного! – поправил, прицелившись в неё вытянутой ладонью Виталий. – Бах! – спустил он большим пальцем «курок». – Только бизнес! И ничего личного! Прости, малышка!

В общем, в сегодняшнем мире все время что-то где-то происходит, только успевай реагировать. У Виталия и Ма реакция была простой – пойдем вниз в гостиничный ресторан, поужинаем и попытаемся обобщить ощущения прожитого дня. Такое здоровое отношение к вызовам еще не завершившегося дня.

В ресторан «Золотая Арба» они прошли через бар, подчеркнуто современный, а потому и скучный. Зато ресторанный зал, хотя и не блистал новизной, пытался быть оригинальным – грубоватые деревянные столики располагались удачно, посредине была своеобразная эстрада, на массивных тесаных столбах висели сухие кукурузные початки.

Официантка быстро принесла им два толстенных меню, в которых преобладала узбекская кухня, при этом против каждого блюда была фотография, чтобы клиент не пытался разгадать, что же скрывается за диковинными названиями. Виталий сразу обратил внимание, что у девушки и внешность, и фигура современной модели. Вот только на руке с внутренней стороны не слишком ярко, но голубела татуировка – внутри рисованного дракона два затейливых иероглифа. Девушка как-то сразу догадалась, что Ма – китаянка, и руку спрятала, чтобы та не смогла прочитать какое-то слово или понятие, имевшее для нее такое значение.

– Красивая девушка, – поделился своим впечатлением Виталий после того, как Мария приняла у них заказ, предупредив заранее, что ждать придется не менее получаса. «У нас сегодня в кабинете много людей, – пояснила она, кивнув в сторону не очень плотно прикрытой двери в соседний зал-кабинет. – Кухня едва справляется».

– Если бы не сделала глупости, могла бы стать лицом фирмы – она фотогенична, хорошие волосы, такие светло-русые, без химии. Хорошо двигается, – профессионально оценила Ма. – Ей сейчас, наверное, двадцать два – двадцать три.

– Ого, ты уже так далеко зашла в своей оценке проекта? – поинтересовался Виталий.

– Ты понимаешь, если Лаудер двинулись в Китай, то рано или поздно они и сюда придут. Так что лучше нам здесь быть раньше них, – лаконично подвела Ма свои впечатления от прожитого дня.

Официантка принесла им по стакану клюквенного морса, красного, в котором были видны «пылинки» от мякоти. Верная примета, что его варили здесь же, а не разливали из пакетов.

– Мария, простите, – обратился Виталий к официантке, – а вам не говорили, что вы, – поискал необидные слова, – по всему подходите к стандартам модели?

– Говорили, и не раз, – улыбнулась девушка в ответ. – Но у меня два года инъяза, потом почти год в Америке – работа и учеба, была такая программа. Ну, а потом жизненные обстоятельства.

– Вот к чему приводит часто первая любовь, – заметила Ма, когда официантка отошла от их столика.

– Как это ты определила?

– А у нее на руке написано. Я разглядела оба иероглифа.

И хотя Виталий был неплохо подкован в китайском – знал больше двух тысяч иероглифов, но он, как нормальный мужчина, смотрел на стройные ноги официантки, на ее фигуру, плавную и легкую походку. Вполне естественно для мужчины любого возраста. Где уж тут читать иероглифы на татуировке!

* * *

Из кабинета то и дело кто-то выходил, входил, дверь уже почти не закрывалась. И слышно было, как там поднимают тосты, но не шумно, а как-то уютно, благожелательно. Потом кого-то стали просить спеть. Словом, классическое русское застолье.

Виталий прислушался – это были бардовские песни, те, которые собирают довольно много слушателей, они ближе всего к настоящему шансону, далекому от «блатняка». Сначала была песенка про туриста, который был влюблен в девушку. Виталий вслушался – какую находчивость проявил парень?

По колено брюки засучу, зачерпну воды рукою, Спальник твой сегодня намочу, Будешь спать опять со мною.

Голос был не сильный, но приятный. И гитарой исполнитель владел очень даже неплохо.

– Я не очень разобрала, стихи вообще не так легко понять, – обратилась к нему Ма, заметив, что супруг её витает где-то, с просьбой о разъяснении.

– Они – туристы, девушка пошла с ним в поход, но чтобы затащить ее в свой спальный мешок, он незаметно делал ее мешок мокрым, а потом гостеприимно принимал в своем, – разъяснил песенку Виталий. Ма весело смеялась: Какой изобретательный этот туристический парень!

– А он что, не мог сказать ей на словах, что любит ее? – поинтересовалась Ма.

– Ну, не все же такие решительные, как я, – хотя и с улыбкой, но не без гордости ответил Виталий.

Он решил ненароком глянуть на того, кто держал в руках гитару, и прошел мимо открытой двери. Гитара была акустическая, видно, дорогая для исполнителя – рядом лежал твердый футляр – кофр, а не «тряпочный» чехол. Сам исполнитель производил неожиданное впечатление. «Бард», которого все представляют в свитере крупной вязки, в ковбойке, был в черном смокинге, с бабочкой. И оказался он загорелым мужчиной, уже начинающим крепко лысеть, ростом под метр девяносто, с огромными ручищами и мягкой улыбкой на открытом лице.

– Маша, – обратился Виталий к официантке, кивнув в сторону «кабинета», – а что это за компания и кто поет?

– А у нас тут какие-то киношники собрались то ли на форум, то ли на семинар. И вот что-то отмечают. А поет министр – наш, областной. Говорят, раньше был пловцом, чемпионом еще СССР, стихи пишет. У нас в городе его знают многие. Его и в Москву приглашали работать, а он отказался. И правильно сделал.

Спорить с девушкой о правильности выбора в пользу Липецка перед Москвой, в планы Виталия не входило, но он быстро прикинул, что такого «союзника» в будущем деле иметь будет неплохо. Человек, который пишет стихи и к тому же поет, просто должен любить красоту. А иначе о чем петь и стихи слагать?

Следующая песня была опять о любви, но «философская». Она понравилась Виталию, и он решил пересказать ее Ма.

«Знаешь, эта песня уже сложней – она тоже о любви. Но о парне, которой запутался в жизни, встретил девушку и понял, что она для него – спасательный круг, как на корабле. Вот, тут красивый образ: «Ты – мой спасательный круг, я держусь за тебя. Вместо воды люди вокруг, и не видна земля. Ты – мой спасательный круг. Ты спасаешь меня». Потом он понял, ради чего живет и благодарен ей. Тут такие слова: «Ты мой спасательный круг, ты спасла меня. Вместо воды – люди вокруг, ты для меня – земля».

– Красиво, – улыбнулась Ма. – А ты стихи когда-нибудь сочинял? Я твоих не помню, ты иногда читал, но чужие.

– Я читал тебе хорошие, а мои были не так хороши.

* * *

Они лежали в большой постели в своем номере, как вдруг Ма, отложив в сторону какой-то гламурный журнал, повернулась к нему и некоторое время внимательно рассматривала Виталия.

– Что-то не так? – озадаченно спросил Виталий.

– Я не помню, как ты за мной ухаживал, – после паузы сказала Ма. – Почему?

– А я стремительно ухаживал. Увидел тебя на какой-то презентации, сказал про себя: вот, именно ее я и искал – схватил в охапку, ты и охнуть не успела, и утащил, – припомнил Виталий.

– А цветы, всякие ужины при свечах? Кажется, все-таки были, – чуть ли не с надеждой предположила Ма.

– Были. Но это уже после того, как ты согласилась стать моей женой. Я очень решительно действовал, боялся затянуть процесс. А то, если женщине дать возможность выбирать, это может затянуться надолго.

– Значит, все-таки были. Даже, как-то обидно, не помучила тебя!

– Вот теперь я знаю, кто придумал китайские пытки – китаянки, которым не хватает мужской заботы и ласки.

– Вот дурачок, – заметила Ма, но беззлобно.

А спустя несколько секунд они взорвались: мгновения каких-то исступленных, несдержанных ласк превратилось в минуты безумия.

«Вот так может получиться и детка, – подумала Ма, посмотрела на Виталия, который чему-то улыбался, глядя в потолок. – Красивая детка».

«Послезавтра вечером в Москве надо сходить в «Адриатико». Пусть не при свечах, но, все равно, хотя бы у камина» – подумал Виталий про себя, чмокнув молодую женщину теперь уже в щеку.

* * *

Наутро Виталий поехал на местный металлургический комбинат. Еще неделю назад он по телефону договорился с главным инженером о возможности посетить лабораторию и цех твердых сплавов, которыми как раз и знаменито это производство.

Встретил его сутуловатый мужчина в коричневом костюме, седина у него была по окружности головы, а в середине блестело большое «декольте». На носу, конец которого опустился почти к губе, сидели старомодные очки-велосипеды со стеклянными линзами. Они прошли по длинному, унылому от старой светло-коричневой краски коридору административного корпуса в сторону лаборатории.

– В связи с чем вас все-таки заинтересовало наше производство? – поинтересовался Игорь Иванович Шейкин, когда они вошли в его скромный кабинет с большим количеством папок на полках стеллажей. – Вас интересует сплав с какими-то определенными качествами? Ваша фирма хочет у нас сделать закупку?

Пожилой инженер производил впечатление человека хладнокровного и даже равнодушного к тому, какое впечатление он производит на потенциального клиента. Задав вопрос и при этом, разглядывая Виталия, он снял очки и стал протирать стекла специальной замшевой тряпочкой, которую достал из футляра.

– Вам приходилось иметь дело с изготовлением слоистой стали? – сразу обозначил несколько необычными словами свой интерес москвич.

– Вы не металлург, такого понятия, как «слоистая сталь» не существует. Существует метод сковывания нескольких слоев стали и в результате получается, так называемая, булатная сталь, – Шейкин свое дело знал. – Мы такими трюками не занимаемся, это, в общем-то, кустарное производство. Это на Урале всякую сувенирку делают. Кстати, начали это делать когда-то в Индии, оттуда мастерство перешло в Китай и дальше в Японию.

– Я слышал, что у вас есть коллекция образцов стали и даже изделий. Меня интересует японский меч – катана, была информация, что вам после войны привезли для изучения интересный образец.

– А вы не из органов? – поинтересовался по-старомодному Игорь Иванович. – Тут за две недели до вас были какие-то молодые люди, которые как раз интересовались японским мечом, но они встречались не со мной. Кажется, назвались журналистами из Москвы. Но мне говорили, что они даже внешним своим видом были явно не из пишущей братии.

Шейкин сразу понял, что заказов и вообще никакого дела с этим посетителем не получится. Так, парень симпатичный, хотя бы не прикидывается репортером или еще каким телевизионщиком. Ничего не поделаешь, приходится иногда и экскурсоводом выступать. До этого любопытного приезжал бывший знаменитый хоккеист, чемпион, кумир его молодости – симпатичный человек, на память две фотографии подписал – одну ему, а вторую внуку. Но хоккеист мечами не интересовался, он больше о жизни говорил.

– Да, действительно, у нас был такой меч! Его тогда разрезали на кусочки и изучали структуры металла клинка, – рассказывал инженер, все-таки немного удивленный, откуда собеседник знает о японском мече. – Несколько кусочков отправляли куда-то в Москву, но куда и кому, кто сейчас помнит? В газетах в шестидесятые годы еще писали – разгадан секрет булатной стали, потом «дамасской» стали. На самом деле клинок делали методом многократной ковки, за счет чего и достигались особые качества. Ну и еще, конечно, особая закалка. Но ничего сверхъестественного в этом не было.

Они еще некоторое время поговорили и распрощались.

Правильно говорят физики – отрицательный результат – тоже результат, только за него премию не дают. Виталий понял, что за мечом идет настоящая охота, что «конкуренты» собрали серьезную информацию и теперь дело только за тем, кто кого опередит.

 

Глава восьмая. А как найдете – звоните!

…И вот теперь Акихира Мияири сидел в своей кузнице и размышлял о предстоящей работе. Что у него было в запасе, какими знаниями, каким опытом он обладал? В общем, он был готов к работе. Почти полтора десятка лет назад он поставил кузницу на середине горы, так что к ней можно было подъехать по обычной дороге. Сырые утренние туманы – очень опасные для стали – к кузнице не подбирались, а до вершины горы надо было еще довольно долго подниматься. Когда Акихира решил начать свою кузницу, он уже многое знал из книг мастеров прошлого. В том числе и где надо ставить кузницу – ее окружение должно помогать работе и умеренной влажностью воздуха утра, и безветрием полудня.

У Акихира были свои принципы работы, свои идеи, которые он никому не рассказывал. В мире кузнецов считалось, что у него нелегкий характер, что он скрытен настолько, что даже ближайшие помощники в какие-то моменты работы должны выходить из мастерской – не должны видеть, что именно он делает с клинком, начинающим приобретать классическую форму. Главным действием было при этом закаливание, здесь он справлялся в одиночку, а что именно делал Мияири, никто точно не знал.

* * *

Через своих друзей, а надо сказать, что китайское землячество в Москве весьма разветвленное и с обширными связям, Ма довольно быстро вышла на японистов. И хотя особых симпатий две великие нации друг к другу не испытывают, корреспондент токийского телевидения порекомендовал ей связаться с русским профессором из Инстита стран Азии и Африки, который больше интересовался искусством, чем политикой «вверенной ему державы». Созвониться и договориться о встрече, объяснив какой именно предмет её интересует, оказалось довольно просто. Более того, профессор пригласил Ма и Виталия к себе домой – честь, огромная во все времена. На самом деле он полагал, что придется показывать некоторые альбомы, которые предпочитал из дома не выносить.

– Вообще-то этих самых катан в мире имеется довольно много, – начал свой рассказ Сергей Николаевич Архипенко, усадив гостей на диван, а сам расположившись в большом кресле. Он был явно обрадован тем, что к нему пришли двое симпатичных молодых людей, которых интересуют не политика или бизнес, а вот такая необычная тема – японские мечи. Отчасти и этим объяснялось его гостеприимство.

– Во время второй мировой войны каждому японскому офицеру был положен меч, даже летчики – камикадзе садились в кабину своего самолета, имея при себе катану. Американцы, когда оккупировали Японию, начали «охотиться» за мечами и довольно много катан увезли к себе. Но они не знали, досталась ли им обычная штамповка, как ножи или вилки, такое часто бывало, или настоящая вещь. Японцы очень часто не хотели отдавать мечи, а американцы, видя сопротивление, были все более настойчивыми и даже бесцеремонными. Они считали, что имеют право, как победители в войне, взять какие-то трофеи. Конечно, грабили не так, как наполеоновская армия в начале девятнадцатого века в Египте или в Европе, но и не особенно стеснялись. Так что, вполне вероятно, что где-то в домах бывших военных в США и по сей день хранится некоторое количество действительно уникальных экземпляров.

За годы работы в Японии Архипенко стал энциклопедически «подкованным» в различных сферах жизни этой страны. Конечно, кое-что он знал лучше, кое о чем имел представление из книг. Но друзей в стране Восходящего солнца у него было предостаточно, причем, начиная от ученых историков и кончая загадочными неожиданными личностями, о которых за глаза говорили, что они связаны с якудза.

– А вы уверены, что вам нужна именно катана? Ведь существует еще и меч тачи? – поинтересовался Сергей Николаевич?

– А какая между ними разница? – удивился Виталий.

– Не слишком большая. Но в старину почти все мечи были тачи. Тачи держали в одной руке, его использовали в поединке верхом на лошади. Оба меча носили на левой стороне, но тачи – на специальных подвязках, прикрепленных к поясу, причем лезвием вниз. А вот катану вставляли в специальное отверстие на поясе и лезвием вверх. Тачи был длиннее.

Профессор полюбовался эффектом, который произвели его слова на искателей меча, и решил смилостивиться.

– Не переживайте, – как бы между прочим, почесывая свою седую короткую бородку клинышком, произнес Сергей Николаевич. – Катана появилась в середине правления Камакура, а с середины периода Муромачи стала использоваться повсеместно. А вот тачи стал исключением и редкостью. Так что все правильно, вы ищете катану. В тридцатые годы прошлого столетия тачи уже не делали.

– А как определить цену меча? – неожиданно «бухнул» Виталий. – Вот, к примеру, того меча, который снимали в рекламе кофе «бусидо»?

– Вопрос наивного человека! Если он вам даже достанется, не вздумайте его показывать настоящим японским коллекционерам. Из вежливости смеяться не будут, но отношение к вам будет соответствующим, какой-нибудь пройдоха попробует всучить вам уж совсем дешевую штамповку. Все зависит от знаний. Для настоящего коллекционера, прежде всего, важно точно знать, кому и когда принадлежал меч, – профессор улыбался, при этом снял очки в тонкой золотистой оправе и его лицо приняли какое-то «крестьянское», хитроватое выражение. – Была это персона, известная в мировой истории, или безвестный воин, бросивший меч на поле сражения. Впрочем, это почти невероятно. Был ли это специальный меч, использованный при сэппуку? Тогда его стоимость, конечно, возрастает.

– От этого отдает каким-то средневековьем, – заметила Ма.

– Извините, я оговорился, я имел в виду высшую, так сказать, духовную ценность меча, а не денежные единицы, – поспешил исправить неловкость Виталий.

– Так и оружие это – не сегодняшнего дня. Сейчас вон пистолеты, да и прочие штуки коллекционируют! Кто-то, вон, слышал, вознамерился немецкий танк со дна озера где-то под Звенигородом для своей коллекции вытащить. Но, вернемся к мечам. Да, важно, был ли сделан клинок по особому заказу, трудился над ним один мастер или несколько, к какой из известных школ кузнецов они относились. Если работа мастера синто высшего класса, то он сразу стоит вдвое дороже. Даже неважен его износ. Правда, важно и кто проводил атрибуцию меча, удалось ли ему точно определить все важнейшие моменты в жизни меча.

– Нас интересует меч, подаренный императором Хирохито своему коллеге – китайскому императору Пу И, – вступила Ма, решившая, что все равно секрет долго не удержать, мир синологов довольно тесен и эта информация быстро разойдется.

Профессор посмотрел на нее с удивлением – откуда она знает о таком подарке, вроде бы среди участников конференций «восточников» ни ее, ни ее друга он не видел. И вот, оказывается, они знают о таком не очень-то афишировавшемся событии.

– Вот это да! – вполне искренне удивился Архипенко. – Не больше и не меньше! Это, знаете, все-таки, прежде всего, историческая ценность. Он в боях не был, так что это, скорее, произведение искусства. Тут иные критерии оценки, боюсь, я вам не помощник. А вам удалось до него добраться? До настоящего?

– У нас есть подозрение, что мы очень приблизились к этому самому мечу, – Ма немного блефовала, но она хотела, чтобы профессор, если что-то знает, сам поделился бы важной информацией.

– Прежде всего, мой вам совет: с клинка сканируйте все надписи, снимите рукоятку, там обычно на неполированном куске клинка находится информация о том, кто над этим мечом работал. Потом приходите ко мне, меч можете и не приносить. Я свяжусь со своими друзьями в Японии. Разумеется, молодые люди, ваше инкогнито будет соблюдено. Надеюсь, они смогут помочь.

* * *

Рабочий день младшего научного сотрудника Славы Кудинова начался как обычно. Кофе он готовил на старой электрической плитке с открытой спиралью. На плитку водружался короб из нержавейки, заполненный крупным речным песком. Кофемолка была ручная, старинная. Размолов зерна, Слава засыпал кофе в толстую пузатую турку, налил воды и поставил турку в песок. Затем сел за пульт и начал щелкать тумблерами, включая электронный микроскоп.

В институте кристаллографии на Ленинском проспекте в Москве вообще-то где-то в вестибюле стоял обычный микроскоп, скорее, как иллюстрация архаичного прошлого. Это, как в каком-то информационном агентстве выставили в качестве экспоната пишущую машинку, кажется «Ундервуд», и старенький телетайп. Вся работа там теперь велась только на компьютерах и через Сеть. Так и здесь – электронный микроскоп на несколько порядков сильнее доброго старого оптического предшественника.

Образец был привезен из Липецка, у них на комбинате оказалась хорошая старая коллекция, можно сказать, чудом сохранившаяся в перестроечные годы. Просьба разобраться с образцом была из ФСБ, а к обращениям из этой организации, независимо от того, под какой аббревиатурой она существует, относились с уважением. Судя по форме образца, он был взят из какого-то клинка.

Надо было бы сделать точный химический анализ стали – что-то в ней было необычное, когда лаборант взял образец рукой. Ему показалось, что от прикосновения металла у него начали подрагивать пальцы, появилось покалывание в «подушечках». И ведь никакого нарушения «спортивного режима» не было! Больше того, еще не так давно это самое нарушение случилось, но тогда только голова гудела, пока не похмелился, и принял-то так, самую малость. Он давно усвоил «золотое правило»: неправильный опохмел ведет к запою. С известными последствиями. Но он-то ничем подобным не страдал!

Наконец прибор «прогрелся», вернее какие-то элементы электронной пушки прогрелись и насосы охлаждения вышли на рабочий режим, и на экране появилось изображение структуры металла. Младший научный сотрудник Слава Кудинов спокойно, даже равнодушно набрал на компьютере несколько стандартных команд, чтобы получить снимок и вывести его на бумагу. Это он проделывал много раз, набил руку, и академик Паршин поручал именно ему самые интересные образцы, с которыми надо было «покопаться». И только после того, как дал компьютеру задание на печать, Слава внимательно вгляделся в картинку. Он видел самые разные стали, но такого не встречал никогда, какой-то уникальный материал: зерна есть, а вот черных вкраплений углерода – практически нет. Ну, максимум три десятых процента. Нет, точно нужен другой образец, этот не дает представления о самом предмете.

* * *

Теперь Слава менял фокусировку, структурная сетка лишь немного менялась, хотя для неопытного глаза оставалась прежней. Да, виден мартенсит, а дальше – троостит-мартенсит.

Вот тебе и обычная аустенитная сталь!

С металлом все было понятно, действительно уникальный сплав, но как его сделали, по какой технологии? Не пришельцы же с других планет руду и присадки привезли?! Какая-то чертовщина, или, как любил говорить его шеф Антон Сергеевич Паршин – достоевщина. Вроде бы вот оно – есть, а логического объяснения, откуда оно взялось – нет.

И Кудинов взялся за телефонную трубку, чтобы узнать, на месте ли шеф.

* * *

Академик изумился структуре почти также, как Кудинов. Поджав губы, пару минут молчал, разглядывая отпечаток на обычной белой бумаге, а потом взялся за телефон. Слава попытался было встать – что сидеть-то, может разговор не для его ушей предназначен. Но Паршин показал рукой – сиди.

– Образец металла уникальный, – начал кому-то разъяснять Паршин. – Я такой структуры стали никогда в жизни не видел, и не поверил бы, что такое может быть, но вот оно – на столе, передо мной. Но для верности, мне хотелось бы, чтобы вы привезли мне клинок целиком, мы исследуем его магнитные свойства, электропроводимость и все прочее. Это очень интересно и, прямо скажу, может быть даже очень важно для специальной металлургии.

Потом он поблагодарил собеседника и отключил телефон.

– Вот что, Вячеслав Викторович, этот образец был взят из клинка меча последнего китайского императора. Но это по предположениям заказчиков, а они ведь могут и ошибаться, – начал академик свое объяснение, перейдя с младшим научным сотрудником на имя-отчество, что означало особую доверительность и значимость беседы. – По легенде меч императора обладает какой-то магической силой, вот нас и попросили разобраться, какой такой особенностью обладает этот предмет. В магические силы, кроме как в достоевщину, я не очень-то верю, но эти снимки могут «двинуть» любого металловеда. Так что нам нужно будет вместе разбираться с этим мечом. Все-таки не случайно китайцы порох придумали.

– Но меч-то японцы сделали, – возразил Кудинов.

– Японцы вообще-то считают своими учителями во всем китайцев. Другое дело, что они в последнее время их обошли, но все равно отрицать китайцев не стоит. Даст Бог – разберемся мы с этим мечом. Его завтра привезут. А может, и не его? К полудню. Человек, который привезет, будет все время при мече, так что ты не удивляйся, обеспечь допуск ему в лабораторию. И не показывай, что ты тут самый главный. Да, и снимки на качественной бумаге отпечатай.

– Может, ему еще в «три дэ» раскатать? И очки выдать за наш счет? Для просмотра! – возразил было Кудинов. – Вы же знаете, Антон Сергеевич, как у нас с расходными! Моя заявка у вас уже месяц пылится!

– Во-первых, у меня ничто и никогда не пылится! – для убедительности академик провел рукой по идеально зеркальному столу. – Вот! – довольный, самому себе сказал Паршин. – Во-вторых, попросят, сделаешь и «пять дэ»! Таким людям не отказывают!

– И, в-третьих?.. – робко обнадежил себя Слава.

– Подписал я твою заявку! И, четвертое – скромнее надо быть в желаниях. Не хуже меня знаешь, как у нас сегодня с финансированием.

– Так попросите прибавку! – дал совет повеселевший Кудинов.

– Какую прибавку? У кого? – не понял академик.

– Ну, у этих, которым не отказывают! – медленно пятясь задом, стал выдавливаться из кабинета младший научный сотрудник. Академик тяжело засопел, еще раз провел рукой по столу рукой, поднес ладонь к глазам. Что-то его там заинтересовало. Может, пылинка, может, линия жизни, напомнившая о том, как много еще нужно успеть сделать.

– Молод ты еще. И наивен. Иди, работай! – махнул рукой Паршин Славе Кудинову.

 

Глава девятая. Кажется, Вадим нашел свою «катану»

…Его заметили, когда он еще помогал наследнику великого Хории Тосихидэ, ему помогли, но некоторые секреты не достались по наследству, до большинства своих открытий он дошел сам. Для него кузница стала особым храмом, в котором было место и статуэтке Будды в специальной нише в стене, и инструментам, которые стали святынями. Надо сказать, что он уважал и синтоизм, но все-таки Будда был главнее. И теперь в этом храме ему предстояло сделать чудо – из привезенной с юго-западного побережья, где находятся черные пески, новой стали сделать меч.

Акихира знал, что сталь выплавили в татаре, наверное, последней в Японии. Мастера трудились три дня и три ночи, они отобрали железистый песчаник, которому нет равных нигде в мире. Они получили уникальную сталь, и мастер по шуму пламени определял, как идет плавка. Разумеется, у них было современное оборудование, позволяющее контролировать температуру плавки, но им хотелось сделать все так, как предписывают традиции. Время от времени старший мастер поворачивал голову к выемке в стене, той, где стояло божество, охраняющее мастеров и плавильню.

* * *

Даша проснулась рано и, накинув на себя легкий халатик, не собирая большой сумки, отправилась к морю, чтобы окунуться, пока не начали накатывать большие волны, которые во второй половине дня обещала сводка погоды. На пляже, в ее облюбованном уголке на месте лежака появился песчаный холм, чем-то напомнивший Даше место погребения автора «Войны и мира» в Ясной поляне. Правда, на этот кто-то накинул сверху какое-то старое рваное одеяло. Даша остановилась подле него, сбросила халатик и потянулась, повернув лицо к поднимающемуся солнцу, навстречу чуть ощутимому утреннему прохладному бризу. Расстегнула лифчик, не глядя, бросила его в сторону на большой камень. Игриво покрутила попкой, все еще решая, пойти ли ей в воду голышом или в трусиках. Сзади послышался шум струящегося песка, какой-то шлепок. Даша с ужасом почувствовала, как что-то прохладное коснулось ее спины и скользнуло вниз, оттягивая резинку стрингов.

– Ай! – вскрикнула она, отскочив вперед. Силы внезапно покинули ее, она развернулась и непроизвольно присела. Поразилась, что думает не об опасности, а о том, успеет ли искупаться до перемены погоды.

«Что-то» оказалось мужчиной, пытавшимся сесть в песчаной «могиле». Левой рукой он вычесывал песок из шевелюры, правой протягивал в воздух смятую бумажку.

– Да вы что себе позволяете?! – закричала Даша, удивившись не самому факту появлению «из-под земли» мужчины, а неприличному его поведению.

– Извините, богиня, ну нет у меня с собой миллиона наличными, а вы так хороши! – пробормотал мужчина, уставившись на нее мутными глазами.

– Да вы что?! – возмутилась девушка, разглядев, что он пытался сунуть ей под резинку трусиков какую-то необычную купюру, не рубли и не доллары.

Возмущение ее хотя и было искренним, но испуг в голосе уже не слышался.

Мужчина, наконец, сумел широко открыть глаза и начал понимать, где он находится.

– О, господи! Ради бога, простите! Это они надо мной так подшутили. Мы вчера с друзьями хорошо проводили время в баре, потом переместились в стриптиз, а потом, оказывается, они меня оттащили на пляж и оставили здесь спать. Хорошо хоть на лежаке. Кто же мог знать, что вы здесь захотите купаться!

Даша успокоилась. И даже начала сочувствовать бедняге. Это сколько же надо было выпить накануне! Она была готова даже расхохотаться, забыв, что перед ней все-таки молодой мужчина, который пришел в себя и «зафиксировал» взгляд на ее открытой груди.

– Посмотрите по карманам! Деньги хотя бы оставили на дорогу? – это было уже сочувствие.

Мужчина покопался в карманах, достал несколько бумажек по сто рублей и одну пятисотенную.

– Благородные люди, – выдохнул парень. – Я, кажется, говорил им, что мечтал встретить рассвет на берегу моря, видеть, как солнце поднимается из воды. И вот…

– Проспали! К тому же здесь солнце поднимается из-за гор. Идите к себе и досыпайте, – посоветовала, рассмеявшись, Дарья. – Вам еще повезло, что полиция на вас не наткнулась.

– Ага! Спасибо им! И вам. Простите, ради бога. А как я вас найду потом? – стоит мужчине хоть чуток освоиться, как он сразу же начинает задавать банальные вопросы.

– Ни к чему это, – решительно отрезала девушка.

– Да, действительно, после такого пассажа лучше вам на глаза не показываться. Но вы все-таки обо мне плохо не думайте. Меня Вадимом зовут. Я вообще-то кинооператор. Правда, документалист, – зачем-то уточнил мужчина.

– Вот и хорошо. Желаю вам удачи! На «съемках»! – отшутилась Даша.

И пошла в море. Вадим двинулся следом, разулся, закатал штаны, зашел так, что тихая прибойная волна лишь лизала ему ноги. Плеснул в лицо прохладной солоноватой водой. Все равно освежает.

«Богиня» уверенно плыла от берега – было видно, что плавать она умеет, а короткая стрижка черных волос, такой цвет чаще встречается у итальянок или других южанок, не требовала шапочки.

Вадим повернулся к берегу и, взяв туфли в руки, тяжело побрел по мелкому песку к бетонной дорожке, которая вела к пансионату.

«Потрясающая девушка, – думал он. – Вот такую увидеть и влюбиться. Надо бы ее дождаться…»

Он обернулся к морю, но девушки не увидел, и халатика ее уже не было на том месте, где всего минут пять или десять назад они встретились.

«Ну, вот, любовь с первого взгляда! Теперь ищи ее, – складывались слова в предложения в голове, постепенно возвращавшейся в нормальное мыслительное состояние. – Прямо, как в голливудских мелодрамах тридцатых годов. А, может быть, это и хорошо? Все, теперь трезвость – закон жизни! Вот только, как ее найти? Хотя бы, как ее зовут?»

Память окончательно проснулась. Выплыл мотив популярной песенки с причинно-следственным рефреном: «Я обернулся посмотреть, не обернулась ли она, чтоб посмотреть, не обернулся ли я?!». Вот так, как утренний легкий ветерок – налетел, пролетел и следа от себя не оставил. Не то, что шторм, который налетит, останется, снесет грибки зонтиков, заметет песком лежаки, опрокинет рекламные щиты. После такого хорошо начинать новую жизнь.

Позже Даша обнаружила в кармашке халатика желто-розовую купюру – двадцать швейцарских франков. Она рассмеялась, но решила оставить ее себе на память. Никогда не баловалась стриптизом, а вот ведь случилось так, что «заработала» одним своим появлением. Верно говорят, удача благоволит тому, кто оказывается в нужном месте в нужное время.

* * *

После двух часов на вернисаже в левом от основного здания корпусе музея Вадим вместе со своим старшим коллегой Станиславом Николаевичем Потоцким направились в кафе на противоположной стороне Волхонки. Станислав Николаевич пребывал в эйфории. Он увидел работы из своей коллекции в великом «Пушкинском», они радовали его дома, а теперь были выставлены в экспозиции в одном ряду с картинами и скульптурами, известными всему миру. Это была экспозиция «парижской школы», тех великих, кто составил цвет изобразительного искусства двадцатого века…

– Ну что, Вадимушка, достойная выставка получилась? – поинтересовался мэтр, заказав себе кофе, десерт и рюмку коньяка. Вопрос, конечно, из риторических, такие задают, чтобы лишний раз потешить свое самолюбие, пролить елей на душу.

– Более чем достойная, таких давно не случалось. А вам коньячок-то можно?

– Доктор по такому случаю разрешил, я с ним еще вчера советовался, – признался Потоцкий, который не один десяток лет испытывал проблемы с сердцем, носил с собой уже не валидол, а посильнее, как он выражался, «лекарствие» – нитроглицерин. Над собой подшучивал, что в нем уже столько этого самого нитроглицерина, что его нельзя неосторожно толкать – в любой момент может сдетонировать.

– Вадим, а ты все-таки решил хранить верность Домергу? – через некоторое время поинтересовался старый коллекционер, щеки которого быстро покраснели после первого же глотка коньяка.

– Мне приятны его цвета, его картины можно рассматривать без привлечения дешифровщиков, разыскивая подтекст или что-то еще, – пусть кто-то и смеется над стилем «пин-ап», но у себя дома иметь его картину, даже альбом! Это уже само по себе создает настроение.

При этом он огляделся; зальчик уютный, но стены пустовали и даже легкие репродукции здесь пришлись бы кстати. Соседством с таким музеем владельцы могли бы и воспользоваться.

– Кстати, импрессионисты как раз и поразили публику своими радостными цветами.

– Я хотел бы снять фильм как раз о художниках такого стиля, – признался Вадим в своей мечте. – Но вот режиссера, который взялся бы за эту тему, нет, на свои снять не могу, с телеканалами беда, сами деньги пилят. Так, когда хороший заказ, стараюсь кадр сделать в стиле Домерга. Не просто, конечно, но вот даже мальчишек-хоккеистов снял радостными.

– Услышал бы это Жан-Габриэль, в гробу бы перевернулся. Он все-таки красивых женщин, к тому же молоденьких, рисовал, – Станислав Николаевич был человеком энциклопедических знаний в области искусства, и ему доставляло удовольствие ими щегольнуть. – Ему Бриджит Бардо и Джина Лоллобриджида позировали. А ты – хоккеистов снимаешь! Кстати, у моего знакомого есть набросок Жозефины Бейкер руки Домерга. Хочешь?!

При этом глаза Потоцкого, пусть и за стеклами очков в модной тонкой оправе, как-то по особенному блеснули, с хитринкой.

За свою жизнь Домерг написал много картин, и пейзажей поначалу, и реклам, и портреты женщин высшего общества, и балерин, и моделей в Каннах, а потому из-за их большого количества, у коллекционеров Жан-Габриэль котировался не слишком высоко. На них не зарабатывали состояния спекулянты искусством. Так что набросок, даже «ню» Жозефины Бейкер не должен много стоить.

– Конечно, хочу! – быстро среагировал Вадим. – Может, он что-нибудь возьмет на обмен?

Вадим начал подозревать, что матерый коллекционер Потоцкий уже подступился к наброску, а теперь плетет какую-то хитрую интригу. Не исключено даже, что этюд у него уже дома лежит. Но, видно, не может пока цену определить и решить, кому его отдать.

– А у тебя есть что-то достойное? Что-то о твоих приобретениях в последнее время мало говорили. Точнее, ничего не говорили.

– Я текучкой был занят, съемок много. Вот даже в Минск на днях смотался. Все на бегу, даже в картинную галерею не мог зайти. Снимал Гию Канчели и Юрия Башмета. Очень приличный концерт они дали. Может неплохой фильм получиться. Правда, когда еще его на «Культуре» покажут.

При этом оба не могли сопротивляться искушению полистать каталог выставки, который был выдан им, как спонсорам, бесплатно. Толстый, прекрасно изданный том многие гости вернисажа, не скупясь, покупали по тысяче рублей. Не даром, но все-таки искусство никогда не стоило дешево. Если настоящее и не на рынке.

– Станислав Николаевич, а вот тут у меня неожиданный вопрос возник, – сменил тему Вадим. – Может быть, вы знаете коллекционеров холодного оружия?

– Дорогой мой, ты что? Оружием заинтересовался? Оружие – это для людей умудренных, степенных. В твоих летах надо женщинами интересоваться, с девушками время проводить, а ты вон Домерга помаленьку собираешь. Ориентацию хочешь поменять? Живые-то интереснее будут. По своему опыту, правда, давнему, знаю.

При этом Потоцкий смотрел на официантку, выделявшуюся стройной фигурой, улыбчивым круглым лицом, достойной грудью. Та перехватила взгляд лысого «козла» – так она называла про себя мужиков в возрасте от пятидесяти и до «упора», смотревших на нее особым, оценивающим взглядом. С готовностью поспешила к их столику с улыбкой на лице: что-то еще желаете?

– Можно нам еще по капучино и чизкейку, – то ли спросил, то ли распорядился Станислав Николаевич, при этом голос его обрел даже какие-то ласковые нотки.

Девушка отошла от их столика, плавно развернувшись и продемонстрировав прямую спину, высокую талию и аккуратненькую округлость под ней.

– Вот такими девушками надо заниматься, а ты о кинжалах начал думать! Хотя бы уж Домергом вдохновлялся…

Вадим даже немного смутился от такого «наезда».

– Что вы, Станислав Николаевич! Ориентация у меня самая что ни на есть традиционная, правда, большим количеством подруг похвастать не могу. И от живописи не откажусь. Но тут, просто, один клиент нарисовался, хочет найти, ни много, ни мало, меч китайского императора. Если найду, то, может, и для новых картин деньги найдутся.

Потоцкий вздохнул с облегчением. Через некоторое время он достал из бокового кармана пиджака потертую коричневую книжечку и начал искать чье-то имя и телефонный номер. Он не увлекался записью номеров непосредственно в мобильник, считал блокнот надежнее – в нем, по крайней мере, батарейка не сядет. Примерно через минуту предложил Вадиму записать телефон, и начал: вот так, значит, восемь, восемьсот двенадцать…

– Питерский человек? – уточнил Вадим.

– А у нас сейчас все питерские. Это бывший военный моряк, ныне олигарх – лайт, до первой сотни Форбса не дотягивает. Да особо туда и не стремится. Я ему картинку из школы Айвазовского когда-то продал. Он коллекционирует морские кортики, но эти оружейники, они все друг друга знают, так что может помочь. Кого-то он даст, а дальше сам тяни ниточку. Да, зовут его Сергей, а по отчеству я и не знаю.

Тем же вечером Вадим позвонил в Питер. Но Сергей оказался на рыбалке где-то под Астраханью и предложил созвониться через десять дней, когда он будет в Москве.

* * *

Коллекционер возвышался над столом, уставленным разнообразными закусками, которые он потреблял с видимым удовольствием. Но пил только минеральную воду, да и ту без газа. Даже сидя, он производил внушительное впечатление размахом плеч и объемом грудной клетки. Короткие, недавно постриженные волосы были некогда буйными черными, а теперь в них преобладала седина, на лице чернели усы, которые плавно переходили в седую бороду. На Сергее была черная трикотажная рубашка поло с короткими рукавами; в огромных ручищах он держал вилку и нож, с помощью которых расправлялся и с холодцом, и с солениями, и с пирожками, и с паштетом. Встречу он назначил в ресторане-клубе «Гусятникофф» в районе Таганки – известном среди гурманов настоящей русской кухней. И паштет здесь назывался «паштет из гусиной печенки», а не «фуа гра» на французский манер. И супчик именовался просто – «щи зеленые».

Сергей за трапезой оживленно обсуждал со своим собеседником, которого он называл Юрок, диаметр крышки люка, через который они лет двадцать пять назад опускались в подводную лодку. Спор шел на тему – одинаковы размеры этой штуковины на «дизелях» и атомных лодках, или все-таки отличаются. Сошлись на том, что диаметр от 550 до 650 миллиметров. При этом не важно, атомная лодка или дизельная. Просто люки делают на одном заводе где-то на Волге и рассылают по верфям.

«Интересно, сейчас бы они в такие люки протиснулись? Нет, застряли бы обязательно!», – подумал Вадим, представившись обедающим мужчинам. Он положил на стол свою визитную карточку и уселся в светло-коричневое плюшевое кресло.

– Что будете кушать? – поинтересовался Сергей Юрьевич.

– Спасибо, приятного вам аппетита! А кушать будем кофе с горячим молоком, – ответил Вадим.

– Хорошо. Советую вам по-венски, очень хорош! А молочка попросите подогреть можайского, к ним каждое утро бидончик свежего подвозят! – посоветовал Сергей.

– И принесите нам пару тарелочек с такими маленькими пирожными, – обратился он к официантке, которая уже стояла возле их столика и прекрасно сориентировалась, кто здесь главный и кто заказывает.

– Мне говорили о вас, как о капитане первого ранга, подводнике и, может быть, эта медаль вам будет интересна.

При этих словах он достал из бокового кармана пиджака круглую пластмассовую коробочку, в которой была бронзовая медаль. Сергей достал очки и сразу начал изучать бронзовый диск. «Потрясающе! Смотри, Юрок, они сделали медаль в честь первого соединения атомных подводных лодок. Потрясающе – они указали их базирование – помнишь названия «Западная Лица», «Губа Малая Лопаткина» и «Губа Большая Лопаткина». Юрок разглядел состав – проект 627, 671 и 671 РТ. Потом он перевернул медаль и на оборотной стороне, где уже были вместе Андреевский и флаг ВМФ России, обнаружил новое базирование – Гремиха. «Смотри, проекты 627, 671, 671 РТ, 705 705 К, – я на какой-то из этих лодок практику проходил, – и добавил – молодцы мужики, такую память сделали».

– Вы эту медаль привезли нам показать или еще с какой целью, – поинтересовался Сергей Юрьевич.

– У меня довольно эклектичная коллекция, вот и занесло в нее такую памятную медаль. На флоте я не служил, так что это вам в подарок.

Юрок смотрел на него с интересом, нет ли здесь какого подвоха.

– Мне говорили, что вы известный в Питере коллекционер холодного оружия, – продолжил Вадим.

– Известность – это не то, к чему стремится коллекционер, – глядя поверх очков в тонкой оправе, заметил Сергей. – В основном я коллекционирую морские офицерские кортики. А вас что волнует?

– Японский меч – катана. Причем не любой, а конкретный, – Вадим решил говорить все, как есть. – Мне стало известно, что где-то в России есть меч последнего императора Китая, который ему подарил император Японии.

– И вы хотите его найти? – с какой-то чуть уловимой иронией вновь вступил в разговор Юрий.

– Да.

– Нелегкая задача. А почему вы обратились к Сергею Юрьевичу?

– Сейчас в Москве по любому поводу говорят, что для начала надо спрашивать у питерских, – с улыбкой ответил Вадим.

– Давайте поступим так – вы свяжитесь с моим секретарем, ее зовут Даша Вепринцева, она может вам дать телефоны питерских коллекционеров. Разумеется, скажете, что у нас с вами был разговор. А впрочем, – Сергей, видимо, раздобрился и взялся за трубку мобильника, который хотя и был дорогой модели «Верту», но, судя по трещинам на дисплее, побывал не в одной переделке.

– Дашок, это Сергей Юрьевич, – сказал он, словно кто-то другой мог позвонить с этого номера его секретарю. – Тут симпатичный молодой человек с нами обедает, коллекционер, Вадим его зовут. Я дам ему твой телефон и ты из нашего списка продиктуешь ему имена моих питерских партнеров. Все-таки все сумасшедшие должны поддерживать друг друга. Ну, заодно отведи его на выставку на Конюшенной, – посмотрел вопросительно Сергей Юрьевич на Вадима – мол, будет ли тот в Питере? Получив подтверждающий кивок, завершил звонок. – Я им как-то два кортика пожертвовал из своей коллекции. Может быть, кто-то и катану им дал.

На этом телефонный разговор-инструктаж закончился. Сергей продиктовал Вадиму телефон Даши и пожелал новому знакомцу удачи. Принесли кофе, молоко и пару огромных блюд с неимоверным количеством таких маленьких пирожных, что Вадим начал непроизвольно их пересчитывать. Но быстро сообразил, что из этой попытки ничего не выйдет. Сергей Юрьевич, не глядя, протягивал руку к блюдам попеременно, и число маленьких пирожных таяло просто на глазах. С Юрком они опять заговорили о подводных лодках, об автономках, вспоминая дорогие сердцу приключения в каком-то заливе Хаммамет в Тунисе и в Мексиканском заливе, а также непростые походы к берегам Антарктиды. При этом с удовольствием вновь разглядывали медаль, припоминая названия лодок и имена знакомых командиров.

Вадим откланялся. Через два дня ему предстояло отправляться в Санкт-Петербург.

* * *

Он все-таки сумел «скроить» поездку так, чтобы убить двух зайцев – вторую половину первого дня своего визита в северную столицу снимал в Мариинке интервью с известным театральным деятелем, а на следующий день решил заняться поиском катаны. Впрочем, без надежды на успех. Разве что на случай, которым и знамениты всяческие находки картин импрессионистов на заброшенных чердаках, или где-то еще.

Когда образовалась пауза на чашку чая, он набрал телефон питерской Даши, отрекомендовался, что он от Сергея Юрьевича и что-то пробормотал в ответ на бодрое: «А я вас еще позавчера ждала!». В общем, договорились созвониться поближе к шести. Поскольку продюсер съемок был человеком серьезным, то номер на одну ночь ему забронировали в «Кемпинском» на набережной Мойки. В гостиницу он приехал около четырех часов дня и решил «придавить» подушку еще на пару часов – в ночном поезде он почти не спал и теперь чувствовал себя «разбитым».

В шесть он снова набрал секретаршу Дашу, но девушка его озадачила.

– Сегодня вечером у нас хоккей и Сергей Юрьевич приглашает вас в свою ложу в «Ледовый», – предложила собеседница, – на ВИП входе вы спросите билет на вашу фамилию. А, кстати, я ее и не записала еще! Моисеев? Хорошо. И подниметесь в нашу ложу на лифте. Третий этаж.

К счастью, до метро он дошел быстро, доехал до «Большевиков» и успел в «Ледовый» как раз к первому вбрасыванию.

И едва не потерял дар речи, когда вошел в ложу: на него вопрошающе смотрела та самая «богиня», которой он так неловко пытался заплатить за воображаемый стриптиз. На этот раз она была одета. Просто, но стильно. К тому же у нее были светящиеся глаза, которых он не разглядел тогда на пляже, и добрая белоснежная улыбка.

– Господин Моисеев? Вадим? Я – Даша, секретарь Сергея Юрьевича! – протянула она ему мягкую ладошку, которую Вадим осторожно пожал. Он узнал девушку с первого взгляда. Она же его не узнала. И время прошло, да и вид у него совсем иной, чем тогда, на утреннем рассветном пляже в Сочи.

* * *

Даша подвела его к крайнему месту на верхнем ряду – Сергей Юрьевич смотрел на лед с биноклем в одной руке, а в другой он держал листок с составами команд. Против имен нескольких игроков из команды «гостей» он поставил «галочки».

Оказывается, бывший подводник коллекционировал не только кортики, но и клюшки хоккеистов. В бинокль он высматривал, какой модели у него пока еще нет, чтобы дать задание своим людям начать «работу». Будь на то его воля, после первого периода некоторым хоккеистам стало бы нечем играть. Но, к счастью, от этого он удерживался, и игра шла своим чередом.

– У меня самая большая в мире частная коллекция клюшек, – с гордостью сообщил после первого периода хозяин, усаживаясь к столу, где уже стояли тарелки с множеством, как отрекомендовал их хозяин ложи, «нехитрых» бутербродов. Он предложил гостю «перекусить» перед намеченным ужином, но от вина и водки Вадим отказался, попросил чашку черного чая, и Даша тут же налила ее.

Начался второй период. Сергей Юрьевич продолжил свою «охоту». К хоккею Вадим был равнодушен и решил поговорить с девушкой, которая тоже не была столь страстной болельщицей, как её шеф. Ему хотелось убедиться, что память не подвела и эта Даша – та самая. И он поинтересовался, откуда у нее такой ровный бархатный загар.

– Был морской, но он быстро начал сходить, добавила в солярии, – бесхитростно раскрыла свой «секрет» Даша.

– А морской чей? Египет, Тунис?

– Нет, наш, сочинский.

«Точно она! – подумал Вадим. – Все, не упущу!». И он включил дар своего красноречия, сделав все возможное, чтобы девушка, не узнавшая в нем пляжного похмельного приставалу, на этот раз от него не ускользнула. Если судьба делает такой подарок, то его надо держать крепко, как советовала мама – всеми зубами за ягодицу и не выпускать. Но зубами пока не требовалось, хотя Вадим и оценил еще раз достоинства и этой части фигуры девушки.

«А он, кажется, из мажоров, – подумала Даша, оценив часы на руке Вадима. – Точно швейцарские, механика».

Она не ошиблась – массивные часы с большим белым циферблатом и тремя маленькими внутри и какими-то флажками морского свода вместо привычных цифр, были действительно швейцарскими, к тому же «механикой» из семейства не избитой модели «Адмиральский Кубок». Джеймсу Бонду, хотя он и был морским офицером, Ян Флеминг таких «не выдал».

Они вместе прошли на балкончик и посмотрели немного игру. Питерская команда никак не могла собраться воедино – каждый был хорош по-своему, но результата не получалось. Самой колоритной фигурой был тренер, который то кричал в сторону судей, то что-то яростно втолковывал своим подопечным.

– И что это он так на публику работает? – поинтересовался Вадим.

В ответ Сергей Юрьевич только вздохнул.

– Показывает, что очень переживает, делает все возможное. А надо было на тренировках работать. Сколько моментов создают, а забить не могут! Все говорят, мастерства не хватает, а откуда оно возьмется, если всем некогда работать?

Сергей мог бы говорить еще довольно долго, все-таки он был неравнодушным болельщиком и научился немного понимать игру, а, когда служил на флоте на атомном подводном ракетоносце, командовал штурманской группой в этом не простом экипаже.

В третьем периоде «гости» забили два гола: один быстрый, в большинстве, а второй – трудовой, при равных составах. И начали «сушить» игру.

– Ребята, ужин отменяется! Даша, ты сможешь отвезти гостя в гостиницу? Сделай, пожалуйста, – попросил огорченный результатом земляков Сергей. Обрадованный отменой ужина и тем, что Даша повезет его в гостиницу, Вадим пожал руку Сергею Юрьевича. Вспомнил блюда с маленькими пирожными. Сладко и тревожно засосало под ложечкой. «Кажется, судьба стучится в двери!» – решил Вадим.

* * *

В машине он признался девушке, что они, на самом деле, один раз виделись при странных обстоятельствах.

– А почему ты назвал меня тогда богиней? – тут же все вспомнила засмеявшаяся Даша, легко и непринужденно перейдя на «ты». Видно все-таки такое сравнение ей понравилось и запомнилось.

– Мой школьный друг учился в суриковском и делал свой диплом – высек из мрамора торс. Естественно, женский. А все женские торсы скульпторы называют «венерки». У них у всех есть какое-то сходство с Венерой Милосской. И вот после защиты диплома он пришел ко мне на день рождения и подарил этот самый торс. Надо сказать, что он получил «отлично», а я свою «девочку» поставил на угол письменного стола и время от времени ею любуюсь. Так вот, тогда на пляже, я увидел торс, только с головой и руками. Естественно, что назвал тебя богиней.

– Красивое объяснение. Но мрамор бывает иногда красивее натуры!

– Ну, нет! Это не в твоем случае! – уверил девушку Вадим.

* * *

«Ладно, дружок, надо будет за тебя взяться, чтобы ты оценил, насколько живой человек прекраснее холодного мрамора. Я из тебя и Пигмалиона, и профессора Хиггинса сделаю в одном лице. Да и вообще, правильно мама говорит – замуж пора!». Так думала Даша, сосредоточившись на квадратике тирамису на десертной тарелочке в кафетерии гостиницы, куда она согласилась зайти с Вадимом на «вечернюю чашку чая с чабрецом».

* * *

Проснувшись, Вадим попытался вспомнить, какой сегодня день недели – выходил четверг, что его даже обрадовало. Он любил именно четверг – первая половина недели позади, но еще можно кое-что сделать. Пятница не столь хороша, поскольку многие уже думают о конце недели и не очень-то горят на работе. Четверги он любил, считал, что это его день, хотя гороскопы могли ничего и не обещать.

Утром, в завершение гостиничного завтрака, который был набран по принципу «все включено» и, стало быть, можно поступиться принципами здорового утреннего питания, Вадим немного изменил себе. За кофе он размышлял, вновь прикладывая к себе принципы «Мужского кодекса», составленного из папиных советов.

«Никогда не навязывай девушке свой телефон при знакомстве». Чего не было, того не было, их отношения начались по другому варианту, более романтичному и веселому. «Не по-мужски обещать жениться или говорить, что любишь, имея одну цель – затащить женщину в постель». Кровать в номере была просторной, удобной, застеленной прекрасным бельем, а покрывала и подушки были выдержаны в морском стиле – украшены силуэтами парусников, точнее – больших яхт класса «Кубок Америки», или чего-то похожего. Но Вадим как заснул на ней в одиночестве, так и проснулся. «Не раздевайся раньше партнерши во время секса». Хорошее правило, но пока до его применения дело не дошло. «Всегда перезванивай женщине на следующий день после первого секса». Чего не было, того опять-таки не было.

Закончив с кофе, Вадим прошел несколько шагов до стойки регистрации, где ему приветливо улыбалась девушка в форменной темно-синей куртке и белой блузке. У нее был значок с надписью «trainee» – стажер. Вадим улыбнулся ей в ответ и начал переговоры о продлении номера на половину суток – он возвращался в Москву вечерним «Сапсаном». Убивать время, пусть даже на Невском проспекте, продвигаясь перебежками от одного кафе до другого в сторону Московского вокзала, ему не хотелось. Лучше поваляться в гостиничном номере.

* * *

Точно в половине одиннадцатого утра в холл гостиницы вошла Даша. Легко одетая, стройная, какая-то аккуратненькая в джинсах и короткой кофточке. Она, кажется, лучилась какой-то свежестью, можно сказать весенней, хотя за окном уже была осень. И на девушку, как по команде «Равнение направо!», сразу обратили внимание джентльмены, сидевшие в холле за разговорами, которые тут же стихли.

Вадим поднялся ей навстречу. Они коснулись друг друга щеками, обозначая некоторую возникшую близость.

Разочарованные джентльмены вернулись к своим разговорам.

– Отсюда нам идти минут пятнадцать максимум! Четко по набережной и выходим на Конюшенную, – сориентировала спутника Даша.

* * *

Они вошли в сумеречный вестибюль на краю красного одноэтажного здания бывшего манежа. За столом, рядом с небольшой витриной, где лежали дорогие, хорошо изданные альбомы и книги, сидела пожилая женщина, беседовавшая с какой-то девушкой. Девушка говорила энергично, хриплым, вероятно, прокуренным голосом и беспрестанно крутила головой с короткой стрижкой. Наконец она замолчала, и женщина обратила внимание на новых посетителей.

В верхней части входного билета было напечатано на английском «HORSE – POWER». «Лошадиная сила» в буквальном переводе.

– Но нам нужен музей оружия! – заметил Вадим.

– А все правильно, – ответила женщина, привыкшая, что посетителям надо давать разъяснения. – Наверху у нас машины, а внизу – оружие. Небольшая, правда, экспозиция, из частных коллекций.

* * *

Первым от входа в зал стоял черный ЗиС-110, а дальше и машины, и мотоциклы, и карета, и возок, словом все, в чем передвигались в Петербурге люди за последние двести лет. Разве что, анонсированная в билете лошадь отсутствовала. Они прошли через заставленный экспонатами зал, спустились в подвал. Пахло не то, чтобы сыростью, но действительно подвалом. По сторонам длинного сводчатого зала расположились застекленные витрины, шкафы и шкафчики. А строго посреди зала висел в стеклянном шкафу главный, по-видимому, экспонат – огромный тевтонский двуручный меч.

– Интересно, сколько он может весить? – озаботилась Даша. – Это у каждого такой меч, плюс железо на себе, да еще и лошадка! – потерла девушка носик. – Понятно, отчего они все утонули!

– Нет, там немножко другие обстоятельства были! – не стал развивать тему битвы на Чудском озере Вадим. – А меч – новодел! С одного взгляда понятно!

– А вон и наши кортики, – с гордостью указала Даша на стенд, выделявшийся тем, что стекла шкафа были кем-то заботливо вымыты, протерты и экспонаты хорошо освещались.

Возле одной из колонн, словно хотела спрятаться, сидела, укутанная в шерстяную бежевую кофту абсолютно седая старушка-смотрительница. Однако на вопрос, не знает ли она, где выставлен японский меч, «бабуля» лишь отрицательно покачала головой. «Кажется, ее уже начал обнимать Паркинсон», – подумал Вадим, увидев, как продолжает качаться в отрицании белая головка смотрительницы, и предложил Даше обойти всю экспозицию.

Катану они нашли лежащей на отдельном столике, под стеклом, но без аксельбантов и ножен. Ясно было, что это не тот меч, который искал Вадим. Слишком он был прост, не исходило от него никакого «магнетизма» – так, хорошо выделанный кусок холодного тусклого металла.

* * *

– Смотри, вон и наш Вадим идет, – указал взглядом своему товарищу коротко стриженый симпатичный блондин, занявший в зале Московского вокзала позицию так, чтобы видеть практически всех входящих. – Кажется, он нашел свою катану.

– Да ты чего? Катана в футляре должна быть, примерно полтора метра в длину, а у него только сумка на колесиках, – отозвался парень в куртке.

– Дурак ты, Вовчик! Ты только посмотри, какую птичку он подстрелил! Да с такой никакого меча не нужно. Ладно, звоним Валерьяну, что этот клиент пока пустой.

– И пусть все равно деньги готовит! Так сказать, на покрытие издержек производства, – подвел итог «охоты» Вовчик. – Слушай, ты мне объясни, наконец, откуда у грека такое имя?

– И ты туда же! Пу И, китайский император, японский император, катана. Достала эта Азия. Чувствую, пустышку тянем…

* * *

Вадим с Дашей прошли к вагону «Сапсана», у входа в который стояла в фирменном мундирчике приветливая проводница, вооруженная каким-то специальным билетным сканером.

Наступила, так сказать, минута прощания, но совсем в ином, вокзальном смысле.

– Приедешь ко мне? – спросил Вадим, глядя в глаза Даше.

– Приеду, – ответила она просто.

И тут Вадим неожиданно привлек ее к себе и поцеловал в губы.

«Теперь обязательно приеду!» – подумала, переведя дыхание, Даша Вепринцева.

– Как думаешь, двадцати франков на билет до Москвы мне хватит? – шуткой она попыталась перебороть нахлынувшее чувство.

– Каких франков? – не дошло поначалу до Вадима. – А, ты вон про что! Нет, не хватит! Ты только приезжай обязательно. Сочтемся!

– Вот приеду, всю жизнь мне должен будешь!

В характерах обоих была общая черта – они быстро принимали решения и не меняли их без вмешательства чего-то сверхъестественного. А то, что с ними случилось, к этому разряду никак не относилось. Просто такое стечение обстоятельств. Достоевщина, одним словом.

* * *

Вадим мысленно подводил итоги поездки.

«Так, меч не найден, но зато я нашел Дашу. Можно сказать, что поездка была очень удачной. В конце концов, правильно папа завещал – не занимайся оружием, оно не для того предназначено, чтобы на стенке висеть. Как там театральные деятели говорили? Ружье, висящее на стене в первом акте, в третьем обязательно выстрелит. А вот Даша! Романтична, хороша, глупостей не говорит. Целуется восхитительно. Папа – моряк-подводник, так что с дисциплиной в доме все должно быть в порядке. Месяца через полтора вернется из автономки, тогда и познакомимся. А пока обязательно надо вызвать ее в Москву, убедиться, что не обманулся в первом взгляде».

Он откинул спинку своего сиденья и закрыл глаза, надеясь немного вздремнуть. И невольно прислушался к разговору двух подруг, сидевших за ним.

* * *

– Представляешь, как этот старый котяра надо мной подшутил, – с хохотом, довольно громко рассказывала девушка. – Он вручил мне в роскошной французской упаковке ночную рубашку, шелковую, с вышивкой и цвета шампанского. Словом, мечта! Ну, пошла я в ванную, думала порадоваться, раскрыла коробку, надела и, оказалось, что она лишь прикрывает мои плечи, немного грудь и заканчивается, не доходя до пупка. И в чем мне к нему выходить?

– Эротично! И что же ты сделала? – озадаченно поинтересовалась ее спутница тоненьким, почти девчоночьим голоском, представив то ли подругу, то ли себя в таком наряде. – Это же не пеньюар из французских фильмов про Анжелику?

– Делать нечего, вышла к нему и сказала, что спать мы с ним будем пропорционально длине этой рубашки. В общем, дала ему от ночи всего часа полтора. Вымотала его по первое число, пощады запросил.

В этом слышалась даже нотка гордости.

– А сама что? – спросил «голосок».

– Устала, конечно, тоже. Позвонила утром Маринке, попросила меня прикрыть на работе. Но рубашечку, на всякий случай, решила далеко не убирать. Кто знает, может быть и понадобится разок-другой.

– А то и третий. Слушай, Капа! – оживилась собеседница. – У меня тут ночное рандеву намечается с одним знакомым «папиком». Старенький вроде, а такой страстный. Дашь попользоваться на одну ночку? – попросил «голосок».

И они обе рассмеялись.

* * *

Вадим только хмыкнул про себя: «Да, попал «папик» с ночным рандеву!»

За окном сгущались сумерки, но еще было видно, как чередовались зеленые ели с еще золотыми от желтых листьев березами. Капли начавшегося осеннего дождя бились о стекло и размазывались по нему тонкой пленкой, смещавшейся по ходу поезда – все-таки, хотя и не чувствовалось, но скорость-то была под двести километров в час.

Он достал свой мобильник и начал писать эсэмэску Даше. Нет, положительно, четверг – его день.

«Сапсан» летел в столицу.

Поиски меча Вадима больше не интересовали, из этой «игры» он вышел.

 

Глава десятая. Ваша жизнь осталась в этом мече

…Десять мастеров сменяли друг друга, чтобы не упустить плавку из-под своего контроля ни на мгновение. И вот главный мастер показал, что наступил главный момент, теперь стенки печи должны быть разрушены, теперь нужно отобрать те куски металла, которые пойдут на изготовление меча. А пока… Ни один мастер не мог сказать, какую композицию стали он изготовил. Но настоящий мастер знал, удалось ли ему сварить ту самую сталь, из которой можно выковать настоящий меч.

И вот куски необработанного кричного железа, которое на несколько недель после плавки выдерживалось в иле пруда, привезли к Акихира. Но сначала мастер должен произнести молитву Будде, и он будет это делать каждое утро. Да, жизнь сейчас не такая, как сотни лет назад, когда предшественники начали постигать великое искусство, сейчас можно использовать различные устройства, чтобы определить качество стали, но Акихира всегда больше доверял своим чувствам.

Он брал каждый кусок стали, откладывая для работы те, что потяжелее, яркого серебряного цвета. Это уже не было секретом в мире металлургов – железо, с которым работали кузнецы, обладало необыкновенным качеством – после нескольких проковок оно обретало более высокую твердость, чем знаменитая на весь мир дамасская сталь. Меч имел необыкновенную остроту и не был хрупким. В самой стали была особая тайна…

* * *

Кто владеет информацией, тот владеет миром. Со временем эта формула перевернулась с ног на голову, и выглядеть должна, наверное, так: «Кто умеет хранить информацию, тот владеет миром». А попробуй сохрани ее сегодня, когда одно невзначай оброненное в Сети слово, тут же обрастает множеством комментариев, версий, ссылок и намеков.

Наконец, появилось несколько строк о том, что кто-то начал поиски меча, и в «Московском комсомольце». А дальше все пошло-поехало. К последнему китайскому императору появился интерес в разных кругах.

* * *

Склад, даже в бывшем хозяйстве КГБ, переименованном в ФСБ, он и есть склад. И отыскать что-то даже здесь – дело непростое. Как в любом хозяйстве, надо переворошить десяток-другой, а то и сотню инвентаризационных книг, папок, дел и циркуляров. Но распоряжение сверху – «Найти, а, если не найдется, то доложить весь путь предмета!», должно быть выполнено. Просто отписки или какие-то устные разъяснения во внимание не принимаются. Тем более, что на склад пожаловал заместитель начальника секретариата самого Председателя, полковник Юрий Соколиков. А, может быть, и не Юрий, и не Соколиков – кто их там, в органах, знает, кто как зовется? Соколиков буднично довел до сведения сотрудников, что пока не будет получен результат, он будет наравне со всеми приходить сюда на работу к восьми утра. Ежедневно. Выходные отменяются. По своим каналам начальник склада выяснил, что «замначсекпреда» в недавнем прошлом работал под дипломатическим прикрытием в Вашингтоне, отличался дотошностью и ценили его за то, что он давал всегда абсолютно достоверную, многократно проверенную информацию. «Сдал» его кто-то из перебежчиков, но уезжал он из страны пребывания без скандала, по-тихому.

Приставили к нему на складе «матерого» хозяйственника, мичмана, прослужившего много лет на флоте по интендантской части и, как он даже горделиво упоминал – однажды в походе шипшандлером был – Валентина Николаевича Борзенко. Фамилия выдавала в нем украинские корни, и своим характером он как раз подтверждал некоторые качества, приписываемые на флоте и в армии именно людям с таким происхождением – упертые служаки. Пусть даже в третьем или четвертом поколении. Гены брали свое.

* * *

Конечно, обратились поначалу в компьютерный банк данных. Отыскали пресловутую ссылку и все-таки вернулись к потрепанным учетным книгам. Почти неделю искали, где лежат ящики, привезенные из Читы еще в 1950 году. Искали долго и планомерно – есть запись о единицах хранения, должны быть и сами объекты, как иначе? Нашли. Сорок восемь ящиков. Оказалось, что их и не вскрывали даже. Так, один когда-то приоткрыли, стянули пару чашек из какого-то сервиза, скорее всего для своих бытовых нужд, да и все. К тому же, из документов следовало, что часть, а точнее – 28 ящиков были переданы соответствующим китайским службам еще тогда, когда императора вернули на его историческую родину. Еще четыре, видимо, распечатали в Хабаровске. Пу И жилось там не сладко и какие-то вещи он, как говорят, менял на продукты.

Теперь придется открывать все двадцать ящиков. Наконец, в одном увидели в длинном светлого дерева пенале, под стеклом меч в ножнах, украшенных золотым рисунком традиционного дракона. В рукоятке сверкали несколько камней. Золотая перевязь лежала рядом, ее отстегнули, когда укладывали меч в футляр.

– О, хоть сейчас в музей, – не удержался Борзенко, довольный тем, что поиски оказались успешными. – Вон, говорят, даже из Эрмитажа вещи пропадают. А у нас – порядок!

– Николаевич, а где еще два меча? – спросил, поправляя на переносице очки, полковник Соколиков. В силу своей «дотошности» он уже «накопал» информацию об императорских мечах.

– По описи только один! Два других, значит, и не довезли, – развел мичман руками с пожелтевшими листами описи, отпечатанных много лет назад на машинке. – Вот, сами смотрите!

Конечно, полковник посмотрел все странички. И ведь правду говорил Борзенко, упомянут там был только один меч.

– Значит, так, – начал Соколиков. – Сейчас заполняем все необходимые документы, и завтра вы привозите меч в секретариат, ко мне на Лубянку, в старый корпус. Я вызову специалиста из Оружейной палаты, пусть он разбирается, тот это меч, или еще какой. А вы, мичман Борзенко, еще раз проверьте все ящики по этому делу. От меня, конечно, вам благодарность, а от руководства будет уже письменная. Чуть позже.

Человек из секретариата за свои слова привык отвечать, и он был уверен, что сумеет объяснить руководству необходимость поощрения этой невидимой, но такой нужной и полезной службы.

* * *

Эксперт из Оружейной палаты на самом деле оказался историком, который приезжал в Кремлевский музей по вызову. Он действительно был знатоком различного холодного оружия, с одного взгляда мог определить многое и рассказать, если не о самом предмете, то о его происхождении. Не раз подписывал атрибуцию и свою подпись ценил достаточно дорого. Зато знатокам было достаточно ее увидеть, чтобы понять – вещь подлинная. Но в музеях Кремля он официально не работал – платят мало.

Евгений Басовский сначала сходил в бюро пропусков на Фуркасовском, потом дошел до второго подъезда темно-серого здания на Лубянке, предъявил паспорт и бумажку, а пока дежурный офицер просматривал на своем компьютере «кто, к кому», глянул в глубину вестибюля. Там стоял на специальном пьедестале бюст Андропова из белого мрамора. Наконец, формальности были позади, и он поднялся в старомодной деревянной кабине лифта на третий этаж.

В приемной на столике лежало несколько глянцевых журналов – иные времена, раньше был бы дежурный набор центральной партийной прессы и, в довесок, свежий «Огонек» Минут через пять Соколиков попросил его войти в кабинет, прервав тем самым перелистывание какого-то журнала. В кабинете Соколикова они открыли ящик, привезенный накануне Валентином Борзенко.

– Меч редкий, китайский. Полагался, скорее всего, чиновнику высокого ранга, который, естественно, им и не пользовался. Скорее относится к произведению прикладного искусства, чем к боевому оружию. А вы знаете, кому он принадлежал? – поинтересовался Басовский.

– Он принадлежал последнему императору Китая, Пу И. Но по нашим данным – меч японский, который ему подарил император Хорохито в конце тридцатых годов, – Соколиков был даже несколько обескуражен безаппеляционностью суждения эксперта. Ему даже стало обидно за меч.

– Насчет Пу И спорить не стану, портупея у меча соответствует рангу, золота в ней немало. Но это – не катана. Это китайский меч. Посмотрите на ручку – прикрыта традиционной гардой, закрывающей пальцы. А у катаны ручка длинная, в качестве гарды у японцев цуба, а она лишь «встречает» клинок врага.

– А вот у этих мечей, из Шаолиня? – припомнил Соколиков.

– Это! Это когда было-то! К тому же это кино, а там все сливается вместе, и японские самураи и китайские бойцы, они же там и по стенкам запросто бегают.

Басовский попросил лист бумаги, достал гелевую ручку и быстро нарисовал катану. Он сразу кружками обвел характерные места на клинке – и «веерную» форму колющего конца, и наплывы в средней части, и точку крепления рукояти.

– А здесь, смотрите, рукоятка хотя и из благородного дерева, но фиксируется винтом с торца.

– А какие-то особые свойства меча вы не отмечаете? – дал еще один наводящий вопрос Соколиков.

Эксперт взял меч, спросил разрешения и потянул его из ножен. Ничего особенного. Разве что не приржавел и выходил легко.

– Могу только сказать, что он хорошо сбалансирован и мастер, который его делал, отнесся к работе ответственно, полагал, что делает действительно боевое оружие, – вынес окончательный вердикт эксперт. – Если хотите, я покопаюсь в специальной литературе, попробую еще что-то узнать.

Ничего не поделаешь, с экспертами из Оружейной палаты даже в органах не спорят.

Но ведь где-то же есть японский меч китайского императора! И, судя по совокупности всей имевшейся информации, пределов России он не покидал. И не должен был покинуть.

* * *

Сначала Валериан Викторович Пиолия проехал по Киевскому шоссе до поворота на аэропорт Внуково, миновал новое красивое длинное застекленное здание по левой стороне и доехал до Боровского шоссе. Чем дальше он был от городских массивов, тем легче становилось дышать, хотя расстояние от города всего какой-то десяток километров. Наконец, он начал ориентироваться по данным ему приметам – дорога вниз, мимо красивой, красного кирпича церкви, потом в горку, сразу после подъема – направо, первые ворота – на улицу Виктора Гусева и дальше к девятому участку по правой стороне с зелеными воротами и кнопкой звонка на столбике слева от калитки. В общем, вполне естественно, что за городом все заборы красят в зеленый цвет.

Он припарковался против ворот, вышел, чуть согнул колени, чтобы хоть как-то размять суставы после полуторачасовой пробки на Ленинском проспекте, потом потянулся и, наконец, нажал кнопку на столбе. Пиолия заблаговременно позвонил хозяйке дачи – дочери того самого полковника, у которой, как ему сообщили «источники» из «сети», и имеется эта самая катана.

Калитку открыла девушка лет двадцати трех.

– Мама на веранде, я вас провожу, – сказала она четким голосом и сразу стало ясно, что она и есть внучка того самого полковника, который как раз и привез катану в Москву. У нее было классическое лицо москвички – довольно широкие скулы, немного вздернутый нос, чуть раскосые, евро-азиатские глаза, русые волосы. Впрочем, последнее у современных барышень больше зависит от краски, которая широко рекламируется на ТВ и которой все барышни, разумеется, «достойны».

Девушка была одета в белые летние брюки клеш, причем этот самый клеш начинался от колена, подчеркивая стройность фигуры.

Мама выглядела достаточно уверенно, хотя по сетке морщин возле уголков рта можно было разглядеть, что ей уже хорошо за шестьдесят. Начиная с определенного возраста, очки в правильной оправе даже начинают красить женщину. И Любовь Сергеевна этим пользовалась. Чуть тонированные стекла скрывали все маленькие морщинки вокруг глаз.

* * *

– Хотите посмотреть нашу семейную реликвию? – поинтересовалась Любовь Сергеевна.

– Да, знаете ли, легенд много ходит об этих самых японских мечах, – признался «респектабельный» визитер, вручивший визитку – «Валериан Викторович Пиолия – эксперт музея Восточных культур», что с большой натяжкой соответствовало истине. Он не был в штате музея, а сотрудничал «на общественных началах». Естественно, что визитку он заказал сам, у музея на такие вещи денег нет.

– У каждого меча своя история. Мне он достался от папы, а ему при весьма специфических обстоятельствах.

– Очень интересно! У знатоков, знаете ли, меч ценится, прежде всего, своей историей, – Пиолия проявил некоторую эрудированность, все-таки перед поездкой он полистал литературу.

– Катана досталась отцу случайно, все в нашей жизни является случаем, – начало рассказа оказалось весьма философским. – Папа ведь по образованию был инженером-путейцем, но перед войной его призвали офицером, кажется, лейтенантом, в Генштаб. Он планировал железнодорожные перевозки и, хотя хаос в сорок первом был ужасный, сумел чего-то добиться. Его всегда отличали дотошность и пунктуальность во всем – он этим иногда и всех домашних «доставал».

На самом деле «счастливый случай» для нашего отца выпал уже после окончания военных действий в Европе, когда ему поручили составить план передислокации армейских частей на Дальний восток. Войны там не было, но в Генштабе вопросов типа «почему и зачем?» не задают. Алексей Иннокентьевич Антонов докладывал план Сталину, а тот ведь любил докапываться до мелочей. А у отца все было предусмотрено, так что Сталин даже удивился.

* * *

– Кто готовил этот план? – неожиданно поинтересовался Сталин, когда Начальник Генерального штаба генерал Антонов завершил свой доклад о переброске войск на Дальний восток для предстоящей войны с Японией.

– Группа под руководством полковника Артюхина.

– Молодец полковник Артюхин. Так ему и передайте, и еще надо отметить его за такую работу. А вообще, кто он такой? Я о нем раньше не слышал.

Полковника знал маршал Малиновский, присутствовавший на совещании, как будущий командующий дальневосточными войсками. Он начал говорить сразу, чуть опередив деликатного Антонова.

– До войны учился в Институте железнодорожного транспорта, а службу начал с командира взвода. Служил в штабе Жукова во время инцидента с японцами на Халхин-Голе. Заочно учился в Академии имени Фрунзе, – чуть сведя мохнатые брови, припоминал Родион Яковлевич. Потом в Генштабе, организовывал эвакуацию заводов на Восток. В биографии есть один момент, который, на мой взгляд, говорит в пользу Артюхина – отец был офицером царской армии, сражался с японцами в Порт-Артуре. Был контужен, оказался в плену.

– Ну и что! А кто из лучших красных командиров в царской армии не служил? А то, что отец потерпел поражение той войне, в этой только мобилизует сына. Обязательно возьмите полковника в свой штаб в Читу, – «порекомендовал» Сталин Малиновскому. – Он японцам за отца отплатит с лихвой.

* * *

Конечно, никто Сергею Федоровичу Артюхину об этом разговоре в Генштабе не рассказывал, когда вручали приказ о новом командировании. Много позже, уже после окончания всех войн Малиновский, встретив Артюхина, припомнил, как генералиссимус решил одной фразой его судьбу в «сорок пятом».

* * *

17 августа 1945 года маршалу Малиновскому принесли проект ультиматума, а вот, кому поручить его доставить главнокомандующему Квантунской армией генералу Отодзо Ямада – решать надо было быстро. И Родион Яковлевич вспомнил о том энтузиазме, с которым Сталин ему рекомендовал взять в штаб полковника Артюхина.

Так бывший инженер-железнодорожник, ставший к концу войны полковником, превратился в главного парламентера.

Родион Яковлевич понимал, какое рискованное задание он дает полковнику. Ему принесли на подпись приказ, который он читал, чуть шевеля бровями, – признак большого напряжения, которое маршал испытывал перед самыми ответственными решениями. Переговоры будут вести четверо – Артюхин, переводчик – капитан Жарков, а сопровождать их, как прикрытие – капитан Булкин и радист сержант Василенко. Все – люди испытанные, воевавшие не один год.

Около четырех часов дня 17 августа Малиновский вызвал Артюхина в свой вагон для того, чтобы еще раз убедиться в правильности своего выбора. Напутствие было простым – ни на какие переговоры о перемирии не соглашаться, только капитуляция, можешь ее сам принимать. Ты – уполномоченный не только командующего фронтом, но и Верховного главнокомандующего. Артюхину вручили копию телеграммы, которая была подготовлена в адрес главнокомандующего Квантунской армией генерала Отодзо Ямада. Она должна была уйти 19 августа в шесть утра, связь с японским штабом была уже установлена.

«Сегодня, 19 августа, в 8.00 парламентерская группа под командованием уполномоченного командующим Забайкальским фронтом полковника Артюхина С. Ф., самолетом Си-47 в сопровождении девяти истребителей, отправлена в штаб Квантунской армии с ультиматумом о безоговорочной капитуляции и прекращении сопротивления. В последний раз требую обеспечить и подтвердить гарантию на перелет. В случае нарушения международных правил, вся ответственность ляжет на Вас лично». И подпись – командующий войсками Забайкальского фронта, Маршал Советского Союза Р. Малиновский.

Все было ясно, осталось только выполнять приказ. Утром 18 августа капитан Николай Сарафанов поднял двухмоторный «дуглас» в воздух. Курс был сначала на Тунляо, по пути к которому надо было перелететь Большой Хинган. Погода выдалась хотя и не лучшая для такого полета, поболтало их изрядно, но не тот случай, чтобы менять маршрут. День в Тунляо ушел на всякие уточнения и согласования. Определились с авиацией – девять истребителей сопровождают «дуглас» до Чанчуня, три садятся вместе с головной машиной, две тройки блокируют аэродром с воздуха. А через полтора часа на Чанчунь должны вылететь бомбардировщики вместе с истребителями прикрытия и три транспортника с десантниками. Так что Артюхину нужно было действовать быстро.

Первыми приземлились истребители, потом «Дуглас» – парламентеров встречали японские офицеры, которые сразу повезли четверых переговорщиков – полковника, двух капитанов и старшину – в штаб Квантунской армии. С полчаса пришлось дожидаться генерала – то ли «выдерживал» парламентеров, то ли ждал каких-то дополнительных указаний. Ямада оказался старым, невысоким, лысым и каким-то невзрачным даже в парадной форме, с мечом на поясе. Говорил он не спеша, витиевато, чем напрягал русского переводчика, хотя рядом с ним был и японский переводчик, который свободно говорил по-русски. Видимо, у Малиновского была точная информация о японском командующем – он предвидел, когда провожал Артюхина, что Ямада, известный, как человек, обладающий твердым характером и лисьей хитростью, будет пытаться уйти от обсуждения капитуляции и увести переговоры к перемирию. Генерал не хотел принимать требований ультиматума, а особенно пункт о безоговорочной капитуляции. Время шло и, глянув ненароком на часы, Артюхин прикинул, что пора появиться и авиации.

При этом рассказе, а точнее, при пересказе воспоминаний ее отца Любовь Сергеевна как-то сжала губы, на ее лице появилась жесткость, даже некоторая воинственность.

– Были еще три десантные группы – в Мукден, Порт-Артур и Дальний, – вернулась она к истории. – Захватить эти города считалось первоочередной задачей. А иначе – будь готов к любому повороту событий. Но все решалось все-таки в Чанчуне. Если Ямада капитулирует, то и все остальные сложат оружие. В случае отказа Ямады от капитуляции старшина-радист, прилетевший с отцом, должен был отправить в штаб Малиновского условный сигнал. Вариантов было два – или выброска десанта, или бомбежка. Это, если все обернется совсем плохо. Всех деталей плана отец не рассказывал, не исключено, что что-то было запланировано и для летчиков истребителей, оставшихся на аэродроме.

* * *

Ямада продолжал еще говорить о силе духа японских солдат, когда, к его явному неудовольствию, в кабинет вошел адъютант. Дежурный офицер, почтительно склонившись, негромко обратился к генералу, но капитан Жарков расслышал и перевел Артюхину: наша авиация приближается к городу. Артюхин внимательно смотрел на Ямаду, который кисло сморщился. Удержать бесстрастное выражение лица ему не удалось. Капитан вслушался в разговор японцев – генералу доложили, что японские истребители взлететь на перехват не могут – аэродром блокирован шестеркой советских истребителей.

На пол минуты Ямада смолк, лишь рот был полуоткрыт, но он не сказал ни слова.

– Если в течение получаса советское командование не получит сообщения о положительных результатах переговоров, Чанчунь будет подвергнут бомбардировке, – холодно объявил Артюхин командующему миллионной армией, считавшейся непобедимой. Он прекрасно понимал, что в этом случае ему суждено будет погибнуть в числе первых, пусть и вместе с Ямадой.

Ямада встал и, чуть покачиваясь, оглядывал японских офицеров, словно ждал от них каких-то слов. Потом вытянулся в струнку, резко вынул свой самурайский меч, подложил под него левую руку, так что он оказался лежащим на двух руках, несколько раз поцеловал клинок и, подав его Артюхину через стол, склонил голову. Ямада обладал сильным характером и только благодаря нему он смог принять трудное решение.

У Артюхина, видно, были сильны «гены рыцарства», все-таки потомственный офицер и что-то передалось ему от отца. Он почувствовал, что не имеет права оскорбить побежденного неприятеля, что генерал должен «сохранить лицо». Артюхин лишь несколько секунд подержал меч в обеих руках, глянул в глаза как-то сразу сникшему старому, худенькому, низкорослому человеку в генеральской форме, еще несколько часов назад известному своей силой воли и жесткостью решений. Артюхин что-то прочитал на лице командующего и непроизвольно… вернул ему меч, не произнеся ни слова. И тут он увидел благодарность в глазах японского командующего.

Ямада распорядился напечатать акт о безоговорочной капитуляции, утвердительно кивнул головой, когда Артюхин попросил предоставить радисту – сержанту Васленко возможность связаться со ставкой Малиновского, чтобы сообщить о капитуляции и прекращении боевых действий. В 14.10 Ямада подписал акт о безоговорочной капитуляции. Артюхин попросил второго капитана, который вел запись переговоров, зафиксировать время. Офицеры из штаба Ямады тут же сообщили в гарнизон о капитуляции и начале разоружения войск всей Квантунской армии на территории Маньчжурии.

* * *

Ямада еще отдавал распоряжения, когда к Артюхину подошел один из японских офицеров, который во время переговоров стоял сбоку от стола, поближе к той стороне, где сидела советская четверка. Но смотрел он все время на своего генерала, словно ждал от него какой-то команды. Капитан Жарков начал переводить слова японского майора и в какой-то момент достал платок и вытер проступивший пот.

– Они тут договорились, что, если будет команда, то пять офицеров должны будут на нас кинуться с мечами и зарубить на месте. Так сказать, совершить акт возмездия. Ему было поручено зарубить вас, Сергей Федорович. Но команды не было, он видел, как генерал Ямада отдал вам свой меч, а вы его вернули. Но он просит вас взять его меч, поскольку в этом мече была ваша жизнь. И теперь он хочет, чтобы ваша жизнь продолжалась долго, а в мече будет жить ваш дух.

– Знаешь что, поблагодари его за честность, – шокированный этим признанием, сказал Артюхин. – И еще скажи, что меч этот я принимаю, чтобы у него, не дай Бог, не появилось желание употребить его.

* * *

– Японец, который отдал свой меч, говорил правду, – продолжала Любовь Сергеевна. – Потом отцу в Москве рассказали о плане, который обсуждался в штабе Ямады. Несколько офицеров должны были зарубить парламентеров мечами в самурайских традициях, а потом сами совершить харакири в тех же традициях. Готовил эту группу полковник Асада, причем согласовывал он этот план с полковником Такэда, прилетевшим накануне из императорского штаба. Это узнали позже, в Москве, когда разобрались с захваченными документами и рабочими дневниками того же Асады.

– Значит, парламентеры были на волоске от смерти?! – не удержался Пиолия.

– А парламентеры всегда больше всех рискуют жизнью. В них-то выстрелить может любой.

* * *

К этому времени дочь откуда-то из внутренних комнат дома принесла футляр с мечом в ножнах.

– Так что это тот самый меч, которым его должен был убить японский офицер?

– Точнее – зарубить, – при этих словах Любовь Сергеевна с интересом смотрела на собеседника, стараясь понять, какое впечатление произвел на него этот рассказ.

В глазах у Пиолия появилось искреннее удивление вместе с некоторым ужасом. Все-таки он был человеком чувствительным.

* * *

В кабинете Ямады появилось несколько фотографов, которые снимали и Артюхина, и японских офицеров вместе с советскими. На одном из снимков Артюхин держал в руках катану в черных ножнах. Через полтора часа Сергей Федорович вместе со своей «командой», с портфелем, в котором лежал акт о капитуляции, были на борту «дугласа». Летчики открыли НЗ и какие-то еще продукты, которыми их снабдили перед вылетом. И лишь в самолете Артюхин понял, какой опасности подвергался полтора часа назад и, чтобы хоть как-то сбросить напряжение – полковник внезапно почувствовал, как вдруг мышцы напряглись до боли где-то в грудной клетке – они выпили по пол-стакана водки. Через три минуты под мерный гул моторов все спали. Через три часа им предстояло докладывать о своей миссии маршалу Малиновскому. Но тот уже сообщил в приемную Сталина дежурному офицеру, что Квантунская армия капитулировала. Не забыл маршал и напомнить, что парламентером был полковник Артюхин.

* * *

– Конечно, то, что сделал папа, называется подвигом, – подвела итог Артюхина. – Почему его не представили на Героя, мы не знаем, все-таки задание он выполнил. Правда, орден Ленина дали.

Потом, когда все было позади, отца отправили в Москву, преподавателем академии Генштаба, присвоили генерал-майора. А потом направили в ГРУ. Катану он оставил себе с разрешения Малиновского – тот прекрасно понимал, что отец пережил. Стресс тогда снимали одним способом, но папа спиртное не уважал, он больше любил трофейные кинокомедии смотреть, «Двенадцать стульев» и «Золотого теленка» столько раз перечитывал, что мог цитировать с любой страницы. Увлекался фотографией, спортом, даже в хоккей играл. Дача эта у нас появилась позже. Правда, папа был в списках, утвержденных еще Сталиным. Дачу мы перестроили уже после того, как Хрущева убрали. А при Хрущеве нам пришлось многое пережить, отца даже арестовали, но ничего криминального, за что можно было бы судить, как многих из разведки, из НКВД, не нашли. А раз ничего не нашли, то и дача осталась. Катана эта у нас тогда в дровяном сарае хранилась, но следователи понимали, что искать нечего, да и рвения не показывали. Все-таки отец прошел всю войну, вернее, две войны. Выпустили его через три месяца без извинений. Вот только отойти от того стресса он так и не смог.

* * *

Катана была в простых черных ножнах, но уже появились бурые пятнышки на клинке, видно было, что после ухода генерала за ней практически не следили.

– Мы хотели бы приобрести этот меч для нашей коллекции, он все-таки свидетель истории, – начал Пиолия. – Больших денег у нас нет, но все-таки.

– Пятачок найдется? – поинтересовалась Любовь Сергеевна.

– Вы имеете в виду пятьсот тысяч рублей?

– Какие вы все-таки современные! Мы готовы передать катану в музей, но чтобы не было недоразумения в дальнейшем, за острый предмет надо заплатить денежку, а то ведь рассоримся, развоюемся.

– Ах, да, конечно! Мы подготовим все бумаги, надо все-таки зарегистрировать это в милиции.

* * *

Возвращался в Москву Пиолия и довольный, и озабоченный. Довольный – собой, задание «Перехватчика» выполнено, репутацию свою он подтвердил. Озабоченный – клинок явно никакого отношения к последнему китайскому императору не имеет. С другой стороны – ну, и что из того? Искал одно, нашел другое. Зато какая история за находкой! Галасюк должен оценить. А можно придать делу и такой поворот, как хитроумный Одиссей, размышлял Пиолия: уговорить руководство музея Востока, чтобы они приняли этот экспонат и внушить Перехватчику, что такой предмет все-таки не для частной коллекции. И хотя говорят, что для коллекционеров нет ничего святого, Пиолия решил все-таки сначала сходить в музей. Примут они катану в дар – доложит Галасюку, что меч найден, но он в государственном музее. Откажутся – меч все равно найден, он – в семье Артюхиных. Пусть генерал сам договаривается, а он свой процент все равно отработал. Да и у «мушкетеров» его что-то никак не ладился «завтрак у бастионов Ла-Рошели». В общем, что иголку в стоге сена искать, что японский меч в России. Шансы на успех одинаковые. А он – нашел.

 

Глава одиннадцатая. Мукден. Сентябрь, 1945 год

…В свое время Акихира постигал искусство ковки меча не спеша, каждый день из тех шести лет, что прожил рядом со старым мастером – учителем.

Он уже послал за молотобойцами – тремя парнями, которых подбирал почти два года. Вчетвером они должны проделать всю тонкую работу. К особому времени в их жизни подготовилась и Аяко – жена, которая знала, как важна ее помощь в эти дни. Она научилась быть женой кузнеца, а это совсем иная жизнь, чем у ее сестры, которая уехала в город и работала в кассе на вокзале.

Мастер Мияири внимательно оглядел свою кузницу – все ли инструменты на своих местах, все ли находится в том порядке, без которого невозможна хорошая работа. Он знал, что в работе будут мгновения, когда он будет требовать от помощников, да и от себя, чтобы они действовали как можно быстрее. Раскаленный металл не прощает ошибок, а загубить потраченное время и усилия он просто не имел права.

* * *

Капитан Хироси Оката оказался в Чанчуне не случайно. Туда он прилетел в составе группы полковника Такэда, который был уполномочен довести до сведения командующего Квантунской армией решение императора Хирохито. Оно было лаконичным – воевать против Красной армии. Принял это решение сам император, или кто-то другой, не обсуждалось. О капитане в группе было известно, что он действительно боевой офицер, прошедший специальную подготовку, выполнял какие-то особые задания в Сингапуре, свободно говорит по-китайски на южном диалекте. Капитан был немногословен, с собой у него был небольшой легкий чемоданчик, словно он планировал задержаться в Китае дня на три-четыре, не более. Такие, как Оката, составляли личную гвардию императора.

У Хироси было секретное поручение: увидеться с императором Пу И и любой ценой вернуть в Токио меч, подаренный ему Хирохито.

Военные круговороты всегда чреваты самыми невероятными событиями и ситуациями. Приказ Оката получил, а вот указания, где на самом деле находится меч, не было. Одно хорошо, искать надо не по всей Поднебесной, а только в Манчжурии. Впрочем, и это огромный край. Хироси полагал, что кроме него вряд ли кто другой будет искать меч. Русские о нем не знают, китайцы думают о том, что новый день им готовит, под кем они теперь будут – то ли Чан придет с Юга, то ли Мао со своей народно-освободительной армией с Запада.

В штабе генерала Ямады он выяснил, что императора пытаются переправить в Японию, но что-то не ладится, нет большого самолета, чтобы вывезти вместе с ним и его людей, без которых Пу И не хочет лететь. Раз нет большого самолета, то нет и возможности вывезти его вещи – логика простая. Продолжая эту цепочку умозаключений, можно было прийти к выводу, что его багаж или в Мукдене, или в Чанчуне. У Окаты были особые полномочия. Пресекая любые вопросы, он просто показывал собеседнику картонку с цветком орхидеи. И этого было достаточно, чтобы человек склонялся в поклоне, выслушивал поручения и незамедлительно приступал к исполнению.

Оката сразу догадался, к чему идет дело, когда увидел, как в кабинет генерала Ямады прошли четверо в советской форме. Он оценил их с одного взгляда – физически никакой опасности не представляют, с такими он бы справился за полминуты, не больше. Но за ними – огромная страна и могучая армия, которая победила Германию. Быть при штабе Ямады ему не было нужды, и он стал выяснять, где Пу И. Оказалось, что утром транспортным «юнкерсом» тот вылетел в Мукден, а его багаж накануне вечером отправили поездом туда же.

Через час Хироси услышал, что генерал подписывает капитуляцию, и быстро вышел из здания штаба. Он направился к небольшому домику неподалеку, где в крохотной комнатушке провел предыдущую ночь. Из чемоданчика достал гражданский костюм, запасной комплект документов, картонку с рисунком переложил во внутренний правый карман уже ношеного пиджака. Денег ему должно было хватить недели на две, а когда будут заканчиваться, он знал, где можно взять еще. Брать он мог столько, сколько нужно. Отчета о затратах от него никто не ждал. Ждали от него только результат.

Теперь ему нужно было раствориться в городе, не привлекая внимания. А вот с кем ему нужно встретиться, он должен был решить сам и довольно скоро. Приближался вечер первого дня окончания войны, в городе уже были советские солдаты, вот-вот введут комендантский час и тогда все станет гораздо сложнее. На вокзале он узнал, что багаж императора уже был отправлен из Чанчуня в Мукден, а значит, надо идти по его маршруту.

Документы у капитана были в порядке, оформлены всего полгода назад, а новых пока никто и не выдавал. Так что можно было спокойно пытаться добраться до Мукдена.

* * *

В Мукдене тоже уже были русские, и Оката отправился собирать информацию к тем, чьи имена и адреса надежно хранились в его памяти. По первому адресу, хозяин аптеки хотя и был напуган появлением гостя, но виду не подал, приютил и обещал разузнать все, что нужно. Прошло несколько дней, пока, наконец, нашелся след вагона, отправленного из Чанчуня. Но вагон уже вскрыли, и все ящики переместили в пакгауз. Под круглосуточную охрану русских часовых.

Потолкавшись на станции, он свел знакомство с местными дельцами, от которых и узнал, что несколько ящиков в ходе разгрузки были вскрыты, и некоторые вещи можно было найти уже в городе у «ловких» людей. Наконец его свели с русским – сцепщиком вагонов, который намеревался, пока не поздно, спасаться из Мукдена бегством. Боялся, что его выдадут красноармейцам, как бывшего белоказака, который воевал против «красных». Русский оказался рослым мужиком и, к тому же, что не характерно для «силачей», еще и весьма осторожным. Он сразу определил, что Оката – японец, но поскольку ничего военного в нем не выдавало, то для внутреннего своего спокойствия русский хитрован про себя назвал Окату чиновником. Железнодорожник что-то знал, но за сведения хотел получить деньги. Деньги, они всегда пригодятся, особенно, если не засиживаться в Шанхае, а двинуть дальше, может даже и в Австралию.

– В общем, так, меч этот японский, в ножнах с золотыми шнурками, с нарисованными драконами и цветами, – переводил слова русского аптекарь, временами давая свои пояснения. – Были еще несколько мечей, но они китайские, а этот – японский. Он в этом разбирается, у него у самого была сабля, когда он в казаках служил.

– Он может его принести? Я заплачу хорошие деньги, – предложил Оката. В душе он радовался, что удалось ускользнуть от русских в Чанчуне, а теперь, хотя и прошла неделя после капитуляции, он близок к цели. Капитуляция Японии его задания не отменяла.

– Принести его он не может. Он спрятал меч в одном пустующем доме, в котором жил с семьей путевой мастер. Вот только дом находится рядом со складом и там русский караул ходит. Но он хочет за это деньги.

Они некоторое время поторговались и, наконец, за двести американских долларов – огромные деньги – сцепщик нарисовал план дома и указал, где именно спрятан меч. Проникнуть в дом, в комнату, где за печкой есть специальная выемка, можно через второе окошко справа от крыльца. Ключей от двери у него не было.

* * *

Осенью темнота падает быстро, а, если еще и дождик занудно моросит, так только и хочется одного: завернуться в плащ-палатку, опереться о стенку и помаленьку поразмышлять о том, о сем. Конечно, приходится временами отталкиваться от нее и совершать обход вокруг своего объекта. При этом лучше быть наготове, страна кругом чужая и кто их знает, что они себе думают, эти китайцы или японцы, которые в плен не сдались, а шмыгают по окрестностям в надежде все-таки переправиться к себе на острова.

Рядовой Александр Шварц, который уже не был салагой, но еще отзывался на «Санька», заступил в караул. В его сектор входил пустой дом путевого обходчика, который, так как был еще с «белыми», поспешил удрать от Красной армии, а также небольшой пакгауз, где хранились какие-то железки, назначения которых он не знал, да и не мог знать. До призыва Санек учился в фабрично-заводском училище на обувщика. Караульный пошел обходить вверенные ему «объекты» и вдруг видел, что у окна дома обходчика какая-то фигура, воровато озираясь, пытается его потихоньку открыть, не высадив стекла. На незнакомце были сапоги, а остальную одежду разглядеть не удалось.

– Стой! – крикнул Шварц и передернул затвор карабина, который достался ему по «эстафете».

Фигура дернулась, но Сашка не стал дожидаться, как дальше пойдет дело и выстрелил, не слишком-то целясь, но все-таки в человека. Расчет у него был простой – на выстрел должны прибежать другие солдаты из караула, а если попал, то, кто его разберет, этого нарушителя, чего это он полез ночью в пустой дом и почему не поднял руки вверх.

А нарушитель схватился за руку и побежал за угол, преследовать его караульный не стал – может он за углом затаился, только сунешься, так и полоснет ножиком, а то и из пистолета в упор пальнет.

Капитан Оката перетянул руку платком повыше раны и добрался до дома аптекаря. Там аптекарь рану осмотрел, уверил, что пуля прошла навылет, кость цела. Потом чем-то помазал, перевязал и объяснил, что оставаться в городе Хироси теперь особенно опасно – могут начать искать человека, у которого ранена правая рука.

Аптекарь дал ему свой пиджак, старый плащ, потертую солдатскую сумку-котомку, немного еды и проводил, вздохнув с облегчением, опасного гостя в дорогу. Как японец доберется до своих берегов, его уже не интересовало. А вот самому добраться до меча очень захотелось…

* * *

– Рядовой Александр Шварц по вашему распоряжению прибыл, – почти что гаркнул белобрысый парнишка.

– Ты что, немец?! – удивился капитан, сидевший за небольшим, скорее всего школьным столом.

– Никак нет, русский, – четко ответил Санек.

– А почему не Шварцман? Обрезание фамилии сделали или как?

– Нет, зачем? У нас родословная аж с 1816 года, когда пращур из Саксонии приехал в Кострому по какой-то договоренности императора Александра Первого с маркграфом. Там он женился и пошли все остальные Шварцы. Он был аптекарем, в городе его уважали почти как доктора. Так нас, в Костроме-то, Шварцев мужчин – человек пять, а девки, как замуж повыходили, так стали Гусевыми да Зайцевыми.

– Теперь понял, с чего это ты так «окаешь». Садись.

И озадаченный рядовой Шварц – солдат, у которого без замечаний заканчивался первый год службы, а потому скоро должен был получить для начала ефрейтора, – осторожно присел на краешек стула.

– Ты с чего это ночью стрелял на посту? Что, Устава не знаешь – сначала окрик, а потом первый предупредительный в воздух!

При этом капитан Федоренко не очень-то вслушивался в рассказ Шварца. Рано утром сам ходил к домику и видел следы у окошка, отпечатки сапог убегающего человека. Капитан знал кое-что об основах работы следователя. Так что Шварц не выдумывал, не померещилось ему и, может быть, прав был, что стрелял. И теперь капитан Федоренко думал, что дальше с Саньком делать – к награде представлять вроде бы не за что, но и наказывать также не стоит.

– Я крикнул ему «Стой!», а он ко мне обернулся и, смотрю, правую руку под полу пиджака сует. Я побоялся, что у него там оружие, а потому выстрелил первым. Он за рукав правой руки схватился, выше локтя, посмотрел на меня, и давай бежать за угол.

– Ты его преследовал?

– Он за угол, а я стал дожидаться старшего караульного.

– Правильно сделал, а то за углом он бы тебя мог и кончить.

И тут капитан принял решение, но для начала, правда, поинтересовался у Санька насчет комсомола. Оказалось, все в порядке. Состоит.

– Значит так, отправим тебя на слет армейских комсомольцев в Читу. Нет возражений?

– Есть! – по-уставному ответил рядовой Шварц, еще не поняв, что какая-то шестеренка в механизме колеса его судьбы в этот момент щелкнула. И совсем немного, чуть-чуть, но колесо провернулось.

В дом путевого обходчика Федоренко пошел около одиннадцати часов, взяв с собой Шварца и еще пару солдат. Ключей не было, пришлось отжать дверь штыком. Внутри было тихо, пусто, некоторые вещи разбросаны, но не так, как бывает, когда что-то ищут, а когда быстро собираются к скорому отъезду. Посмотрели на полках на кухне, в платяном шкафу. Ничего интересного, чем можно было бы здесь поживиться, не нашли. В общем, решили, что кто-то пытался проникнуть в дом, чтобы переночевать, все-таки не на улице же оставаться под дождичком.

Перед уходом посмотрели еще по углам, нашли в какой-то коробке несколько гвоздей и небольшой молоток, которым обходчики простукивает колесный механизм под вагонами, когда осматривает поезд перед отправкой. Этим молотком и заколотили дверь, оставив дом пустовать до лучших времен.

* * *

А через два дня дом путевого обходчика сгорел. С чего начался пожар, никто и не интересовался; может быть, кто-то залез в него переночевать и огонь оставил открытым по неосторожности. А много ли для пожара надо – керосин в доме был, вон лампа оплавилась. Вчерашний дождь окончательно все загасил и недавно горевшие бревна были какими-то маслянисто-черными. Пепелище уже не охраняли, а потому два китайца, которые рылись на развалинах, подозрений не вызвали, оплавившиеся ложки да вилки ценности не представляли. Они покопались возле торчавшей печки, но ничего путного не нашли. Никто не смотрел, куда они пошли.

В четыре часа дня один из китайцев, копавшийся на руинах, постучал в заднюю дверь аптеки и в маленькой комнатке рассказал о том, что видел на месте сгоревшего дома. Возле печки ничего не нашли, никаких следов меча, или чего-то похожего на него не осталось.

Аптекарь сунул ему немного денег и проводил. Ему было ясно – меча в доме не было, а вот, когда он исчез – до того как ранили Окату или на следующий день, никто сказать не мог. Составил лаконичное послание и с надежным человеком отправил по известному ему адресу.

* * *

Петьку Мамаева в поездной бригаде прозвали «туда-сюда». Он сам говорил о своей работе: поезда, туда-сюда, жизнь на колесах. Промышлял он по малости – иногда чего-нибудь из открытого вагона обломится, иногда кто-то попросит узелок на следующей станции отдать. Все копейка, все денежка. А без денег в ту же Рязань возвращаться нечего.

– Слышь, браток, – обратился к нему крупный мужчина средних лет, одетый в серый плащ по погоде. – Дело есть небольшое.

– Если небольшое, то чего беспокоишь, – ответил Петька машинально, он вообще-то от дел не отказывался.

– Деньгу заплачу, два раза заплачу – когда туда поедешь и когда сюда вернешься.

– Значит, два конца будет. Давай, говори, что за дело.

– Тут одну коробочку брату моему в Хабаровск надо отвезти, ничего особенного. Он, когда уезжал отсюда, не успел ее взять с собой, а она ему дорога, как память.

– Коробочка дорогая? – насторожился Петр.

– Нет, не сама коробочка. В ней меч японский, катана, который он у японца выменял на тушенку, а потом, когда к нему лихие парни пришли, он этот меч выхватил и они убежали. Так что меч ему жизнь спас.

– Ну и носил бы при себе.

– Ага, попробуй, пройдись с мечом по улице, враз патруль заграбастает.

Это правда, патрули строгие. Могут и выстрелить, если что-то заподозрят.

– Ну, и где я твоего брата буду в Хабаровске искать?

– Он сам тебя найдет, как вернешься, так сразу и найдет, и заплатит.

– А если он меня этим самым мечом? И не заплатит? Нет, давай деньги вперед! – сказал, как отрезал, Петр. – Меч, это ж холодное оружие, сам понимать должен. А нас погранцы шмонают. Не всякий раз, а вдруг? Надо будет на лапу дать. – Для себя Петр решил просто: взять деньги сейчас, взять деньги в Хабаровске, а после рейса сменить депо и больше в этот самый Китай не соваться. И по Союзу необъятному заработать можно хорошо, если с умом действовать.

Через час тот же самый мужик пришел с этаким «пеналом», который не был закрыт. Отошли в сторонку. Точно, меч в ножнах, и то, что к нему полагается – шнуры какие-то, завернутые в тряпочку. Деньги мужик отдавал не очень-то охотно, но против пересчета не возражал.

Петр знал, куда он поместит пенал – там смотреть не будут, состав-то товарняк, посмотрят погранцы в их теплушке, да и все. Ну, может, еще примут четверть стакана водки под картофелину с лучком и сольцой. Кому какое дело, кто и что везет, главное, с золотишком не попасть. Но о том, кто золотишко везет, погранцы заранее знают, кто-то им стучит. А вот, скажем, трость с костяным набалдашником, которую выменял в Харбине для дядьки раненого куда-то на Урал, так ни у кого и язык не повернется что-то сказать.

 

Глава двенадцатая. «Девятка» с длинным крылом

…День, когда он сможет написать на скрытой части клинка свое имя и имя катаны, в котором будет заключен сокровенный смысл, настанет довольно скоро. Но это должен быть радостный день, день, который он запишет в свою особую тетрадь. А сейчас нужно настроиться на то, чтобы само создание катаны стало событием, причем не только в его жизни, но и должно быть отмечено там, наверху, откуда смотрят за ним великие мастера, уже покинувшие этот мир. От них остались их имена в истории. Каждый сам оставляет свой след в истории, и как, какими буквами имя будет вписано в сокровенные книги, зависит от сделанного.

Акихира сидел на табурете и отрешенно смотрел на ящик с песком, где лежали в ожидании того момента, когда их возьмут в работу, три заготовки. Он должен был сам почувствовать внутри себя, когда сможет работать с клинками. Он делал мечи уже три десятка лет и научился следовать своему опыту, поддерживая свое имя и лицо.

Он посмотрел на приготовленный древесный уголь и спросил, какого возраста были сосны, из стволов которых его приготовили. «Около сорока лет», – сообщил один из помощников, который сортировал уголь в мешки в зависимости от размеров кусков. Мастер согласно кивнул головой – правильный выбор.

* * *

Все утро Михаил не мог отделаться от вычитанной в газете рекламной заметки – «Сдай сено – получи сертификат на машину!». Машину ему очень хотелось иметь, но сено косить он не умел. А если что-то не умеешь делать руками, то надо думать головой. А если ничего не придумаешь, иди учиться косить сено. И тут он вспомнил, как какой-то лектор на комсомольской учебе, когда они во время зимних каникул ездили в пансионат, арендованный институтом, заявил: «Правильная организация труда, правильное использование кадровых ресурсов – залог вашего успеха».

И вся схема получения этого самого сертификата на машину стала ясной. После окончания смены инженер Михаил Загоруйко сначала зашел в магазинчик неподалеку от недоразумения, называемого «парком», купил шесть бутылок пива и расположился на краю полянки на большом бревне. Он просчитал все свои действия и теперь ждал. Для начала открыл одну бутылку и отпил из горлышка. Пиво было теплое, но почему-то имело правильный вкус этого самого напитка.

Через несколько минут появился первый мужик весьма потасканного вида. Он посмотрел на Михаила, на авоську с бутылками, горестно вздохнул и сел на другое бревнышко метрах в пяти. Скоро подтянулись еще двое бичей. Наконец первый задал вопрос Михаилу: «Ты, что пришел сюда это пиво пить или разговор есть?»

Приятно иметь дело с интеллигентными людьми, пусть и бывшими.

– Разговор есть. Вернее – дело есть.

Один из подошедших сглотнул слюну, Михаил заметил это и предложил ему бутылку пива из своей авоськи. Тощий глянул на других и, получив одобрение, бутылку взял. Это означало, что стороны готовы к переговорам. Двое других также несколько застенчиво взяли по бутылке.

Посреди изложения своего, как бы сейчас сказали, «бизнес-плана», Михаил профинансировал отправку одного из троицы за пополнением – пустые бутылки были собраны, и добавлять пришлось не так уж много. Но в глазах бичей появилась заинтересованность: работа не так, чтобы очень пыльная, условия приемлемые, в общем, ударили по рукам и договорились о встрече «послезавтра».

На следующий день Михаил пошел по объявлению в газете, прикинулся «шлангом» и заполнил договор, по которому ему выделялась делянка под покос сена. Ехать до нее километров пятнадцать, сено вывозить самому, сдавать по квитанции и все такое. Если норму выполнишь – получи сертификат на машину, «Жигуль» девятой модели.

– «Девятка» с длинным крылом? – попытался уточнить Михаил.

– С колесами «девятка». А ты что, летать на ней собираешься? – ответил-спросил конторский мужик.

* * *

Бригада бомжей выехала утром на грузовичке, в кузове которого лежали новенькие косы, светлые деревянные грабли, большая кастрюля, пакеты с гречкой, макаронами, коробкой тушенки, полмешка картошки. Вот чего не было – так это ни пива, ни водки. Приехав на место, соорудили шалаш, позже набили тюфяки свежескошенным и не совсем просохшим, но уже ароматным сеном.

– Значит так, приезжать я буду каждый день к пяти часам, буду привозить харчи, но о водке забудьте, – объявил Михаил своим вольнонаемным. – Расчет деньгами получите в городе, сами понимаете, здесь они вам ни к чему, да и у меня лишних монет нет.

После этих слов он сел в кабину и укатил, оставив мужиков обживаться и начинать работу.

– Правильный мужик, – высказал ему вслед свое одобрительное мнение Коляныч, повидавший на своем веку многое, бывший «танкист», которому довелось после срока пожить в коллекторе, – соображает, не зря учили на инженера. Вон, даже камни-нулевки для правки кос привез! Давайте, мужики, прикинем, как работать будем.

И хотя косари из них были так себе, но, помогая друг другу советами, а то и показывая, как лучше управляться с инструментом, известным не одну тысячу лет, они помаленьку начали продвигаться по большому лугу. Постепенно движения становились более плавными, широкими, казалось, рука только дает направление движения нехитрому инструменту и он сам ведет свою «песню».

На работе Михаил взял несколько дней «без содержания» и занимался «оргвопросами». Теперь его грузовичок резво сновал туда-сюда – сено надо было забрать с луга, потом сдать, закупить продуктов, выяснить всякие другие вопросы, с кем-то перетолковать, с кем-то бумаги оформить. Но главное было – выяснить, кто и сколько сена сдает, и какие у него шансы на этот самый сертификат на автомобиль с колесами.

* * *

Вечером третьего дня уже после того, как сено было погружено в кузов, оставлены хлеб, несколько банок тушенки, три упаковки грузинского чая, Загоруйко попрощался с бригадиром и спросил, что привезти на следующий день.

– Вроде как ничего особенного и не нужно, разве что мыльца и какой-нибудь шампунь – все-таки хочется помыться, – попросил Константин.

Михаил обещал не забыть и укатил. Мужики лишнего не спрашивали, а это уже хороший знак.

– Уехал, паразит, – бросил ему вдогонку тощий, со впалыми щетинистыми щеками Славка Дудкин.

– Ты чего это? – Константин Матвейчук, бывший старшина минного тральщика Черноморского флота, всегда был сторонником порядка. Он бы и продолжал служить на флоте, но накатившей волной перестройки выбросило его сначала на берег, побросало по всей России, а потом докатило и до Магадана. К сухопутной жизни он не был приспособлен, а тут еще и роковая любовь – так и стал бичом-танкистом.

– А кто же он и есть? Мы тут работаем, а он, вон катается, – запальчиво, как-то визгливо, почти крикнул Славка.

– Ты чего хочешь-то?

Двое других косарей начали смотреть с интересом – Константин всегда был немногословен, а Славка любил побухтеть.

– Чего я хочу? Вот, как во Франции во времена великой революции, – свободы, равенства, демократии хочу, – и хотя у него все в голове перемешалось еще в конце восьмидесятых, а потому про «братство» он забыл, но основы все-таки помнил.

– Хочешь, сейчас получишь и свободу, и равенство, и демократию – все разом, причем в пятак, с одного прямого правой, – Матвейчук когда-то занимался боксом, а его кулак вызывал уважение даже без применения. Коляныч смотрел за этими «переговорами» внимательно, словно выбирая, чью сторону принять в обсуждении фундаментальных принципов довольно-таки кровавой французской революции.

– Только и можешь – чуть что, так в пятак, – сбавив тон, бормотал Дудкин. – Сталинист ты, старшина.

– А вот за сталиниста будешь сегодня мыть миски и кружки вне очереди, – не повысив голоса ни на полтона, объявил свое решение Константин. – И никакого разгула демократии, пока мы работу не закончили, не допущу.

Это уже адресовалось всем.

* * *

Как ни сопротивлялись организаторы «сенокосного автомобильного сертификата», но все-таки им пришлось сдаться и отдать машину Михаилу Загоруйко. Они пытались доказать, что инженер что-то сделал неправильно, что не скосил он требуемого количества сена, в конце концов обвинили его в том, что он сам не косил, а использовал наемный труд. Но не в характере Загоруйко было отступать, когда цель почти достигнута. Сказывались и далекие корни хохляцких предков. На очередное собеседование в злосчастную контору Михаил пришел вместе с Матвейчуком. Константин сидел молча, только поглядывал на свои кулаки и лишь иногда бросал многообещающий взгляд на тощего хозяина заготконторы, который нудно препирался с Костиным работодателем. Бывший бич немного приоделся на деньги, которые им выдал за сданное сено Загоруйко, и теперь смотрелся, как телохранитель из американского фильма. Вот только темные очки не надел. Но все-таки произвел требуемое впечатление. Сертификат был в итоге получен, чтобы не сказать, «вырван».

А Михаил вошел во вкус и решил воспользоваться начавшейся перестройкой. Почувствовал, что может быть бизнесменом. Он занялся «рыбой» – поставками красной рыбы и икры в Москву и Петербург. Обо всем, что пришлось пережить и испытать, он не любил рассказывать. Да и, вообще, лихие были годы, через многое пришлось пройти, хорошо, что его партнером стал могучий Матвейчук. Сам Михаил подводил итоги десятилетия обычно одной фразой: «Ну, заработал денег, и, слава Богу!».

А вот в 2001 году к Михаилу неожиданно приехал поборник демократии Славка Дудкин.

– Слава, да с тобой произошли метаморфозы, как с мистером Дулитлом из пьесы Шоу! – удивленно произнес Загоруйко, увидев бывшего бича в своем кабинете.

Тот был одет в отличный костюм, к тому же при галстуке.

– Не совсем так, но дела идут. Я теперь пред-при-ни-матель, – с некоторой самоиронией по слогам позиционировал себя бывший бич.

– Так ты же хотел свободы, равенства и демократии? – припомнил Михаил.

– Интересно, кто это тебе тогда настучал? – удивился Дудкин.

– Тогда никто, это много позже кто-то из ребят вспомнил сенокос. Да и идеалы великой французской революции были в других трех словах – свобода, равенство, братство. Насчет демократии это была твоя выдумка.

– Да и шут с ней, с этой демократией. Я, в общем-то, приехал к тебе по делу. Мне нужны деньги, – взял «быка за рога» новоявленный бизнесмен.

– Деньги, они всем нужны. Много?

– Минимум полтора миллиона. Рублей, естественно.

Михаил посмотрел на него с настоящим интересом – растет человек. Это не Шура Балаганов из «Двенадцати стульев», новые времена, новые запросы.

– Возьми кредит в банке. А зачем такие деньги? – поинтересовался Загоруйко.

Слава задумался, но, решив, что Загоруйко бизнес не перехватит, рассказал, что «пацаны из Саранска» сообщили ему об источнике минеральной воды, по составу – почти что «Боржоми». В общем, нужно пробурить промышленную скважину, собрать справки по всяким лабораториям и санитарным станциям, а это денег стоит не только безналичных через банк, и можно начинать воду разливать. Человечество во все времена хотело и хочет есть и пить, а теперь хочет пить воду чистую и полезную. И за это готово платить. Вот на этом и будет построен бизнес.

Загоруйко засомневался – полтора миллиона пусть и рублей, но все-таки немалые деньги. И хотя никто и никогда не называл его скупердяем, но и лохом он не был.

– Ладно, Михаил Николаевич, не хочешь давать взаймы, купи у меня одну штуку. Есть у меня японский меч, настоящий, в ножнах, со всякими шнурами. Я его у одного мужика в карты выиграл. Вернее, сначала выиграл деньги, а потом он мне предложил меч взять, а к тому же еще и доплатить. Что на меня нашло, не знаю, но согласился.

Сел этот самый лох против меня играть, но я его сразу раскусил – азартен, не знает удержу. Но проигрыш отдаст.

Вот он и предложил – купи у меня меч японский, только он дороже стоит, чем я тебе должен. А если я у тебя и эти деньги выиграю? А я играть больше не буду.

Тогда ладно. Ты только играть не садись, в картах голова нужна холодная, а ты парень горячий! Так что, считай, ты мне за науку заплатил. Но не сомневайся, я не передернул ни разу, с тобой и так играть можно. Найди себе другое дело, на которое деньги не жалко: в кино, в театр, в ресторан с дамочкой – благородное дело. И удовольствие получишь, и деньги улетят.

Меч какой-то странный, иногда его трогаю – ничего не ощущаю, а иногда, если злюсь, вытащить его из ножен не мог! Однажды хотел, по пьяни, с кем-то схватиться, ну не зарубить, а припугнуть, так рукоятка меня словно током ударила. А однажды погладил его, так прямо прилив сил почувствовал.

– И чего же ты такую ценность отдать хочешь? – спросил Дудкина Михаил.

– А я с ним посоветовался, и он это дело одобрил. Так что, если согласишься, готов его тебе тут же принести.

– С кем посоветовался?

– Да с мечом! – Слава прямо-таки удивился непонятливости Михаила.

И хотя предложение отдавало какой-то чертовщиной, но хваткий бизнесмен Михаил Загоруйко в глубине своей души был еще и авантюристом, а потому и… согласился.

* * *

За десять лет он не раз обращался к мечу, когда требовалось принять решение в сложной ситуации. Иногда меч «соглашался», а иногда «давал по рукам». Разумеется, о приобретении Загоруйко было известно, иногда он его показывал друзьям, но не хвастал его необычными свойствами. Потом несколько раз меч проявил равнодушие и однажды Загоруйко уступил просьбе организаторов банкета в честь начала нового крупнейшего для всей области проекта. Дал меч, чтобы на нем поднесли швейцарскому инвестору казацкую рюмку водки за успех начинания. А ради процветания родного края ничего не жалко – все-таки он родился в СССР, теперь жил в России и считал себя патриотом.

Примерно год назад Михаилу Николаевичу преподнесли на день рождения особенный подарок – мужской браслет из каких-то необычных небольших металлических пластин. На первый взгляд, вроде какой-то на них рисунок есть, а больше на иероглифы похоже, но странные. Кто-то иногда интересовался – магниты от давления или еще для чего? Все-таки верит русский человек в волшебные силы всяких китайских или индийских штучек. Загоруйко как-то неопределенно хмыкал, вроде соглашался, но из чего был сделан браслет, никому не говорил. Мастер, который его сделал, тоже не советовал особо распространяться.

Поначалу он и сам подумал, что это какая-то китайская новинка – вариант некогда модных магнитных браслетов, которые должны были стабилизировать давление. На всякий случай он попросил знакомых проверить в университете, нет ли какого вредного излучения от браслета – радиация или еще что. Но, оказалось, все чисто. А скоро Загоруйко почувствовал, что браслет обладает почти теми же свойствами, что и его меч-катана. Стал выяснять у друзей, что да как, откуда взялись эти пластиночки, но о своих ощущениях не говорил.

Оказалось, что несколько лет назад нашли какие-то парни в тайге довольно большой метеорит, помаленьку от него поотщипывали кусочки, из них и сделали несколько браслетов. Какой от них для организма толк, не проверяли, но на что-то это небесное железо влияет. Кто-то, вроде шутя, говорил о потенции, кто-то просто о самочувствии. Однако Загоруйко понял другое – теперь браслет, который висит на руке свободно и помаленьку протирает обшлага правого рукава рубашки, дает ему в определенных обстоятельствах какие-то импульсы, предупреждает об опасности, а то и подталкивает к чему-то необычному.

* * *

Ансамбль заезжих казаков гастролировал по стране на чествованиях какого-то комплексного события, связанного с окончанием очередного этапа сочинской подготовки к зимней олимпиаде. И вот теперь дошел черед до Магадана. Хотя какая связь между Магаданом и Сочи, кроме фразы из гайдаевской комедии «Приезжайте к нам на Колыму! Нет, уж! Лучше вы к нам!», мало кто может сказать. Горячие танцы вдохновили зал, все встали из-за столиков и хлопали в ладоши в такт музыке, восхищаясь артистами. Кто-то наивно считал их джигитами, хотя между танцорами и наездниками нет ничего общего. Правда, казаки джигитовкой иногда занимаются.

Наконец, двое камуфлированных «джигитов» вынесли на сцену то ли меч, то ли шашку, поставили на середину лезвия стопку водки, вызвали главного гостя, которому их помощники тут же накинули на плечи черную бурку и надели на голову белую папаху. Теперь он должен был выпить стопку, не снимая ее с клинка.

И хотя бурка была ему непривычна и сковывала движения, а папаха могла вот – вот свалиться с головы, невысокий черноволосый улыбчивый усач не стал ломаться, изловчился, зацепил стопку зубами и, запрокинув голову, переместил ее содержимое в горло, получив в награду аплодисменты и одобрительные возгласы всех гостей. Кто-то в порыве одобрения такому повороту дела даже свистнул, что теперь мало кого смущает.

– Слушай, Александр Александрович, а сабля-то какая-то не казацкая, – сказал один из гостей, обращаясь к своему соседу по столу.

– Я как-то не вглядывался. А президент молодец, махнул рюмку не морщась, хотя и швейцарец, – ответил, будто между прочим, собеседник, оглядывая стол с явным намерением последовать примеру президента, но, естественно, без сабли.

– Что же, по-твоему, если человек швейцарец, то и выпить не может? Его, наверное, наши спецы научили, – предположил седовласый мужчина в элегантном темно-сером, почти черном костюме и подвинул свою рюмку поближе к «виночерпию». Он был в составе московской «делегации», которая поддерживала проект.

– Сабля больше похожа на то ли китайский меч из Шаолиня, то ли на японский меч из какого-то кинофильма, – заметил Александр Александрович Шварц, приехавший на празднование из Москвы. – Вот, вспомнил, не из фильма, а из рекламы какого-то растворимого кофе. Там японец банку на кончике клинка держит. А вот здесь меч – японский. Мой отец в солдатах в сорок пятом был в Манчжурии, потом пошел по комсомольской линии и меня отрядил учить японский язык после школы. Очень ему этот угол мира понравился.

– Ладно, давайте, мужики, махнем по маленькой без меча, – предложил сосед и налил сначала остальным, а себе – последнему из бутылки водки с красивой этикеткой с большой серебристой рыбиной. Почему рыба присутствует на этикетке водки, никто и не задумывался. Важно, что продукт был качественным.

И махнули.

Александр Шварц-младший, вернувшись в Москву, на какой-то встрече с коллегами из администрации президента вспомнил, как швейцарец выпил стопку с меча, который был прямо-таки один в один с тем мечом, на котором в рекламе самурай банку с кофе крутит. А через некоторое время к Михаилу Николаевичу Загоруйко обратился местный руководитель полиции – из Москвы вот интересуются, какой такой у тебя японский меч? Пришлось достать меч из несгораемого шкафа, посмотрели его вместе, удивились, что ни пятнышка на клинке, словно только что отполированный, а поскольку им никто ничего и никого не рубил, то и без зазубрин, без каких-то внешних следов.

– Ты, это, не сердись, но я должен им написать, что меч у тебя действительно есть и разрешение к нему имеется, – на прощание предупредил, словно извиняясь, полицейский начальник. – Но это не криминал, так что ты не беспокойся.

– Да я и не беспокоюсь, – кивнул Загоруйко, почувствовав, что рукоятка меча «спокойна».

Через месяц к Загоруйко приехали двое – эксперт из Кремлевской Оружейной палаты в скромном сером костюме и морской полковник из администрации президента. Правда, полковник был не плавсостава, штабной, скорее всего, и производил впечатление человека скорее из научных сфер, он больше слушал и куда меньше говорил. Впрочем, он мог быть и из разведки – там тоже замечательные слушатели работают.

Эксперт с одного взгляда определил, что меч действительно японский, высокого стиля – это было ясно по ножнам благородного темно-коричневого цвета с семью золотыми оттисками – эмблемами. Больше того, по тому, как были связаны шнуры с ножнами – эксперт определил, что меч был приготовлен для визита в императорский дворец.

Загоруйко даже стало приятно, что приехал такой специалист, знаток японской высокой культуры. Впрочем, иметь дело с настоящим специалистом, даже понимая, что в результате можешь лишиться меча, все равно лучше, чем с каким-нибудь фанфароном. Эксперт объяснил, какими деталями отличается дворцовая перевязь от обычной, чем немало удивил и пока еще хозяина меча, и своего спутника из администрации.

Поговорили они обстоятельно, гости не скрывали того, что им известно об истории меча, но теперь они попросили меч передать для изучения металловедам и другим специалистам с тем, чтобы в дальнейшем передать его в Оружейную палату, или в какой-то другой музей. С этими людьми Михаил спорить не стал. Тем более, ему намекнули, что его кандидатура рассматривается на какое-то серьезное повышение по государственной службе. И утверждать это назначение будут у президента.

О своем браслете гостям он не говорил: жизнь научила помалкивать, да и сам лишних вопросов задавать не стал. Так что больше «советоваться» с мечом не было нужды, расставание с ним прошло, можно сказать, безболезненно.

И, куда отправилась катана, Михаила уже и не интересовало.

 

Глава тринадцатая. Разбор полетов

…Наконец мастер решил начать разогревать горн. Он знал, что будет работать спокойно, без суеты, но решительно. Он не случайно больше часа сидел почти неподвижно, концентрируя внимание на себе, на своем самочувствии.

На наковальню положили холодный блестящий брусок железа и начали его плющить ударами молотов, молотобойцы втягивались в необходимый ритм, а брусок нагревался от ударов. Наконец он стал тоненьким и красным как осенний листик клена, и тогда его вдвинули в горн. От раскаленной пластины тут же загорелся угольный порошок, на который было направлено дутье. Рядом наготове стояли мешки с доро – смеси сушеного ила со дна пруда у подножия горы и порошка древесного угля, с ними были и мешки с пеплом соломы клейкого риса…

* * *

В приемной у Галасюка за столом, который сразу бросался в глаза, сидела Настя, а чуть в стороне за журнальным столиком располагались двое сотрудников для немедленных поручений. Иногда Николай Гавриилович вручал кому-то из них пакет и со словами «аллюр три креста» отправлял в офис на Овчинниковскую набережную, а то и в «Белый дом».

Рабочий день близился к завершению.

– Слушаю, Николай Гавриилович! – ответила Настя на вызов шефа по селектору.

– Так, Анастасия – ребят отпускай, пусть отдыхают. Пиолия здесь?

– Нет, Николай Гавриилович – нет, простите, вот он как раз заходит! – кивнула секретарша вкатившемуся в приемную носителю редкой фамилии.

– Пусть ко мне заходит! Да, и вот еще что. Нужно подумать, как организовать информационный повод – дать заметку в Интернет, позвонить на телевидение и в редакции газет. Не называя фамилию и дату, обозначить, что некий коллекционер намеревается передать часть своего собрания в дар Музею восточных культур. Безвозмездный дар – подчеркни это особо.

– Хорошо, Николай Гавриилович! Как срочно?

– Сегодня! А что, есть проблемы?

– Никаких проблем! – бодро ответила Анастасия.

– Ну, вот и замечательно! Договорились. Я тебя позову.

– Чай, кофе, Николай Гавриилович?

– Знаешь что? Принеси-ка мне коньячку, лимончик порежь и песочку насыпь.

– Хорошо!

– Бокальчик – на одного. А греку этому – стакан воды налей! – смилостивился Галасюк. – С газом!

– Что, не в настроении? – встревожился «этот грек», берясь за ручку двери в кабинет.

– Критический угол атаки! – «настроила» посетителя секретарша. – Вы же слышали!

– Охо-хонюшки-хо-хо! – вдруг жалостным голосом то ли простонал, то ли пропел Пиолия. – Пришло котику помирать, а идти некуда! – И шагнул навстречу судьбе, которая, судя по всему, не сулила ему ничего хорошего.

* * *

И основания к тому были веские. Нет, не надо было бежать впереди Перехватчика. Надо было сразу же известить его о находке японской катаны у дочери Артюхина. Так нет же, понесла его нелегкая поначалу в музей! Там обрадовались, заинтересовались, тут же позвонили штатному эксперту. Москва, чтобы там не говорили про засилье мигрантов, город ограниченный МКАДом. И уж совсем узок круг собирателей холодного оружия. Каким образом Галасюк вышел на Артюхиных, Пиолия не знал. Только, когда позвонил Любови Сергеевне справиться, когда можно будет приехать за мечом, понял, что все пропало. Удивленная женщина объяснила, что меч у них уже забрали. Был седенький такой мужчинка, представился сотрудником Музея восточных культур, показал документы. Более того, как они с дочерью не сопротивлялись, оставил довольно крупную сумму денег в иностранной валюте, не взяв с них даже никакой расписки. «Да на кой Галасюку ваша расписка! А эксперт каков оказался!» – догадался про себя Пиолия. Успокоил разволновавшуюся Любовь Сергеевну, что она все правильно сделала, что это просто он оказался не в курсе.

А с тремя мушкетерами вышло и того хуже. А ведь как все гладко шло! Вычислили Арчибальда, отследили его контакт с китайцем, сели, что говорится, на хвост. И ведь хотел Пиолия провернуть покупку меча у Арчибальда. С тем, чтобы потом отдать «с наваром» катану Галасюку. Жадность подвела. А эти три идиота, эти трое недоумков приехали за китайцем в Марьину Рощу. Проводили его до подъезда неприметного дома, дождались выхода. Китаец шел к своей машине с длинным свертком в руках. И эти три долбанных супермена окружили его и поинтересовались, что это он такое несет? И это все средь бела дня! Не проронив ни слова, китаец положил сверток на асфальт, сделал несколько выпадов. Очухались «мушкетеры» от вопроса сердобольной старушки, поинтересовавшейся, не плохо ли мальчикам и, может, им «скорую» вызвать? Мальчикам было по-настоящему плохо. Особенно Вовчику. Левая рука висела как плеть. Врач в травмпункте диагностировал трещину в ключице. При встрече с потерпевшими Пиолия решил молчать. Хотя говорить хотелось много, громко и долго. Отыгрался тогда, когда Джон заикнулся про деньги. Пиолия достал калькулятор и в ходе доклада блондина, во что обошлись «командировки» в Липецк и Питер, щелкал клавишами. «Билеты!» – только и спросил он. «Какие билеты?!» – переспросил Джон-Евгений. «Проездные документы!!» – потребовал Валериан Викторович. Получив ответ, что они их выбросили, что-то вычел и показал в калькуляторе итоговую сумму. «Нет результата – вот ваша зарплата!» – само собой срифмовалось резюме. Лица у тройки вытянулись. А что они могли возразить? Добил их Пиолия в конце разговора: «Деньги получите потом!» На робкое возражение добавил: «Если Перехватчик утвердит смету расходов!»

* * *

– Добрый вечер, Николай Гавриилович! – приветствовал Галасюка посетитель, переступив порог кабинета. Тот ничего не ответил на приветствие, только кивнул неопределенно головой, продолжая что-то читать. Как хочешь, так и понимай этот жест: здравствуй, и тебе того же, проходи, садись, приблизься?

Когда не знаешь, что делать и как себя повести в неопределенной ситуации, лучше ничего не делать и никак себя не вести. Так и поступил Пиолия, сделав несколько шагов вперед. На хозяина он старался не смотреть и искал, на чем бы остановить взгляд. Лучше бы и не искал! На столике, за которым обычно Галасюк принимал гостей, лежала артюхинская катана. Лезвие клинка было слегка выдвинуто из ножен, и подразумевался в этом какой-то скрытый до поры до времени, тайный намек. Валериан Викторович непроизвольно зажмурил глаза. «Как топор на плахе!» – пронзила мысль. Следующая за ней успокоила: «А повинную голову меч не сечет!!»

Неслышно появилась Настя, поставила на столик бутылку конька, тарелочку с нарезанным лимоном, блюдце с сахарным песком, бокал для шефа и стакан воды. С газом. Посмотрела на Пиолию, мол, как дела? Тот побегал глазками по сторонам. Секретарша ободряюще улыбнулась. Машинально заправила клинок в ножны. Навела порядок. И этот непроизвольный жест успокоил Пиолию. «Да, я виноват! Безмерно виноват. Но я же хотел, как лучше! – уверял он себя. – Не харакири же меня заставит Перехватчик делать?!»

– Ну, и чего стоишь истуканом? – прервал поток его мыслей Галасюк. – Проходи, садись. В ногах правды нет. Правда, правды нет и сидя! – родил афоризм Николай Гавриилович.

Они уселись за столик. Галасюк щедро налил себе в бокал коньяку, обстоятельно повозил лимоном в блюдце с сахаром, посмотрел на Пиолию, коротко выдохнул: «Ну, будь здоров!» и тремя крупными глотками влил в себя ароматный напиток. Бросил в рот лимон, прожевал его. Блаженно зажмурился.

– Вот умели же делать, а? – спросил то ли себя, то ли Пиолию.

– Умели, Николай Гавриилович! Они и сейчас умеют. У меня вон «субару» сколько лет бегает, и хоть бы что ей! – вступил в разговор Пиолия.

– Какая «субару», Валериан? – воззрился на него Галасюк.

– Так «форестер», Николай Гавриилович! Семнадцать лет ей!

– Я тебе про киргизов! – показал глазами на бутылку с коньяком Галасюк. – Коньяк киргизский! Это же нектар, амброзия божественная! У меня еще пять бутылок сохранились с советских времен – нет, уже четыре. Теперь такого и не отыщешь.

– А я так понял, вы про японцев! Которые меч этот сделали, – смущенно начал было оправдываться Пиолия.

– А, этот? – как-то даже пренебрежительно кивнул на катану Галасюк. – Хорошая работа. Но не больше того. Да ты сам знаешь.

– Знаю, знаю, Николай Гавриилович! – воспользовался Пиолия моментом. – Я же вам хотел, как на духу все рассказать! Ведь я же собирался, только не успел вот…

– Ты с кем собрался наперегонки бегать? С перехватчиками? – уже совсем благодушно засмеялся Галасюк.

– Да куда уж нам за вами, Николай Гавриилович! Мы же по земле грешной, как черепахи, ходим – ползаем, а вы в таких высотах летаете! – зачем-то посмотрел в потолок Пиолия.

– Эх, видел бы ты меня раньше! – протянул руку к бутылке бывший летчик. – Слушай, а чего это ты воду пьешь? Настя! – крикнул хозяин кабинета. – Настя, принеси бокал этому водохлебу! Не в стакан же мне ему наливать?

«И что это с ним такое происходит?» – не мог понять Пиолия. То водой газированной поит, то коньяком коллекционным угощает!

Выпили теперь вместе. За удачу. Напиток действительно оказался волшебным. Третью – за тех, кто в небе. Пиолия сразу отпустило. Галасюк пил со вкусом, тоже расслабился, но контроля «за полетом» не терял.

– А хорошо ведь сидим, Валериан, а?

– Хорошо, Николай Гавриилович! Душевно…

– Вот, вот, и я о том же. Лучше ведь сидеть душевно тут, за коньячком, чем сидеть там! – многозначительно посмотрел в окно Галасюк.

– Сидеть там, где это? – насторожился Пиолия.

– Да уж не в Греции! Ты что же, всерьез думаешь, что за попытку покушения на жизнь сотрудника китайского посольства Ван Чжана тебе путевку на Кипр выпишут?

– Откуда вы знаете? – напрягся Пиолия.

– Да успокойся ты, не гоношись! Все я про тебя знаю, и про твоих архаровцев тоже. Я, когда мне рассказали, как он их, как котят слепых, отрубил, до коликов смеялся! Нет, он против них ничего не имеет, так и передай. Но в Китай им лучше не соваться!

– Да, да, Николай Гавриилович, спасибо! А откуда вы знаете, что он никуда не заявит?

– Ну, во-первых, потому, что ему по роду занятий предписано не контактировать с нашими правоохранительными органами. Понимаешь?

– Конечно, понимаю! – согласно кивал Пиолия, хотя ничего не понимал, а догадки свои о роде занятий китайско-подданного Ван Чжана оставил при себе. – А во-вторых?

– Да он мне сам об этом сказал! Сегодня, сидя вот в этом самом кресле, в котором ты сейчас сидишь.

– Ох, как я вас понимаю, Николай Гавриилович! Ну, вы даете!

– Но ты самое главное пойми и запомни – я тебе ничего не говорил!

– Так, вы, значит, нас «втемную» использовали? И все про все мечи заранее знали? Тогда зачем же все это было?

– Ну, подумай своей головой! Не все я заранее знал, и не про все мечи! Знаешь теорию разумного поиска?

– Нет, не слышал про такую!

– Ну, представь себе, что ты потерялся в лесу и тебя пошел искать твой товарищ. Вот он идет, идет, ищет тебя. А ты что делаешь?

– Да что я там потерял, в этом лесу?

– Да не потерял, а потерялся! Просто представь себе! И что ты станешь делать?

– Я тоже иду!

– И куда ты идешь?

– Ну, выход ищу из лесу!

– Вот, вот, и неправильно это. Ты ходишь, он ходит. Вероятность того, что вы встретитесь, оба блуждая по лесу, конечно, есть, но очень маленькая.

– Ну, да! И что из того? – не хотел понимать Пиолия.

– А вот если бы ты оставался на одном месте, вероятность того, что он тебя найдет, возрастает! Я вот и подумал – мне Анастасия материалы собрала в Интернете – вроде, у императора Пу И должно было быть три меча. Мечи ходить не могут, так? Они лежат каждый на своем месте, так?

– Так!

– Так, вот тебе и вывод! Надо их отыскать!

– Хм, так это не теория, это же практика в чистом виде! – сделал вывод Пиолия.

– Вот, вот! – подхватил Галасюк. – Это теория разумного поиска на практике! Это правильно. Мечи на месте, они ждут, когда их отыщут. И какой отсюда вывод?

– И какой отсюда вывод? – механически повторил вопрос вконец запутавшийся Пиолия.

– А такой отсюда вывод: и ты его уже сделал, помнишь, как ты правильно сказал – надо забрасывать сеть. Только надо ее не одну забрасывать, а чем больше сетей, тем лучше. Понимаешь? Мечи ждут, а сети разбросаны, и каждая ячейка – это человек, и он ищет. И чем больше людей, тем больше вероятность, что мечи отыщутся!

– Так вы на меня не в обиде? – сделал неожиданный вывод Пиолия.

– Да какая тут может быть обида? – возмутился Галасюк. – Ты же со своими тремя мушкетерами вон сколько вариантов отработал. Насчет возмещения будь уверен, ты же знаешь мой принцип – любая работа должна быть оплачена.

Выпили за удачную рыбалку. Потом за новорожденную теорию поиска.

– Ну, а все-таки, Николай Гавриилович, настоящий императорский меч кто-нибудь нашел? – спросил уже «поплывший» Пиолия.

– Конечно, нашел! Вернее, нашли! – и Галасюк тоже посмотрел вверх. – Те, кому это положено, они и нашли. Вот так, Валериан, конечно, меч – штука заманчивая, но с государством тягаться трудно. Меч сейчас в ФСБ и что они у себя с ним делают, я не знаю. Конечно, подержать его в руках хотелось бы, но это уже другое дело. Боюсь, в мою коллекцию он не попадет.

– А что это вы про дар какой-то говорили? – вспомнил Пиолия разговор Насти с шефом в приемной.

– Тс-с! – приложил палец к губам Галасюк. – Подарю я часть коллекции этому музею! Ну, что они у меня в шкафах висят, мечи и сабли эти? Ну, смотри – перехватил бы я у ребят эфэсбэшных меч этот императорский и что? Ну, самолюбие свое потешил. Спрятал бы в сейфе на даче. И кто его там увидит? А за мечом за этим, там такая история тянется. Там, – притянул он Пиолия за шею и шепотом выговорил по слогам. – Там госу-дар-ственные интересы замешаны. Там гео-по-ли-ти-ка! Понял ты?

– Ну, чего уж тут не понять! – также шепотом согласился Пиолия.

– Так что, решил я – подарю! Телевизионщики приедут, журналисты – пусть все знают, что Галасюк способен еще на широкие жесты! Подарю!

Выпили за искусство, которое должно принадлежать народу.

– Слушай, Пиолия! А тебе я тоже подарок сделаю! Вот не знаю чем, а симпатичен ты мне. Хотя многие методы твои сомнительные, даже с таким, знаешь, криминальным душком, но в душе ведь ты мужик неплохой, да?!

– Ну, Николай Гавриилович! Уж, вы так строго – с криминальным, с душком? Жизнь просто такая, – смутился Пиолия.

– Да вижу я тебя, насквозь вижу. Ты просто внутренне не уверен в себе, а потому и внешне какой-то такой, такой… – Галасюк наморщил лоб, подбирая словесный эквивалент внешности собеседника. – Зыбкий! Точно, ты – зыбкий! У меня вчера китайцы были, консультировались по поводу императорского меча…

– Что, еще одни искатели нашлись? – тяжело вздохнул Пиолия.

– Нет, эти так – любители! Самодеятельность! – отмахнулся Галасюк. – Так вот, эти китайцы, они – молодая семейная пара. Она – китаянка настоящая, а Виталий – наш, русский. Настоящий. У них – бизнес семейный, от папы жены Виталия, парфюмом занимаются. И меч искали! Я у них прямо так и спросил: ребята, на кой вам этот меч сдался? Парень честно признался, что любит всякие авантюры, приключения. А она меч искала, чтобы в Китай его вернуть, вроде, как на историческую родину. Но меч ведь японский! Где его родина? В общем, каша у них в головах. Я им честно сказал, что меч настоящий уже нашли. А они мне парфюм подарили. «Бастер» называется. Такого даже у Кости Райкина еще нет! Опытный образец. Утренняя вода для выдержанных, уверенных в себе мужчин. Так что, как раз для тебя!

– Глубоко вам признателен, Николай Гавриилович! – растроганно поблагодарил Галасюка Валериан Викторович.

– И хватит про политику! И про мечи эти императорские! Китайские, японские. Отдам в музей. Буду марки собирать.

– Марки? – оживился Валериан Викторович. – Марки – достойное занятие. Авиацию будете собирать? Есть у меня один филателист, вроде вас. Могу поинтересоваться.

– Ну, так давай, грек! Забрасывай свои сети!

* * *

Через некоторое время Галасюк попросил у Насти еще бутылочку коньяку, лимончик с песочком. Ну, и чего-нибудь там закусить посущественнее, что найдется. Минут через десять из кабинета донеслось нестройное пение. Про то, как тоскует сердце по штурвалу. Про то, что есть одна у летчика мечта… Высота.

 

Глава четырнадцатая. А вот это уже настоящая достоевщина

…Акихира знал, что и этот меч будет выкован из двух видов стали, он будет упругий, с невероятно острыми концами, но с мягкой и эластичной сердцевиной. Вернее, в нем будут «сварены» под ударами молота сталь и железо. Сталь, богатая углеродом, обернута вокруг внутреннего слоя, который состоит из гибкого железа, этой сердцевины лезвия. Нагретые заготовки ложились на наковальню, их плющили, потом сгибали, снова плющили, и получался слоеный лист. Именно в количестве слоев железа, сваренных воедино в результате нагревания и ковки, заключалось мастерство кузнеца. Он один знал, сколько ударов нужно нанести по пластине, в какой части клинка должен быть какой металл.

* * *

На следующий день после звонка из президиума Академии наук директор Институту кристаллографии академик Антон Степанович Паршин поручил своей секретарше заказать пропуск для Елены Алексеевны Аникиной, которая должна приехать к нему около одиннадцати.

Аникина пропуск – обычную бумажку, которую требовалось отметить перед выходом, получила, предъявив паспорт, а потом попросила вызвать начальника охраны, продемонстрировав удостоверение сотрудника ФСБ, чем вызвала немалое удивление дежурного. Она объяснила, что ей нужно оформить документы на вносимый ею в специальном футляре «предмет», а в конце дня ей потребуется его вынести.

«Такая милая женщина, а гляди ж ты, наверное, уже капитан, – подумал начальник охраны, сам в прошлом майор милиции. – Раз к нам приехала, значит из «технических», без серьезной науки и они не обходятся».

Но документы быстро оформили, и он лично проводил Аникину к академику, не объяснять же ей, в какой подъезд, перейдя двор, нужно входить.

Паршин по селектору попросил вызвать Кудинова, и через минуту секретарша доложила: «Антон Степанович, а Славы нет на месте, кофе пьет!».

– Передай, что я желаю ему приятного аппетита! – иронично констатировал академик. – И, кстати, – Паршин посмотрел на гостью. – Чай? Кофе? Та кивнула на последнем. – Принеси нам кофе, пожалуйста.

– А нельзя ли полюбопытствовать, как выглядит этот самый предмет? – обратился он к Елене Алексеевне.

– Отчего же, конечно можно, – согласилась симпатичная женщина и взялась тонкими пальцами с аккуратно накрашенными розовым лаком ногтями за замочки слоновой кости на деревянном футляре.

Меч в ножнах лежал на бордовом шелке, в специальном углублении футляра.

– Можно? – спросил Паршин, протягивая руки к мечу.

– Конечно, все равно нам предстоит его вынимать, – Аникина говорила спокойно и даже равнодушно. Сама она бралась за него не один раз, а потому какого-то волнения уже не испытывала.

– Знаете, я бы хотел, чтобы мы и меч исследовали, и ножны. Не исключено, что они образуют биметаллическую пару, – предположил академик.

– Вообще-то моя специализация – электропроводимость, но это интересная идея, – согласно кивнула Аникина, заодно дав понять, что она в своей организации занимается наукой.

Наконец в кабинет влетел Кудинов, которому, судя по всему, секретарша четко объяснила, когда время пить кофе, а когда – ждать на телефоне. Говорила же ему – будь готов, а он…

– Все в порядке, микроскоп прогревается, – сразу же доложил Слава.

– А кофе за это время не остыл, пока микроскоп прогревался? – поинтересовался с некоторой ехидцей в голосе Паршин.

– Ну что вы, Антон Степанович, кто же на микроскопе кофе варит?!

– Ну, слава Богу, хотя бы до этого не додумались. Елена Алексеевна, вот прошу, с этим молодым человеком в его лабораторию, все, что нужно он сделает с клинком в лучшем виде. Я бы посмотрел структуру металла в пяти точках, а то и в десяти. Это может быть очень интересно. Мне бы хотелось сравнить результаты со снимками знаменитой булатной стали и с дамасской сталью.

– На этом можно было когда-то и диссертацию сделать, – заметила с улыбкой Аникина.

– И сейчас не поздно! Надумаете, обращайтесь, готов быть руководителем, или оппонентом, – легко предложил академик.

– Спасибо! Я подумаю, – также легко согласилась Аникина. – Ну, что, товарищ младший научный сотрудник, ведите меня к вашему электронному микроскопу! Господи, как же это странно звучит! – она посмотрела на Кудинова.

– Что странно звучит – электронный микроскоп? – удивился тот.

– Да нет же! Должность эта ваша – младший научный сотрудник!

* * *

Ближе к вечеру она пришли к академику с ворохом снимков.

– Ну, что, кофейку? – спросил Паршин.

– Нет, нет, – поспешно отказалась Аникина. – Меня ваш эмэнэс кофе просто упоил. Честно говоря, что-то подобное я только в Сан-Пауло пила.

– Да, кофе он варит замечательный. Вопреки всем правилам пожарной безопасности – вы его плитку видели? А вы были в Бразилии?

– Случалось. По службе, – уклонилась от прямого ответа капитан ФСБ.

– Простите. Ну, и ладно, ну, и славно! – поспешил снять возникшую неловкость академик. – Давайте посмотрим, что вы там наисследовали!

– А ведь интересно получается – там, где режущая кромка, там мартенситная структура, самая твердая, а дальше – трооститмартенсит. Вот и секрет клинка, – пояснил Паршин смысл структур на фотографии. – Но вот дальше – еще интереснее. Уверен, что химический анализ покажет, что в стали присутствует молибден. Вот он-то и дает клинку эту самую упругость.

– А есть еще какие-то нюансы, которые могли повлиять на качества клинка? – спросила Аникина.

– Есть. Процесс превращения мартенсита идет при комнатных температурах, причем даже при пониженных.

– По легенде мастер-кузнец охлаждал клинок после закалки, обмахивая его веером, – припомнила Елена Алексеевна.

– Вполне могло быть. Мастера ведь любят напустить всякой чертовщины.

– А если он при этом читал еще какие-то тексты?

– А вот это уже из достоевщины! Впрочем, время чтения текста могло иметь значение, ведь шел процесс кристаллизации. Хотя можно было и секундомером пользоваться.

– А еще они говорили, что так меч получал свой дух.

– На самом деле твердость и гибкость клинка. Но, кому хотелось верить в дух, могут и так считать. Сам я, признаюсь честно, верю в некоторую достоевщину, когда чего-то не могу объяснить научно. Просто говорю – «достоевщина», и сразу все становится легко и просто, и можно двигаться дальше. Елена Алексеевна, – вдруг спохватился Паршин. – Кажется, мы с вами засиделись. Может, на сегодня достаточно? И, кстати, что вы будете себя утруждать, таскать меч туда-сюда-обратно? Заведение у нас пока еще режимное.

Немного поколебавшись, Аникина вышла в приемную и, видимо, согласовав с кем-то вопрос по телефону, согласилась оставить меч в кабинете академика, в большом несгораемом шкафу-сейфе.

На следующий день она не смогла приехать и появилась только в четверг. Уже привычным путем она прошла в кабинет директора, который был ей рад и несколько смущен. Оказывается, он доставал меч без нее.

* * *

– Я не могу говорить о каком-то явлении, которое не подвластно научному изучению, но я хочу сказать о своем особом ощущении, – рассказывал Антон Степанович. – Я попробовал представить, что буду чувствовать, если он окажется у меня на поясе, взял старый офицерский ремень и кое-как приладил. Встал перед зеркалом, как китайский император на каком-то снимке, положил левую руку на темляк рукоятки, и вдруг ощутил, что в ладонь перетекает энергия. Причем не энергия агрессии, а скорее, разумных рассуждений. Часа за два до этого я немного повздорил с давним приятелем по телефону, а тут вдруг начал успокаиваться и даже попытался понять ход его мыслей. Меч словно призвал меня к самоконтролю. Кстати, любой фехтовальщик скажет вам, что перед выходом на дорожку он обязательно должен сосредоточиться.

Аникина и Кудинов, который также пришел к шефу, смотрели на него с нескрываемым интересом.

– Потом, конечно, попробовал вытащить меч из ножен, ну, это естественно для любого мужчины, это уже подсознательно. И когда меч пошел «на выход», вдруг этот энергетический поток прекратился, а в какой-то момент я ощутил, что из меня «утекает» энергия и я ничего не смогу сделать с этим клинком, он стал невероятно тяжелым.

– Достоевщина! – сделал сомнительный вывод младший научный сотрудник Кудинов.

– Может быть. Кстати, вчера утром я был каким-то раздраженным, не помню уже почему, мог бы и глупость какую-то дома сказать или по телефону, – продолжал суть смущенным голосом свое признание Паршин. – Но я вдвинул клинок обратно и почувствовал, что возвращаюсь в состояние, которое появилось, когда просто опирался на меч, что у меня появляется некая креативность, что я готов сейчас засесть за компьютер и завершить статью, которую не мог дописать почти два года. Мне вдруг стали ясны выводы, которые уплывали от меня.

– А что, если сам меч и ножны образуют особую систему, биметаллическую со свойствами, нам еще не известными? – предположил Кудинов, который вообще-то в «достоевщину» не верил, но возможности посещения Земли инопланетянами не отрицал.

– Вполне возможно. Я так полагаю, что нам нужно снять столько характеристик, сколько это возможно в условиях нашей лаборатории, – подхватил шеф.

– Антон Степанович, вот насчет электропроводности. Ее надо измерять не просто от конца до темляка, а «пошагово», на участках через каждые пять сантиметров. Тогда может стать понятным эффект «вынимания меча из ножен», – предложила Аникина.

– Очень интересная идея! Причем чувствительность омметра нужно поставить такую, чтобы любая соринка отражалась.

Большую научную бригаду решили не формировать, шеф взял дело под свою опеку, а непосредственно работать поручил Кудинову. И еще он принял решение привлечь к этому делу своего давнего друга, доктора наук Константина Меркулова, специалиста в области физики твердого тела. Блестящий теоретик, он многое воплотил и на практике в области микроэлектроники. Увы, эту самую микроэлектронику у нас практически похоронили не без помощи американских «друзей» в конце перестройки, когда развалили «оборонку». И занимается теперь ученый с мировым именем автономными системами отопления коттеджей в Подмосковье. Обидно, конечно, но многим сейчас обидно за прошлое. Косте Меркулову этот меч может показаться интересным, надо с ним созвониться и встретиться. Правда, с Аникиной надо будет согласовать «допуск к объекту», но ничего страшного в этом нет. Впрочем, пока о Меркулове он говорить не стал.

– Так что ребята, давайте начинайте работу, будете мне докладывать в любое время. Сам я с не руководящей работой уже не справляюсь, – пошутил он. – А вы, Лена, все-таки подумайте над темой диссертации. В вашем ведомстве, полагаю, против научного звания своего сотрудника возражать не стали бы.

– А вам за звание звездочки добавят? – бесхитростно поинтересовался МНС Кудинов, когда они шли по коридору к его лаборатории.

– Ну, если присвоят очередное звание, то добавят, – столь же простодушно отвечала Аникина, а потом до нее дошло, что он имел в виду. – Нет, за кандидата наук майора не дадут.

 

Глава пятнадцатая. Контур Меркулова

…Меч должен стать острым, как бритва, легким, хорошо сбалансированным, сильным, но не хрупким. Теперь предстояла закалка клинка, а затем – полировка.

Настал самый ответственный момент закалки клинка. Акихира вглядывался в металл, чтобы по цвету определить, когда наступит мгновение, чтобы раскаленный клинок «нырнул» в воду, выбросив вверх облако пара. На самом деле температура закалки была известна – 730 градусов, но ее никто не измерял. Мастер считал, что он точнее определит ее по цвету металла. Он вытащил меч, увидев, что тот стал алым, как солнце на восходе, – вот он истинный цвет, когда катана готова к тому, чтобы получить свою душу.

Японский меч – катана – оружие свирепое, но предназначено для аристократов. И произошло это благодаря искусству мастеров, которые ковали мечи. И правы те, кто говорят, что это единственное оружие в мире, которое имеет собственный дух. Но дух этот в холодном металле должен оживить именно мастер.

Акихира подошел к выемке в стене и достал из нее три веера. Нет, он не собирался обмахиваться, хотя ему было, конечно жарко. У него был свой секрет – он обмахивал веерами различные части клинка, и от этого меч, который еще не остыл окончательно после погружения в соленую воду, менял цвет, приобретая особые свойства в разных участках клинка. И только мастер Мияири, который произносил время от времени особые тексты, которые не слышали другие, знал, о чем он просит дух меча. Меч должен помогать своему владельцу в его решительности, в готовности к действиям, но должен останавливать его, беречь от решения вести войну. Этот меч при прикосновении к нему давал энергию, но, если хозяин вынимал его из ножен, то он, наоборот, забирал себе агрессивную энергию человека и тот понимал, что не должен вступать в бой. Акихира следил за новостями и понимал, что дело идет к большой войне и хотел дать мечу душу пацифиста, чтобы император Пу И как можно дольше удерживался в стороне от посылки своей армии воевать против кого бы то ни было. А особенно от войны с Советами – страной насколько большой, что она способна поглотить кого угодно. Кто туда входит с войной, то там и пропадает без следа.

* * *

Профессор Меркулов выглядел хорошо для своих за «семьдесят с чем-то». На первый взгляд можно было дать ему и не больше шестидесяти. Если бы только не морщины на лбу. Голову свою, сколько помнил его Паршин, Костян всегда брил в «абсолютный ноль», налысо. А взгляд как был, так и оставался веселым, искрящимся. Общаясь с собеседником, он наклонял голову в его сторону, так, самую малость. Но это не было связано с потерей слуха или еще каким-то возрастным моментом. Звонку Паршина он обрадовался – все-таки академик помимо прочего отличался еще и завидным чувством юмора. Но на этот раз речь зашла о «достоевщине». Это и был тот самый «крючок», на который ловится настоящий ученый. Впрочем, быстро сговорились, что Меркулов заедет на следующий день, чтобы посмотреть на «объект, достойный внимания» и потрогать его руками.

* * *

– Вот, дорогой мой друг, этот самый предмет, – достал из несгораемого шкафа меч, вложенный в ножны, академик.

– Да, хорош меч, – поделился своим впечатлением профессор. – Можно взять в руки?

– Конечно!

Меркулов не сразу взялся за рукоять, он погладил ножны, провел кончиками пальцев по рисунку. Такое впечатление, что он пытается уловить своими ладонями энергию, исходящую от ножен. Наконец, взялся за рукоять левой рукой, но через несколько секунд сменил руку.

– Костя, чувствуешь?

– Знаешь, в тот момент, когда потянул клинок из ножен, появилось какое-то энергетическое поле, – с блаженной улыбкой ответил Меркулов. – Единицы измерения для него я не знаю, так что давай назовем в честь Федора Михайловича – «один дост». Но пока что прибора для его измерения не существует. Хотя, знаешь…

– У тебя есть идея?

– Когда-то я на тему, близкую к этой, размышлял. Ты знаешь историю подарка Рузвельту от Сталина?

Паршин попросил напомнить.

– История эта хорошо известна тем, кто интересуется вопросом и приводится в учебниках разведки, как одна из вершин технического гения сотрудников «шарашек» – секретных институтов НКВД, которые курировал Лаврентий Берия. В каком-то НИИ из дерева разных пород был сделан большой герб США – с орлом, стрелами в лапах и прочими атрибутами, с лентой и текстом. Герб вышел на загляденье – просто произведение искусства. В Артеке, когда туда приехал посол США Гарриман, этого орла ему подарили пионеры. Так, будто бы это они его сами изготовили. Гарриман был в восторге. В Вашингтон он его везти не стал, взял с собой в Москву. А когда технические спецы из посольства все проверили и доложили, что герб «чистый», попросил повесить его в своем кабинете. Через пару-тройку лет американцы каким-то образом узнали, что советские службы ежедневно прослушивали и «писали» все, о чем говорилось в кабинете посла.

– Раскрыли американцы этот секрет? – поинтересовался Антон.

– Не знаю, об этом я ничего не читал и не слышал, но сам попробовал создать нечто подобное. Так вот объяснение, на мой взгляд, в известном даже школьнику явлении – колебательный контур.

И Меркулов посмотрел на академика, которому немного завидовал. Вот, может же человек заниматься наукой по своей специальности! Отбился от всяких напастей перестройки, удержал от разорения лабораторию, да что лабораторию – целый институт сохранил на плаву! Пробивает финансирование, получил от японцев гранты на исследования, а теперь вот такую интересную штуку «щупает».

– У тебя материалы по мечу распечатаны?

– Конечно, – чуть не с обидой ответил Паршин и взял с рабочего стола довольно толстую папку с файлами.

– Дашь на вечерок «почитать» вместо детектива? – попросил Меркулов.

– Конечно, бери! Ничего секретного здесь нет. Но вот меча, сам понимаешь, дать не могу.

* * *

На следующий день Меркулов отзвонил Паршину и сказал, что идея оформляется очень увлекательная, даже сумасшедшая, на уровне писателей-фантастов. Вот только ему еще сутки потребуются, чтобы «испортить» десяток-другой страниц бумаги. Он по давней привычке писал перьевой ручкой – классическим «паркером», который заправлял из баночки фирменными чернилами, получая при этом неизъяснимое удовольствие и от самого процесса, и от письма. Впрочем, у него стоял и компьютер с подключенным интернетом, но этим устройством он пользовался только для переписки с «белым светом».

Совсем некстати случился срочный вызов на какую-то ново-рижскую виллу, где забарахлила автоматика водогрейного котла. Пришлось ехать и менять плату в электронном блоке, что было привычно – хотя котел и итальянский, но плата в нем стояла такая же, как на чешских и немецких. Обратно в Москву въезжать он не стал – очень не хотелось торчать в пробках, а по «бетонке» поехал к себе на старую дачу, где было тихо и тепло. Позвонил по мобильнику домашним, чтобы не беспокоились и уже по пути начал формировать главную идею.

В дачной тишине – телевизора не держали принципиально – и рождалась красивая теория.

В какой-то момент Константин отвлекся и глянул в окно – закатное солнце окрасило почти что в красный цвет кору двух сосен, стоявших вплотную к забору. По забору бежала рыжая белка, замерла напротив окна, посмотрела на человека, который сидел за стеклом в доме, и побежала дальше.

«Белка вот пробежала, глянула, будто что-то сказать хотела, – подумал Костя Меркулов. – А может, это хороший знак? Тьфу ты – достоевщина какая-то поперла…»

Меркулов разложил на огромной, покрытой зеленым сукном, поверхности старомодного, какого-то «древнего» стола с вензелями на створках ящиков, графики и таблицы, полученные от Паршина, и продолжал размышлять над бумагами. В доме было тихо, только половицы поскрипывали, когда он, делая паузу, вставал и шел на кухню «соорудить» себе чай, отмечая по пути, что за окном уже темно.

* * *

И хотя «эврика!» он не кричал, но на всякий случай на часы глянул – было двадцать минут третьего. Утра. Пятницы. Теория была выстроена и даже записана.

Около одиннадцати утра он позвонил Паршину. Тот ответил бодрым голосом, зная, что Костя быстр на идеи, а потому искренне обрадовался знакомому голосу.

– Костя, давай так поступим: ты выдвигаешься в город, проползешь часа за полтора, как раз к обеду, – быстро набросал график Антон. – Где скажешь, там и пообедаем, все равно оба за рулем, выпивать не придется. А потом можем заехать ко мне.

* * *

Пересеклись за «бизнес-ланчем» в очень даже приличном ресторанчике неподалеку от Октябрьской площади. Меркулов достал свои странички, заполненные аккуратным плотным почерком, который легко читался. Но главное было в нескольких схемах. В чем-то идея Меркулова была созвучна с основными принципами работы знаменитого полиграфа – «детектора лжи». Испытуемого сажают в кресло, обвешивают множеством датчиков-контактов. Можно ведь представить человека как сумму различных состояний, зависящих и реагирующих на внешнее воздействие. Своеобразный колебательный контур. Сердечный пульс, температура тела, сопротивление, потоотделение, размер зрачка – все фиксируется. Сигналы суммируются и отсылаются на самописец. Следует череда коротких, вроде бы не связанных тематически, вопросов. Отвечать нужно быстро. И в обыденные вопросы: «Вы предпочитаете яйцо вкрутую или всмятку?», или «Вы вам нравятся блондинки? Брюнетки? Шатенки?» вплетается коварный – «Вы сочувствуете коммунистам?». В общем, когда человек испытывает волнение, у него непроизвольно вырабатывается сверхмалый электрический ток, меняется проводимость кожного покрова и прочие вещи. Так вот, когда человек берется за рукоять меча, с ним тоже что-то происходит. Но особенность именно этой конкретной катаны в том, что ее клинок является комбинацией нескольких металлов, имеющих одну основу – железо, «феррум», но в некоторых слоях железо имеет присадки других, даже редкоземельных металлов. Все обращают внимание в этом случае на механические свойства, а тут-то уже присутствуют более тонкие моменты. К тому же кольца на ножнах также образуют особую систему. Вот и получается эффект «контура Меркулова», составленного из человека, меча и ножен. Напряжение внутри контура Меркулов предложил назвать «достом», поскольку согласился, что, на первый взгляд, все это отдает чем-то сверхъестественным, «достоевщиной». Вот только о приборе, который мог бы измерять эти самые «досты», никто не знает, да и непонятно, зачем их нужно измерять. Но теория красивая.

– И еще, Антон, – уже за кофе добавил Меркулов, – у меня появилось смутное подозрение, что в металле, который закрыт деревянной рукоятью, есть какое-до дополнительное вкрапление. Скажи своим сотрудникам, чтобы посмотрели эту часть с минимально возможным интервалом. Кривые там как-то подозрительно скачут…

После окончания обеда договорились встретиться на следующей неделе, пусть за субботу-воскресенье мысли успокоятся, может быть, даже систематизируются.

Вернувшись в свой кабинет Паршин, чтобы успокоиться, открыл иллюстрированный еженедельник и заглянул в очередной гороскоп: ничего особенно благоприятного ни для одного знака Зодиака. Короче, «Всем совет – хранить спокойствие и взвешенность действий». Вот только выходные обещали «немало приятных романтических моментов». Антон посмотрел на обложку и обнаружил, что журнал-то на уходящую неделю. И он вспомнил, что в субботу или в воскресенье собирался ехать в шиномонтаж «переобуваться» в зимнюю резину. Вот тебе и самый, что ни на есть «романтический момент».

* * *

В понедельник к вечеру на стол академика легли результаты анализа материала катаны в районе рукояти. Откуда-то взялись кобальт, никель, медь. И совсем крохотная доля какого-то материала внеземного происхождения. Вот оно – объяснение «достоевщины». Прав оказался Костя Меркулов, когда попросил исследовать металл в этом закрытом от всяких взглядов месте клинка.

 

Глава шестнадцатая. Самая короткая и, кажется, последняя

…Теперь мечу требовалась особая цуба – небольшая пластина с особым рисунком, она отделяет клинок от ручки. Настоящая цуба должна защищать руку, быть прочной, когда на нее обрушивается клинок врага, но и легкой, чтобы не нарушить баланс меча. И ее делают особые мастера, которые ближе к художникам. Они собирают как можно больше информации о том, кому предназначен меч, о характере мужчины, о том, чем он занимается, что любит. И цуба на мече придворных микадо иная, чем у аристократов Токугавы. И позолоту разрешалось наносить только на цубу меча самурая. Какой должна быть цуба для этого меча, решит сам Кано-Нацуо.

Мастер взял несколько листов со старинными рисунками различных мечей. И хотя мечи были японскими, но в рисунках орнаментов ножен было видно китайское влияние. Ножны и цуба были покрыты лаком, чтобы сохранить тонкий рисунок, изображавший фигурки животных и растения. Где-то на полке лежали несколько рукояток, сделанных когда-то из редкой древесины, привезенной из Индии, которые вырезали искусные мастера. Красивые мечи, но они были для аристократов лишь частью парадного наряда. А настоящие мечи делали не только для двора или ритуалов в храмах.

Были времена, когда мастера делали цуба из золота или серебра, но это для аристократов, а для настоящих самураев использовали темную медь, белую бронзу или шакудо – сплав золота с медью. При этом каждый мастер имел свой рецепт, как сделать правильную пропорцию и что нужно добавить помимо золота и меди.

* * *

Во вторник Паршин устроил обед в пафосном, но не затертом случайными посетителями ресторане – в дубовом зале Дома литераторов на Поварской. Были Костя Меркулов, младший научный сотрудник Слава Аникин, капитан ФСБ Елена Алексеевна Кудинова и еще двое мужчин, вероятно, полковники или генералы из Администрации президента и ФСБ. С собой – конечно, согласовав все через Аникину – он взял меч. Академик не был чужд некоторой театральности и хотел красиво вернуть меч заказчикам исследования, с разгаданным секретом. В торжественной, так сказать, обстановке. Первое слово на правах хозяина стола, он предоставил самому себе. Предупредив собравшихся, что постарается быть кратким. Последуем же и мы его правилу.

Поначалу академик позволил себе немного пофилософствовать. Чем рациональнее и прагматичнее становится утекающее время, тем большая возникает в человеке потребность идеализировать привычные материальные категории. Вот взять хотя бы многочисленные мифы и легенды о самураях, ронинах, ниндзя. И об особых свойствах их боевого оружия. Уже в наше время был сделан химический анализ стали, из которой изготовлено японское оружие XI–XIII веков. И древнее оружие раскрыло свою тайну: в стали был найден молибден. Сегодня хорошо известно, что сталь, легированная молибденом, обладает высокой твердостью, прочностью и вязкостью. Молибден – один из немногих легирующих элементов, добавка которого в сталь вызывает повышение ее вязкости и твердости одновременно. Все другие элементы, увеличивающие твердость и прочность стали, способствуют повышению ее хрупкости. Естественно, что в сравнении с дамасскими клинками, сделанными из железа и стали, японские легированные мечи и сабли казались чудом. Но значит ли это, что японцы умели в далекие времена делать легированную сталь? Конечно, нет. Что такое легированная сталь, они даже не знали, так же как и не знали, что такое молибден. Руда, из которой древние японские мастера выплавляли железо, содержала значительную примесь окиси молибдена. Выплавленное из обогащенных молибденом «песков» кричное железо проковывалось в прутья и закапывалось в болотистую землю. Время от времени прутья вынимали и снова зарывали, и так на протяжении 8–10 лет. Насыщенная солями и кислотами болотная вода разъедала пруток и делала его похожим на кусок сыра. Тем самым из заготовки удалялись вредные примеси, быстрее разъедаемые болотной водой. Затем разогретую заготовку японский кузнец проковывал в тонкую полосу, сгибал, опять проковывал и так несколько тысяч раз! Но и японские клинки, при всей их выдающейся остроте и прочности, не обладали качествами индийского булата, особенно упругостью.

Присутствующие внимательно выслушали академика. Помолчали.

– Все это очень интересно. Познавательно. И все-таки, вы можете дать гарантии, что ваш – извините, наш «объект» – действительно меч последнего китайского императора Пу И, который ему подарил император Японии Хирохито? – спросил первый из мужчин.

– Я могу вам дать официальное заключение по результатам всех проведенных исследований «объекта» на бланке нашего института, заверенное моей подписью и печатью, – ответил, помолчав, академик. – Вот бумага! – протянул он через стол документ в простенькой синей папочке. – Да, по совокупности всех параметров – это действительно высококлассная ручная работа профессионального оружейного мастера. Ковалось, несомненно, в Японии. Дата, позвольте так выразиться, его рождения – я имею в виду, конечно, меч – начало сороковых годов прошлого века. Работа уникальная, но об этом скажет мой коллега, доктор физико-математических наук, профессор Константин Владимирович Меркулов, – представил своего друга академик. – По всем вопросам принадлежности, актов дарения клинка – это к экспертам-искусствоведам и историкам. Это не по нашему ведомству.

Мужчина выслушал ответ Паршина. Видимо, остался вполне удовлетворен. Переглянулся со своим спутником. Тот просто прикрыл глаза и едва заметно кивнул головой.

– Благодарю вас, Антон Степанович. Вы даже не представляете, какую важную работу вы провели!

– Ну, отчего же не представляю? Очень даже представляю. И позвольте вам тоже выразить восхищение вашей работой. В наш сумасшедший прагматичный век отыскать такую редкость! Это многого стоит, – не остался в долгу академик.

– Ну, не преувеличивайте наши возможности. Мы просто реализовали теорию разумного поиска на практике…

– Как, вы тоже знакомы с этой теорией? – прервал его Костя Меркулов, наклонившись над тарелкой с нетронутым салатом. – Как это интересно! А вот как вы считаете, структурное моделирование координатной сетки маршрута статического и динамического объектов поиска применительно к такой огромной территории, как Россия…

Тут все разом заговорили, перебивая друг друга. Паршин довольно улыбнулся и предложил выпить за успешное завершение работы. Что все с удовольствием и сделали.

И дальше все пошло замечательно – зарыл, видно, в себе талант режиссера-постановщика академик-металловед, сумевший обставить передачу меча и комментарии своих друзей в стиле доброго голливудского кино. Естественно, потом были подняты тосты за всех присутствующих, а заодно и успех в раскрытии тайны японских мастеров. Даже не выслушав Костю Меркулова, поздравили его с открытием. Выпили за Федора Михайловича Достоевского. За колебательный контур. И разговоры плавно перетекли в привычное русло. О погоде, об открытии нового хоккейного сезона. В общем, все стали друзьями и уверили друг друга на прощание, что непременно будут видеться снова. При этом Кудинов смотрел на Аникину с чуть большим интересом, чем другие.

Через пару столиков от них обедала шумная компания. Судя по доносившимся репликам и возгласам, музыканты. Хохоча, обсуждали провальный московский сольник Тимати, хвалили Лазарева, утрамбовавшего «Олимпийский» под завязку. Ну, гуляют себе, и гуляют – обычное дело. Никто и внимания не обратил, когда один из компании, молодой человек азиатской наружности, которого все звали просто Ваном, достал свой мобильник и поднес его к глазам.

И только «замначсекпреда» ФСБ полковник Юрий Соколиков, принимая из рук академика Паршина футляр с мечом последнего китайского императора, замер на мгновение, когда зал высветился достаточно мощной вспышкой. Обернулся. Кто снимал, был ли их стол объектом внимания фотографа, так и осталось неизвестным.

 

И совсем короткое послесловие

Споры о дальнейшей судьбе меча – что с ним делать, куда и кому передать – продолжаются и поныне. Пока что он хранится в музее ФСБ – все-таки был подарен /или, по крайней мере, таковым было намерение императора Пу И/ сотруднику этой организации, но претендуют на него и музей армии, и музей Востока. И еще есть два запроса – один из Японии, второй из Китая.

P. S. Третьего мая 1950 года в 13.00 от причальной стенки военно-морской базы Порт Артур отошла подводная лодка. Через полчаса командир распорядился всем спускаться вниз, задраить люк и дал команду на погружение. Лодка шла во Владивосток, там должна была произойти смена экипажа.

Переход прошел без проблем, что и было отражено в вахтенном журнале.

Штурман Олег Арнаутов по прибытию во Владивосток сразу отправился в штаб с документами, да и хотел узнать, что их ожидает. Вернулся он на лодку почти через три часа и завалился спать, чтобы попозже собрать вещи и окончательно сойти на берег. Ему «грозила» переподготовка к службе на новых лодках, которые предполагалось скоро начать строить.

На берег он сошел с небольшим чемоданчиком и каким-то «пеналом» с иероглифами, вахтенный ничего особенного в этом не заметил – все чем-нибудь разжились в Китае.

У Арнаутова в пенале был меч китайского императора. Это был настоящий китайский меч, который носил Пу И, когда одевался для официальных встреч. Он был выкован в Китае и сам император почти никогда не вынимал его из ножен – нужды в этом не было.

Во время войны этот меч оставался в Тяньцзине все время и, наконец, один из бывших слуг императора, испытывая крайнюю нужду, продал его красивому русскому офицеру. Китаец объяснил, что он хочет, чтобы меч уехал из Китая, поскольку императора в стране больше нет, а никому другому он и не может принадлежать.

В семье Арнаутовых меч лежал в диване, позади одеял и подушек, чтобы у детей-внуков не было соблазна им поиграть. В 2011 году Арнаутов – внук оформил в полиции необходимые документы на это холодное оружие, а потом продал его за три миллиона рублей какому-то коллекционеру. Арнаутову – инженеру-механику на ТЭЦ меч не был нужен. Он хотел купить участок земли и построить загородный домик, чтобы там, на пенсии вечерами сидеть у камина и читать книги. Олег Арнаутов любил авантюрные романы.

 

Из архивов…

Десант 6-й гвардейской танковой армии в Мукдене овладел всеми важными объектами, аэродромом и аэродромными постройками. В одной из них около 13 часов дня был обнаружен император Пу И и его министры. Пу И оставили под охраной в этом помещении. Свой арест и причину нахождения на аэродроме Пу И описывает в добровольных показаниях, которые он дал 10 сентября 1945 года, находясь на «Объекте 30» в Читинской области:

«До прихода Красной Армии в Синьцзин, начальник штаба Квантунской армии – генерал-лейтенант Хата Хикосабуро заявил мне, что война между Японией и СССР будет продолжаться, и приказал мне и моей свите, и моему правительству эвакуироваться из Синьцзина. Я затягивал эвакуацию, так как не хотел эвакуироваться. Затем в Синьцзин прибыл генерал Ямада Отодзо и приказал мне и маньчжурскому правительству эвакуироваться в Тунхуа. Я собрал всех министров и сообщил им приказ командующего Квантунской армии об эвакуации нашего правительства в Тунхуа. Большинство из них не желало эвакуироваться. Все мы чувствовали себя бодро, затягивали эвакуацию, ожидали прихода Красной армии».

В своих показаниях на «Объекте 30» Пу И говорил:

«Я не хотел ехать и затягивал (отъезд). Со мной было 8 человек свиты, которые готовы всегда умереть со мной, это – Пу Дэ, Жун Ци, Ван Цзяси, Юй Тан, Юй Янь, Юй Чжань, Ли Госюн и Хуан Цзэчжен (все они сейчас находятся со мной). Я не мог отказаться ехать в Японию наотрез, меня могли бы убить. Я заявил, что согласен поехать в Японию с восемью вышеперечисленными верными мне до гроба, людьми. Но мне, по-прежнему предлагали ехать одному. Эти восемь человек, зная, что их могут также убить в Японии, несмотря на это изъявили желание ехать только со мной, куда бы то ни было, лишь бы вместе со мной и даже вместе умереть. Затягивая выезд в Японию, я думал, что скоро придет Красная Армия и даст нам свободу и самостоятельное развитие, я расскажу ей правду о японском гнете над китайским народом, и мне и моей свите будет сохранена жизнь. Ко мне подошел премьер-министр моего правительства Чжан Чинхуэй и передал приказание из штаба Квантунской армии о выезде в Японию, и попросил написать дату отъезда и расписаться. Я отказался подписать этот документ». Как вспоминал Пу И, после этого его и членов правительства Маньчжоу-Го привели на аэродром, посадили в три самолета с японской охраной и четырьмя японскими представителями, и предупредили, что те, кто попытается бежать, будут убиты. После прилета в Мукден на этот же аэродром неожиданно опустились самолеты Красной армии.

* * *

Об аресте Пу И было доложено командующему на Дальнем Востоке маршалу А. М. Василевскому, который шифровкой сообщил И. В. Сталину о пленении императора. Главное управление по делам военнопленных и интернированных, по предложению командования Забайкальского фронта приняло и разместило в районе Читы в отдельном помещении интернированных императора Маньчжоу-Го, ближайших родственников императора, его прислугу, придворного врача, а также следующих лиц: генералов японской армии Усироку Дзюна – командующего 3-м фронтом; Хонго – командующего 44-й армией; Кисикаву – командира 63-й дивизии; Накаяму – командира 163-й дивизии; Оцу-бо – начальника штаба 3-го фронта; Хиросе – начальника санитарного отдела 3-го фронта; Гакогаву – начальника интендантского отдела штаба 3-го фронта; Обату начальника штаба 44-й армии; Кубо – начальника отдельного отряда Мукденской охраны; Ацуми – начальника Мукденского арсенала Квантунской армии; Якуваду – командира 135-й пехотной бригады; Онохору – начальника Мукденского военного учета; Мацухату – начальника Мукденского медицинского склада; Цуду – командира 22-й зенитной бригады; Цхару – начальника Мукденского военного госпиталя; Таку – начальника Мукденского авиационного арсенала; Синоэду – командира 66-й пехотной бригады; Вана – командира 1-й Маньчжурской военной дивизии; Году – адъютанта генерала Усироку.

* * *

В комнату, где расположился Пу И, вошел представитель советского командования. При Пу И находился японский переводчик Хасимото.

«Вошедший офицер поздоровался со мной, сел за стол и через переводчика-японца стал о чем-то говорить с японским представителем, о чем они говорили, я не знаю, так как я не понимаю ни русского, ни японского языков. Японский представитель и японский переводчик не знали китайского языка. Мой брат Пу Дэ, сидевший здесь же, знает и китайский и японский языки. Не глядя на меня, он сказал мне по-китайски, что решается моя судьба. Японский представитель настаивает на отправке меня в Японию. По-видимому, советский офицер хотел знать мое мнение относительно этого. Встретившись со мной взглядом, я глазами дал знать ему, что я в Японию ехать не хочу. Он понял меня. Японский представитель наших молниеносных взглядов не заметил. Советский представитель заявил японскому представителю, что император Пу И в Японию не поедет. Не понимая русского языка, я догадался, что ответ его был таков, настоящее мое положение говорит о том, что я тогда догадался правильно. Я был чрезвычайно рад и не смог сдержать радости. Это заметил японский представитель и нахмурился. Советский офицер вышел. Тут же вошли генерал-майор Красной армии (фамилию его я не знаю) и несколько других офицеров».

Продолжая давать показания, Пу И сообщил:

«Во время моего разговора с генерал-майором один пленный японский жандарм, приблизившись к нам, пытался подслушать наш разговор, я заметил это, тут же сказал генерал-майору, последний сейчас же объявил, что китайские пленные остаются здесь, а японских пленных отвести отсюда в другой конец аэродрома. Я и восемь человек моей свиты вместе с советским генерал-майором поехали на двух автомобилях отдыхать в один из госпиталей. Генерал-майор ушел, пришел советский переводчик, который разговаривал с нами любезно. Нас хорошо накормили, мы выпили немного вина. На следующий день мы на самолетах – я и моя свита в восемь человек, вылетели. Куда летим, мы не знали, после узнали, что мы прилетели в Читу».

Из Тунляо сопровождать Пу И было приказано капитану Г. Филатову, а начальником охраны императора назначили младшего лейтенанта А. К. Желвакова и с ним сержанта Бойко и рядового Косолобова. Приказ отдал начальник политотдела 6-й гвардейской танковой армии генерал-майор К. И. Филяшкин. Он сопроводил его словами: «Товарищ Желваков! Вы будете охранять императора Пу И. Головой отвечаете за него. Он большой подлец и негодяй. В охрану к вам назначены достойные люди».

Первое время Пу И и его свита в Тунляо находились в двух палатках. Затем их перевели в дом, огороженный глухим забором. Здесь пленники провели ночь с 19 на 20 августа 1945 года. А. К. Желваков был предупрежден: «Внешняя охрана, особенно ночью, будет обеспечена, но будьте внимательны. Мы не у себя дома. Здесь кругом китайцы. Кто они, мы не знаем, хотя относятся к нам хорошо. А с Пу И и его свитой обращайтесь вежливо, тактично!». Охрана считала их врагами. Рядовой Косолобов предложил А. К. Желвакову: «Товарищ младший лейтенант, прикокнуть бы его надо!». На что последовал резкий ответ: «Ты что?! Пу И нужен живым!».

* * *

В Тунляо к императору был прикреплен начальник оперативной группы майор Н. А. Кострюков. Вечер, часть ночи и следующее утро император и его свита провели в беседах. В общении с Кострюковым император вел себя очень просто и производил впечатление растерявшегося и перепуганного человека. На все вопросы он отвечал только после того, как обсуждал ответы с членами своей свиты и лишь на некоторые – сразу. Император заявил, что доволен окончанием японской узурпации Маньчжоу-Го, изгнание японцев с этой территории будет только на пользу маньчжурскому и китайскому населению, китайцы и маньчжуры приобретут свободу и независимость от японцев, китайцы, населяющие Маньчжурию, благословляют оружие Красной Армии. Пу И задал несколько вопросов, в том числе: сильно ли пострадали Ленинград, Москва и Сталинград от немецких оккупантов, интересовался московским метро, какой город лучше – Москва или Ленинград, и куда он будет направлен?

Беседа с майором Кострюковым изменила настроение императора. Он выражал удовлетворение тем, что находится в распоряжении Красной Армии, но беспокоился за свою судьбу. В 12 часов дня 20 августа 1945 года А. К. Желваков получил приказ сопровождать Пу И в Читу. После обеда всю группу посадили в двухмоторный самолет. Арестованные, в том числе и брат императора Пу Дэ, несли свои вещи. Сам император ни к чему не прикасался. 20 августа 1945 г. самолет прибыл в Тунляо. Летели без переводчика. У капитана Филатова был небольшой фронтовой разговорник, который помогал охране общаться с Пу И и его свитой. Во время перелета император держался хладнокровно. На аэродроме в Тунляо обеспечением безопасности Пу И занимался генерал-майор К. И. Филяшкин. Он сообщил, что самолет летит в Читу, на самом же деле группа полетела в монгольский город Тамцак-Булак, где их ждал другой самолет, действительно летевший в Читу.

В Чите императора и его свиту встретили и перевезли в Молоковку, на «Объект 30 (санаторий «Молоковка»), куда прибыли поздно вечером.

Л. П. Берия докладывал И. В. Сталину 22 августа 1945 г.:

«…Интернированные содержатся в благоустроенных жилых помещениях; снаружи здание охраняется специально выделенным подразделением воинской части; внутри здания наблюдение ведут оперативные работники управления по делам военнопленных».

Одним из первых Пу И на этом объекте встретил сотрудник НКВД С. М. Ленинцев – переводчик, китаец по национальности. Он вспоминал, что во время движения от аэропорта Читы до «Объекта 30» Пу И очень переживал, терялся в догадках, куда его везут. В Молоковке, услышав китайскую речь С. М. Ленинцева, он был очень испуган, решив, что он в Китае и будет убит. Всем пленным оставили личные вещи, которые не проверялись и не осматривались.

В беседах с представителями НКВД Пу И спрашивал, где находятся его родственники, опасался за их жизнь, просил советское командование доставить наиболее близких ему людей, оставшихся в городке Далицзыгоу, вблизи Тунхуа на корейской границе – брата, племянников, и слуг. Просьба эта была передана начальнику УНКВД по Читинской области генерал-майору и шифровкой направлена заместителю народного комиссара внутренних дел Союза СССР генерал-полковнику В. Чернышову.

* * *

В первой половине октября 1945 года (точную дату установить не удалось, по воспоминаниям Г. Г. Пермякова, Пу И провел в Чите около 45 суток) Пу И был отправлен на аналогичный объект в Хабаровск, где содержался в течение пяти лет на «Спецобъекте N 45», который отличался от остальных. Здесь в заключении находилось 142 генерала и 2 адмирала. Первым начальником этого объекта был майор А. Ф. Денисов. Переводчик Г. Г. Пермяков рассказывал, что Пу И только в середине декабря 1945 года был перемещен на «Объект 45», и из свиты императора на этот объект переместили не всех. Личный доктор и слуга были отправлены в другой лагерь, тоже в Хабаровском крае.

Условия жизни заключенных и интернированных на «Объекте 45» отличалась от тех, что были на «Объекте 30» под Читой. Здесь не было обслуживающего персонала, военнопленные и интернированные размещались в одном помещении, Пу И на втором этаже, а японские военнопленные (по словам Пу И), – на первом. Находясь в Хабаровске, император изучал русский язык, историю ВКП(б). При этом задавал много вопросов о русских царях.

Пу И готовили к выступлению в качестве свидетеля на Токийском процессе. На слушаниях в Хабаровске Пу И показал, что своим вторжением в Маньчжурию Япония преследовала цель политического, экономического и религиозного ее порабощения и подготовки военного нападения на СССР. В сопровождении оперативной группы МВД СССР 9 августа 1946 года Пу И был доставлен в Токио и помещен под советской охраной в особняке, предоставленном генералом Деревянко. В ходе процесса Пу И в присутствии представителя советского обвинения допрашивался главным обвинителем США и начальником следственного отдела Международного трибунала, подтвердив все ранее данные им показания.

* * *

В день прибытия Пу И в Токио все китайские газеты поместили его фотографию и отмечали значимость показаний бывшего императора для Токийского процесса. Газета «Майнити Симбун» 20 августа 1946 года отмечала: «Пу И с исчерпывающей ясностью показал, что Маньчжоу-Го была игрушкой в дьявольских щупальцах Квантунской армии». Газета «Токио Симбун» отмечала: «Пу И подчеркнул, что японцы ввели в Маньчжурии религию Синто насильственным путем». 6 сентября 1946 года Пу И под охраной прибыл во Владивосток и возвращен в Хабаровск на «Объект 45».

Император все время боялся, что его выдадут маршалу Чан Кайши. Стремясь снискать расположение советских властей и избежать более серьезного наказания, Пу И 10 мая 1946 года вторично заявил о своем желании передать Советскому Союзу часть своих драгоценностей и украшений (первый раз с просьбой принять от него ценности Пу И обратился несколько ранее). Его письмо от 12 мая 1946 года лежало на столе у И. В. Сталина. В заявлении Пу И советскому правительству значилось, что эти драгоценности он жертвует, «с тем, чтобы использовать их в послевоенном фонде восстановления и развития народного хозяйства СССР». Остальные ценности, как писал он в своих воспоминаниях, были спрятаны в двойном дне чемодана с его личными вещами.

* * *

7 февраля 1946 года императору исполнилось 40 лет, что отметили с размахом. Пу И даже намеревался жениться на русской женщине, но в этом ему было отказано. Чтобы чем-нибудь занять Пу И, ему, как и другим заключенным китайцам, выделили при тюрьме маленький участок земли на котором он выращивал зеленый перец, помидоры, баклажаны, фасоль, цветы и т. п.

Последний период своего заключения в Хабаровске император провел в более комфортных условиях. Он был отделен от основной группы заключенных и переведен на двухэтажную дачу военного советника Дальневосточного фронта на Красной речке, находившуюся в 12–15 км от Хабаровска.

1 июля 1950 года Чжоу Энлай в беседе с послом СССР в КНР Н. В. Рощиным заявил, что китайское правительство готово принять Пу И, если советское правительство сочтет это своевременным. МВД и МИД СССР выразили готовность передать Пу И и его свиту, и просили сообщить свои соображения о месте и времени передачи. В соответствии с приказом, начальник лагеря был направлен на ст. Гродеково Приморской железной дороги для сопровождения Пу И и его свиты и передачи их правительству Китайской Народной Республики.

В соответствии с постановлением Совета Министров СССР N 143–1302сс от 14 июля 1950 года, 3 августа 1950 года на ст. Пограничная представителю МИД Китая Лю Си были переданы бывший император Пу И и его свита, министры, генералы и чиновники бывшего правительства Маньчжоу-Го в количестве 58 человек и принадлежавшие им личные ценности.

Перед отправкой из Хабаровска советскими спецорганами были получены агентурные данные, что Пу И опасается за свою судьбу, ведет себя нервно и говорит о самоубийстве, к чему его склоняет его младший брат Пу Дэ. В связи с этим Пу И был изолирован от родственников и остальных военнопленных и интернированных и доставлен к месту передачи китайским властям под пристальным наблюдением. В пути Пу И вел себя нервно, мало спал, мало ел, а 1 августа в 17.00 попросил предоставить ему возможность повидаться с братом и другими родственниками, по которым он соскучился. Ему отказали, ссылаясь на то, что он недавно с ними расстался и увидится по прибытии на место. Китайский представитель Лу Си был проинформирован о поведении Пу И и о мыслях о самоубийстве, и попросил передать его после остальной группы и ценностей. Во время передачи Пу И попытался подать китайскому представителю руку, но последний сделал вид, что не заметил этого. Пу И несколько смутился, а при выходе из вагона обратился к подполковнику Клыкову и еще раз поблагодарил правительство СССР и Сталина за гуманное к нему отношение со стороны Советского Союза и при этом прослезился. Китайскому представителю были переданы личные ценности Пу И. Кроме ценностей, лично принадлежавших императору, в МВД СССР на хранении находились ценности, принадлежавшие бывшим министрам и чиновникам Маньчжоу-Го. Первоначально советское правительство намеревалось все эти ценности передать китайской стороне, но выяснилось, что на хранении в Оперативном Управлении ГУПВИ и УМВД по Хабаровскому краю находятся ценности на сумму в 949 000 рублей, из которых ценности на сумму 52 731 руб. принадлежат бывшим членам свиты императора, которых не планировалось передавать вместе с Пу И. Ценности, принадлежавшие Луй Жунхуану, Батмаеву, Жун Хоу, и Жен Жуйлин, были переданы в доход государства.

На следующий день после передачи китайским властям императора поезд с Пу И сделал короткую остановку в Чанчуне, затем в Шеньяне, а через час император прибыл в Фушунь, где и был помещен в местную тюрьму. Здесь он, как и остальные заключенные, был привлечен к работам – трудился на заводе по производству кокса, дробил уголь молотком.

Позже он вернулся в Пекин и в его честь Председатель Мао дал специальный прием. Пу И занимал некоторые должности в КНР и умер от рака в больнице в Пекине.

Содержание