— Эмик, дорогой — а ты меня любишь?

Супруга Герта мягко обняла своего мужа. Самым решительным образом отвлекая того от девственно чистого листа ватмана, безжалостно распятого на настоящем пыточном станке — станке, под названием инженерный чертежный центр. Массивная станина, сменные линейки из бука с белыми целлулоидными шкалами, стальной пантограф, большой щит из теплой липы, свободно вращающийся в двух плоскостях. Электрическая лампа на гибком основании, встроенный плоский пенал-готовальня для чертежных инструментов, изогнутый лоток для карандашей и еще кое-какие полезные мелочи. Вроде высокого поворачивающегося стула на колесиках и с удобно-изогнутой спинкой — немногие, очень немногие конструкторы могли позволить себе подобное. Директор станкостроительного производства смог, того даже и не заметив — для него это был всего лишь обычный, хотя и весьма удобный инструмент. Как ручка, как счеты, как лекала или там логарифмическая линейка… Вот только обычные счеты, если только они не золотые, тысячу рублей не стоят.

— Поговоришь со мной?

Иммануил Викторович Герт бережно снял с себя нежные оковы — но только для того, чтобы тут же их поцеловать. Вернул на место рейсфедер, стянул нарукавники, которыми пользовался уже скорее по привычке, чем из действительной необходимости, проверил прическу и усы, поправил галстук, и еще раз приложился к теплой ладошке супруги — с контрольным, так сказать, поцелуем.

— Люблю, золотце мое. Поговорю.

Хозяйка дома довольно улыбнулась, усаживаясь напротив мужа.

— Эмик. Меня спрашивают. У меня интересуются. А я даже не знаю, что отвечать!..

После отъезда Сонина со всем семейством в Москву, именно госпожа Герт стала неофициальной "первой дамой" Сестрорецкого фабричного сообщества (отдаваясь новому, но давно желанному делу всей душой). Статус же оный, кроме всего прочего, подразумевал: все, что она скажет своим подругам, должно быть если и не истиной в последней инстанции, то хотя бы просто — правдой.

— Что именно спрашивают, душа моя?

— После вашего вчерашнего большого собрания уволены пять начальников цехов, три мастера, без вести пропал счетовод, еще у одного начальника цеха приключился апоплексический удар и он умер прямо на своем месте… Как ты думаешь, что за вопросы мне задают?!..

Гладя на задумчиво нахмурившегося супруга, его половинка понизила голос и добавила легкие просительные нотки:

— С утра приходила Ксения Валерьевна, просить, чтобы их не выселяли из дома — хотя бы еще месяц, пока они не найдут себе нового пристанища. Сказала, что Олег Петрович очень подавлен, и абсолютно не понимает причин своего увольнения, плакала… Эмик, ну прошу тебя, объясни мне хоть что-то!..

— Хорошо. Только прежде, душа моя, распорядись о чае.

Все время, пока жена организовывала чай с обязательным (потому что любимым) брусничным вареньем в маленькой вазочке, Герт простоял у окна, наблюдая за дочерьми. Вернее, за своей старшенькой, весело перекидывающейся с подругой перьевым воланчиком. Причем игра в бадминтон не мешала Анастасии время от времени бросать озорные взгляды по сторонам — и особенное предпочтение отдавалось той самой стороне, где разговаривал с напарником Спиридон.

С немного испортившимся настроением вернувшись за стол, Иммануил Викторович сел, отпил из глубокой чашки и едва не поперхнулся — чай был настолько свежезаваренным, что просто обжигал.

— Кгхм!

Настроение опустилось еще на градус.

— Что же, начнем по порядку. Причиной вчерашних увольнений — и Олега Петровича в том числе, была, цитирую: "нелояльность нашей компании". Ты конечно понимаешь, кто именно это сказал?

Супруга медленно кивнула.

— И уверяю тебя, никакого недоразумения или же ошибки — их нелояльность была вполне убедительно доказана. Что касается начальника. Гм, бывшего начальника второго цеха и постигшего его несчастья, то Григорий Дмитриевич послал за врачом, едва увидев первые признаки удара. К сожалению, того не оказалось на месте — немного позже выяснилось, что он в этот день отбыл в Санкт-Петербург, пополнять аптечные запасы. Пока об этом узнали, пока прибыл медик из города — время было потеряно. Увы. Но это всего лишь трагическая случайность.

Подействовавшая на присутствующих подобно удару хлыста — Герт вспомнил, как он сам, время от времени скашивал глаза на кушетку, где дожидался врачебной помощи нач-два. Тихий хрип, синюшный цвет лица, перекошенного на всю правую половину, тоненькая ниточка слюны из уголка губ, невнятные конвульсивные движения левой руки… И тихие слова главного инспектора о том, что компания не потерпит даже малейшей нелояльности. Очень убедительные, и чрезвычайно доходчивые — настолько, что буквально вплавлялись в память огненными письменами. Тем временем побледневшая половинка Иммануила Викторовича прижала ладонь ко рту, другой рукой налагая на себя крест.

— Что касается счетовода, то исчез он не после собрания, а до него — за четыре дня, если быть совсем точным. Да и не пропал он вовсе…

Директор станкостроительного производства немного поколебался, решая, стоит ли раскрывать благоверной ТАКИЕ подробности, затем махнул рукой — его жена была большой умницей (в чем ему несказанно повезло!). К тому же хорошо понимала, что можно говорить подругам, а что нет, а посему заслуживала полной откровенности с его стороны. По данной конкретной теме, разумеется.

— За день до собрания пришел запрос касательно его личности, из столичной следственной части — по нему и отыскали. Вот только к тому времени он был уже двое суток как мертв — полиция нашла его на частной квартире, повешенным.

— Ох!

— Также на его теле были следы насилия… Дурная и темная история, одним словом. Александр Яковлевич, как узнал обо всем этом, сильно негодовал, сказав, что не допустит, чтобы смерть его служащего осталась безнаказанной.

Герт внимательно взглянул, и подвел черту:

— Все, кто вчера был уволен, того заслуживали. И кто знает — нет ли среди них виновного в смерти того несчастного счетовода?

Не давая подняться предводительнице всех фабричных (и некоторой части городских) дам, посчитавшей, что их разговор закончен, Иммануил Викторович пересел поближе и завладел ее рукой. Поцеловал, одновременно легонько щекоча жесткой щетинкой усов, и оставил ее пальчики в своих ладонях:

— Совсем забыл, душа моя. Вскорости к нам, в Сестрорецк, прибывает новый помощник начальника казенного оружейного завода. С семьей. Александр Яковлевич просил, чтобы общество приняло их с особенной теплотой и радушием — полковник Мосин, Сергей Иванович, и его супруга, Варвара Николаевна, очень достойные люди.

Получив в качестве положительного ответа теплую улыбку и еще раз поцеловав нежное женское запястье, станкостроитель проводил свою опору и половинку долгим взглядом и вздохнул. Он не сказал, что семьям уволенных грозила полная нищета. А главам этих самых семей и вовсе долговая яма, этот пережиток темного прошлого — если конечно, они не выплатят прописанные в их контрактах неустойки. За нелояльность, за ущерб репутации компании, за прямой вред работодателю… Список пунктов в данном случае был устрашающе велик.

— Н-да, велик.

Вот только жалости к ним почему-то не было. Может, он очерствел сердцем? Или просто безоговорочно поверил во все доказательства, предоставленные Долгиным? Мужчина машинально повторил врезавшиеся в память слова:

— Передача сведений, составляющих коммерческую тайну, сторонним лицам и небрежение должностными обязанностями. Господи, ну ведь взрослые же люди — чем же они думали, идя на все это?

Но недолго мысли о их нелегких теперь судьбах занимали светлую голову инженера-станкостроителя — были дела и поважнее. Мало кто знал, но вслед за большим заседанием состоялось малое, для небольшого круга лиц. И вел его уже не Долгин, а сам владелец компании. Компаний!.. Герт прикрыл глаза и погрузился в воспоминания:

— Рад вас приветствовать.

Мужчины, меньшая часть из которых видела друг друга в первый раз, дружно расселись вокруг вытянутого овального стола, поглядывая друг на друга — причины, по которой они собрались, никто не знал.

— Приступим. Господа! Ни для кого из вас не секрет, что наша компания стремительно развивается. В самом начале она являлась исключительно оружейной, затем добавились станки и немного машиностроения. Затем появился интерес к собственному химическому и электрическому производствам, к ним добавились иные, вполне перспективные направления… Мы растем, господа, и это радует.

Мужчины замерли, буквально впитывая каждое слово.

— Я думаю, в связи с этим будет вполне разумным и своевременным произвести некоторые перестановки и назначения, немного реорганизовав систему управления нашей компании.

Над столом повисла вязкая тишина.

— Итак. Каждый из присутствующих здесь возглавит конкретное направление деятельности компании, и получит определенную свободу в делах финансового и управленческого толка. Все вы вместе будете составлять совет директоров, подотчетный мне, и четырем моим заместителям. Первый из них — Андрей Владимирович Сонин, заодно будет курировать управляющих заводами в Кыштымском промышленном районе. Второй — Григорий Дмитриевич Долгин, на его плечи ложится вопрос охраны наших предприятий от посторонних и воров.

Рядом с господином главным инспектором тихонько шелестнул листком блокнота уже его заместитель, Иван Иванович Купельников, воспринимаемый многими за простого секретаря.

— Горенин, Аристарх Петрович, заместитель-три.

Директора скрестили взгляды на главном аудиторе компании, уже догадываясь, какое именно направление он возглавит. Ведение и проверка всей бухгалтерии? Угадали, но не совсем:

— …так же возглавит Русскую торгово-промышленную компанию.

— Лунев, Вениамин Ильич, последний из моих заместителей, а по совместительству и директор юридического департамента компании.

Главный стряпчий оглядел всех орлиным взором.

— Далее, Иммануил Викторович Герт. Станкостроение общего направления.

— Лазорев, Аркадий Никитич — высокоточные станки и приборы.

Станкостроители переглянулись между собой и довольно улыбнулись.

— Карл Фридрих Бенц — автомобильное направление.

Германский инженер в замешательстве поглядывал по сторонам — для него такие заседания были внове.

— Фрейденберг, Михаил Филиппович — электротехника и телефония.

Поименованный тут же скосил глаза от своего товарища, господина Мосцицкого — и заместителя, и соавтора по работе над автоматической телефонной станцией. Между прочим, работа эта подходила к своему логическому завершению… Освобождая время для других интереснейших проектов.

— Лунев Геннадий Арчибальдович — аграрное направление.

— Лунев Виктор Вениаминович — деревообрабатывающее.

Два кузена обменялись поздравляющими взглядами.

— Браунинг, Иван Михайлович.

Сильно обрусевший и немного пополневший американец, в последнее время несколько позабывший свои привычки правоверного мормона, деловито осмотрелся и непроизвольно кивнул. Нашедший в Российской империи полную свободу для творчества и не менее полное утоление своей страсти заядлого охотника (благо, лесов и полей в империи всегда хватало) он был полностью доволен всем, что случилось с ним за последние полгода. Россия — страна поистине больших возможностей! По крайней мере, для него.

— Оружейное направление.

Не названными остались всего трое. Но не потому, что о них забыли — нет, просто им не было нужды становится членами Директората. Борис Григорьевич Луцкой уже месяц как возглавлял конструкторское бюро имени себя, имея в планах усердную работу над всеми типами и видами моторов. Владимир Ефимович Грум-Гржимайло (дал же бог фамилию!) все так же по-прежнему руководил им же и созданным Институтом Сталей и Сплавов. И категорически не желал отрываться от интереснейших исследований и важнейшей научной работы ради каких-то там заседаний. Ну а Греве, Валентин свет Иванович, бессменный порученец, а временами даже и соавтор его сиятельства, так и оставался в прежней своей роли. Личного порученца и соавтора.

— На этом пока все, господа — директоров химического и фармакологического направлений я представлю вам несколько позднее. Теперь что касается вопросов финансирования и управления, а так же внутреннего взаимодействия…

Бум!

Вздрогнув о неожиданности, хозяин дома вынырнул из воспоминаний и недоуменно оглядел кабинет, выискивая источник столь странного звука. Встал, подошел к окну, и стал свидетелем весьма занимательной картинки: Спиридон как раз нагибался и протягивал руку к серо-синему воланчику, а та, что "по ошибке" послала его вначале в стекла папенькиного кабинета, а потом и почти под ноги папенькиного же охранника, стояла в ожидании, и довольно улыбалась. Шалость?.. Или тут было что-то другое? Иммануил Викторович еще раз оглядел площадку перед домом, проследил, как воланчик вернулся в руки дочери и пробормотал:

— Маленькие детки — маленькие бедки. Большие дети… Да уж, выросла.

Вернулся к столу, и натягивая нарукавники, вздохнул: через год-другой еще две дочки подрастут.

— Н-да, маленькие детки!..

***

Стоило посетителю зайти в кабинет, как на лице министра путей сообщения Российской империи, Сергея Юльевича Витте, расцвела радостная улыбка.

— Добрый день.

— Определенно добрый, Александр Яковлевич.

Последние полгода отношения его превосходительства с обществом как-то не складывались — немного мешал скандал, возникший после того, как он, вопреки всем советам и предостережениям, сочетался законным браком с Матильдой Исааковной Лисаневич, урожденной Нурок. Не смутил его и конфликт с ее первым мужем, которому почему-то не понравилось, что за его женой ухаживают (причем так, как будто его и вовсе нету в природе), и необходимость удочерить ребенка… А вот высший свет империи брак министра с разведенной особой еврейского происхождения не одобрил — вплоть до того, что жене объявили бойкот, а мужу общественное "Фе!".

И тем ценнее был каждый аристократ, относящийся к нему даже не хорошо — просто нейтрально. Князь Агренев, кстати, относился к первой категории. Мало того, он сам попросил о встрече, и Сергей Юльевич намеревался сделать все, что только от него зависит, чтобы шапочное знакомство с восходящей звездой русской промышленности превратилось в личные доверительные отношения. Ибо только личные связи что-то и значат в этом сумасшедшем мире, только они всегда с тобой, и только их не может отнять никто — в отличие от всего остального.

— Для начала, позвольте вас поздравить, Сергей Юльевич.

Потомок балтийских немцев признательно кивнул, принимая эти слова насчет его бракосочетания. Как оказалось, он несколько поторопился:

— Ведь насколько я понимаю, ваш перевод в министерство финансов вопрос уже решенный, не так ли?

Витте непроизвольно выпрямился. Если этот вопрос и был решен, то он уж точно ничего об этом не ведал. Шутить же подобными вещами… Князь в подобном не был замечен, ни единого разу. А значит, его слова вполне могли быть правдой. Определенно, встреча уже становилась полезной!..

— Время покажет, Александр Яковлевич. Как ваши дела с военным ведомством?

— Благодарю, более чем хорошо.

Посчитав, что обязательное по этикету вступление они уже вполне проговорили, министр расслабил спину и откинулся в кресле, намекая собеседнику, что можно уже и опустить ненужные формальности. Тот не заставил себя ждать, так же откинувшись на спинку и поигрывая невесть как и когда появившейся в руках визитницей.

— Сергей Юльевич, дело, с которым я к вам обратился, достаточно сложное. Вернее будет сказать, несколько дел. Но, по моему твердому убеждению, помочь в них можете только и исключительно вы.

— Право же, Александр Яковлевич, всем, чем только смогу.

— Это радует. Так вот, мне требуются… Советы.

Главный железнодорожник империи подумал, что ослышался.

— Простите, что?

— Мудрые, взвешенные и своевременные советы. Видите ли, я подумываю о ряде прожектов, и в их осуществлении мне будет крайне необходимы консультации знающего, опытного человека. Например, мне бы очень хотелось акционировать ряд своих заводов.

Витте тут же сделал мысленную стойку. На предприятия князя уже давно "облизывались" банкиры Франции, Германии и Бельгии (а в последнее время и англичане начали интересоваться), вот только он и слышать не хотел о продаже даже малейшей части своего дела. А тут!.. Ведь акции подразумевают их обращение на бирже, котировки, куплю-продажу… И дивиденды. Если верить слухам, очень недурственные, причем на фоне кого угодно — торговля оружием, это, знаете ли, дело такое. Гхм, денежное. Очень.

— Но вот даже и не знаю, как к этому подступиться. Как и к учреждению собственного банка — небольшого, исключительно для обслуживания собственных интересов.

Рядом с локтем посетителя (но так, чтобы министру прекрасно было видно) появился небольшой блокнотик веленевой бумаги, с пометками. Вернее пометкой, состоящей из пары предложений и нескольких цифр. Очень интересных цифр!..

— Гм, понимаю. Что-то еще?

— Конечно. В последнее время ходят некие слухи…

Счастливый муж несколько напрягся.

— О возможном создании Отдельного корпуса пограничной стражи. Мне, в прошлом ротмистру этой самой стражи, было бы приятно получить контракт на вооружение и обеспечение амуницией такого корпуса. Разумеется, лишь в том случае, если слухи все же окажутся правдой.

Гость улыбнулся, показывая, сколь мало он в это верит — и перекинул страничку. На новом листе, опять же обнаружилось короткое предложение и две цифры с математическим знаком. Десять процентов… Кто-то бы подумал, что это от суммы возможного контракта, но собеседники были слишком хорошо воспитаны, чтобы думать друг о друге столь дурно.

— Далее, как вы наверно знаете, у меня есть интерес в окрестностях Москвы. На мой, возможно дилетантский взгляд — этому городу явно не хватает окружной железной дороги. Я даже помыслить не могу, насколько бы это оживило московскую промышленность! Мало того, множество столпов московского купечества считают точно так же.

Витте обласкал взглядом итоговую цифру под целым столбиком различных сумм "за понимание", пробежался по фамилиям тех банкиров и первогильдейских купцов Москвы, что решили скинуться на благое дело строительства окружной дороги, и с максимальным радушием улыбнулся. Какой разговор у них складывается, какой разговор!

— Следующие два вопроса очень важны для меня, и я буду ОЧЕНЬ благодарен за любой ваш совет. Вы несомненно знаете, что я владею кое-какими землями на Дальнем Востоке империи.

— Ну как же! Наслышан.

— Когда там.

Князь легонько покосился вначале на потолок, а потом перевел взгляд на большой портрет императора:

— Примут решение о строительстве Амурской железной дороги, я бы хотел выступить в роли подрядчика этих работ.

Министр путей сообщения, почему-то чувствуя себя полным дураком, задал (не мог не задать!) уточняющий вопрос:

— А что, разве подобное планируется?

— О, я оговорился. Конечно же — ЕСЛИ примут решение.

Вместе с ответом шелестнул очередной листок.

— Но транссибирская магистраль уже строится, и я нахожу крайне привлекательным подряд на Кругобайкальский участок.

Игнорируя странный взгляд чиновника, князь доверительно поделился:

— Всегда хотелось попробовать свои силы в прокладке тоннелей. И компаньон мой, господин Нечаев, желает того же самого — он, кстати, ко всему прочему еще и отменный мостостроитель.

— Ну и последнее. Возможно, этот вопрос покажется вам немного странным, но все же — как вы думаете, принесло бы пользу введение небольшого налога на ввоз дешевого охотничьего оружия иностранных производителей? Года через два-три.

Витте неопределенно пожал плечами.

— В нашей жизни возможно все, дорогой Александр Яковлевич.

— Несомненно.

Собеседники еще немного поговорили, обсуждая возможные превратности судьбы на примере отдельных представителей аристократического сообщества, затем посетитель ушел, а хозяин кабинета и министерства остался. Отмахнувшись от помощника и приказав не беспокоить его ближайшие четверть часа, Сергей Юльевич открыл блокнот, так и оставленный рассеянным князем на столе, и начал листать.

— Так. Так!.. Недурно.

На пятой странице его взгляд просто залип, раз за разом пересчитывая нули. Хотя там и считать-то нечего было, всего шесть, с предваряющей их троечкой. А на седьмой — двоечкой, и все с тем же количеством аккуратно выведенных ноликов. Три миллиона и два — хорошие, очень гармоничные суммы. А выраженные в виде банкнот, они и вовсе приобретали глубинный, просто невероятно прекрасный смысл. Притом что были и другие странички, с другими циферками — не такими четко определенными, но тем не менее. Тоже очень даже ничего!

— Да-с! День сегодня определенно хорош…

И кто говорил, что "сестрорецкого затворника" трудно понять? Очень даже можно. Да и не такой уж он и затворник — чтобы знать кое-какие сплетни, надо буквально жить в столице, постоянно вращаясь в высших кругах. И деловой стиль у него ничуть не странный, а вполне даже обычный. Вот только не для тихой и патриархальной империи, а для энергичных и стремительно развивающихся Североамериканских штатов. Ну, так и что с того, если русский аристократ перенял кое-что хорошее за границей?

Тихое поскребывание по двери отвлекло министра путей сообщения от важных размышлений — все же его помощник свое дело знал отменно, и застаиваться в ожидании просителям-посетителям не давал. Тихо зашел, ровно на пятнадцатой минуте указанного срока, четко кивнул, увидев разрешение продолжить прием, вышел — а Сергей Юльевич Витте, убирая блокнот во внутренний карман вицмундира, мимолетно улыбнулся.

Определенно, и день неплохой, и жизнь потихоньку налаживается…

***

Жарким, но отнюдь не солнечным днем, когда время уже изрядно перевалило за полдень, из темных и прохладных глубин фабричного складского комплекса вышел господин Долгин. В руке у него был небольшой, плоский, и очень стильно выглядевший чемоданчик, на лице лежала печать некоего предвкушения, а во рту дымилась тонкая ароматная сигарилла — как и командир, он курил редко и исключительно для собственного удовольствия. А еще, как правило, после сытного обеда — и в этот раз все условия были выполнены. Впрочем, тоненький цилиндрик с ароматом ванили не успел прогореть и наполовину, как был безжалостно выброшен, а потом еще и растерт каблуком сапога по глинистой земле фабричного стрелкового полигона. Беззвучно расстегнулись два замочка, откинулась крышка — и Григорий, тихонько насвистывая довольно-таки невнятную мелодию, принялся за сборочные работы. Уперся в стойку изогнутый кусок дерева, на него прищёлкнулась одна железяка, другая, к ним привинтилась третья… И как-то так вдруг оказалось, что он держит в руках небольшой карабин, с непропорционально толстым стволом. Впрочем, калибр у ствола было вполне маленьким — как раз под револьверную пулю армейского Смит-Вессона. А вот гильзы опять были нестандартными, длиной в сорок пять миллиметров, так что по размерам они скорее смахивали на винтовочные. Если бы не отсутствие закраины и присутствие проточки. Ни пистолетные, ни винтовочные, ни револьверные — непонятно что, очередная придумка Валентина Ивановича Греве. Впрочем, господин главный инспектор в такие высокие материи не углублялся, с него достаточно было и того, что сей агрегат исправно работает. Так что он спокойно набил сразу четыре магазина, вставил первую, и без особой спешки отстрелялся с открытого прицела по мишени, расположенной на стометровом рубеже.

Чпок! Чпок! Чпок! Чпок! Чпок! Чпок! Чпок!..

Ненадолго прервался, разглядывая в монокуляр хорошенько издырявленную "голову" мишени, довольно хмыкнул, одновременно подкручивая кончики усов, и закрепил полученный результат остальными тремя магазинами. Опять монокуляр, поглаживание усов, набивка магазинов… Только на сей раз предстояло "обидеть" мишень на стопятидесятиметровой отметке, так что к карабину добавилась новая деталь — из чемоданчика появилась длинная трубка оптического прицела, чуть-чуть проехалась кронштейном по коротенькой направляющей планке Агренева, и щелкнула, окончательно становясь на свое законное место.

— Ну-с, приступим.

— Григорий Дмитрич!

Стрелок вздохнул, беззлобно помянул чью-то мать и повернулся на зов, спокойно поджидая приближающегося вестового:

— Ну чего опять стряслось? Или вы там уже и полчаса без меня прожить не можете, ироды?

Запыхавшийся от быстрого бега охранник несколько раз откусил воздух, и почти без остановки выпалил:

— С проходной номер два звонили, просят вас срочно подойти!

— Так, оружие и чемоданчик ко мне в кабинет. Лично отвечаешь!

Теперь уже сам Долгин побежал — правда, только до ворот полигона. Если спешащий со всех ног охранник — дело в общем-то для всех вполне привычное, то главный инспектор своим забегом вызовет как минимум волну пересудов. Так что широкий шаг и невозмутимое спокойствие на лице. А еще множество догадок и предположений, теснящихся в голове. Проходная номер два располагалась в самом начале того самого поселка, в коем проживало все фабричное (и не только) начальство, охрана там была опытная, и по пустякам его дергать не стала. Командир с утра сильно хмурый был, обмолвился, что весточка пришла про дочку. Вроде как простыла. Герт из столицы должен был вернуться… Неужели опять напали? Или кто-то из поднадзорных "дятлов"-осведомителей что-то почуял и умудрился сбежать?! Короче, как он проделал весь путь до нужного коттеджа, Григорий потом так и не вспомнил — главное, что сделал это быстро, а остальное ерунда.

— Докладывай.

— Где-то с полчаса назад нам послышалось, как будто кто окошко выхлестнул.

Старший охранник показал, откуда именно донесся подозрительный звук — из коттеджа хозяина фабрики, со второго этажа. Даже конкретное место можно было угадать, не особо напрягаясь: то самое, где окно щерилось крупными осколками стекла. От таких новостей главный инспектор мгновенно напрягся, готовый бежать и стрелять.

— Это изнутри, бутылкой. Мы до Глафиры — мол, так и так, что у тебя в хозяйстве-то творится? А она толком и ответить не смогла, испуганная какая-то. Ну, мы службу знаем, я сразу вестового к вам, а сам поднялся до кабинета, да тихонечко посмотрел — командир спокойно себе сидит, жив и здоров. Даже вроде спит, прямо в кресле. Я на всякий случай экономку поскрестись в дверь отправил, узнать, все ли в порядке — так он даже не просыпаясь так рыкнул, что не приведи господь! Ну, мы вниз, и вас ждать. Вот.

— Благодарю за службу.

— Рад стараться, вашбродь!

Дверь в дом оказалась незапертой, а Глафира Несторовна и впрямь была слегка напугана — такая бледность на лице для нее обычно была не характерна. Увидев того, кто точно знает — что делать и как быть, женщина едва не расплакалась от охватившего ее облегчения. Сразу соваться к другу Григорий не стал, предпочел прояснить обстановку. А то мало ли?..

— Докладыва… Тьфу! Рассказывай, что знаешь.

В изложении экономки события, превратившие всегда выдержанного, вежливого и очень доброжелательного к прислуге хозяина в гневного демона, начинались с визита господина Лунева. Вернее, с его отбытия — примерно через полтора часа после оного она услышала громкий шум и треск из гимнастического зала. Подумала, что шалит малолетняя воспитанница Хозяина, зашла навести порядок… Все, на этом осмысленная часть повествования закончилась. И начались обильные слезы, перемежаемые невнятными всхлипами:

— Как глянет!.. А глаза-то бешеные! Я думала, на месте прибьет. А в зале-то, господи, ужас какой! Потом раз, и стекло посыпалось!.. Григорий Дмитрич, это что же это, а?

— А ну-ка цыц! Руки по швам, грудь вперед!

Непривычная к таким утешительным словам, бедная женщина сначала выполнила команду, и только потом поняла, что именно от нее требуют.

— Успокоилась? Пойдем, покажешь, что там с гимнастическим залом приключилось.

Через пять минут, оглядывая хорошо знакомое место для тренировок, господин главный инспектор только и смог, что удивленно присвистнуть — ибо с залой приключился ее хозяин, князь Агренев. Изрубленные и переломанные перекладины шведской стенки, расколотая и пришпиленная топориком к стене мишень, россыпь метательных ножей на полу, поваленные станки со штангами и прочими мудреными спортивными снарядами…

— Да, изрядно.

Отставной унтер-офицер ткнул ногой в кучку песка и опилок, качнул наполовину перерубленный боксерский мешок, и с некоторой натугой вытащил из него драгунскую шашку. Повертел ее в руках, рассматривая загубленное на корню лезвие, покачал головой. Порыскал взглядом, пересчитывая холодную сталь, и почти сразу нашел одинокий эфес сабли — той самой, что когда-то сам же и подарил сиятельному ученику. Увы, клинок златоустовских мастеров не перенес близкого знакомства с деревянным болваном, который князь иногда в шутку обзывал довольно странным ругательством — "макиварой". Впрочем, деревяшка тоже не пережила этой встречи, и теперь ее можно было смело выкидывать — как и второй мешок для битья, от которого осталось много песка и опилок, да груда испластанной вдоль и поперек кожи.

— Это что ж за вести-то такие Лунев привез?..

Аккуратно прислонив к стене изуродованный клинок, Григорий внезапно вспомнил и о других обитателях дома:

— Где все?

Умница экономка поняла вопрос как надо:

— Ульяна с гувернанткой еще на занятиях, Даша со мной, на кухне.

— Тогда так: дверь закрыть, и никого сюда не пуска…

Начальство уперлось взглядом в вывороченную с корнем защелку, и замолчало.

— М-да. Я попозже пришлю кого из охраны, поможет при уборке. Рот на замок, ключ выкинуть — и горничную о том же предупреди. Понятно? Все, ступай, дальше я сам.

Чем ближе Долгин подходил к кабинету, тем легче и тише становились его шаги — и все равно, незаметно подобраться к хозяину дома не получилось. Вернее, получилось бы, если бы он удовольствовался небольшой щелью между дверью и косяком, в которую прекрасно было видно, как фабрикант дремлет в своем удобнейшем кресле. Увы, в полном соответствии с правилом "лучшее враг хорошего", он захотел улучшить невеликий обзор кабинета, надавил чуть посильнее — и каким-то образом это действо разбудило князя.

— Заходи.

Еще только переступая порог, господин инспектор уже был готов увидеть такой же образцово-показательный разгром, как и в покинутой недавно зале — и был немало обрадован, когда оного так и не увидел. Все было так, как и всегда, и даже легкий сквознячок был вполне привычен. Разве что, обычно его друг предпочитал просто открыть створку, а не высаживать оба стекла зараз. Кашлянув для затравки разговора, Григорий нейтрально поинтересовался:

— Случилось что, командир?

— Случилось?..

Князь словно бы в задумчивости склонил голову набок, а затем и поставил на подоконник бутылку, что до этого держал в руках. Пустую. Многоопытный Долгин тут же опознал итальянскую граппу, затем припомнил, как охрана показывала ему остатки тары из-под шотландского виски, и едва сдержал свое изумление. Общий литраж напитков, бултыхающийся в желудке хозяина дома, внушал уважение — как он еще и разговаривает-то? По всем статьям мычать должен, или спать мертвецким сном.

— Скажем так, Гриша — у меня слишком живое воображение.

Для постороннего человека его сиятельство был вполне трезв, и держался вполне обычно, но его единственному другу было прекрасно видно — князь Агренев был пьян. Причем просто до изумления.

— Иди сюда. Вот скажи мне, ты видишь это поле?

Григорий немедля согласился, что видит. Более того, он даже иногда ходит по этому самому полю — а недавно и вовсе костер на нем жег, с мальчишками из поселковой клубной команды.

— Нет, не то. Представь — оно от края до края заполнено младенцами. Мертвыми. Один к одному, рядами и шеренгами…

— Да что ты такое говоришь, командир, какие там младенцы. Поспать бы тебе надо, а?

Вместо ответа Александр кивнул на стол (и чуть-чуть покачнулся при этом — движение вышло для него нехарактерно резким), указывая на раскрытую примерно посередине укладку:

— Мне сегодня Вениамин Ильич кое-какую статистику привез.

Фабрикант ненадолго "завис", вроде как что-то там обдумывая, затем отправился к бару. Медленно, аккуратно, зато верно. Добрался. Роняя большую часть собрания прямо себе под ноги, выбрал и всего со второй попытки открыл ром — после чего, все так же пренебрегая хрусталем бокалов, хорошенько отпил, а затем и еще раз. С сомнением посмотрел на литровую бутыль, дернул щекой, но менять крепчайший самогон с солнечной Ямайки на что-то более вкусное все же не стал:

— Хорошая статистика, да. По урожайности. По рождаемости. По продолжительности жизни — причем все это с разбивкой по губерниям. И по смертности. Двадцать седьмая страница, третья сверху строчка. Читай!

Гриша послушно пролистал, нашел, и читал вслух, пока не осекся от понимания — что же именно он оглашает вслух:

— Так же надо отметить, что из каждой тысячи умерших обоих полов, на детей в возрасте до пяти лет приходится в среднем 606,5 покойников… Ээ?

— Вот так, Гриша. По пятидесяти центральным губерниям, такой вот сухой статистики набирается на двести пятьдесят тысяч могилок, да еще с солидным хвостиком. Каждый год. Так это только до пяти лет посчитали — а ведь и потом дети тоже умирают. Какое уж тут поле, до горизонта все устлано будет. Во все стороны.

Бздамс!

Ром бурым пятном разлетелся по дубовой панели, а князь зашипел, полыхая глазами:

— Да как они смеют это терпеть! Знать, и ничего не делать?! Жить спокойно, когда каждый год целая армия младенцев в землю ложится!!!

И тут же потух:

— Каждый год. Ненавижу…

Короткая вспышка ярости окончательно выжгла у Александра последние остатки сил — а заодно позволила увести его из кабинета. Правда, сомнительную идею начет того, что надо бы все-таки немного поспать, хозяин сходу и категорически отверг. А вот посидеть в сауне, да заодно обсудить кое-какие дела согласился. Почти самостоятельно спустился по лестнице в подвал, скинул жилетку и туфли, присел на лавку…

— Уф!

Не рискнув пока как-то шевелить окончательно уснувшего (наконец-то!) князя, Григорий осторожно покинул обшитое липой помещение. И вполне ожидаемо, тут же наткнулся на экономку в кампании горничной.

— Глафира, можешь приступать — и чтобы сегодня же все сияло и блестело. Александра Яковлевича не тревожить, ни под каким видом! Кто бы там к нему не пожаловал, пока сам не проснется, никого не пускать. Будут спрашивать — устал, заснул. Стекло же от ветра разбилось. Вопросы?

Экономка энергично потрясла головой, показывая — нету у нее вопросов, совсем. Горничная вообще словно язык проглотила, правда, компенсировав это сильно расширенными (и заметно заплаканными) глазами. Обе они, услышав четкие и ясные указания, явно испытали приступ всеохватывающего счастья.

— Чего стоим?!

Провожая взглядом засуетившиеся женские фигурки, мужчина отчего-то вспомнил свои казачьи корни. Вернее кое-какие испытанные, проверенные еще отцами-дедами способы лечения накатившей вдруг тоски-печали. Опять поднялся в кабинет, убрал все документы со стола в сейф, захлопнул его дверцу и навел порядок в баре (не забыв при этом налить себе небольшой стаканчик водочки). Медленно выцедил сорокаградусное лекарство. Выдохнул, вздохнул, и с неподдельным сожалением пробормотал, этак тихо-тихо:

— Наташку бы ему под бок, первейшее дело… Иэх! Ну Лунев, подсуропил!..

***

— Хух, ну и ливень!

Двое мужчин ввалились (иначе и не скажешь) в одну из московских лавочек, торгующих готовым платьем. Мужским. Вот только приказчик отнюдь не торопился навстречу покупателям — ему хватило и одного взгляда, чтобы сразу оценить платежеспособность возможных клиентов. Один был одет с немалым вкусом, и ОЧЕНЬ дорого. В такой одежде впору было по банкирской Ильинке разгуливать, или на Мясницкой, в одной из крупных контор посиживать, в кресле управляющего. Другой внешностью своей больше всего походил на молодого купчика, или, еще верней, преуспевающего собрата-приказчика: худощавый, невысокий, одетый в почти черный от впитавшейся влаги сюртук, темно-серые брюки, заправленные в черные козловые сапожки и серый же картуз. О том же свидетельствовали и серебряные часы на аккуратной цепочке, аккуратно заправленные в "часовой" кармашек светло-серого жилета.

Чтобы вывешенный и выложенный на длинных полках товар заинтересовал таких покупателей, требовалось, по крайней мере, небольшое чудо — например, одномоментное исчезновение всей их верхней одежды. Исключая портмоне, разумеется. Только тогда костюмы для небогатых мещан и разночинцев могли получить хоть какой-то шанс покинуть его лавку.

— Чем могу помочь господам?

Богач даже не повернул голову в его сторону, продолжая стряхивать с себя дождевую влагу, а вот второй отреагировал вполне ожидаемо — живенько повернулся и с непроницаемым лицом заявил:

— Мы пока не осмотрелись.

Затем покосился на длинные нити ливня, яростно секущие серые каменные плиты мостовой, и повернулся к своему спутнику. Что-то тихо предложил, получил такой же тихий ответ и едва заметно улыбнулся, согласно кивая. Минут через пять, когда ярость стихии закончилась так же резко, как и началась, оставив после себя шумные потоки мутно-мусорной воды, приказчик решился предложить господам или что-то уже приобрести (два раза ха-ха), или уже покинуть его заведение. Из которого обычно никто без покупки не уходил — и неважно, хотел ли он тратиться, или же нет. Дюжие зазывалы вцеплялись в зазевавшихся прохожих не хуже капкана, буквально затаскивая их к своим приказчикам, которые если и уступали чем-то красномордым здоровякам, так только в телосложении да умении высокохудожественно сквернословить. А вот по части продать что-то — могли дать им изрядную фору, и все равно остаться в несомненном выигрыше, так как умудрялись пристроить любую, даже подгнившую тряпку, под видом первосортного товара. Поправка — обычно могли. Но не связываться же с приказчиком, знающим, что и как не хуже него самого? И уж тем более не стоило быть настойчивым в отношении господина, одежда которого стоила несколько сотен рублей. Такому продавать что-то из обычного ассортимента лавки было то же самое, как на скачках поставить на "темную" лошадку — то ли выиграешь, то ли проиграешь, шансы одинаковые. Вот только ни один скакун не вернется, чтобы выразить неудовольствие неудачной ставкой — а БОГАТЫЙ господин это сделает непременно. Или напишет заявление в полицию, что еще хуже.

— Черт знает что!

— Григорий Дмитрич?

Поименованный так сжал в руке собственный сюртук и еще раз ругнулся, только уже сквозь зубы — между пальцами просочились крохотные капельки воды. А затем вскинул голову, пройдясь взглядом по длинному ряду вывешенной одежды, нашел более-менее подходящее по цвету и крою, и шагнул поближе. Недолго повыбирал, тут же примеряя понравившиеся сюртуки прямо на себя, почти не глядя прихватил рубашку и прошествовал в кабинку для переодевания.

— Кхм. Стоит ли, Григорий Дмитрич?.. Товарец здесь не вполне…

Тресь!

Над занавесочкой пролетел спутанный комок белой ткани.

— Приказчик! Еще рубашку. И не то дерьмо, что попалось мне в первый раз! Тимофей Алексеевич, будь добр, проследи.

Второй экземпляр нательного белья устроил покупателя больше (хотя бы тем, что у него не расходились швы). Еще через несколько минут привереда откинул плотную шторку, и вышел на середину помещения, встав напротив большого зеркала. Повернулся одним боком, другим, удовлетворенно качнул головой, и совсем было собирался произнести что-то довольно-хвалебное (по крайней мере, приказчику хотелось бы на это надеяться), как заметил какой-то непорядок в своем отражении. Слегка нахмурился, поглядел еще раз, а затем сделал такое движение руками, словно бы собирался кого-то обнять. Резко.

Тресь!

Важный господин такому звуку явно не обрадовался. Стягивая с себя сюртук, у которого образовалась неплохая "вентиляция" по бокам, он чуточку недовольно, но по-прежнему добродушно попенял:

— Ты что же это мне, голубчик, всякую ерунду подсовываешь? Никак зубы лишние?

У работника торговли на такую претензию едва не отнялся язык. Но не от стыда: плотную фигуру мужчины охватывали ремни, складывающиеся в подобие упряжи. На которой, в свою очередь, крепилась кобура для пистолета — слева, и пара длинных узких карманчиков справа. И не только крепилось, но и не пустовало, тускло поблескивая вороненой оружейной сталью. В голове как будто щелкнуло, и все стало на свои места: заметная военная выправка, господские манеры, и явная привычка приказывать. К нему пожаловал богатый отставник! У зазывалы (подрабатывающего иногда и вышибалой), при виде такой картины тоже сделалось нехарактерно задумчивое лицо. Словно бы он в первый раз в своей жизни задумался, не следует ли ему сбегать до ближайшего постового-полицейского. Зубы ведь того, не казенные.

— Виноват-с!!! Больше не повторится!!! Сей момент все исправим, ваше благородие!

Тут же словно из воздуха соткался брат-близнец дырявого сюртука, только сшитый гораздо добротней (и не гнилыми нитками). Да и сидел он на покупателе не в пример лучше — ни морщинки, ни складочки.

— Ну вот, другое дело. Вот это.

Удоволенный, и оттого резко подобревший мужчина небрежно кивнул на прежнюю свою одежку, висящую на деревянной перекладине рядом с примерочной кабинкой, и уронил на прилавок перед собой темный картонный прямоугольник-визитку.

— Доставите по адресу. Сколько там с меня?

— Четвертная, ваше благородие!

— Кхм?!

Предатель купеческого сословия, молчавший практически все время, что находился в лавке, негромко кашлянул и скептически выгнул бровь. А в руках у него… Воистину, нет хуже врага, чем бывший друг! Ну или хотя бы коллега. Купчик держал в руках сапоги с особенными подметками — предназначенными для особенных покупателей. Тех, кто сильно торопился, или недавно пожаловал в первопрестольную, и не знал некоторых особенностей местной жизни. Другим продавать обувь с подметками из начищенного ваксой картона было трудновато.

— Виноват-с, ошибочка вышла! Со скидочкой аккурат пятнадцать рубликов получается, ваше благородие.

Приказчик с подступающей тоской подумал, что сегодня явно не его день. Судя по всему, его мнение разделял и зазывала. Или не разделял — обычно на диво жизнерадостный, здоровяк стоял с такой постной рожей, что можно было заподозрить его в чем-то нехорошем. Например, небольшой молитве на тему — "господи, пронеси".

— Получи, любезный.

В раскрытом бумажнике мелькнула такая солидная стопка сотенных и разной сине-зеленой мелочи, что продавец, несмотря на всю свою выучку, невольно прикипел к ней глазами.

— Ну что же, Тимофей Алексеевич, продолжим наш путь?

Двое мужчин покинули свой временный приют от непогоды и зашагали дальше, оставляя за своими плечами безутешного работника торговли — мало того, что часть товара попортили, так еще и на покупки пришлось цену скинуть, куда как ниже реальной. Чтоб им пусто было, таким покупателям!

Впрочем, господ Долгина и Ярославцева подобные мелочи не волновали. Первый вспоминал, что он уже увидел за сегодняшнюю экскурсию по первопрестольной (собор Василия Блаженного и Кремль понравились больше всего), а что ему еще только пообещали показать, а второй… Он просто радовался. Привычным с детства видам и шуму Москвы, палящему августовскому солнышку, тому удивительно свежему ветру, что всегда бывает после сильного дождя. Ленивой суете прохожих, важному постовому, стоявшему на перекрестке наподобие живой статуи, и даже экипажам, время от времени пролетающим мимо. Он радовался свободе!

Тимофей Ярославцев был типичным представителем торговой династии, и сколько себя помнил — жил в Москве. И отец его жил, и дед, и прадед. Правда, последний был выходцем из Ярославской губернии, и по документам числился крестьянином. Но по жизни своей был перекати-полем, то бишь сельским коробейником, и пришел в первопрестольную на заработки аккурат перед одна тысяча восемьсот двенадцатым годом. Как-то перебедовал лихое время, затем торговал подержанными вещами и кое-какими поделками с родной деревни… Жизнь прожил долгую и достойную, не то что некоторые. Именно благодаря его трудам дед смог переехать на Смоленский рынок, и открыть торговлишку, причем вполне приличной галантереей. Батюшка продолжил семейную традицию, торгуя с лотка на Сухаревке прямо рядом с лавками букинистов, и, ценой немалых лишений, трезвой жизни и жесточайшей экономии буквально на всем — открыл собственное заведение. Между прочим, прямиком в Китай-городе, рядом с Ильинскими воротами. Казалось, мечта исполнилась… Вот только ненадолго — во время большого пожара сгорела лавка, сгорел склад, а вслед за ними умер и отец — сердце не выдержало крушения дела всей жизни. Если бы не брат матушки, книготорговец Астапов, пошло бы семейство Ярославцевых нищенствовать, или в приживалки к родственникам. А так — подкинул немного денег, затем оплатил обучение племянника в Коммерческом училище — несмотря на то, что сам отдавал каждый месяц немалую арендную плату за свою букинистическую лавочку (знаменитую, между прочим, на всю Москву). Одним словом — вывел в люди, за что он и был ему безмерно благодарен.

— А это у нас Лубянская площадь, Григорий Дмитрич.

Долгин довольно огляделся и ненадолго застыл, впитывая в себя очередной вид старой Москвы. Затем щелкнул портсигаром, затянулся, и мимолетно скользнул опытным взглядом по изящной фигурке и прочим достоинствам очень даже хорошенькой барышни, проходящей мимо него по тротуару. Хмыкнул, и с глубоким удовлетворением подкрутил кончики усов. Его явно заметили!

— Хороша!

Тимофей согласно кивнул, недолго постоял, определяясь, и решил, что на роль следующей главной достопримечательности прекрасно подойдет Сухарева башня. Потом можно будет оглядеть Шереметьевский странноприимный дом, затем насладится видом любимицы всех московских букинистов, церкви Троицы Живоначальной в Листах, ну и напоследок немного пройтись по Сухаревскому рынку. Кстати — рынок этот был целым миром, расположившимся на двух тысячах квадратных саженей, со своими "аборигенами", завсегдатаями и неписаными законами. Собственно, отличнейшее знание Москвы вообще, и подобных "Сухаревке" мест в частности и вызволило его из долговой кабалы — в которую он попал (нашлись люди добрые, просветили) не без сочувственного участия одного купца-миллионщика. С-сволочь!

При воспоминании о коммерции советнике Гавриле Гавриловиче Солодовникове, у молодого мужчины непроизвольно сбилось дыхание и сжались кулаки. Тогда, после блестящего окончания Коммерческого училища, с присвоением личного почетного гражданства, он считал, что ему открыты все дороги, и сам черт не брат. Поработал с годик у дяди, нахватался полезных знакомств и потерял сословное чинопочитание — скупая библиотеки разорившихся дворян, на многое начинаешь смотреть чуточку иначе. Вот только продолжателем дел и наследником дядюшки стать не получилось — увы, достаточно быстро пришло осознание, что книготорговое дело не его стезя. Устроился в торговый дом купцов Хлудовых, провел несколько удачных сделок и сразу понял — вот оно, то, что ему точно по нраву! Еще дюжина сделок, неплохие комиссионные, новые знакомства среди московских торговых "зайцев"-посредников, затем переход на "вольные хлеба", разом отразившийся на размере его комиссионных, опять несколько удачных сделок с его участием… То есть, это он так думал, что удачных — до тех самых пор, пока его не пришли заключать под стражу. Ни товара, ни денег он вернуть не смог.

— Вот, Григорий Дмитриевич, прошу любить и жаловать — Сухаревский рынок. Несколько обязательных правил, с вашего позволения. Ничего без меня не покупать, съестного не пробовать, что бы там не предлагали, портмоне в толкучке не доставать — да и вообще, желательно бы часть денег прямо сейчас переложить в другое место. А то попадаются такие ловкачи — не приведи господи! Обворуют так, что ничего и не почувствуете.

Вопреки ожиданиям, его спутник не стал пренебрежительно хмыкать и показывать, что у него-де ничего не своруют. Молча достал портмоне, извлек все сотенные, парой движений свернул их в плотно-плотно скрученный рулончик и сунул куда-то подмышку. Достав взамен узкий стальной прямоугольничек магазина, с поблескивающими внутри патронами. Кинул во внешний карман, и усмехнулся:

— Пускай его тащат, не жалко.

Длинные ряды палаток, за ними — извилистые змеи торговых рядов, где разнообразнейший товар (зачастую напоминающий обычный помойный хлам) выкладывали прямо на земле, или на крышках специальных сундуков-прилавков. Самовары, ботинки, жестяные трубы и обломки бронзовых подсвечников, сами свечи, медные тарелки и блюда, корзинки-плетенки, доверху наполненные резанными из липы ложками. Штаны, дюжину которых кто-то сообразительный подвесил на длинный шест, и теперь они полоскались на ветру этакими своеобразными стягами. Галоши, санки, кочерги и опять подсвечники — только на сей раз целые. Разные хозяйственные мелочи, выложенные на слегка подранном извозчицком армяке (продавалось и то, и другое), ведра с гвоздями, пустые бочонки, лыковые и соломенные лапти, платки, опять ботинки… И запахи. В основном старой ткани, дегтя и окислившейся меди, клея, масляной краски и опять же старой бумаги — такой вот своеобразный букет. Иногда дополняющийся резким запахом кошачьего туалета — мышеловов на рынке держал каждый второй. Тимофей, с видом завсегдатая проводя гостя по центру Сухаревки, не забывал время от времени поглядывать на его лицо, определяя — не пора ли закругляться с погружением в рыночную экзотику. К немалому его удивлению, господин Долгин пока держался. Да и вообще делал вид, будто ему не впервой обонять такие ароматы, и находиться в постоянной толчее.

— А там что?

— Прошу-с за мной!

Отмахнувшись от особо назойливого зазывалы (вернее, выдрав у того из рук полу собственного сюртука), Ярославцев миновал несколько палаток, повернул, прошел мимо торговки, громогласно нахваливающей свои гречишные блины и остановился, поведя рукой:

— Книжные и антикварные ряды. Вот там можно прикупить иконы, или, хм, "настоящие подлинники" известных мастеров, вроде Репина или Рафаэля. Рядом предлагают разную скульптуру, а вот в том углу собственно и торгуют печатным словом. Должен заметить, иногда тут действительно попадаются настоящие раритеты — но увы, для этого надо подходить прямо к началу торга, с раннего утра.

— Занятно, очень занятно.

Если до этого его спутник просто любопытствовал, без особо интереса рассматривая весь попадающийся на глаза товар, то теперь очень даже целеустремленно зашагал к букинистам и расхаживающим рядом с ними перекупщикам. Дошел, и медленно заскользил взглядом по книгам, иногда прицениваясь к понравившимся образцам, но так ничего и не покупая. Следуя за ним на небольшом отдалении, Тимофей время от времени тоже бросал оценивающие взгляды — но не на выложенные тома и брошюрки, а на самого Долгина. И вспоминал…

Сидеть в долговой яме — это такой интересный опыт, что никому того не пожелаешь. Беспросветная тоска, скудное питание, неопределенность дальнейшей жизни, и некому утешить хандру или хотя бы приободрить. Правда, в его случае кое-какое утешение все же было — два сотоварища по одной неприятности, так же попавшие на сидение через купца Солодовникова. Они, кстати, и донесли до него слова стряпчего Русской оружейной компании, что в яме они будут, пока долг не вернут. Еще и издевался, выжига — мол, в компании люди с пониманием, отсидите, сколько сможете. Ага, из расчета одна тысяча долга за один год. Бывший "заяц" вздохнул и едва удержался от того, чтобы досадливо сплюнуть. Осторожно покосился на директора той самой компании, что вначале засадила его, а потом сама же и вытащила, еще раз вздохнул и задумался. Его-то вытащила, а вот двум оставшимся даже и не подумала что-то предлагать, более того, намекнула, что те как сидели, так и будут сидеть, причем без вариантов. Или лежать — в сырой землице, на глубине одной сажени.

А вот ему предложили свой долг отработать, и он не раздумывая согласился — но при этом совсем не ожидал, что его занятием будет не коммерция в чистом виде, а всего лишь присмотр за домами и прочим имуществом, ремонт, сдача в аренду и все такое прочее. Как бишь там? Он может делать что хочет (в определенных рамках, конечно), лишь бы это приносило хороший доход!.. Два процента всех сумм идут непосредственно ему как жалование, плюс служебная квартира, плюс погашение долга. На таких условиях он бы согласился и до того, как "заглянул" в долговую яму — собственно, потому и не стал раздумывать. Единственно, что теперь его мучило — ну в чем же подвох? Ведь не может же быть вот так все просто?.. Тем более, что ему почти что открыто намекнули, что этот год у него испытательный, и если справится — будет личным секретарем у очень богатой и влиятельной особы. Вот уж действительно, из грязи да в князи…

Тут его внимание привлекла нездоровое оживление среди книжных барышников, живущих скупкой задешево, и перепродажей задорого. Он проследил их взгляды — и уткнулся собственным аккурат в согнутую поясницу Григория Дмитрича Долгина, задумчиво оглаживающего толстую и жесткую обложку громадной книги. Еще одна такая же лежала рядом, посверкивая позолотой обрезов страниц. Пергаментных, между прочим — такие вещи племянник букиниста Астапова определял просто-таки влет.

— Это что же за красота такая, Тимофей Алексеевич? Вроде по-французски написано, а я в нем, как на грех, слабоват — не посмотрите?

Продавец, а вернее продавщица — скромно, хотя и добротно одетая женщина явно купеческого сословия, внимательно провожала глазами лежащий на руках том. На женственном и округлом лице лежала явно заметная печать усталости и упрямства, а взгляд время от времени скашивался в сторону скучковавшихся перекупщиков, стоящих в трех-четырех шагах от ее рогожного прилавка. Последние, в свою очередь, не менее внимательно и очень враждебно поглядывали на возможного покупателя и оживленно перешептывались.

— Позвольте?.. Гм.

Потомственный коммерсант присел рядышком, аккуратно поддернув штаны, раскрыл книгу и провел по листу кончиками пальцев. Полюбовался на красочные миниатюры, нарисованные вручную, тронул искусно сплетенную из кожи закладку и прочитал:

— Де-ка-мерон. Бокаччо.

Огладил еще несколько картинок-миниатюр, затем наскоро просмотрел десяток страниц из середины и непосредственно титульный лист, после чего освидетельствовал переплет и деловито кивнул, вставая:

— Писано на французском, в году одна тысяча четыреста девяносто пятом. Как ни удивительно — тот самый раритет, который изредка попадается среди всего этого книжного мусора. Прямо даже и не знаю, как это нас никто не опередил?

Впрочем, ответ на собственный вопрос мужчина знал прекрасно.

— Милая, сколько же стоит такая красота?

Купчиха, недружелюбно сверкнув глазами, спокойно ответила:

— Пятьсот рубликов серебром, милок!

— Обе?

— Каждая! Сразу скажу — и не старайся, не скину.

— Хм. Вот вам и причина, Григорий Дмитрич.

Вернее было сказать — первая причина. Вторая как раз нервничала в предчувствии того, что столь ценная добыча может уйти. Обычное дело — соберутся барышники ватажкой в пять-шесть человек, да давай изводить продавца насмешками да пустяшными предложениями, вовсю сбивая цену. Покупателей, могущих дать настоящую цену, еще на подходах заворачивали, а сами кружили и кружили вокруг своей жертвы до тех пор, пока она не сдавалась, ну, или не шла на большие уступки. Сколько раз он такое видел — уже и не счесть!..

Долгин еще раз погладил потертую обложку с вытесненным названием, довольно улыбнулся и нырнул рукой внутрь сюртука. Достал денежный рулончик, чуть-чуть помедлил, что-то припоминая, затем ловко отделил три сотенных бумажки. Вернул их в карман, а остальное протянул вперед:

— Беру. Скажите, уважаемая, а еще что-то подобное у вас имеется? А то бы я по случаю прикупил.

Аккуратно пересчитав радужные банкноты и спрятав их куда-то в одежду, купчиха заметно подобревшим (а еще повеселевшим) голосом ответила:

— Может что и найдется, для хорошего-то человека.

Внезапно словно тень набежала на ее лицо:

— Батюшкино наследство.

Ярославцев, сам недавно полной чашей хлебнувший купеческих невзгод, без труда догадался, что к чему. Да и чего догадываться — или вдовой недавно стала, или муж в долгах, как в шелках.

— Муж?

Легчайший, почти незаметный кивок только подтвердил его правоту. Меж тем, перекупщики, окончательно поняв что добыча прямо на их глазах уплывает какому-то там чужаку, решили возмутиться. И тут же передумали — покупатель так внимательно и добро улыбнулся заводиле компании, что тот поперхнулся заготовленной фразой. Зато услышал чужую.

— Такой книжкой, Тимофей Алексеевич, поди и голову проломить можно — до того увесистая?

— А?..

С книжных рядов они ушли без происшествий.

Спустя два часа, заполненных перебором книг в небольшом, но очень хорошем собрании покойного батюшки купчихи, оживленного торга последней с племянником букиниста (закончившегося покупкой всего собрания целиком), двое мужчин договорились об оплате и доставке, после чего сели в экипаж и приказали отвезти себя к Николаевскому вокзалу. Вернее, так почему-то распорядился счастливый покупатель, перед этим поглядевший на свои необычные наручные часы.

— Кхм. Григорий Дмитрич, дозвольте полюбопытствовать — увлекаетесь собирательством?

Долгин в ответ легко улыбнулся и погладил увесистые тома, завернутые в отрез ситца довольно веселенькой расцветки. А затем пояснил, что держит у себя на коленях подарок одному очень хорошему человеку. На день рождения. Правда оное состоится в декабре, но это уже несущественные мелочи.

— А приобретенная вами библиотека?

Оказалось, оно тоже предназначалось в подарок все тому же хорошему (жалко, что безымянному) человеку. На двадцатипятилетний юбилей. Все-таки круглая дата, надо понимать, тут мелочью вроде двух книжек не отделаешься. И вообще — слава богу, что все эти раритеты подвернулись! А то он уже голову сломал, пытаясь придумать хоть какой-нибудь подходящий презент.

Всю оставшуюся дорогу Тимофей старательно боролся с острым приступом любопытства, а заодно перебирал в памяти все, что знал о персоналиях из Русской оружейной компании, пытаясь угадать — кому же достанется собрание, обошедшееся его спутнику почти в одиннадцать тысяч рублей. И в привокзальном кафе, где они с удобством расположились за накрытым белоснежной скатертью столиком, он тоже не прекращал этого занятия. Но вот что странно — чем меньше на столе оставалось снеди и напитков, тем больше мрачнел его спутник, и тем чаще поглядывал на свою наручную экзотику. В конце концов, молчание за столом стало просто тягостным — Григорий Дмитриевич все свое внимание целиком и полностью сосредоточил на публике, передвигающейся по привокзальной площади, и похоже полностью забыл о том, что сидит в кафе не один. Вот он в последний раз поддернул рукав, прикрывая часы, затем побарабанил пальцами по скатерке, и посмотрел на Ярославцева так, будто видел его в первый раз.

— Тимофей Алексеевич, на сегодня у нас с вами все. За всеми необходимыми документами обращайтесь в представительство компании на Мясницкой. Если будут сложности, делайте запросы на мое имя, или на имя Горенина Аристарха Петровича — он вас, некоторым образом, курирует. Всего наилучшего!

Провожая взглядом одного из директоров РОК, свежеиспеченный управляющий всей недвижимостью компании в Москве удивленно спросил, причем сам у себя:

— И что это было, интересно?

Ответ на этот вопрос прозвучал на сутки позже, и несколько севернее летнего привокзального кафе. В городе Санкт-Петербурге, где господин Долгин высадился из фаэтона перед трехэтажным особнякам, и крайне энергичным шагом поднялся, точнее, буквально взлетел по широкой мраморной лестнице, миновав на своем пути аж два поста с широкоплечими "консьержками". Открыл своим ключом дверь, скинул на полочку шляпу, прошел вглубь квартиры…

— Ой!

Наташа, одетая в красивый и облегающий (а еще весьма прозрачный) пеньюар, растерянно замерла, увидев нежданного, а главное — очень тихо передвигающегося гостя.

— Стучаться надо!

Повернув голову, Григорий увидел улыбающегося, и самую малость нетрезвого друга. А еще Рокот-компакт, который тот как раз опускал, а затем и прятал. Услышав же возмущенное фыркание, он повернул голову обратно, и как раз успел полюбоваться на Наталью и ее белоснежные ягодицы (просто бесподобные очертания!) — пока их хозяйка не отгородилась от любопытных глаз дверью в соседнюю комнату.

— Рейнского будешь?

— Нет, командир. Тут такое дело… Курьер-три пропал. С концами.