Леоныч, он же Леонов Александр Георгиевич поставил свою подпись под рекрутским контрактом менее чем за год до конца времен. То есть, где-то в сентябре 98-го.

Никакой Мефистофель не хохотал ужасным хохотом при этом событии, и молнии не сверкали зловеще в грозовых небесах. Леоныча не охмуряли коварные королевские вербовщики рассказами о далеких странах и несметных сокровищах испанских галеонов. Его не соблазняли продажной любовью прекрасные мулатки в портах Карибского архипелага. И даже профсоюзные проныры не сулили ему стабильной заработной платы, служебного роста и уверенного взгляда в завтрашний день. Он с самого начала знал, на что идет, и никаких иллюзий питать не мог.

Дело в том, что Леоныч еще раньше меня успел послужить в третьяковской охранке. Правда, я его тогда не застал, он уволился буквально за неделю до моего прихода. Устроился Леоныч тогда на другую, близкую по профилю работу – начальником рекламного отдела некоего банка. Ну а что, нормально. И странного в этом ничего нет. Пройдя суровую школу «Куранта», человек мог совладать уже с любыми испытаниями, которые приготовила ему жизнь.

Внешности Леоныч был красочной. Это признаю даже я, а я хвалить за зря не буду. Довольно высок, светловолос. Кажется, даже голубоглаз. По его собственному определению «мощнорук» и «брутален». Но тип совсем не арийский, а с такими достаточно явно уловимыми бурят-монгольскими мотивами. При мне из пустого баловства ударом кулака развалил в щепки хороший казенный стул. Стригся коротко (а то и вовсе брил голову наголо), и время от времени отпускал бородки разнообразной формы. Выражение лица имел, однако, чрезвычайно добродушное. Особенно когда надевал очки в тонкой титановой оправе.

Ходил Леоныч как в пионерских песнях ходят моряки, сошедшие с сухогруза на берег: вразвалочку и слегка косолапя. Одевался своеобразно, сочетая несочетаемое. Как сейчас бы сказали, в стиле «фьюжн». Штаны-пиджаки описывать нет особой нужды, скажу только, что непременно присутствовали широкие подтяжки «зига-зага» – как добрая память о скинхедовской юности. Так и не избавился от манеры стягивать их в неформальной обстановке. Когда наглухо, под горло застегивал свое серое длинное пальто и корчил определенную рожу, моментально становился похожим на дядю Фестера из «Семейки Адамс». Московское осеннее говно Леоныч месил в американских армейских ботинках, уверяя, будто бы ему их с фельд-егерем прислал «белый брат Джим» – американский идейный скин, ветеран операции «Буря в пустыне». Впрочем, взглядов Леоныч был вполне либеральных и терпимых. Хотя, интересный факт: по вероисповеданию числился католиком.

Впервые о Леонове я услыхал еще тогда, когда даже и не предполагал, что судьба преподнесет мне такой оригинальный сюрприз в виде «Куранта».

Было такое дело, Кулагин решил попробовать себя в организации собачьих боев. Позвонил он мне как-то поздно вечером, и без особых предисловий потребовал немедленно выставить в ринг моего бультерьера Жорика. С противником, говорит, заминки не будет, противник уже есть – страффордширское животное его третьяковского коллеги. Мол, он, Кулагин согласен оказать нам с Жоржем немалую честь и стать нашим секундантом. И вообще, настолько верит в мою собаку и высшую справедливость, что даже готов ставить на Жорика немалый заклад.

– Мы, ореховские себя покажем! – не к месту нажимал Кулагин на патриотическую педаль. – Неужто дадим попятного, Фил, коли речь идет о чести Семьи?!

Меня нисколько не воодушевила эта идея. Скорее, напротив.

Я ему говорю:

– Ты что, старина, белены обожрамши? Какие бои? Какой еще на хрен стаффорд? Какого еще коллеги?

– Такого, – отвечает. – Саша Леонов его зовут. Он прекрасный парень, уверяю тебя!

Хорошо понимая, что даже у такого красавца, как моя полосатая свинья-торпеда шансов против справного стаффорда почти нет, я, конечно же, отказался. И в самой грубой форме послал импресарио в трынду. Но фамилию прекрасного парня поневоле запомнил.

И правильно я, кстати, сделал, что не дал согласия на бой. Много позже Леоныч рассказывал, как однажды летом на даче его псинка подкопала забор между участками и загрызла насмерть соседскую корову! Представляете?! Корову! Это же не собака, это крокодил!

Мне вообще про Леоныча довелось послушать историй. По всему выходило, что он тот еще фрукт, и след в людских сердцах оставил яркий. Чем же? – возможно спросите вы. Сложно вот так сразу в двух словах ответить… Но, если вкратце, то даже в более поздние, разгульные времена, даже при том, что в штате побывали и Кулагин и я, и прочие, все равно – никогда в «Куранте» не было большего распиздяя чем Леоныч. Впрочем, распиздяя исключительно позитивного, и даже, прошу прощения за излишнюю поэтичность, солнечного.

«Устав внутренней службы» он нарушал регулярно, но вовсе не по причине лени, тупости, или склонности к пороку, а самым органичным и естественным образом. Как в чистом поле растет трава и всякие васильки-цветочки, так и Леонов нес службу в Третьяковке – абсолютно не напрягаясь. Это было такое охранное айкидо, школа ивовой ветки, пружинящей под снегом. Или нет. Скорее, это был такой охранный регги. Кто-то может себе представить Боба Марли на охране ядерной электростанции? Да хотя бы на охране гастронома «Наташа», что на улице Коненкова в Бибирево? «Ай вона джам ит виз ю, бэби!». И пых-пых-пых… Как-то не вяжется Боб Марли с охраной, да? С Биберево еще туда-сюда, а вот с охраной никак. Ну вот то-то. И я о том же.

Спокойно оставить пост часа на два и пойти слоняться по Галерее, глазеть на девок, перетереть с каждым встречным дружком и приятелем, а потом еще заглянуть мимоходом в дежурку выпить кофе – вот такой был стиль работы сотрудника Леонова. Свободный, расслабленный стиль «походка от бедра».

Тут нет абсолютно никакого секрета: Леонов и Сергей Львович были друзьями чертановского детства. По преданию они вместе еще в первый класс хаживали. Может быть, это отчасти объясняло тот факт, что многое Леонычу сходило с рук. Но, только если отчасти. Шнырев же не враг себе, чтобы всякий раз Леонова отмазывать – к чему эти ненужные разговоры про фаворитизм и двойные стандарты? Хватит уже с него такого большого оригинала и друга детства, как Михаил Борисович Лазаревский… Но ни слова больше про этого демона!

А Леоныч, он ведь как? Если строго между нами, то ему за его художества можно было хоть каждый день по десяточке выписывать. Буквально с закрытыми глазами пиши – не ошибешься. Но легко сказать «пиши»… Скоро сказка только сказывается, и еще кошки скоро родятся. А для того, чтобы наказать сотрудника его же надо, по крайней мере, зафиксировать на месте преступления. Это и представлялось основной сложностью.

Несмотря на то, что пару раз Леоныч действительно получил свои законные «десять процентов» в зубы, он обычно вообще не попадался. Причем не прикладывая к этому почти никаких специальных усилий. Просто Леоныч имел врожденный талант действовать с каким-то особым, элегантным цинизмом. Ему бы в налетчики пойти – и Ленька Пантелеев в гробу бы перевернулся от зависти.

Нет, ну правда, кому могло в голову прийти, что условный сотрудник способен вот так внаглую самосняться с поста, потом заявиться белым лебедем в дежурку, и под носом у нагрянувших с инспекцией Побегалова и Насадного сгонять партейку в шахматишки! Насупленные и нахохленные руководители сидят посреди всего этого бардака и думают: «Вот, Леонов, молодец. Надежный парень. Хорошо потрудился, теперь культурно отдыхает. Подмена у человека, заслуженный, положенный по Уставу отдых…». А в это самое время Депозитарий стоит нараспашку и шишкинским медведям хулиганы норовят фломастером подрисовать избыточно огромные гениталии.

Кста-а-а-ати! А давайте-ка я блесну эрудицией.

Можно?

Ну пожалусто!

Мона?

Пасибки, чмоки-чмоки:))

На самом деле, собственно медведей на знаменитой картине написал совсем не Шишкин, а его приятель художник Савицкий. Приятель оказался пацан на понятиях. При продаже «Утра в сосновом бору» он стал требовать свою законную долю бабла. А Шишкин скрысятничал и распиливать гонорар отказался. Иди, говорит, к Третьякову, сам с ним разруливай. Вот такой волк оказался этот ваш Шишкин.

Если вы спросите моего мнения, то я думаю, что Савицкий был прав. Все-таки медведи – это вам не хухры-мухры. Даже конфета называется «Мишка косолапый», а не как-нибудь еще. И без медведей картина бесспорно осиротела бы. А вот Третьяков думал иначе. Переплачивать ему, как бизнесмену категорически не хотелось. Тогда он взял банку со скипидаром, малярную кисть, и, не долго рассуждая, подпись Савицкого стер. Если приглядеться, то на холсте под автографом Шишкина по сей день видна смазанная клякса – все что осталось от незадачливого Савицкого.

Как я уже говорил, где-то в середине 1996-го года Леоныч оставил «Курант» ради карьеры рекламиста-публициста. Кто уж там нашего героя с его блестящим послужным списком взял на такую работу – это мне неизвестно. Взяли и взяли. Что касается подвигов леоновских на PR-поприще, то э-э-э… О них можно судить только на основании его собственных художественных рассказов. Нет, не то чтобы они были заведомой неправдой, просто этих рассказов не всегда хватало для составления ясной, реальной картины. И это еще, мягко говоря.

Леоныч, конечно, уверял, что в банке он проявил себя превосходно и с самой наилучшей стороны. И что он прекрасно справлялся со своими непростыми должностными обязанностями. И что он два раза побеждал в конкурсе «Лучший по профессии». И что его даже хотели повысить до вице-президента, а президент так и вовсе назвал при всех «браткой» и предложил кровное родство. Но я, право, действительно не в курсе. Привирать же принципиально не люблю.

После 17 августа 1998 тот банчок вместе с рекламным отделом и его руководителем камнем пошел ко дну. Врагу не сдавался их гордый «Варяг», но обстоятельства были превыше, и вскоре «круги разошлись над его головой». Президента, того самого, который нарекал Леоныча «браткой» (ох, уж эти новорусско-горские обычаи!) так, кажется, и не нашли.

Если же рассматривать ситуацию стратегически, с птичьего полета…Тогда и более крупные игроки снимались с пробега, так что уж тут толковать про какую-то отмывочную конторку! Сколько таких печальных историй случалось в те интересные дни – лучше и не вспоминать.

Засвидетельствовав крушение империи, и осознав печальную необратимость произошедшего, Леоныч ненадолго задумался. Надо было где-то пересидеть смутное время, поправить расшатанную психику, свыкнуться с новыми реалиями. Третьяковка в этом смысле представлялась вполне приемлемым вариантом. Ну не подаваться же ему грузчиком на рынок, правда?

Саша попросился обратно к Сергею Львовичу, в Службу безопасности ГТГ. Испытывая острый дефицит в адекватных людях, Шнырев после некоторых колебаний дал добро. С одной стороны он прекрасно, еще с детства знал Леоныча и его своеобразное отношение к Службе. Но с другой стороны шеренги бойцов редели на глазах. Дыры в них приходилось затыкать кем попало, всякой дрянью. Оставаться один на один со сворой колченогих ублюдков Шныреву категорически не хотелось. Кто-то же должен был оборонять его от злобного онаниста Романычева, встать между этим упырем и нашим любимым начальником смены.

От этого, мать его, Романычева было решительно невозможно избавиться! Его интересы в «Куранте» лоббировал чуть ли не лично директор Галереи, которого в свою очередь очень просили о таком одолжении люди из аппарата Госдумы. В этом богоугодном учреждении, причем не на последней должности работал папа Романычева. Отчего папа решил найти применение своему охрененно одаренному ребенку именно в Третьяковке – это его личное дело, но мальчик явился форменным наказанием для руководства «Куранта».

Уже через две смены стало ясно, что оставлять в залах новобранца не только нежелательно, но и попросту невозможно. Внешний облик Романычева и его внутреннее содержание настолько дисгармонировали с идеологией картинной галереи как очага культуры и духовности, что даже жутко становилось. А о соблюдении какого-то Режима безопасности речи уже вообще не шло.

Два раза Е.Е. с грохотом увольнял этого дебила, и оба раза Романычева административными рычагами восстанавливали во всех правах. Это уязвляло самолюбие начальника объекта и коробило его здравый смысл, но поделать ничего было нельзя – не каждый день тебя подпрессовывает директор ГТГ, да еще по личному вопросу. Версальская интрига стремительно набирала обороты.

Тогда Е.Е. пошел на военную хитрость, и приказал посадить Романычева в «зону А». Через «зону А» в Третьяковку заходило все ее высшее руководство, и смысл акции был в том, чтобы романычевские покровители имели счастье ежедневно любоваться на своего одиозного протеже.

Надолго их не хватило. Уже через неделю Зайкова категорически потребовала убрать Романычева из «зоны А». Мол, ей страшно по вечерам находиться с ним в одном здании – ее крайне беспокоит его взгляд. Это признание дорогого стоило. По всеобщему мнению Зайкову можно было смело запирать наедине с бурым медведем-шатуном – тому бы и в голову не пришло безобразничать. Медведь еще первым и попросился бы наружу. Марина из уборщиц сумела пробиться в руководство Галереи. Это я даже не знаю как назвать. Да что там жалкий я! Сама история человеческая таких примеров знает не так уж и много. В лучшие времена из подобных особ делаются народные героини и командирши карательных дивизий НКВД. И вот наша железная леди прямо заявляет, что Романычев действует ей на психику.

Пробовали тогда его ставить на «дома» – «Дом № 4» и «Дом № 6». Это породило целую бурю негодования уже среди нормальных, мыслящих сотрудников. «Четверка» (архив) и тем более «шестерка» (отреставрированные палаты XVII века на балансе Третьковки) считались местами санаторно-оздоровительного типа. Никому не хотелось таскаться по зонам и убиваться по четыре часа без подмены, зная, что умственно отсталый Романычев ковыряет задней ногой в сопливом носу на местном курорте.

В конце концов его законопатили на отключенную от электричества и отопления «восьмерку», где к тому времени и охранять-то уже было нечего. Там, зарывшись в тряпье и старые телогрейки, он мог сутками предаваться своему увлечению, а таковое у него имелось. Романычев, надо сказать, много, прямо-таки запоем читал. Что же в том плохого? – возможно спросите вы. Да ничего. Нюанс заключался в литературе, которой отдавал предпочтение этот Квазимодо. Кроме порнухи самого разнузданного толка он никаких книжек не признавал. «Сок любви стекал по ее губам…», «…она быстро скользила по его могучему нефритовому стержню…», и все такое в том же духе. Ужас, и не говорите.

Но вернемся к Леонову.

Приблизительно в начале октября Леоныч получил от Сергея Львовича условный сигнал: «По местам стоять, с якоря сниматься!». Тогда он снова достал из шкапа бывалый боцманский бушлат, покрыл голову потертой фуражкой с якорем на кокарде, и, сказав по морскому обычаю: «Ну, семь футов вам в сраку!», заступил на вахту. (Все это, разумеется, в переносном смысле).

Леоныч повторно входил в курантовскую реку, не стяжав особых материальных благ. Как напоминание о банковском прошлом у него остались лишь трехсотдолларовые итальянские штиблеты с трогательными серебряными собачками по бокам, золотой зажим для денег (которых не было), да пара неплохих рубашек.

Как говорится, мы сразу подружились. Этому, конечно, шибко поспособствовало то обстоятельство, что Леоныч какое-то время отслужил в моем непосредственном подчинении. Мы частенько бродили с ним по второму этажу Галереи и щедро угощали друг друга всякими фантастическими историями. Он рассказывал мне про банк, рекламу и армейскую службу на радиолокационной станции в горах Дагестана. Я сочинял на свободные темы, про что придется.

Возможно, возникнет вопрос: «То есть как это «бродили»? Это же, кажется, непорядок!». Да вот так. И не было в том никакого нарушения дисциплины. Все по Уставу. Если на этаже сотрудников осталось меньше четырех, а Депозитарий уже закрыт, то сотрудники делят этаж между собой на равные части, и автоматически переключаются в режим патрулирования. Если сотрудник остался один – под его ответственность отходит весь этаж целиком. Какой смысл торчать на Главной лестнице, если беда может приключиться где-нибудь в Верещагинском зале? Поэтому барражируй, сынок, пари как беркут над пампасами.

Так прошла пара месяцев. Но только лишь освободилась вакансия в Инженерном корпусе, Леонова сразу перевели туда.

Инженерный корпус – это было не просто так место, но привилегия и самый блатной пост, который только можно представить. Что-то вроде должности библиотекаря на мордовской зоне. Даже лучше «Четвертого» дома и Главного входа. Да что там Главный вход с его постоянной нервотрепкой! И рядом он не валялся. Забудьте про Главный вход, ребята, оставьте его энтузиастам вроде Михаила Борисовича.

Если случится вдруг чудо, власти снова поймут, что за народным добром надо как-то квалифицированно присматривать, и восстановят в Третьяковке «Курант», или типа того, а вас зачислят в штат, то проситесь в Инженерный! Только туда.

Все остальные посты имеют свои относительные плюсы и минусы. Где-то можно выгадать в напряженности работы, но проиграть во времени смены, где-то наоборот. «Храм», «четверка», «шестерка» – это все, конечно, хорошо и замечательно. Если тебя туда ставили, значит ты чего-то да стоил в иерархии «Куранта», значит заслуги твои были неоспоримы, и преданность твоя Делу тоже не подвергалась сомнению. Однако только в Инженерном корпусе мы наблюдаем удивительное совпадение всех плюсов охранной службы, причем практически безо всяких минусов.

Ведь в чем заключались обязанности сотрудника в Инженерном корпусе, его сверхзадача, так сказать? О, в сущности они были совсем не обременительны! Явиться прогулочным шагом на пост в десять утра, открыть двери, и как-то суметь развлечь себя до шести вечера. Вот собственно и все.

По правде говоря, основное занятие в Инженерном – это сообщать гражданам, случайно туда зашедшим, что непосредственно Третьяковская Галерея находится не здесь, а немного дальше по переулку. Что же касается прочего, то тут сплошь одни очевидные преимущества. Ты сам себе хозяин, вдалеке от начальства, всех этих поверок, побудок, подмен, ВИП-визитов, милого Ивана Ивановича с его всегдашним «Фил (Алексей, Сашок), ты охуел!». Делай все, чего только твоя душенька не пожелает. Хочешь – читай, хочешь – телевизор смотри, хочешь… Короче, нет тебе ни в чем стеснения. А служба идет.

В твоем полном и безраздельном распоряжении находится трехэтажное здание, конференц-зал с пристроенной к нему комнатой отдыха и кухней. В кухне – все по-фински, все сверкает никелем и пластиком, стоят мягкие кресла и даже есть настоящая барная стойка. Появится вдруг желание – залезай на нее и пляши сексуальный танец.

Да, скучновато в Инженерном. Да, тут нет и в помине той веселой суеты и беготни, какие есть в Основном корпусе. Нет приключений и проишествий. А им просто неоткуда тут взяться! Инженерный большую часть года вообще закрыт.

Изредка в Инженерном проходили какие-то смешные малокалиберные выставочки живописцев-деревенщиков, или семинары искусствоведов на всякие скользкие темы, вроде «Тайна выражения лица третьего стрельца справа в четвертом ряду на картине Сурикова «Боярыня Морозова». Искусствоведы как грачи слетались со всего постсоветского пространства и пару-тройку дней яростно дебатировали эту мировую проблему. Впрочем, тоже строго по графику с 10:00 до 18:00.

Единственная неприятность, могущая подкараулить курантовца в Инженерном – иногда случавшиеся там приемы, фуршеты и пьянки-гулянки спонсоров. У Галереи таких благодетелей имелось предостаточно, и редко кто из них отказывался побухать в священных стенах. Благодетели отчего-то находили это весьма забавным и эксклюзивным мероприятием. Впрочем, сияющей ход ихней благодетельской мысли почти всегда сокрыт от простых граждан. Не нам их судить.

Один раз сходка меценатов состоялась вообще прямо в Ивановском зале, непосредственно под «Явлением Христа народу»! А что, красиво, интеллигентно, со вкусом. Поставили сКостики, нагнали завитых гарсонов «а-ля рюс» из «Третьего Рима», и в приятной, культурной обстановке под музыку струнного квартета и благодарственные трели третьяковской администрации попили маленько красненького.

Самое интересное, что все прошло исключительно спокойно. Мероприятие обошлось без каких-либо купеческих выходок, вроде надевания картин Брюллова на голову соперника-конкурента, или попыток подписать маркером «открытку два на полтора» размашистым почерком: «Колян! Это тибе чиста на долгую и верную память от братвы».

Воодушевленная сверхуспешными результатами пробного заезда, администрация Галереи решила не останавливаться на достигнутом, и ковать железо тепленьким. Для заманивания еще большего количества спонсоров, а также популяризации русского искусства в их плотных рядах планировалась целая серия подобных тематических фуршетов.

Схематично все выглядело бы так: сегодня в Иванове, завтра во Врубеле, потом в Нестерове, и так далее.

Это была такая смелая креативная идея: сидит спонцар, кушает блин с икрой, а ему в доходчиво-популярной манере рассказывают про различные направления в живописи, художественные школы, отдельных авторов и прочее. Меценату же нужно хотя бы в самых общих чертах разъяснить на что пойдут его кровные. А там, глядишь, расчувствуется мерзавец, осознает благородство своей миссии, может еще бабла подкинет.

Но эксперимент, увы (а может и не «увы»), не задался. По причинам прозического характера. Любовная лодка разбилась о быт.

Так уж получилось, что от Врубеля до туалета путь не близкий. В прямом смысле слова – долго идти со второго этажа в подвал. А меценат… Он ведь тонкой душевной организации человек, он далеко по нужде ходить не любит. Ну не любит, что уж тут поделаешь.

Хвала небесам, мысль о передвижных биотуалетах не пришла никому в голову!

Пробовали было тогда сгонять спонцаров в подвальное кафе. Но там было как-то уже совсем не то… Вроде и туалет близко, и гардероб, но вот… Как-то не то! «Нема позитивной ауры, папаша!» – жаловались спонцары директору Галереи.

Тогда придумали фуршетить в Инженерном. В Инженерном все рядом, на расстоянии короткого броска, да и в целом получше, чем в Основном корпусе. Во-первых, настоящий, без дураков евроремонт: и кондишн тут тебе, и мрамор, и сенсорный австослив в толчках. А во-вторых, пару картинок для антуража и столь востребованной «позитивной ауры» всегда можно припереть из экспозиции. Да запросто! Свистни «Курант», и все дела.

Во время этих банкетов сотруднику приходилось торчать в Инженерном до упора, часов до девяти-десяти – ждать пока спонцары не нагуляются. Пока не дожрут весь «Моёт-Шандон» с расстегаями, пока не напляшутся всласть на гардеробной стойке и все такое…

Было строгое указание руководства: ни под каким видом «гостей» не трогать! Умирай, а не тронь! Пускай оттопыриваются как хотят: хоть на ушах стоят, хоть на головах ходят. Администрация была в полной и непоколебимой уверенности, что если «Курант» начнет «гостей трогать», то добром это не может кончится. Только если уж совсем голубчики расшалятся, например, начнут витринные окна стульями выставлять – тогда разрешалось подойти и деликатно взять за коки. А в остальном предписывалась предельная обходительность и тактичность.

Если в сухом остатке, то от тебя не требуется вообще ничего. Дождаться конца мероприятия, зафиксировать отсутствие (или наличие) разрушений, выгнать заснувших посторонних из туалетов, закрыть двери – вот и вся твоя забота. Так что банкеты являлись вполне разумной платой за тот щадящий режим, который все остальное время царствовал в Инженерном, и который, безусловно, шел на пользу общему соматическому и психическому состоянию сотрудника.

Последние два года Инженерный был вотчиной Димчика Цекова – ветерана «Куранта» и одновременно студента Института Легкой промышленности (ныне Академия дизайна и чего-то там еще). Когда работа в Третьяковке окончательно вошла в неразрешимое противоречие с учебой и вообще потеряла всякий рациональный смысл, Дима запросил пардону.

У него тогда как раз черная полоса пошла в жизни. Ну дефолт – это понятно, он у всех неприятное воспоминание и страшный сон. Но судьбе-злодейке кризис показался недостачным испытанием для бедного Цекова, и осенью его из вполне приличной коммуналки на Новокузнецкой муниципальные мздоимцы расселили куда-то в новогиреевские джунгли.

Потомственный стиляга и арбатский фарцовщик, человек доподлинно знающий, чем джинсы GAP отличаются от прочих, и по каким признакам распознается паленый Fred Perry, Цеков трудно переживал переезд на рабочую окраину. Ряды унылых панельных многоэтажек на заваленных снегом улицах с непривычными замоскворецкому уху названиями вроде Утренней и Полимерной повергли его в депрессию. Димчик решил всецело посвятить себя высшему образованию, чтобы поскорее выучиться, накосить бабла и вернуться жить обратно в Центр. Устроив прощальный ужин для узкого круга друзей, он уволился.

Так в Инженерном сел Леоныч. Глупостью было бы направлять в Инженерный условного Сережу Бабурова, просто жалко такого хорошего и жирнявого местечка. А Сашко подходил по всем статьям. Во-первых, это как-никак Леоныч, а во-вторых, так всем спокойней будет. Леоновское вольное обращение с «Уставом внутренней службы» периодически ставило в неловкое положение то Сергея Львовича, то меня, то Гарика – словом, того начальника, который в данный момент нес за него ответственность. К примеру, прицепится Леоныч к какой-нибудь девке, и таскается за ней два часа по всей Галерее, а Евгений Евгеньевич места себе не находит, высказывает оригинальные претензии:

– Фил, вот какого хера, а? Из Депозитария вынесли уже всего этого… Ван Гога!

– Но, Евгений Евгеньевич! – изумлялся я. – Какого еще Ван Гога? Его же нет в Третьяковке!

– Потому и нет, что у тебя на этаже бардак и свинарник! – остроумно парировал Е.Е.

Он в свое время был весьма удивлен и даже ошарашен, когда Шнырев выдвинул мою кандидатуру на соискание открывшейся (в связи с увольнением в запас Андрюхи Кузнецова) вакансии старшего сотрудника. Не верилось отчего-то Начальнику объекта в организационные таланты вашего покорного слуги. Он вообще имел мнение обо мне, как о человеке поверхностном и легкомысленном. Однажды Евгений Евгеньевич с присущим ему теплым юмором так изволил выразиться в мой адрес:

– Да-а-а… Мало того, что Кулагин сам распиздяй, так он еще и друга-распиздяя привел!

А потом состоялось знаменитое Общее Собрание, на котором нам было торжественно объявлено следующее:

Смена охуела и потеряла всякую совесть!

Дисциплины нет никакой!

Мы этого так оставить не можем, потому будем корчевать!

И мы будем жечь каленым железом!

И гнать поганой метлой!

И еще мы будем нещадно избавляться от балласта!

Ни до, ни после я не видел Е.Е. и Сергея Львовича такими бодрыми и взволнованными. Даже когда у меня на «шестой» зоне прямо из-под носа двое рабочих без спроса сняли со стены подлинник Сурикова, они и то так не расстраивались. Е.Е. и вовсе искрил, как трансформаторная будка. Хотя, будешь тут искрить, если тебе самому накануне Генеральным директором вставлен капитанский полметровый рашпиль по самую рукоятку. Густо смазанный огнеметным соусом «тобаско» рашпиль жжет и дерет немилосердно. И потом еще в течение недели всякий раз при посещении туалета происходит как бы модель атомного взрыва. Это все, конечно же, в переносном смысле.

Стратегическая ошибка руководства, однако, состояла в том, что собрание зачем-то (для большего эффекта, что ли?) решили провести в день зарплаты. Все сошлось один к одному, масть легла в масть. Эффект оказался обратным.

Тот день был первым днем нашей смены. Выйдя из Третьяковки с деньгами на руках, мы с Кулагиным не долго думали. Накатив по двести из-под полы в «Макдональдсе», и приобретя необходимый настрой души, мы затем отправились праздновать к нему на Фестивальную. Кулагин уверял, что «чисто по чутарику и символически, завтра же на работу». Ну да, конечно… И еще непременно «с легким, кружевным припуском на колени». Короче, мы так славно нажрались, что по свидетельствам очевидцев не могли сказать слово «мама» даже по слогам.

Единственное мое личное воспоминание: в эндшпиле вечеринки я вел себя загадочно – время от времени вскакивал и неизвестно зачем зычно орал: «Семь восьмых!!!», до смерти пугая этим какую-то случайную девушку – бедняжка в числе прочих была приглашена разделить с нами радость обретения трудовой копеечки. Да, спешу заверить заинтересованные стороны, что девушка и ее честь (причем безотносительно ее собственных намерений) нисколько не пострадали.

Когда я очнулся, то сквозь глухой гул прибоя в голове слабо проклюнулась мысль: «Что-то, блять, больно светло…».

За окном нехотя занималось тусклое зимнее утро. Низко, наваливаясь на крыши убогих пятиэтажек, висело серое облачное небо. Обглоданные зимним ветром ветви тополей торчали, как скелеты ископамых ящеров. Жуткими голосами орали какие-то адские черные птицы. Под пожелтевшим потолком плавало так и не растворившееся с ночи сизое облако табачного дыма. Большую безрадостность и задрипанность бытия можно наблюдать только в фильмах режиссера Германа. Ну так, что сравнивать… Там все-таки кинематографические приемы, нарочитое создание такого эмоционального состояния у зрителя, чтобы ему стало как-то по-особенному тошно жить. А тут все взаправду. Посмотри в окно и увидишь такое, что никакому Герману при всей его болезненной любви к деталям вовек не срежиссировать. По крайней мере, три килограмма собачьего говна на квадратный метр грязного, слежавшегося снега срежиссировать вряд ли возможно. Иван Лапшин со всеми хрусталевыми и торпедоносцами вместе взятыми – просто не уровень по сравнению со старой московской окраиной в феврале.

Сама мысль о том, что сейчас необходимо подниматься и куда-то ехать казалась нелепой, дикой и противоестественной. Хотелось только одного – спать. Или умереть. Умереть хотелось даже больше.

Однако, поглядев на часы, я хрипло взвизгнул от ужаса: они показывали начало десятого! Рабочий день, можно сказать, уже в самом разгаре, а мы еще хер знает где – на задворках Химок-Ховрино.

Крепко держа голову руками, я сел и с трудом огляделся окрест. Открывшаяся мне панорама, умиляла своей негромкой поэтичностью. На полу, среди пустых бутылок, рваных газет и битых тарелок, завернувшись в огромный ямщицкий тулуп, дрых вероломный Кулагин. То есть тот самый человек, который обещал «чисто по чутарику», «символически за встречу», и вообще грозился зорко следить за умеренностью. Скотина! Кое-как ногами распинав милого друга Алешеньку, я довел до его сведения, что вот теперь-то нам точно пиздец и крышка. Устраивать такие ослепительные перформансы на следующий же день после Собрания – это форменный саботаж и особо злостная контреволюция. И все это уже прибретает характер как бы показательной акции гражданского неповиновения. И есть у меня стойкое подозрение, что на сей раз мы действительно перестарались, и перешли все мыслимые пределы дозволенного.

Не открывая глаз, Кулагин с готовностью согласился со всеми моими выводами, после чего, поплотнее укутавшись в свой страшный тулуп, снова мешком повалился на пол. Немалых трудов стоило мне убедить его все-таки встать и поехать в Третьяковку, чтобы принять смерть как подобает мужчинам.

То есть на рассвете, по траве нескошенной нас отведут в овраг за хутором. И там мы будем стоять в небрежно накинутых поверх белоснежных рубашек офицерских френчах. И пожевывая травинки, с ироничными улыбками смотреть прямо в прыщавые лица латышей из расстрельной команды. И обмениваться остроумными замечаниями по поводу нелепого вида и пейсов хама-комиссара.

Рассвет мы, к сожалению, уже проебали, но все остальное вполне еще возможно!

Поднимайся же, говорю, псина!

Когда синие, небритые, лохматые и изрыгающие чудовищные выхлопы, мы, наконец, появились в Галерее, то единственное, что сказал нам пораженный Гарик Романов было:

– Ё-моё… Фил, ну как же так? Идите на посты…

И десять, и двадцать процентов представлялись еще недостаточным воздаянием за такой тройной аксель, но… Надо же было писать докладную. Дескать, так и так, менее чем через сутки после Собрания, сотрудники такой-то и такой-то явились на службу с трехчасовым опозданием, пьяные и вообще…

Наверное, у Сергея Львовича просто хватило духа опечалить таким известием и без того печального, со свежевставленным рашпилем Е.Е.

И это оказалось во всех смыслах мудрым решением. Через полгода мне было высочайше пожаловано звание Старшего сотрудника, и Е.Е., поначалу так скептически относившийся к этой идее, потом просто души во мне не чаял. Железной рукой правил я на втором этаже Третьяковки. Проблемы с порядком исчезли сами собой, будто их и не было никогда. У меня там и трава росла низко, и вода журчала тихо, и мухи летали как надо: строем, в затылок. Все работало как часы, как заводной апельсин. Сотрудники при моем появлении делали регламентированную стойку «на караул!» и радостным курлыканьем приветствовали своего любимого руководителя. А кто не приветствовал – тот долго плакал.

Однажды, правда, чуть было не вышла осечка и потрава имиджу.

Только-только произвели меня в фельдфебели, даже еще не успел освоиться толком в должности. После обеда сижу в дежурке, рисую плакат к началу футбольного сезона. Сюжет такой э… Я бы сказал, определенно не лишенный драматизма. На зрителя надвигается толпа мощных человекоподобных кабанов. Кабаны все как один в трогательных шапочках с помпончиками и полосатых красно-белых шарфиках. Они размахивают флагами, огромными ручищами и транспарантами самого экстремистского содержания. Подпись: «Кони, мы уже идем!».

И вдруг неожиданно заявляется заместитель Зевса (помпотех) Насадный. Приехал, стало быть, нас, голубчиков своих возлюбленных проведать – как мы тут, не передохли ли? А голубчики все куда-то в полном составе растворились. Ни Е.Е., ни Шнырева, ни Гарика Романова. Даже Иван Иваныч и тот усвистал на «восьмерку». Из всего топменеджмента в наличии имеюсь только один я, гвардии фельдфебель, молодчага Фил. Значит, мне Насадного и встречать.

Услышав, что никого из главарей в Третьяковке нету (и когда появятся неизвестно), заместитель Зевса выразил твердое намерение дождаться кого-нибудь из них, чтобы сообщить им конфиденциально нечто исключительно важное. Ну понятно… Не иначе, как желает крепко прижать упомянутых к груди, и утолить их печали севильской серенадой. Я даже знал ее приблизительное содержание. Чего там не знать-то… «Бабло переведут вот-вот, буквально через пару деньков. Продержитесь, милые! Потерпите, родимые! Инкассаторы уже в пути!» – старая песня, знакомый до боли репертуар.

Насадный снял пальто, устроился поудобнее на стуле и, приветливо улыбнувшись мне, начал ждать. Всем своим видом он давал понять, что совершенно никуда не спешит. Уяснив это обстоятельство, я тяжело вздохнул. Торчать в дежурке теперь не было никакого смысла – Насадный прибаливал за ЦСКА, а потому вряд ли оценил бы мой демисезонный плакат по достоинству. Я мысленно выругался, запихнул незаконченное рисование в шкаф и отправился посвящать себя выполнению должностных обязанностей. Раз такое дело, можно и послужить немного.

Может быть, Насадный надеялся, что я составлю ему компанию. Наверное, помпотех думал, что пока Е.Е. отсутствует, он сможет на мне попрактиковаться в драматическом мастерстве, получше отрепетировать свою арию про скорую зарплату. Но я ушел, не доставил ему такого удовольствия. Чего-то не хотелось мне участвовать в этом кабаре. Сам-то Насадный ни в чем особо не замешан, и не его вина, что денег уже два с половиной месяца не платили. Но все равно, тень коллективной ответсвенности за это безобразие лежит и на нем тоже.

Да и недосуг мне, понимаешь, его развлекать, Насадного-то. Я тут вообще не для того существую. Это Ваня Чернов никогда не забывал заботливо поинтересоваться у помпотеха: «Алексей, может э… чайку, или эта, э… кофейку?», а я сторонник сугубо формальных отношений. Приехал и приехал, подумаешь какая цаца! У нас тут Служба, а не кабачок «12 стульев». А я совсем не пани Моника.

И запрыгал резвым сайгаком туда-сюда, изображая активность на глазах командования. Хотя ничего особенно изображать и не пришлось. В Галерее дела тебя сами находят.

Надо сказать, что если ты старший сотрудник Службы безопасности Третьяковской галереи (да к тому же еще и один-единственный на весь колхоз), то остерегайся думать, будто залы экспозиции подходящее место для успокаивающих, оздоровительных прогулок. Здоровья тут не нагуляешь, и нервов тоже не успокоишь. Стоит тебе только появиться на этажах, как сразу обнаруживается миллиард самых разнообразных проблем, вопросов и ситуаций, требующих твоего неотложного вмешательства.

Бабушки-смотрительницы, едва завидев старшего сотрудника, дружно слетаются на него как мухи на варенье. Они окружают его (то есть тебя) плотным кольцом и наперебой делятся своими подозрениями насчет очевидной принадлежности отдельных посетителей к террористическому подполью. Мало того, некоторые даже пытаются предъявлять какие-то неопровержимые доказательства в пользу этих диких предположений.

Когда смотрительницам по неизвестным науке причинам вдруг надоедало обсуждать между собой «Санта-Барбару» и искусствоведа Галкина, они синхронно и азартно включались в операцию «Антитеррор». Каждая третьяковская бабушка была умна как десять Штирлицев и проницательна как двадцать Мюллеров. Это, а также наличие огромного количества свободного времени вдохновляло их на дедуктивные расследования со страшной силой.

Иногда все это сильно смахивало на эпидемию, на массовое помешательство: все вдруг начинали следить за всеми. Третьяковка недели на две превращалась в филиал врангелевской контрразведки – депеши, телефонограммы и устные донесения агентов сыпались во всех сторон. «Курант» еле поспевал разгребать сигналы о заложенных взрывных устройствах и видных чеченских террористах, любующихся в данный момент «Прощанием Гектора с Андромахой».

К счастью, шпионская лихорадка длилась всякий раз не долго. Потом подонок Мейсон в семьсот сорок восьмой серии откалывал очередной подлый фортель с завещанием старого дедушки СиСи Кэпвела, и внимание бабушек снова всецело переключалось на него. Ух, и костерили же они этого беднягу Мейсона!

А однажды Галкин Альберт Ефимович пришел в Третьяковку в джинсах. Этим он на целый месяц избавил «Курант» от смотрительских откровений вроде: «Вы знаете, нам кажется, этот мужчина террорист. У него трость!». Третьяковские мисс Марплы мигом позабыли о происках Черного Интернационала, и с наслаждением погрузились в многодневные дебаты на тему: «Галкин в джинсах – что бы это могло значить?».

А тем временем, посетители пристают к тебе с невообразимо идиотскими вопросами: «Скажите, это лестница вниз?», «А это второй этаж? А как пройти на третий этаж? Его нет? А почему его нет?», «А долго Васнецов рисовал «Боярыню Морозову»? Разве не Васнецов ее нарисовал? А кто? Суриков?! Странно… Вы уверены? Да, я вижу, что здесь написано. Да, я умею читать. А почему вы такой нервный, почему вы мне грубите?».

Сотруднички, конечно, тоже не отстают. Все одновременно, как по команде они начинают канючить: «Фил, подмени меня! Ну пожа-а-алусто!». Всем сразу надо срочно пописать, покакать, покурить, позвонить бабушке, дедушке, тете, дяде, племяннику, да хоть кому-нибудь! Но срочно!

Уже через полчаса нахождения в залах появляется стойкое ощущение того, что это не Государственная галерея, это – дурдом.

А ведь есть еще вещи, которые действительно кроме тебя никто не сделает: открывание-закрывание кодовых дверей, установку их на сигнализацию, подъемы-спуски инвалидных лифтов… Ругань с диспетчерами, опять же.

Словом, если ты старший сотрудник Службы безопасности Третьяковской галереи (да к тому же еще и один-единственный на весь колхоз), то залы экспозиции – это для тебя совсем не Коктебель в бархатный сезон.

В конце концов, думаю, зачем это я так быстро бегаю? Да пошло оно все… Дай-ка, хоть кофейку пойду дерну.

Прихожу в расположение части, и что же я вижу? А вижу я то, что в дежурке кроме Насадного еще зачем-то присутствует Костян-пожарник (он же Шеф), по совместительству художественный руководитель ВИА «Сорго».

В принципе ничего странного или страшного в этом не было. Все-таки Костян в данный момент есть дежурный офицер по Третьяковке, и он имеет полное право заглянуть к нам с проверкой или инструктажем. «В этой комнате примусов не зажигают?» – это проверка. «Не зажигайте, заклинаю вас силами Тьмы, вратами ада и молотом Крома!» – это инструктаж.

Костян мне вроде как по наследству от Кулагина достался. Когда Кулагин отчислился, пожарник автоматом и естественным путем перешел в мои приятели. По крайней мере, так считали все вокруг, да и сам Костян придерживался того же мнения. Собственно, ничего против я не имел – Костян в целом приятный мужчина без каких-либо явных отклонений и недостатков.

Встречая меня в Галерее, он никогда не пренебрегал случаем поболтать, поделиться своими соображениями по поводу насущных проблем современности, а иной раз и пустить скупую мужскую слезу, горько пожаловаться на жизнь и своего непосредственного начальника брандмайора Огрызкова.

О, этот брандмайор Огрызков был для Костяна культовой фигурой, злым гением и камнем преткновения одновременно! Другого такого офицера не было во всем московском гарнизоне. Огрызков – классический самодур, стопроцентно щедринский типаж, – самым беспощадным образом муштровал личный состав пожарной части. А так как под его командованием служили в основном ладные и мясистые бабцы-прапорщицы, то всю мощь своей демонической натуры он концентрировал на единственном подчиненном мужского пола – на лейтенанте Степанове, то есть на нашем бедном Костяне. Ни о какой мужской солидарности речи в данном случае не шло. Даже наоборот! Прелюдно третируя Костяна, самец Огрызков столь варварским и неблагородным способом устранял в своем пожарном прайде потенциального конкурента.

Ситуация внутри этого маленького коллектива живо напоминала образовательный фильм ВВС про африканскую саванну: лев-секач Огрызков ревниво и свирепо охранял свой гарем, пожарные львицы томно млели под его неусыпным присмотром, а Костян существовал на правах львенка-переростка, то есть, вообще без каких-либо прав. Шарился там где-то по задворкам, голодный и неприкаянный.

И еще этот Огрызков, представьте только себе, заставлял Костяна строить сауну в подвале пожарного домика! Демон преисподней, просто Барлог Маргота какой-то, а не российский майор!

Что же касается меня, то я относился к Костяну со всем возможным почтением и даже, пожалуй, с нежностью. И эти его однообразные бредни про Огрызкова я терпеливо слушал, и всегда Костян видел от меня одно только хорошее. Помню, даже как-то пробовал научить лейтенанта знакомиться с девушками экспресс-методом. И вот мне же добро мое вышло боком.

Ума не приложу, что случилось с Костяном в тот день. То ли абстинентным синдромом он маялся, то ли просто был не в духе, то ли монструозный Огрызков особо жестко и изобретательно его отдрючил… Это все пустяки и не суть. Суть была в той престранной линии поведения, которую выбрал Костян.

Ну пришел ты в гости к приятным людям, так держи себя скромно, с достоинством. Не роняй, мать твою, честь мундира! Нет, куда там… Костян, совершенно не обращая внимание на Насадного, как будто того тут и нет вовсе, принялся колядовать, да скоморошничать. И такие шутки-мишутки отмачивал – это просто «Гитлер капут!», только шапочку держи!

И вот что, ребята, самое глупое: очень уж он фамильярно, запросто со мной обращался.

А ведь я, прошу отметить в протоколе, в данный момент не просто частное лицо и симпатяга Фил. Я старший по званию в «Куранте». Под моей ответственностью сейчас и это беспокойное хозяйство, и Служба, и вообще за все, что происходит в Третьяковке, я отвечаю. Тут в сейфе одних радиостанций на пять косарей грина! Про «Принцессу Грезу», «Незнакомку», «Утро стрелецкой казни» и прочее вообще молчу. Это тоже каких-то денег стоит.

Да все бы хрен с ним! Кабы вот не Насадный, молча сидящий в метре от меня, я бы вовсе не расстраивался. Но Насадный сидит здесь, молчит, и хер его знает, про что он там себе думает.

Я и без того немного взволнован присутствием помпотеха, только и мыслей у меня сейчас: как бы мордой в грязь не ударить при начальстве. Командую, конечно, парадом, но на последнем издыхании, потому что рефлексы руководителя выработались во мне еще не в полной мере. И вот в самый неподходящий момент приператся абстинентный Костян, как будто специально задавшийся целью замочить мою репутацию в сортире!

Чертов брандмейстер отжег самый настоящий обезьяний шабаш… Он как орангутанг развалился на священном кресле Е.Е. и без остановки нес всякую несусветную дичь. Все, надеюсь, видели бенефисы артиста Петросяна? По сравнению с тем, что устроил Костян они бесспорный Монблан юмора и репризы.

А сам-то – гиббон свинорылый, – небрит, китель нараспашку, галстук где-то за ухом, из-под рубашки топорщится какое-то немыслимое казенное исподнее. Тьфу, прости господи! В общем и целом, имеет вид отступающего от Москвы француза. Причем такого… из тыловых частей, каптенармуса задристанного. Так мало ему всего этого. Он еще (псина, ненавижу!) не забывает демонстрировать абсолютное неуважение к нашей нелегкой работе. Звонит из залов Владик Ходунков по SLO с докладом – Костян не может остаться равнодушным, влезает со своими юмористическими комментариями, подпукивает чего-то дико остроумного, будто его за язык семеро тянут!

Насадный по-прежнему не отсвечивает и делает лицо «маркиз, мы с вами не знакомы», но совершенно очевидно, что он ожидает от меня уже внятных реакций и решительных действий.

Небось, думает: «Хорошенькое, суканах, дельце! В штаб-квартиру Службы безопасности вваливается какой-то пожарный замухрыш, и ведет себя здесь как у девок в борделе! А этот… сотрудничек старший сопли жует. Кто его вообще назначил?!».

А я-то что? Я растерялся немного и совершенно не знал, что мне теперь с этой лейтенант-макакой делать. Выгонять? Трудно выполнимо и вообще скандал. Вдруг он упираться начнет, драки тут мне только не хватало… Оставлять? Уже совершенно невозможно, потому что Костян, повторяю, ведет себя исключительно бестактно. И еще вдобавок семечки принялся грызть!

Я с натянутой улыбкой спрашиваю его очень осторожно:

– Слушай, Костя, тебе чего надо?

Костян, сплевывая шелуху в кружку Евгения Евгеньевича, небрежно так бросает:

– Мне-то? Так я может это… Я может Пашу Тюрбанова жду, ага! У нас репетиция может сегодня вечером.

Тем самым этот жалкий мартышк полностью дезавуировал себя. То есть он тут выездное заседание областной филармонии устраивает не по службе, а обляпывая личные делишки. И еще Павла Макаровича замазал… Нарочно он, что ли, в самом деле?!

Я отбираю у него кружку и сообщаю:

– А Паша-то теперь в «зоне А», Толя. И будет вероятно не скоро.

Огнеборец мне в ответ:

– Так я и не спешу никуда, я его тут подожду.

И по новой дает Петросяна. И плюет шелуху уже прямо на стол, на Бортовой журнал и вообще куда попало. Насадный молчит, ждет, чем представление кончится. Н-да…

У меня начинают возникать уже самые странные и дикие мысли. А вдруг Насадный специально приехал именно на меня в деле посмотреть? Вдруг это провокация и поджог Рейхстага? Вдруг эта иуда пожарная в сговоре, и не просто так старается? Да нет, это уже маниакальный бред. Пустое и вздор! Не может быть…

– Товарищ лейтенант! – взываю я, скрипя зубами. – Вы чего тут забыли, а?

«Товарищ лейтенант»! Это же последнему кретину будет ясно, что совсем неспроста я так официально выражаюсь. Но нет, Костяну все еще невдомек…

– Говорят же тебе, я Пашу Тюрбанова жду. Не парься! – смеется он надо мной.

Я начинаю терять сознание:

– Так пойдите, подождите его в другом месте, товарищ старший лейтенант.

Я ему даже в звании прибавил от волнения, а сам рукой этак незаметно помахиваю, мол, «изыди, ирод, не позорь перед начальством!». Но Костян только хохочет как деревенский полоумный, и каждой следующей фразой все сильнее и сильнее подрывает мой авторитет:

– Да не твое дело, Фил! Отвали. Я, может, противопожарную сигнализацию проверяю, ха-ха!

И закидывает свои копыта в голубых подштанниках на стол! Блять, вот же баран! Я чуть его не стукнул. Но нельзя – Насадный… Надо как-то его на голом авторитете заломать, показать свое дипломатическое искусство.

– Ну, проверили, и давайте уже, ступайте отсюда. Здесь посторонним быть не полагается! – делаю я последнее, отчаянное усилие.

И тут Костян не находит ничего лучшего, как ответить мне таким оригинальным образом:

– Да пошел ты, Фил на хуй! Я не посторонний, я офицер! Смотрю, у вас вон кофеварка стоит, а разрешение пожарной охраны на нее есть? Сейчас протокол составлять буду…

Я не дал ему договорить. Эдак, думаю, еще немного и просто не останется другого выхода, как наварить ему в щщи! Это будет единственной возможностью сохранить собственное лицо. Прихватил я лейтенанта за ремешок, и быстро вынес его вон из дежурки.

– Ты охуел, что ли, Костя?! – хрипло шепчу, едва прикрыв дверь. – Какого… ты тут при Насадном выёбываешься, как вошь на гребешке?!

Костян немного побелел и говорит мне ослабевшим голосом:

– Ой, Фил… Я же не знал, что это тот самый Насадный! Я думал к вам какой-то новый паренек на работу пришел устраиваться.

Я отнес его уже достаточно далеко от дежурки.

– Ты не думай, милай! – заорал я, должно быть некрасиво при этом кривя рот и брызгая слюной. – Тебе это вредно, понял?! Ты ослеп? Не видишь, что я тебе, блять, знаки делаю?!

– Какие знаки?.. – лепетал огнеборец.

– Тьфу, идиот! – плюнул я с досады.

И пошел обратно в дежурку, там надрывалось SLO. Разговаривая с Сережей Бабуровым, которому оказывается было видение – он только что заподозрил в одном из посетителей Шамиля Басаева, только без бороды, я вполглаза посматривал на Насадного. Он спокойно сидел и, как будто ничего не случилось, читал газету. Я как мог успокоил впечатлительного Бабурова и даже разрешил ему отлучиться на пять минут в туалет – покурить и тщательно умыться холодной водой.

– Это, что же, твой друг, Фил? – вдруг, оторвавшись от газеты, дружелюбно поинтересовался Насадный.

– Кто? – я сделал вид, что не понял вопроса.

– Ну, вот этот… Военный, – пояснил Насадный.

– А-а-а, этот? – и показываю пальцем на дверь.

Как будто здесь был еще какой-то военный!

– Этот, – подтвердил помпотех.

– Да нет, ну что ты, Алексей! – отвечаю. – Это из пожарной охраны. Лейтенант… Блин, забыл. Степанов, кажется, его фамилия. Да, точно, Степанов.

– А чего он такой странный?

– Да ты понимаешь, неприятность у него случилась. Невеста вышла замуж за другого, – врал я на ходу. – За начальника его, за майора Огрызкова. А Костик теперь переживает очень. Как подменили человека, просто сам не свой. Настойчиво ищет приключений, дерзит, прыгает на всех. В Чечню вот недавно попросился добровольцем.

– А-а-а, понимаю… То-то я заметил, ты с ним так… Тактично, в общем, разговаривал, – протянул Насадный и вернулся к чтению.

Два дня я ждал, что Евгений вызовет меня и скажет: «Спасибо Фил, хорошо поработал, но теперь иди обратно на этажи. И пожарнику своему привет передавай пламенный». Не дождался. Получалось, что мои действия руководство сочло правильными и адекватными.

И руководство ни в коем случае не прогадало! Старшего сотрудника оно в моем лице получило справного, мордатого и красивого как тульский пряник.

……………………………………………………………………..

Так вот, тема прежняя: Леоныч и его место в современном искусстве.

Общим голосованием малый Педсовет смены постановил: самым лучшим выходом для нас для всех будет определить Леоныча в Инженерный корпус. Исходя в основном из того соображения, что нарушать трудовую дисциплину в Инженерном ему будет сложнее. Хотя бы просто потому, что там ее рамки гораздо более размытые и нечеткие. Компромисс? Конечно. Вся наша жизнь состоит из компромиссов. Не слыхали?

Вот и пускай там Леоныч сидит, лежит, на ушах стоит, по потолку бегает. Никто его все равно не увидит. Пришел, кое-как открыл – уже слава Богу! На том и порешили. И в торжественной обстановке вручили новому коменданту Инженерного корпуса символические ключи от последнего.

Конечно, не все сразу получалось легко и гладко. Пока Леоныч не попривык к своему одиночеству, он мог, недолго думая, закрыть Инженерный на замок и прийти к нам в Основной корпус – чайку сгонять, потрепаться, рассказать завиральную байку, коих у него был дедморозовский мешок. Тогда Сергей Львович незаметно делал мне условный знак. Я брал Сашка за рукав и без лишнего шума отводил обратно.

Леоныч еще вполне искренне обижался, говорил:

– Фил, я не ребенок! Мы все не дети! Чего мы тут играемся в безопасность какую-то! С Инженерным ничего не случится, если я отойду на полчаса.

Обычно я приводил один-единственный, но веский аргумент:

– Я вот сейчас выпишу тебе, если ты такой взрослый, десять процентов. И давай-ка не будем препираться, милый друг. Меня в натуре достала уже твоя эквилибристика, Саша, понимаешь?

Иногда и это не помогало. Леоныч принимался дерзить:

– Да выписывай, подумаешь! Напугал!

Тогда я говорил действительно жесткие вещи:

– Обратно на «пятую» зону, значит, захотел? По медведям соскучился?

Не существовало лучшего способа отрезвить Леоныча и вернуть ему потерянное чувство реальности. Он пыхтел, сопел, но замолкал на какое-то время.

Однако живость нрава и деятельность натуры никак не давали ему просто сидеть и наслаждаться покоем в Инженерном. Что поделать, несмотря на всю исключительность и привилегированность своего положения, Леонычу было там скучновато. Да и вообще, «Курант» представлялся Саше слишком тесным и мелким, трагически несоразмерным масштабу его дарования. Он чувствовал себя здесь так же нелепо, как эскадренный миноносец чувствовал бы себя в поросшем камышом деревенском прудике с гусями и бабами, стирающими подштанники.

Леоныч томился творческими порывами и дерзкими бизнес-проектами, он рвался ввысь, а пошлая курантовская рутина тянула его в болото, душила и не давала надышаться полной грудью.

Тогда-то и родился главный бриллиант его неутомимой мысли – вся эта блестящая затея с журналом.

22. Художественный редактор.

Как я уже сообщал, в погоне за зыбким миражом морального удовлетворения от работы мне довелось попробовать себя на многих поприщах и немало специальностей переменить. Всяких и разных. Были среди них хорошие, надежные, с которыми не пропадешь. Например, такие, как столяр или маляр-штукатур-плиточник. Столяр я, между прочим, разрядный, а в плиточном ремесле так и вовсе достиг несомненных высот мастерства. Впрочем, секрет успеха прост: я руководствуюсь оригинальной, самолично разработанной плиткоукладочной методой. Послушайте, это действительно интересно. Плитку я, значит, кладу так. Я ее кладу три дня. Два дня пью, один кладу. Может быть, получается не очень ровно, но зато крепко – хер потом отобьешь! По крайней мере, в этом смысле еще никто не жаловался. Да, плиточник я знаменитый.

А ведь были у меня и негодящие, на первый взгляд совсем бесполезные профессии. Вроде сторожа на штрафной стоянке. Тут вроде бы и говорить не о чем. Пустая трата времени и душевного здоровья, да? А вот и неправда ваша. Кое-чему полезному я все-таки выучился на стоянке. Теперь я в состоянии пить водку стаканами.

Если вдруг кто-то думает, что это сомнительное достижение, то пусть так и думает дальше, это его личное дело. Но хотел бы я посмотреть на того скептика в тот драматический момент, когда тамада застолья, угрюмый водитель самосвала Михалыч разливает одним махом бутылку «Кремлевской» на троих, и провозглашает тост: «Ну, бля, за стояк!». Пить «за стояк» не до дна – значит невольно обидеть и расстроить своих товарищей. А попусту расстраивать угрюмого Михалыча не рекомендовалось.

В общем, не все так однозначно в этой жизни. Лишних знаний и умений не бывает.

Александр Леонов придумал мне еще одну профессию. Он назначил меня Художественным редактором во вновь создающийся журнал. Причем исходя исключительно из личной ко мне симпатии, а отнюдь не на основании образования, опыта работы или чего-то еще рационального.

Как у нас заведено, давайте начнем сначала.

Сижу я как-то в конце февраля, ближе к вечеру на банкетке, на «первой зоне». Осуществляю подмену, кажется, Владика Ходункова.

Банкетка стоит на мостике, соединяющем четвертый и пятый залы, прямо над Главной лестницей. Сидя на ней, ты спокойно можешь контролировать верхнюю площадку лестницы (там где стоит бюст основателя и однофамильца Галереи П. М. Третьякова), сам оставаясь при этом незамеченным. Для сотрудника, решившего дать роздыху усталым ноженькам лучшего места на «первой» зоне не сыскать. Существует, конечно, вероятность, что начальство выскочит на мостик из-за угла, но риск – благородное дело. Или сиди здесь, или иди стой на пару с бронзовым Павлом Михалычем.

Сижу, курю бамбук, жду Вадика.

Вдруг, смотрю: блях-муха, ёптвою… По лестнице неторопливо, вразвалочку так поднимается Леонов. Я давным-давно перестал удивляться его появлениям в самых неожиданных местах и в самое неурочное время. Как-то притупилась уже прелесть новизны. Поэтому предпочел не реагировать на него вовсе. Не видел я Леоныча и точка. Я ему не нянька и не теща. Гоняться за ним по залам, а потом конвоировать в Инженерный – поищите-ка другого дурака.

Но он опять прошел по площадке, потом еще раз. И еще. Ходит и ходит туда-сюда, как нарочно. Вздохнув, я вышел из засады. Наша встреча состоялась подле парадного портрета императора Петра III – рахитичного мужичка с бессмысленным взглядом и тонкими ножками в тяжелых ботфортах. Прихватил я Леоныча за пуговицу пиджака и говорю ему:

– Александр Георгиевич, душа моя, придумайте какой-нибудь хороший, жирнявый отмаз. А не то ведь я накажу вас по профсоюзной линии.

Леоныч прямо просиял:

– Фил! А я бегаю тут, тебя ищу!

Совсем оборзел… Сейчас не обед, не его подмена, не ураган, не теракт. Сейчас страда сенокосная и самое что ни на есть рабочее время. А он «бегает тут, меня ищет».

– Какая честь мне, марамошке хуеву! И на хрен я вам сдался? Саш, я сто тысяч раз говорил тебе, что не могу покрывать твои фортели вечно. Ты почему не в Инженерном?

– Погоди, Фил… – начал было он.

Но я его прервал:

– Тебе вот скучно стало, ты прогуляться вышел, а Евгений ведь мне будет предъявы выставлять! Шнырев уже и тот напрягается. Паства ропщет, говорят: «А чем это мы хуже вашего Леонова?». И в принципе, они совершенно правы. Короче, какого пса ты тут ошиваешься, Саша?

– Говорю же, тебя ищу.

– Ну так считай, что нашел. Не только меня, но и десять процентов еще. В чем дело, родной?

– Пойдем лучше присядем.

Я начинал уже потихоньку заводиться:

– Ага, еще и приляжем. Потом вернется Ходунков – устроим веселый шурум-бурум на троих, да?

Леоныч, напротив, был удивительно покладист:

– Ладно, как хочешь. Можно и стоя поговорить.

– А-а-а, поговорить, значит? Разговор недолгий получится: денег нет!

Он даже обиделся:

– Да причем здесь деньги!

– Тогда что здесь причем?

– Вот скажи, только честно. Тебе что, действительно так уж нравиться Третьяковке вуайеризмом заниматься?

– Чем-чем?

– Вуайеризмом. Подглядыванием то есть.

– И за этим ты меня искал? За кем это я подглядываю, по-твоему? За Сальниковым? Ну было… Так ведь случайно, сколько раз повторять! Хули он не запирается в параше, Сальников твой!

– Я не то имел в виду. Хотя это было незабываемо!

– Да уж… Как вспомню… Но мы отвлеклись, душа моя. Так в чем дело?

Леоныч почесал всей пятерней в затылке, и глядя куда-то в потолок сказал:

– Просто это… В «Куранте» тебе не надоело работать?

– «Надоело» – это не совсем то слово, – вздохнул я. – Заебало.

– Вот и меня тоже. Пора что-то менять в жизни, не находишь?

– Податься в «Белое братство»? Или к старцу Сиклентию, как Зеленкин? Леоныч, недаром я подозревал в тебе сектанта и извращенца. Мне еще тогда сразу не понравились крики эстонской девушки.

– Дурак ты! – возмутился Леоныч. – Это она от множественного оргазма! Ей было со мной очень хорошо.

– Ага-ага… Ну да… Как Ричарду Гиру с хомяком в жопе.

Леонов скривился – я ответил ему на случай с Сальниковым ассиметрично и напомнил сразу две истории. Одну он сам рассказывал, а в другой и мне довелось поучаствовать.

Сначала про Ричарда Гира.

Не знаю уж, правда, это или нет, но Леоныч уверял меня в следующем. Ричард этот, мать его, Гир был какое-то время женат на Синди Крофорд. И была у них одна во всех смыслах интересная придумка. Во время чих-пых для полноты ощущений и сочности картины Ричард Гир практиковал засовывать себе в… Как бы это поделикатнее… А, чего уж там, из песни слов не выкинуть! Он засовывал себе в жопу хомяка, завернутого в полиэтиленовый пакет. Что интересно, хомяка живого и каждый раз нового. На естественный вопрос «зачем?!» есть только один приемлемый ответ: ему так, наверное, больше нравилось фаршировать старуху Синди.

Лично я плохо его понимаю, и вообще нахожу такую привычку несколько эксцентричной. А кто-то, возможно, его и вовсе осудит. Однако, друзья мои, давайте отнесемся к этому факту спокойно и толерантно, как современные европейские люди. Давайте не будем лицемерно ужасаться: «Ах, хомяка! Ах, Ричард Гир! Ах, в жопу! Какой кошмар!».

Не будем отвлекаться. Вот значит, запихивает Ричард Гир хомяков в гудок, запихивает… И все шло хорошо и гладко. Пока однажды не попался ему хомяк с характером – настоящий такой Сухэ Батор, сын джунгарских степей. Свободолюбивый грызун не пожелал мириться со своей второстепенной ролью. Если вдуматься, это и в самом деле унизительно: сидеть у некто в жопе в тот самый момент, как этот некто яростно отжариваетт третье лицо.

И хомяк прогрыз пакет насквозь. Вы видели, какие у хомяков бывают зубы? Ну вот то-то… Когда Ричард Гир, неожиданно укушенный изнутри, заорал диким голосом, безмозглая фотомодель спросила его:

– Милый, тебе, правда, со мной ТАК хорошо?

Что ответил на это Ричард Гир неизвестно.

Во избежание судебных разбирательств и обвинений в клевете повторяю: это мне Леоныч рассказал. Все вопросы и предъявы – к нему.

Вторая история такая.

Торчу я как-то у Леоныча в Инженерном. Так, безо всякой служебной надобности, просто проведать его зашел. Сижу на обшитой медью стойке гардероба, чай пью, ногами болтаю. Вдруг открываются двери и заходят две девушки неуловимо иностранной наружности. И весьма недурной, смею вас заверить. Такой, знаете ли, нордический тип. Полубрунгильды. Смахивая с белокурых локонов снежные хлопья, они неуверенно оглядываются по сторонам и, наконец, спрашивают:

– Здраффстфуйтте! Этто ли есть Третьякоффская галлеррея?

Какая удача! Чтоб вот так – сами в руки… Тут каждая секунда дорога, ребята. И еще очень важно, чтобы тебе не мешали дилетанты. Операция должна быть проведена молниеносно и с ювелирной точностью. А дилетанты все только портят.

Ставлю чашку, нагибаюсь, быстро пристегиваю раскрывшего варежку Леоныча к стулу его же зиг-подтяжками, и изящно перепрыгиваю через стойку. Хоп! И я уже перед брунгильдами, на расстоянии штыкового удара. Атлет Леоныч, который всегда не прочь блеснуть натренированностью упругого тела, пытается с нарочитой легкостью сделать то же самое. Эдак с хорошей амплитудой, с упором на одну ручку… Понятное дело, со стулом за спиной особенно-то не попрыгаешь. С треском, грохотом, и неожиданно визгливым вскриком «мама!» он валится назад. Девки испуганно смотрят на меня. Я выхожу на первый план и делаю пояснение:

– Не обращайте внимания, прошу вас! Это мой друг. Он немного неловок.

Из-за стойки поднимается Леоныч и у него такой вид, что мертвый вздрогнет. Подтяжки отстрелились, пиджак перекосило, штаны сползли. И еще он пытается одновременно улыбаться девушкам и корчить злобные рожи мне. Девки начинают ржать. Этого-то мне как раз и нужно.

– Так это Третьякоффская гал-лер-рея? – спрашивают они сквозь спазмы.

– Натюрлих, майн либе фройлян! Именно то, что вы ищите! Желаете ознакомиться с экспозицией?

И делаю ножками несколько ловких па марлезонского балета.

Тетки покраснели и опять захихикали:

– О, да! Конешшно! Где можем мы купить билет-ты?

Я махнул рукой:

– Ах, что за пустяки! Уверяю вас, это совсем необязательно. Если позволите, милые фройлян, я готов с радостью сопровождать вас в Галерею. По ВИП-программе!

– О, да! Мы желаем! – тетки округлили глаза и одобрительно закивали головами.

Позади Леоныч все еще пытался отцепиться от стула и пока никак не мешал разговору. Это мне было, разумеется, только на руку – есть возможность проявить себя во всей красе и застолбить делянку. Кто поспел – тот и съел!

– В таком случае, извольте следовать за мной, – говорю я теткам, делая широкий приглашающий жест. А Леонычу небрежно бросаю самым покровительским тоном: – Ты посматривай тут, дружок. И чтоб без глупостей у меня. Пришлю подмену тебе часика через три.

Леоныч, придерживая порты руками, разъяренно прыгает за стойкой, размахивает своими скинхедскими помочами и беззвучно проклинает меня.

– А вы какой-то начал-льник, да? – спрашивают тетки с уважением.

Что значит Европа! Сразу просекли, что к чему, и ху из ху.

– Можно и так сказать, – отвечаю я с нарочитой скромностью, но вместе с тем так, чтобы им было понятно – их предположение верно.

– Ваш друкк такой смешной челоффек.

– Однако он не так прост, как кажется. Его предки когда-то давно приехали из бескрайней степи на низкорослых мохнатых лошадках.

– Да что вы!

– Именно, уверяю вас! На лошадках.

– Можно вас просить? Вы покажите нам Третьякоф-фку?

Они мне нравились все больше и больше. И я даже не мог решить какая сильнее.

– А как же! – отвечаю

Я нарочно провел их через пустой Инженерный, с важным видом позвонил в диспетчерскую и нагло потребовал снять с сигнализации двери, которые выводили прямо на второй этаж основной экспозиции, в девятый зал. Потом еще два часа водил интуристок по Галерее. Я вывалил на них все, что только знал про русское изобразительное искусство и приплел еще очень многое от себя лично.

Выяснилось, что тетки приехали в Москву из Эстонии. К каким-то друзьям в гости. Друзья теперь пьяные валяются, и они совершенно не знают чем себя занять… Дело было практически в шляпе.

Безусловно, я произвел самое благоприятное впечатление и предстал во всей красе – интересный, улыбчивый, прилично одетый молодой чемодан. Поэтому, когда я предложил им встретиться сегодня же вечером, они с радостью согласились. Вторым, говорю, для комплекта будет мой давешний забавный товарищ, вы не против? Разумеется, они не были против.

Я побежал обратно в Инженерный. Леоныч встретил меня эмоционально:

– Ну, ты совсем, Фил! Я, блять, щас тебе…

Я оборвал его:

– Заткнись! Старик Фил привел тебе кобылку под уздцы, прямо в стойло. Ищи хатку, бобер-счастливчик!

Леоныч тут же позабыл про все обиды.

Ну, дальнейшее не так интересно. Скажу только, что кое-кто на мой взгляд, немного перебрал. Перестарался, так сказать, маленько в африканской страстности. Тетка этого кое-кого орала так, что я даже ходил узнавать, в чем дело. Выяснилось… А впрочем, это уже детали. Они там еще какие-то бега устроили, подушечный бой…

В общем, известный анекдот про то, что живая эстонка ничем не отличается от мертвой француженки оказался полнейшей чушью. И невозможного для них мало – я так скажу.

Через неделю у Леоныча на губе вылезла безобидная простуда, и я без устали подкалывал его при всей смене:

– Ну что, Сань… Эт-то есть эс-стонский приф-фетик?

Успех эта реприза имела неизменный. Иван Иваныч надрывал животик просто до слез.

Но вернемся в конец зимы, на «первую» зону, к портрету императора.

Отвергнув все мои измышления, Леонов сказал абсолютно серьезным тоном абсолютно неожиданную вещь:

– Фил, я собираюсь издавать журнал. Ты со мной?

– Да! – тут же ответил я.

И электрические искры радости пронзили все мое существо! Я еще не осознал до конца услышанное, а в голове пронеслась уже целая вереница прекрасных видений. Наконец-то, наконец-то настоящее, реальное дело! Журнал! Я буду работать в журнале… Ух, ты! Я буду такой модный, прогрессивный, продуманно небрежный, казуальный. С ног до головы укутаюсь в Aquascutum, Merc и SI! (в то время я думал, что только так и должен одеваться приличный человек). У меня будет кабинет на верхнем этаже стеклянного небоскреба, компьютер страшной силы Mac G4, дизайнерское кресло на колесиках, и секретарша Инга с во-о-от такими ногами! Я буду беседовать по телефону Motorola StarTak с Гонг-Конгом, и говорить что-нибудь бесконечно умное, вроде: «Майк, твою мать! Почему до сих пор не отправили мне макеты на согласование? Как в чем отправлять?! Майк, в PDF конечно же! В вашей китайской деревне слыхали про Acrobat?».

– А про что журнал-то будет, Сань? – спросил я скорее для проформы, нежели это действительно имело для меня какое-то значение. Да какая разница!

Ответ меня, впрочем, порадовал:

– Про сплав на каяках, про сноуборд, ролики, маунтинбайк и все такое. Такой околоспортивный журнальчик будет у нас. Знаешь, я о тебе в первую очередь подумал. Ты ведь у нас вроде как в Полиграфе учишься.

– Ну… «Вроде как» – это еще сильно сказано, – замялся я.

– Не важно, – махнул рукой Леоныч. – Ты по духу подходишь, это главное.

Я покраснел даже от такой нежданной похвалы:

– Что ж, спасибо!

Не дожидаясь наводящих вопросов, Леонов посвятил меня в некоторые детали комбинации. Оказалось, что у него имеется приятель с редкой фамилией Ефремов. Редкофамильный Ефремов человек далеко не бедный, и даже якобы совладелец Мурманского порта. Проклятый дефолт он пережил относительно безболезненно, так как, вовремя предупрежденный доброжелателями, успел конвертировать облигации ГКО в веселые пиастры. И самое главное вот что. Он по неизвестной причине настолько благоволит Леонычу, что готов выделить под непрофильный актив где-то так в районе сотни тонн грина… Тут я замер.

Сто тысяч долларов, ребзи! В марте 1999 года это была очень серьезная сумма. Без всяких преувеличений. И не надо так скептически улыбаться, мол, что может понимать паренек, вряд ли когда-нибудь державший в руках более штуцера. Ну кое-что, кое-что… Для наглядности – столько стоило шесть однокомнатных квартир в Москве. Или, чтобы ее заработать всему «Куранту» надо было служить без отпусков и выходных в течении семи лет. Или одному мне – сто сорок лет, то есть пришлось бы наниматься сторожем еще при живом Павле Михайловиче Третьякове. Даже еще при папеньке его – дяде Мише.

Хватило ли бы тех ста тонн на издание журнала? – возможно, спросите вы. А это уже другой вопрос. Этого я и тогда не знал, и сейчас не знаю. В общем, история показалась мне вполне стройной, сбалансированной и правдоподобной.

Дележка портфелей была недолгой. Леоныч назначался, конечно же, главным редактором. Мне неожиданно достались сразу три должности – первый заместитель главного редактора, технический редактор, и еще художественный редактор.

Причем поначалу Леоныч с воистину царской щедростью предлагал мне пост арт-директора. Соблазн был, конечно, велик, однако я, немного поколебавшись, не уступил ему. Премного благодарен, говорю, но нам это без надобности. И настоял на чем-то более скромном и традиционном.

Что такое «арт-директор» я представлял себе смутно и даже пугливо. Мне почему-то казалось, что арт-директор должен быть непременно существом манерным, в шелковом кашне, кургузом пиджачке со стразами, и с перстнями на наманикюренных пальчиках. Словом, если и не явным пидарком, то латентным – сто пудов. В трынду, думаю, такие должности… Так сплавят на каяках – потом неделю на жопе сидеть не сможешь! На техреде, пожалуй, и остановимся.

Также заочно в состав Редколлегии были включены Сергей Львович (исполнительный директор), Вовка Рашин из первой смены (шеф-редактор отдела новостей), и Гарик Романов (должность мы ему собирались придумать позже, по ходу пьесы).

Шнырева взяли, потому что он друг детства и «голова». Рашина – потому что у него у единственного был настоящий горный велосипед, и он в целом идеально подходил под определение «экстремальный» («Это ничего, что он конь», – сказал мне Леоныч. – «Подумаешь!»). А Гарика Романова взяли вообще просто так, потому что он – приятный во всех отношениях парень. Хотя по поводу Гарика я точно не помню. Быть может за него сыграло то обстоятельство, что он был всамделишный, действующий спортсмен. То есть, я хочу сказать, мы все были, конечно же, спортсмены, но у Гарика имелось еще звание Мастера спорта по боксу и титул чемпиона в полутяжелом весе. Собственный Роки «Белая надежда» Бальбоа в редакции нам совсем не помешает, решили мы.

С идеологией издания заминки тоже не вышло. Леоныч сформулировал ее неожиданно ясно и лаконично:

– Борьба с алкоголизмом и, особенно, с наркоманией в молодежной среде, пропаганда здорового, спортивного образа жизни – вот такая будет наша главная, стратегическая задача. – Леоныч сделал паузу, и торжественно присовокупил: – Больше скажу, наша миссия.

Это был отъезд Ленина из Швейцарии! Ильич стоит на подножке пломбированного вагона и, размахивая кепкой, задорно кричит: «Чтоб вас всех, суки, черти побрали!». «Про «миссию» он подлец, конечно же, заранее придумал» – подумал я с завистью. Надо было срочно брать себя в руки и навязывать какую-то дискуссию, бороться за инициативу.

– Чё-та, Сань это… того… Как-то слишком по-комсомольски звучит, – скептически усомнился я. – Здоровый образ жизни, безалкогольные свадьбы… Не отпугнем потребителя, а? Надо бы чего-нибудь с перчиком, про горячих чуваков, с отвалом башки!

– Э-э-э! Аполитично рассуждаешь! – хмыкнул Леоныч. – Как ребенок прямо. Простых вещей не понимаешь.

– Что я не понимаю?

– А то! Тем самым мы чётенько позиционируем себя, как журнал социальной ориентации. С жирнявым позитивным месседжем.

– С чем позитивным?

Справедливости ради, Леоныч был терпелив:

– Месседж – это «послание», «посыл» по-английски. Ты в школе-то учился?

– Иди ты… – обиделся я. – Умник, бля, нашелся. А на хрен нам вообще социально ориентироваться, а? Вон «Птюч» никак не ориентируется, и ничего… «ОМ» тоже…

– Дурак ты, – с сожалением сказал Леоныч. – При чем здесь «Птюч»? У нас же про спорт журнал будет! Понимаешь? Даже не просто про спорт: футбол-хоккей-стоклеточные шашки, а про экстремальные виды. А «Птюч»… Ну и как ты представляешь себе вштыренного альпиниста? Или закинутого фрирайдера? Нет, ты скажи!

– Да я его пока вообще никак не представляю, – вынужден был сознаться я.

Леоныч сплюнул в сердцах, погрозил мне пальцем и предрек:

– Скажешь ты, Фил тоже, «ОМ»! Да он до лета не доживет, твой «ОМ»!

– Забыли про «ОМ», пёс с ним! – я как бы перечеркнул рукой воображаемый «ОМ».

Леоныч скомкал этот многострадальный воображаемый «ОМ» и с размаху швырнул его об стену.

– Да и вообще, по-другому нельзя! – рубил Леоныч. – Если только, конечно, с умом к делу подходить.

– Не-е-е, я за то, чтобы с умом! Безумного подхода мне и тут, в Третьяковке хватает.

Мы как-то незаметно подошли к банкетке, и так же незаметно присели на нее.

– На эти физкультурные дела правительство Москвы средства выделяет отдельной строкой в бюджете, – объяснял мне Леоныч. – Их тема «бегом от инфаркта» очень даже интересует. Я это к чему? Тиснем пару социальных рекламок, типа «Пейте, дети молоко! Капля никотина убивает лошадь!», а там, глядишь, и включат в какую-нибудь программу. В «Город без наркотиков», не знаю, или еще что-нибудь в этом роде. Налоговые послабления и прочие преференции нам автоматом обеспечены! Это очень и очень важно, Фил.

Я недоверчиво осклабился:

– Может сразу в «Наш дом – Россия» попросимся, к Черномырдину Виктору Степановичу? Сань, ты это сейчас всерьез говорил? Тоже мне, понимаешь, борец с наркоманией…

Леоныч с чувством ткнул меня в печень:

– Вот ты зря смеешься, Фил! Такие программы – это не просто какая-то там фигня. Это бабло! И, поверь мне, бабло жирнявое.

Бабло? Ну тогда совсем другое дело! В ту последефотную зиму я, доведенный блядским правительством реформаторов до крайности, был готов ради денег уже на многое. Да почти на все! Разве что только кроме ритуального поджога детского сада, и личного участия в гомопорно.

Теперь уже можно признаться. Одно время я (как бы в качестве гимнастики для ума, вроде как от нечего делать и чистого искусства ради) даже планировал ограбление зала драгметаллов. Через неделю у меня было готово четыре самостоятельных сценария операции. С посекундным хронометражом, четко прописанными ролями участников, схемами отключения освещения и сигнализации, путями отхода… На все про все уходило где-то от двух до трех с половиной минут.

– Складно звонишь, гражданин начальник, – после некоторого раздумья пришлось согласиться мне. – Тут я действительно не в теме. Я просто, понимаешь… Я думал, что как-то понеформальней надо. Хардкорно. РХЧП там, НИН, «Бисти Бойз», «Бади мув ин!». Тетки без трусов… И чтоб отрыв башни!

– Да с отрывом башни у нас все в порядке будет, не ссы кругами! – раздраженно перебил меня Леоныч. – Если прыжки с вертолета на велосипеде для тебя не отрыв башни, то я тогда не знаю, что для тебя вообще отрыв!

– Ну ладно, не ори. Это детали. Мы это еще отдельно обсудим. В спокойной обстановке.

– Короче, так, – заключил Леоныч. – В качестве рабочего названия предлагаю «Адреналин». Слоган примерно такой: «Твой наркотик – Адреналин!».

– Шикарняга! – одобрил я. – Поддерживаю, чтоб я сдох!

Леоныч довольно улыбнулся:

– Ну вот…

Я тоже улыбнулся:

– Да уж…

Продолжая улыбаться, этот коварный змей небрежно, как бы между делом, обронил:

– Слушай, Фил, мне уйти нужно пораньше…

Как-то неудобно было отказывать Главному редактору и своему будущему шефу в такой мелочи. Сами понимаете, деликатный момент.

– Да не вопрос! – махнул я рукой. – Я вместо тебя в Инженерный Павлика поставлю. Он только обрадуется.

И Александр Георгиевич удалился.

Вот при таких обстоятельствах было положено начало нашему журналу про сплав на каяках.

Есть такая картина советского художника «Герцен и Белинский дают клятву на Воробьевых горах». Ее сюжет как нельзя лучше подходит к описываемым событиям: двое одухотворенных, кудрявых юношей в длиннополых сюртуках стоят в густой растительности на склоне холма и, судорожно сцепив руки, смотрят куда-то на стадион Лужники. И рожи у них при этом такие зверские, будто хотят они сказать: «Падлы будем, удалим Самодержавие, сцуко! Царь, выпей йаду!».

На следующий день Леоныч приватно объявил о своем дерзновенном замысле остальным членам-корреспондентам Редколлегии. Конечно же, никто и не подумал отказываться или высказывать какие-то сомнения. Что вы, напротив! Реакция была самой что ни на есть радостной и положительной. Рашин даже ради такого случая, наплевав на законный выходной, специально приехал в Галерею. К весне 1999 года каждому, у кого в башке имелась хоть капля мозгов, стало очевидно, что дальнейшее пребывание в «Куранте» не только бессмысленно, но уже и просто смехотворно. Крысы бежали с корабля весело, врассыпную.

Первое организационное собрание трудового коллектива было назначено на два часа дня. Место схода – Инженерный корпус. Форма одежды полевая. Явка обязательна.

Уже через десять минут после начала собрания выяснилась интересная штука. Оказалось, что кроме Леоныча и отчасти меня больше никто из присутствующих даже приблизительно себе не представляет, что это за зверь такой – журнал. В руках-то держали, а вот как он делается …

Наша с Леоновым компетентность на общем фоне казалась почти такой же неоспоримой, каким кажется Закон всемирного тяготения на контрольной по физике в восьмом классе. Леоныч несколько раз бывал в настоящей редакции, а я видел действующую офсетную машину. Правда, листовую, а не ролевую… Нет, я и ролевую видел, но только на картинке. Цари, сионские мудрецы и корифеи полиграфии!

В целом ситуация имела вид безвыходной. Быть может кто-то другой, из тех, что похлипче духом решил бы, что это есть тупик. Что начинать дело с таким стартовым капиталом – безумие и пустая трата времени. Что самое правильное будет немедленно про все забыть и разойтись по своим делам. Но мы решили обратное. Недостаточное знание предмета еще не повод останавливаться в самом начале пути. Нагоним по дороге, ничего! Идея покончить с «Курантом» стала для нас уже почти тем же, чем была Полярная звезда для древних мореходов – единственным верным ориентиром. Поэтому, чтобы зря не расстраиваться, на всякие досадные мелочи внимания старались не обращать.

Да и средства таинственного благодетеля Ефремова надо было так или иначе осваивать. Мысль о том, что к ним могут подобраться какие-то посторонние, нечистые на руку проходимцы была просто невыносима. Они (средства) стали нам уже, почитай, как родные!

Чтобы немного развеяться и отвлечься от пугающих своей неопределенностью перспектив, перешли к обсуждению каких-то второстепенных оргвопросов. Собрание закрепило за Сергеем Львовичем виртуальное кресло исполнительного директора, а за Рашиным – шеф-редактора отдела новостей. На мое драконово триединство тоже никто посягательств не имел.

Как кандитат физико-математических наук Сергей Львович должен по логике вещей неплохо ладить с различной электрической техникой – рассудили мы, и поручили ему подготовить список необходимого оборудования. Компьютеры, факсы, сканеры, лазерные принтеры, беспроводные телефоны… Словом, все, что нужно. Конкретно по аппаратной части мыслей было не густо. Я, разумеется, не упустил случая козырнуть словосочетаниями «барабанный сканер», «сквозная калибровка» и «динамический диапазон», но, быстро запутавшись в спецификациях и технических параметрах, скомкал тему. Это, говорю, дело привычное, это я в курсах.

Перешли к кандидатуре шеф-редактора. Владимир Иванович Рашин обладал таким морем энергии и пробивной силы, что не использовать эти его качества было бы глупой расточительностью. Лучшего предводителя для репортеров, фотографов, стрингеров (или как их там?) и прочих папарацци нам один хрен не сыскать. Он их враз научит и Родину любить, и на балалайке Второй концерт Рахманинова играть, причем в варежках. Буквально на глазах первая смена «Куранта» из сборища гопников и моральных уродов стараниями Владимира Ивановича превратилась во вполне боеспособную единицу. В сжатые сроки привести самый отпетый коллектив в чувства – его несомненный конек.

Кроме того, Рашин сходу заявил, что готов хоть сейчас начать набор команды подходящих авторов. Мол, у него очень кстати знакомая девочка учится на Журфаке. Таких вам головорезов приведу, уверял Рашин, не люди – крокодилы зубастые! И крокодилы эти, что характерно и немаловажно денег больших не попросят. Там половина сами прорайдеры и бейсджамперы всех мастей. Неужто они не помогут за долю малую!

Рашину дали наказ провести предварительные тёрки с его прыгающими крокодилами. Много бабла не сулить, а в основном разводить писателей на родство экстремальных душ.

На меня, как на художественного редактора возложили ответственность за разработку дизайн-макета будущего издания. Я тогда имел чрезвычайно смутное понятие о том, что такое дизайн-макет и как именно он разрабатывается, но вида конечно не подал. Я же видел офсет-машину, я все знаю!

– Ну что ж… Макет так макет, – спокойно сказал я, и сделал запись в блокнотике: «Что-нибудь в Фотошопе». Потом подумал и дописал: «Иллюстратор?!». Еще подумал, кое-что припомнил и снова дописал: «ИнДизайн?!! Кварк Экспресс?!!!».

Наш вождь Леоныч обозначил круг своих ближайших забот туманно – переговоры с инвестором и размышления о сущем. Возможно сидя в саду камней, и созерцая каплю воды, падающую с ветки сакуры на землю, он придет к озарению стратегического масштаба.

Гарику, как ни старались, а никакой особой работы придумать так и не смогли. Тогда он по доброй воле вызвался поспрошать своего троюродного кузена – тот вроде когда-то работал в каком-то журнальчике, или типа того. Это известие заметно приободрило присутствующих. Компетентный консультант нам был бы, ой, как кстати!

На том и разошлись. По дороге в Основной корпус Сергей Львович спросил у меня:

– Ну и что ты про все это думаешь, Фил?

– Я думаю, ждет нас удача, – соврал я. – Если только притча про нашего Ефремова-Онасисса – правда.

Сергей Львович помолчал, а потом сказал:

– Вот тут ты прав. Это самое слабое место.

Следующие несколько недель пролетели незаметно. Каждый рабочий день теперь начинался одинаково. После утренней поверки и распределения постов, члены Редколлегии дружною толпой направлялись в Инженерный корпус и там дерзко мечтали о том, как мы, славные парни будем славно издавать наш славный журнал.

Олег Баранкин и Валерьян Кротов, которых не взяли в агитбригаду с невыразимой печалью смотрели нам вслед.

Из технических вопросов за все это время был решен только один, но действительно охрененно важный. Согласно разработанной тарифной сетке (и занимаемой в будущем должности) каждому издателю было назначено жалование. Отрадно заметить, что никто за длинным рублем не погнался, и никаких некрасивых скандалов – традиционных спутников денежных отношений, – не возникло. Все без исключения выразили похвальную готовность поработать на перспективу и для начала удовлетвориться малым. Вернее будет сказать «небольшим», так как по сравнению с третьяковскими окладами это были все равно гигантские суммы.

Остальное время проходило в малопродуктивных дискуссиях «про вообще», и, повторюсь, в таких же бесполезных мечтаниях. Леоныч рассказывал нам про механизмы намыва бабла с помощью издательского дела, мы слушали его, раскрыв рот.

По его словам нашей главной целью будет отнюдь не воспитание молодежи в духе здорового образа жизни и физической культуры. Вернее, не только это. Настоящим приоритетом является получение высокого рейтинга в неких агенствах, через которые идет размещение модульной рекламы. Мол, от этого напрямую зависит как ее объем и качество, так и ее стоимость. А от этой стоимости уже пляшет и тираж, и зарплата, и все остальное. И он, наш Вождь знает сразу несколько быстрых и верных способов добиться для нашего журнала приличного рейтинга. На просьбы раскрыть тайну Золотого ключика Леоныч отвечал тактичным, но твердым отказом.

Между строк и заметки на полях. По прошествии нескольких лет я действительно вплотную столкнулся с темой размещения модульной рекламы в прессе. Все оказалось, конечно, не совсем так, как описывал Леоныч.

Много времени и сил было потрачено на обсуждение такого архиважного момента, как презентация. Леоныч настаивал на максимально роскошных торжествах. По его замыслу это было быть НЕЧТО, что-то абсолютно глобальное, одно из самых значимых культурных событий десятилетия. В сценарии фигурировали и живые слоны, и медведи на велосипедах, и фейерверки, и катание гостей на пароходах по Москве-реке, и военный оркестр, и показательные выступления экстремальных спортсменов, и Cristall ведрами, и черная икра лоханями, и тетки из лучших модельных агентств, а может быть, даже и из «Доллс».

Против «доллс» я, конечно, ничего не имел, но все же высказывал осторожные опасения по поводу подобных безумств. Не слишком ли? – спрашивал я в беспокойстве. Не накладно ли выйдет приглашать живых слонов-то? Они ж, поди, жрут… Да и пароходы – это, по-моему, явно лишнее. Вот медведи на великах – это круто задумано, в этом что-то есть. Медведей, наверное, можно будет как-то провести по теме маунтинбайка. Но и то я не уверен в целесообразности. Вдруг случатся осложнения с «Гринписом»? На хер оно нам надо…

Леонов в ответ только поднимал меня на смех и корил за местечковость мышления. Он авторитетно заявлял, что во-первых, от презентации во многом зависит успех всего предприятия, а во-вторых, экономить на имидже и представительских расходах – распоследнее лоховство! В конце нонцов, это не принято в кругах московского бомонда, истеблишмент нас просто не поймет.

Что же касается «Гринписа», то он, Леоныч вообще вертеть хотел этот «Гриппис» на чурлёнисе. Если хоть один «зеленый долбоеб» появится на горизонте, то специально нанятый взвод спецназа ГРУ порвет его на куски и съест, запивая лимонадом.

– Короче, только пароходы, и только слоны! – крепко стоял Леоныч на своем.

Больших трудов мне стоило убедить-таки коллектив устроить презентацию поскромнее, без всей этой дикой азиатчины. В конце концов был достигнут такой вот компромисс: решили снять на ночь «Метрополь», и выписать из Англии Prodigy. И девок, конечно! Самых наилучших! Дебатировался вопрос по поводу Red Hot Chili Peppers и Oasis, но на них я инвесторского бабла в последний момент пожалел.

– Ничего, вот встанем на ноги – подтянем «перцев» на годовщину! – пообещал я.

По части народного творчества достижения тоже были. Пусть скромные, но были. Мы с Леонычем на пару родили ни много ни мало, а обложку первого номера. Созерцание капель воды и ветвей сакуры оказалось ненапрасным – Главного редактора пробило-таки на аццкий креатив. Хотя того количества травы, которой он скурил в Инженерном вполне могло хватить и на нечто большее.

Как сейчас помню, когда Главный редактор, взволнованный и осененный прибежал ко мне, я подменял Гендоса-Горбуноса в подвале. На «ноль-седьмом» посту.

– Фил! – заорал он еще издали, распугав группу подростков.

– Что?! – отозвался я зычно.

Главред в три прыжка покрыл разделяющее нас расстояние, обнял меня так крепко, что аж ребра хрустнули, с легкостью подбросил в воздух, и наконец радостно гаркнул прямо в ухо:

– Я придумал первую обложку!

– Ну давай, – говорю, опасливо отодвигаясь, – порадуй старика.

Леоныч немного отдышался и начал радовать:

– Представь!..

– Представил! – с готовностью отозвался я.

Опыт общения с творцами и художниками всех мастей у меня к тому времени накопился немалый. Один Кулагин с его оригинальным песенным жанром чего стоил. Секрет прост. С творцом, впавшим в созидательную лихорадку, как и с сумасшедшим лучше не спорить. С творцом надо во всем соглашаться. Будет совсем хорошо, если еще найдутся душевные силы его похвалить. Хотя в большинстве случаев это очень непросто.

Но Леоныча было не так просто сбить с толку. Он сделал резкий отрицающий жест:

– Рано! Я еще ничего не сказал.

– Блин, давай дальше! – я изнывал от нетерпения, хотя и был немного уязвлен в своей профессиональной гордости: Главный художник-то – все-таки я.

Леоныч взъерошил мне волосы и замахал руками:

– Короче, представь. Синее-синее, безоблачное небо. Нет, пара облачков есть… Ну так, сзади. Солнце. Горы. На самой вершине самой скалистой горы стоит такой мощнорукий кекс…

– Как ты? – уточнил я.

Леоныч не заметил подколочки:

– А? Ну да… Как я. Такой неформальный, экстремальный, набитый весь, с пирсингом в носу. Ну вот типа Киддиса, только стриженного.

– Пирсинг одобряю, Сань! И Киддиса тоже. А чего он там стоит? На горе-то?

– Ты будешь слушать?!

– Буду!

– Он там стоит, как ты уже, наверное, догадался не просто так. Он там стоит с велосипедом. С могучим горным даунхилом фирмы «Kona». И он собирается вот-вот с горы на нем съехать.

– Блять, да он герой! – воскликнул я в восторге.

– И еще он целует крест! Перед спуском, понимаешь? – Леоныч продемонстрировал как именно мощнорукий Киддис целует предмет культа. Получилось это у него чрезвычайно впечатляюще.

– Н-да… Жирняво! – искренне похвалил я для начала. Однако потом добавил: – Но логотип «Kona» надо будет замазать. А крест придется совсем убрать.

– Почему?! – завопил Леоныч. – В кресте же вся изюмина!

– Сейчас объясню почему…

Тут я отвлекся, так как мое внимание привлек бородатый и хайратый гражданин в бывалой брезентовой штормовке. Хайратый гражданин намеревался осмотреть третьяковские достопримечательности с сорокалитровым рюкзаком «Ермак» за плечами. На ногах он имел страшные, подбитые гвоздями-дюбилями туристические говнодавы, а его редкие нечесаные волосы были перетянуты на шишковатом лбу замызганной хипповской ленточкой. Дитя цветов, бля, понятно…

– Аллё, товарищ! – позвал я его ласково.

Он никак не отреагировал. Видать, плохо слышит, сердешный.

Лицо хайратого гражданина настораживало выражением мрачной решимости. Можно было подумать, что посещение Третьяковки для него есть вопрос жизни и смерти. Вряд ли он, конечно, шахид-бомбист, но один хрен – мне такие кадры в экспозиции не нужны. Я поймал таинственного незнакомца за рукав брезентухи.

– Товарищ! Рюкзачок-то придется в камеру хранения сдать. Курточку – в гардеробчик. И тапки на ботиночки наденьте, пожалуйста! – попросил я его самым дружелюбным тоном.

И, разумеется, это оказался типичный представитель породы правдолюбов, стопроцентный деморосс, демократ первой волны. «Фа-шизм не пройдет! Ель-цин! Ель-цин! Ака-де-мик Са-ха-ров, Са-ха-ров! Межрегиональная депутатская группа! Евдокия Га-ер! Сво-бо-ду Литве!». Везет мне на эту шушеру…

Похоже было, что деморосс уже имел тесные сношения с Михаилом Борисовичем на Главном входе – уж очень он выглядел взвинченным и напряженным в холке. Нервы деморосса были на пределе или даже уже за ним. Не приходилось сомневаться, что Михаил Борисович выпотрошил этого туриста, как енотовидная собака утку-крякву.

– Да что же это такое! – взвился деморосс, блистая из-за толстых очков безумными глазами. – Не крути мне руки, щенок! Сейчас не тридцать седьмой год!

Я немного припух, если честно. Причем здесь тридцать седьмой год?

– Это вы мне? – переспросил я растерянно.

Деморосс бесновался, брызгал слюной и скалил желтые зубы:

– Да, тебе! Тебе, подонок!

Здра-а-ассь, приехали… Я вздохнул, сказал: «Ну что же, очень жаль…», и сделал шаг назад и в сторону. Из-за моей спины вышел Леоныч. Так бывало выходила из предрассветного арктического тумана на союзные конвои зловещая гора линкора «Тирпиц» – как карающий меч Немезиды, как высшее правосудие. Отвлекаясь от пошловатой патетики и исторических преувеличений, стоит заметить, что когда Леоныч хотел произвести серьезное впечатление, то как-то очень легко добивался желаемого эффекта. Он как будто надувался весь изнутри, становился просто грудой мышц с маленькими и злыми оловянными глазками. Не всякий профессиональный браток умел генерировать такой взгляд. Поверьте, я, коренной ореховец, прекрасно знаю, о чем говорю.

– Слышь, урод… Щас твой нос будет у тебя в жопе. – коротко проинформировал Леоныч хайратого.

Деморосс враз поскромнел:

– Но… Как вы смеете… Это безобразие! Меня уже проверяли на входе… Отняли ледоруб!

Стало быть, я не ошибся – это наш ученый-физик так его взбаламутил. Но, однако, каков фрукт: «Отняли ледоруб»! Да если бы не я, сейчас бы уже пара трупов с проломленными черепами остывала в залах! Это же маньяк самый настоящий! Леоныч оттеснил деморосса за стойку Администратора и там, вдали от любопытных глаз, мы продолжили обмен мнениями.

– На кой тебе ледоруб в Третьякове, мудло очкастое? – спросил его я. – Что ты тут рубить собрался? Тут тебе что, гора Казбек?

Вопросы являлись риторическими, и ответа не требовали. Мы без лишнего шума вывели баломута за ворота Галереи. Турист был морально сломлен и сопротивления не оказывал.

– Придешь за ледорубом – я его тебе в гудок забью, – пообещал ему Леоныч на прощание.

И мы вернулись на «ноль-седьмой».

– Так почему же крест не подходит? – спросил Леоныч.

– По соображениям политкорректности, разумеется.

– Ну-у-у-у! – с сомнением протянул Главный редактор.

– Баранки гну! – ответил я.

Это был подходящий повод перехватить инициативу, а там, глядишь, и интеллектуальное лидерство в коллективе вообще. Всегда приятно объяснять человеку элементарные вещи и прописные истины – риска обосраться никакого, а авторитет заработаешь.

– Вот смотри, – сказал я. – Он у тебя целует крест перед спуском. Это, допустим, хорошо, это драматично. Но сразу возникает вопрос. Крест какой? Православный? Католический?

– Да какая разница! – начал было Леоныч, но тут же спохватился: – Хотя, да… Это я не подумал.

– О нескольких миллионах татар ты тоже не подумал. Да плюс башкиры.

– А чё, башкиры?

– Они же мусульмане! Буряты, например, вообще буддисты. А ведь есть еще евреи, Сань! Они, правда, в основном в шахматишки… Но все равно, согласись, нелепо по глупости терять потенциального читателя. Ты бы стал покупать журнал, на обложке которого перец с пейсами и в ермолке жахает шестиконечную?

Леоныч оттянул свои знаменитые зига-зага подтяжки и с силой треснул ими о мощный торс:

– Нихт капитулирен! Дойч убер аллес!

– Ну вот и он не станет. Он-то хрен с ним, не велика потеря. А вот если чемпион Обитаемой Вселенной по какому-нибудь фрирайду, условный Ринат Камаллетдинов не купит – это уже будет совсем нехорошо.

– Так что же делать? – расстроился Леоныч.

И тут я упустил свой шанс сделаться интеллектуальным лидером коллектива, так как сказал глупость:

– Пусть целует крест, раз уж тебе так хочется. Но кельтский, например, с кругом посередине. Очень миленько получится и одновременно вполне нейтрально. А заодно привет передадим всему околофутболу. Вряд ли кто догонит подтекст, а хулсам приятно будет. Может даже сподвигнем кого-нибудь из них на скейте покататься.

Леоныч замахал руками:

– Да ты что, Фил, это еще хуже! Тогда уж лучше сразу свастику! Этими же крестами скины с ног до головы набиты. Про кельтов и футбол там и не вспомнит никто, сразу по наци проведут. Не сомневайся!

– Ну, тогда давай думать дальше…

– Давай…

Через полчаса, уже перебравшись в ставший нашей штаб-квартирой Инженерный, мы додумались вот до чего. Отчаянный байкер на вершине скалистой горы станет целовать миниатюрную 32-двух зубчатую звездочку, которая будет висеть на золотой цепочке, сделанной в виде велосипедной цепи. Эх! Даже жаль, что обложка так и никогда не появилась. По-моему, должно было получиться неплохо.

Примерно через три недели после первого судьбоносного собрания, к журнальной теме подключился профессионал – тот самый гариковский кузен. Коллектив, как невеста первой брачной ночи, с волнением и восторгом ждал встречи с ним. К тому времени мы уже совершенно иссякли в своих фантазиях и даже не знали уже о чем бы нам еще помечтать-поговорить. Надо было срочно выходить на новый качественный уровень пиздобольства.

Профессионал прибыл к обеду. Мне лично он сразу понравился своей в хорошем смысле слова народностью: запросто приехал на метро, в потертом солдатском тулупе, в заячьем треухе, и с буквально котомкой калики перехожего через плечо. Студент-народоволец с картины Репина. Я как-то совсем по-другому представлял себе самого себя, ступившего на благодатную почву издательского бизнеса. Помните, «пиджак от Yamamoto, штаны Comme Des Garcons», Mac G4, секретарша Инга с ногами неописуемой красоты… А тут овчина и побитый молью кролик.

«Да, этот нам насоветует…», – подумал я.

Мы расселись вокруг стола в комнате отдыха. Леоныч, тоже немного разочарованный этой самодвижущейся репродукций, по-быстрому ввел кузена в курс дела, и просил его быть кратким. Кузен поддержал деловой подход нашего Главного редактора, и, не давая никому слова вставить, задвинул речугу минут на сорок.

Смысл ее был простой. Без него у нас не то, что ничего не получится, а вообще ожидает нас такая катастрофа, масштабов которой мы, ввиду нашей вопиющей неграмотности, даже себе не представляем. Чувствовалось, что шибко крепко запали ему в душу миллионы папаши Дорсетта, те самые сто тонн ефремовского грина. Острое желание гариковского родственника подключиться к окучиванию нашего маленького огородика было заметно невооруженным взглядом. И выражался он при этом довольно грубо:

– Даже и не думайте ни о каком журнале! Ни хера у вас не получится!

– А с тобой, конечно же, получится, да? – спросил его уязвленный Леоныч.

– Со мной у вас хотя бы есть шанс, – твердо ответил кузен. – Посмотрите на себя, вы же сборище лохов!

Это было особенно неприятно слышать потому, что это была отчасти правда. А с другой стороны: ну ни хера себе! Что за борзые наезды?!

– Не получится? Отчего же? – все же поинтересовался Леоныч.

Кузен улыбнулся Главному редактору одновременно ласково и как-то очень жалостливо. Так в «Белых столбах» улыбаются добросердечные санитары буйно помешанным на просьбы отвязать их от койки.

– Ну вот, например… Вот ты, технический редактор! – Кузен вдруг обратился ко мне (он, казалось, так и сказал нарочито с маленькой буквы, пренебрежительно: «технический редактор»). – Ты хотя бы приблизительно представляешь себе, что нужно сделать, чтобы заверстать картинку в макет?

И не знал кузен-народоволец, что не того человека он вызвал на поэтический поединок!

Я, в отличие от многих, времени зря не терял. Пока остальные предавались беззаботным мечтаниям, я за эти недели успел многое вспомнить, узнать и прочитать. Я засыпал и просыпался с книжками по графпакетам, верстке, допечатке, типографике, и другим полиграфическим дисциплинам. И действительно кое в чем уже вполне сносно ориентировался. Хотя, откровенно говоря, кузен спросил элементарную чушь.

Я сделал вид, что смущен вопросом. Кузен, горько усмехаясь, оглядывал присутствующих: мол, с таким техредом вы, чуваки далеко не уедете. Когда он уже открыл рот, чтобы сказать это, а может быть что и пообиднее, я прокашлялся и деловито уточнил:

– Картинку внедряем в макет, или подлинковываем?

Уточнение было тоже глупое, но хотя бы по форме своей верное. Кузен изумленно примолк. Неприятельская атака отбита, настала пора самому бросаться в штыковую:

– К тому же, вы не указали, в каком приложении будет верстаться макет.

– А какая разница? – растеряно спросил кузен.

– Я вижу, что для вас – никакой.

Вот он, триумф воли!

Я тяжело вздохнул:

– Ну не знаю, Александр Георгиевич. По-моему, мы только теряем время…

Как говаривал Штирлиц Мюллеру в девятой серии: «Я не люблю, когда меня держат за болвана в старом польском преферансе. Я игрок, группенфюрер!».

– Довидзеня, – подвел черту под разговором Леоныч. – Мы с вами свяжемся.

Кузен пытался еще вынимать из своей колоссальной котомки какие-то наглядные пособия, что-то еще говорить про абсолютную некомпетентность и прочее, но наш вождь был непреклонен:

– Довидзеня… Пшепрошем!

Кузен, подобрав пожитки, отбыл. До выхода его провожал Гарик. Он шел рядом и утешал родственника как мог. Родственник вид имел обиженный и расстроенный. Гарик виновато разводил руками.

– Если он и работал в редакции, то только сторожем. – глядя им вслед, прозорливо определил Леоныч.

– Да, тоже мне, эксперт! – поддакнул я. – Тупорылая деревня! Не, главно дело: «А какая разница»!

Леоныч задумчиво катал пустой стакан по столу.

– Но это-то, знаешь, хрен с ним. Плохо как раз другое.

– Что?

Главный редактор посмотрел на меня безо всякой радости:

– То, что теперь ты, Фил у нас за основного эксперта. Я все-таки немного надеялся на этого ливеркузена. Ладно, попробуем как-нибудь так…

Победа оказалась пирровой, я ничего не выиграл.