Я на горы смотрю, я глазами искал их,— Не увидел вершин, уходящих во тьму. Я смотрю на старинные башни на скалах, Это башни иль нарты — никак не пойму. Не страшась крутизны, в бездну падают реки. Стук подков — так мне кажется — вторит ключу. Это скачут в лесистой теснине абреки Или сам я, гонимый врагами, скачу? Это черные бурки врагов промелькнули И тотчас растворились в полночной дали? Я припомнил преданье, что слышал в ауле, Вспомнил раны, что долго зажить не могли. Оглашается звоном кинжалов теснина. Кто кого убивает во мраке? В чей дом В черной бурке внесут бездыханного сына? Как черна эта ночь на обрыве крутом! Как отцу моему здесь, в ущелье, кричала, Так спросонок, сова, ты кричишь мне опять… Не боюсь я врага! Не боюсь я кинжала! Мне нужна моя жизнь: дома ждет меня мать! В пене скачет река, побледнев от испуга. Будто враг за ней гонится в душной пыли… Помнишь: кровники здесь настигали друг друга. Помнишь: раны здесь долго зажить не могли… Скалы, разве мои вы не видите раны? Льется кровь моя — остановить не могу! Я на землю упал. Чей там окрик гортанный? Где кинжал? Неужели я сдамся врагу? Нет, почудилось ночью сверкание стали,— Фары встречной машины стремятся ко мне. Это в древнем преданье слова отблистали, Как низринулся в пропасть абрек на коне. Но постой! За скалой чей-то крик, чьи-то стоны. Ты прислушайся, — кто-то кричит и зовет. То не всадник ли стонет, кинжалом пронзенный? Как же можешь ты медлить? На помощь! Вперед! Нет, дошел этот крик до меня, до теснины, Из-за гор древних лет, окровавленных лет. Впереди зажигаются фары машины, И со мною друзья, электрический свет. Как на скалах черны эти древние башни! То не кровной ли мести кинжал за скалой? …Впереди — мой аул и приют мой домашний, Рядом свет, и друзья мои рядом со мной.