16 февраля 1945 г., м. Фриденталь,

80 км от Берлина

– Быстрее, еще быстрее! Шнель! – с плохо скрываемым раздражением покрикивал Ганс Фогель, наш инструктор по джиу-джитсу. – Пятьдесят восемь, пятьдесят девять – финиш!

«Выложившись до конца, я в полном изнеможении разлегся на деревянном полу спортзала – при этом обессиленно перевернулся на спину и картинно раскинул руки в разные стороны.

Весь мой взмыленный вид красноречиво говорил: «Все, больше не могу!» Шутка ли – три часа «форсированной» (по выражению Фогеля) тренировки! А в довершение – 60 скоростных отжиманий на «кулачках», да чтоб ноги на скамейке высотой не менее фута!

«Вот такие пироги», – как любил приговаривать один мой «заклятый» знакомый, некто Дубовцев…

– Я вами недоволен, лейтенант! – навис надо мною коренастый тридцатилетний крепыш. – Чересчур себя жалеете. Оттого и работаете не в полную силу!

Слова Фогеля громко отдавались в полупустом спортзале, где, кроме нас, никого не было: прочих курсантов тренер отпустил еще час назад. Со мной же он занимался по особой индивидуальной программе – по личному приказу самого Скорцени, как пояснил словоохотливый Ганс. Не доверять его словам не было ни малейших оснований: в последнее время я и сам почувствовал особый интерес, который начали проявлять к моей «скромной персоне» некоторые руководители германской разведки. Неужели это связано с порученным мне заданием – в сущности, ничем особенным не выделявшимся? Конечно, найти в тайнике в глубоком советском тылу некую тетрадь, а затем доставить ее назад – дело весьма опасное и далеко не такое простое, как может показаться на первый взгляд. Однако в моей богатой абверовской «практике» и не такое бывало…

– Завтра в то же время жду вас в спортзале, – сообщил в заключение Фогель и, насвистывая что-то из Вагнера, направился к выходу.

– Но, господин тренер! – закричал я вслед. – По графику у меня ночные стрельбы, а днем я должен отдыхать!

– Это приказ капитана Шмидта! – безапелляционно заявил немец, прежде чем закрыл за собой дверь.

Чертыхаясь, я сел, обругав про себя Фогеля последними словами. Хотя, в сущности, он был ни в чем не виноват: приказ есть приказ. По большому счету я всегда уважал Ганса – тренер-то он был классный, про таких говорят: «От бога!» Искусством восточной борьбы джиу-джитсу он овладел в детстве и юности в далеком Китае, где проживал до 36-го года вместе с отцом, практикующим врачом.

Снова скрипнула дверь, и на пороге полутемного зала (электричество повсеместно экономили) возникла запыхавшаяся фигура в шинели и каске: молоденький солдатик-вестовой сбивчиво доложил, что «господину лейтенанту приказано через тридцать минут явиться в канцелярию штаба». Отпустив рядового, я устало поднялся («Зря Фогель меня попрекнул, что выкладываюсь не в полную силу!») и прошел в раздевалку. Здесь первым делом глянул на часы: одиннадцать тридцать. В штабе меня ждут ровно в полдень – интересно, с какой целью? Пока наскоро принимал душ, в голову лезли сумбурные и отнюдь не веселые мысли.

…Итак, мой «крестовый поход» в союзе с Германией против большевиков и сталинского режима потерпел полный крах. Я давно это понял и, по сути, продолжал воевать на стороне немцев просто по инерции. Да и куда мне было деваться. Тем более сын-то здесь, у них. А мать, между прочим, – там! Как сказал этот Дубовцев? «О ней позаботятся…» Успокоил, «благодетель»! Встреча с этим человеком, оказавшимся советским разведчиком, всколыхнула в моей мятущейся душе целый пласт самых противоречивых мыслей и чувств. Да, я ему помог – спас вместе с напарником-смершевцем. Но помог не коммунисту Дубовцеву – повторял я, как заклинание, – помог русскому человеку, моему соплеменнику по имени Иван. Впрочем, какая разница?!.. Или все-таки разница есть? Общаясь на «той» стороне с солдатами и офицерами Красной армии, да и здесь – внимательно приглядевшись к тому же Дубовцеву, – я все чаще задавал себе один и тот же неутешительный (а, может быть, наоборот – внушающий оптимизм?) сакраментальный вопрос: «Не ошибся ли я, скопом записав весь русский народ в колхозные рабы, удел которых – вечно быть в ярме, под властью всяких там «ежовых – берий – сталиных» и прочей сволочи?» Ведь именно сейчас, казалось бы, на веки вечные забитые, запуганные и затюканные простые русские люди начали расправлять плечи: в их глазах появились немыслимые ранее чувства духовной свободы и внутреннего достоинства. Это были чувства Победителей! Такое не может пройти бесследно, и я вдруг начал подспудно осознавать: рано или поздно диктатуре коммунистов в России придет конец. Не может не прийти! Так что же, штык в землю?! Простите, люди русские, «бедную заблудшую овечку» – лейтенанта абвера Яковлева! Допустим… А дальше-то что? Во-первых, не простят. Во-вторых, у кого просить прощения, если у власти в Кремле по-прежнему большевики – те самые, которым я объявил войну, а будущая свободная Россия без коммунистов, о которой я мечтал, пока лишь плод моего воспаленного воображения?..Впрочем, постепенно я начал понимать: если на первое место ставить не свои «комплексы» и личные обиды, а благо Родины (как бы громко это ни звучало), то ответы на многие вопросы становятся очевидны.Без пяти двенадцать я подходил к приземистому одноэтажному дому из красного кирпича с островерхой черепичной крышей, где теперь размещалась канцелярия «специальных курсов» – так в официальных документах именовались диверсионные подразделения под командованием оберштурмбанфюрера СС Отто Скорцени.Сам Скорцени вот уже третью неделю как отбыл на передовые позиции в районе так называемого «шведского плацдарма». В последний день января он получил телеграфное сообщение следующего содержания: