Лишь только незнакомец остался один, выражение лица его совершенно изменилось: гордость и отвагу сменила задумчивость. Встав с места, он осторожно коснулся струн лютни и долго вслушивался в их тихий звон. Казалось, он совершенно забыл о цели своего визита. Что же касается Алиды де-Барбри, то она не питала никаких обидных подозрений относительно характера посещения загадочного незнакомца, хотя обстоятельства встречи с ним могли бы дать пищу подобным сомнениям.

Все колонии Англии в то время были наводнены разными выходцами из метрополии. Благодаря протекции они захватили все почетные и доходные места в колониях. Развращенность нравов, продажность юстиции, открытое покровительство контрабандистам составляли оборотную сторону английского управления в колониях, принявших впоследствии имя Соединенных Штатов. Таким образом не было ничего удивительного, что Алида не совсем доверяла законности торговых операций своего дяди.

Скоро она вновь появилась в павильоне. При этом на лице ее было написано скорее любопытство, чем неудовольствие.

— Моя племянница сейчас только узнала, что ты приехал из Европы, мэтр Сидрифт! — сказал осторожно альдерман, шедший впереди Алиды. — Так как она женщина, то она ни за что не простит тебе, если ты не дашь ей первой взглянуть на твои товары и судить о степени их достоинства.

— Не могу и желать более прекрасного и беспристрастного судьи, — любезно отвечал незнакомец. — Вот шелковые ткани, изделия тосканских мастеров. Вот лионская парча, которой могли бы позавидовать дамы Франции и Ломбардии. Вот ленты всех цветов и оттенков, кружева с рисунками, заимствованными у резьбы лучших соборов Фландрии.

— Ты, должно-быть, много путешествовал, мэтр Сидрифт, если обо всем говоришь так уверенно, — сказал альдерман. — Только вот какова их цена? Известно ли тебе, что война, которая так долго тянется, землетрясения и прочее понизили цены и заставляют нас, торговцев, быть крайне осторожными в торговых операциях? Известно ли тебе, почем продавались лошади в Голландии в то время, как ты был там?

— Они просят милостыню на улицах. Что касается цены моих товаров, то между друзьями не должно быть споров, тем более, что, как тебе известно, цена им определенная.

— Твое упорство просто бессмысленно, мэтр Сидрифт! Всякий благоразумный купец должен справляться о положении цен. Человек с твоим опытом должен знать, что какой-нибудь пенс увеличивается несравненно скорее, чем целый шиллинг. Вспомни о снежинках, которые в руках искусного мальчугана превращаются в огромный снежный шар. К тому же наша Йоркская поговорка говорит, что первое предложение — наилучшее.

— Кто предпочитает кружевам, шелкам и парче свое золото, пусть спит, положив его под подушку. Кроме тебя, найдутся другие, которые ждут меня еще с большим нетерпением. Я не для того пересек Атлантический океан, чтобы отдать свои товары тому, кто дает меньше всех.

— Дядя, — промолвила Алида с некоторым нетерпением, — как можно судить о товарах мэтра Сидрифта, не видя их! Я уверена, что он привез с собой на берег хотя образчик их.

— О, дружба! — пробормотал недовольный Миндерт. — Что это за отношения, если они готовы порваться из-за первого пустяка! Ну, покажи-ка товары, упрямец! Держу пари, что они или вышли из моды, или при перевозке подмочены морской водой благодаря обычной у моряков небрежности.

— Как вам будет угодно. Тюки хранятся на берегу, в своем обычном месте, под присмотром мэтра Тиллера. Но если мои товары плохого качества, как вы говорите, то не стоит вам и видеть их.

— Тогда я пойду туда, — сказал поспешно альдерман, поправляя свой парик и снимая очки. — Было бы слишком неучтиво отказать старому приятелю в удовольствии видеть меня, хотя мэтр Тиллер и заставил меня сегодня натерпеться такого страха, какого мне не приходилось испытывать ни разу в моей жизни.

Последние слова альдерман произнес уже в прихожей.

— Я бы пошла вместе с вами, — произнесла Алида, лицо которой выражало одновременно и колебание, и любопытство.

— Это совершенно излишне, — ответил контрабандист. — У меня недалеко отсюда есть образчики всего, что бы вы ни захотели. Но зачем торопиться? У нас есть еще время, пока альдерман будет торговаться, по своему обыкновению, до упаду там, на берегу… Вы не поверите, Алида, какое удовольствие я испытываю, находясь в обществе женщины.

Молодая девушка невольно сделала шаг назад и взялась за шнур звонка.

— Неужели моя наружность так пугает вас? — с улыбкой, отчасти иронической, отчасти грустной, сказал моряк, заметив это движение. — Впрочем, зовите своих слуг, если это может успокоить вас. Ваши опасения так естественны. Но позвольте помочь: ваша ручка так дрожит!

— Бесполезно: прислуга давным-давно спит. Давайте лучше смотреть товары.

Загадочный незнакомец бросил на молодую девушку ласковый, успокаивающий взгляд.

— Вот каковы они, — скорее прошептал, чем проговорил он, — до тех пор, пока жизнь не изменит их! Пусть бы они оставались такими всегда!

Затем незнакомец продолжал уже громко:

— В вашем характере, прекрасная Алида, странная смесь женской слабости с мужскою твердостью. Но поверьте мне, — тут незнакомец положил руку на сердце и с жаром, который исключал всякое притворство, продолжал: — для того, чтобы хоть одно оскорбительное слово сорвалось у меня или моих подчиненных, надо, чтобы здесь, в этой груди, все изменилось. Не бойтесь, — прибавил он, — я только прикажу принести товары.

Незнакомец поднес к губам серебряный свисток и тихо свистнул. Тотчас послышался шелест раздвигаемых кустов; какой-то черный предмет влетел в окно и тяжело покатился на середину комнаты.

— Вот товары, и, поверьте мне, у нас не будет спора о цене, — сказал Сидрифт, развязывая небольшой тюк. — Здесь вы найдете вещи, за которые потом поблагодарите.

При виде содержимого тюка твердость Алиды поколебалась. По мере того как осмотр подвигался вперед, исчезала мало-по-малу ее первоначальная сдержанность. И, наконец, прежде чем тюк был опорожнен на треть, она уже сама деятельно помогала контрабандисту.

— Вот материя из Ломбардии, — говорил тот, видимо, довольный доверием, оказанным ему молодой девушкой, — видите, какая она богатая, сколько на ней цветов? Я продал много этой материи английским дамам, не брезгающим покупать ее у лица, которое ради их туалетов подвергалось всем опасностям.

В этом ящике, — продолжал незнакомец, — лежат изделия из слоновой кости, вырезанные терпеливым японцем. Они могут служить украшением любого туалетного столика. Вот обратите еще внимание на эти кружева, заказанные мною и изготовленные по моим собственным рисункам.

— Эти кружева восхитительны. Рисунок их сделал бы честь любому художнику.

— В детстве я немало занимался подобными вещами, — отвечал торговец, с любовью развертывая кусок тончайшего кружева. — Я заключил условие с мастером этих кружев, и он обязался изготовить столько, чтобы их можно было растянуть во всю высоту церкви его города. Он точно выполнил это условие, и посмотрите, сколько осталось от них: все остальное раскупили лондонские дамы. Даже эти остатки мне едва удалось довезти сюда. Их, с вашего разрешения, я отложу в сторону, надеясь, что они вам пригодятся.

— Эта материя, должно-быть, очень дорога? Это кружево годится скорей какой-нибудь придворной даме…

— Ни к кому оно не подойдет так хорошо, как к вам. Итак, отложу его в сторону. Вот тосканский атлас из страны, где купцы — принцы и принцы — купцы. В фабрикации ее флорентинец достиг замечательного искусства. Эти яркие краски, художественные рисунки отражают роскошный климат его родины. Смотрите: материя отливает розовым цветом подобно склонам Аппенинских гор.

— Значит, вы бывали везде, где изготовляются эти материи? — спросила Алида, не скрывая уже более своего любопытства.

— Это обратилось у меня в привычку. Вот золотая цепочка из города Островов. Только рука венецианца могла смастерить такую тонкую штуку. Я дал за нее целую нить жемчуга.

— Какие роскошные страусовые перья!

— Они родом из черной Африки, хотя сами по себе белы, как снег. Получил я их тайно от одного мавра в обмен на несколько бурдюков вина «лякрима кристи». Бедняга проглотил драгоценный напиток, как говорится, единым духом. Лично я не придаю никакой цены этому товару, и если их купил, то больше из сострадания к просьбам этого мавра. Я дарю их вашему дяде в знак старинной моей с ним дружбы.

Алида не возражала против этой щедрости. Втайне она была уверена, что эти подарки, в сущности, предназначались ей самой. Это обстоятельство заставило ее быть более сдержанной в похвалах товарам незнакомца.

— Дядя, наверное, будет очень благодарен вам за подарок, — сказала она, потупив взор, — хотя в торговле желательна не только щедрость, но и справедливость. Вот любопытный рисунок, вышитый, кажется, иглой!

— Эту вещь я купил во Франции у одной монахини. Много лет провела она над своей работой, быть-может, более ценной, чем весь материал, который пошел на нее. Бедняга плакала, когда ей пришлось расставаться с этой тканью, над которой она скоротала столько времени. Право, иной теряет друга с более легким сердцем, чем эта монахиня расставалась с трудами рук своих. А это работа английского происхождения. Как она сюда затесалась? Признаться, в моих тюках мало есть вещей, которые были бы осквернены законами. Скажите мне откровенно, прекрасная Алида, разделяете ли вы предрассудки других людей относительно нас, свободных купцов?

— Не хочу судить о вещах, в которых ничего не понимаю, — отвечала молодая девушка. — Некоторые думают, что всякое нарушение закона есть нарушение нравственности.

— Это проповедуют люди, которые уже успели нажить себе целые состояния. Они прячут свои богатства за оградой закона и кичатся своей непогрешимостью, в то время как, в сущности, служат лишь своему эгоизму. Мы, пенители моря…

При этих словах Алида так задрожала, что ее собеседник остановился.

— Неужели мои слова так страшны, что вы даже побледнели?

— Надеюсь, что они сорвались у вас случайно и не имеют того значения, которое я им придаю. Мне бы не хотелось говорить. Нет, нет, я ошиблась! Такой человек, как вы, не может быть тем, чье имя обратилось в поговорку.

— Такой человек, как я, прекрасная Алида, есть то, чем угодно было его сделать судьбе. О ком вы говорите?

— Пустяки, — ответила девушка, невольно глядя на красивое лицо и учтивые манеры незнакомца. — Продолжайте ваши объяснения. Какой красивый бархат!

— Это также из Венеции, но торговля, как и милости, следуют за богатыми, между тем как — увы! — царица Адриатики находится теперь на закате своих дней. То, что составляет счастье земледельца, причиняет гибель купцу. Каналы переполняются жирным илом, и киль коммерческого судна реже смотрит на него, чем прежде. Пройдет еще несколько столетий, и плуг проведет борозды там, где некогда плавал гордый «Буцентавр». Открытие морского пути в Индию перенесло центр торговли в другие места. Венеция опустела. Народы будут поучаться, смотря на пустынные каналы и красноречивое величие этого павшего города, гордость которого до сих пор поддерживается еще бесполезными воспоминаниями о прошлой славе и заветами старинной аристократии. Мы, моряки, мало придаем цены этим последним, как отжившим и устаревшим, которые притом насаждены богатыми и сильными, чтобы еще больше стеснить слабых и несчастных.

— Вы увлекаетесь. С вашими теориями рушилось бы общество.

— Наоборот, с моими теориями оно более окрепло бы, так как каждый получил бы свои естественные права. Когда в основу законов будет положена защита этих прав, тогда и «Морская Волшебница» обратится в королевский куттер, а его капитан — в таможенного офицера.

Бархат выпал из рук Алиды, и она порывисто вскочила с места.

— Скажите же прямо, — с твердостью проговорила она, — кто вы?

— Отщепенец общества… авантюрист океана, Пенитель Моря! — вдруг вскричал за окном чей-то голос.

Вслед за тем в комнату вскочил Лудлов. Алида тихо вскрикнула и стремительно выбежала из комнаты.