В эту ночь командир «Кокетки» спал в гамаке. Бригантина еще задолго до захода солнца, следуя постепенному изгибу берега, исчезла на востоке, и догнать ее не было никакой возможности.

В течение этого знаменательного дня Лудлов ни разу не навестил своих пассажиров. С своей стороны, и те не появлялись на палубе, и если кто-либо из них чувствовал интерес к происходившему, то этот интерес был скрыт под покровом глубокого молчания.

Обескураженный таким равнодушием, молодой человек решил тоже не уступать им в невнимательности и потому остался на ночь на палубе.

Тьма все больше и больше окутывала океан. Паруса были уменьшены. Капитан Лудлов погрузился в сон, но не на долго. С восходом солнца он уже был на ногах. Приказав распустить паруса, молодой капитан с новым рвением стал стремиться к достижению заветной цели. Около полудня «Кокетка» вышла за Монтаук. Едва корабль миновал этот мыс и почувствовал свежее дыхание океана, как марсовые показались на мачтах, и двадцать любопытных глаз устремились на горизонт. Лудлов помнил обещание Тиллера встретиться в здешних местах и знал, что тот не любит бросать слова на ветер.

— Горизонт пуст, — сказал он, с разочарованным видом опуская бинокль, — а между тем контрабандист, повидимому, не такой человек, чтобы прятаться из боязни.

— Из боязни… гм! Из боязни французских кораблей и… из почтительного уважения к крейсерам ее величества? — заметил подшкипер. — Это две вещи различные. Если этот Пенитель Моря устроит нам второе состязание и притом в отрытом море, то он покажет себя невеждой, не понимая той разницы, которая существует между крупным кораблем и мелким.

— Море чисто?

— Да, а ветер дует с юга. Тот залив, который мы прошли между тем островом и материком, окаймлен многочисленными бухточками, и, быть-может, в то самое время, как мы ищем его в отрытом море, проклятый контрабандист преспокойно скрывается в одной из этих бухт. Ведь откуда мы знаем, что он сегодня ночью не поворотил снова на запад? Если так, то теперь мошенник, вероятно, спрятался где-нибудь под мысом да ухмыляется при мысли о том, как ловко он провел королевский крейсер.

— В этом нет ничего невозможного. Если Пенитель действительно хочет нас избежать, то для этого у него есть все средства.

— Парус! — закричал марсовой.

— С какой стороны?

— Под ветром, капитан, впереди того облака, которое поднимается над горизонтом.

— Можешь сказать, какая оснастка?

— Он прав! — прервал лейтенант. — Действительно, облако мешало раньше его видеть. Теперь и я вижу: корабль, хорошо оснащенный, движения легкие; носом обращен к западу.

Лудлов посмотрел в трубу. Вид у него был серьезный.

— У нас мало рук, чтобы померяться силами с иностранцем! — сказал он, передавая трубу Тризаю. — Видите, он несет лишь верхние паруса. Это не в обычае торговых судов и при том в такой ветер.

Тризай молчал и внимательно смотрел в трубу. Затем он бросил печальный, взгляд на более чем наполовину уменьшенный экипаж своего корабля. Матросы с любопытством всматривались в незнакомое судно, становившееся по мере движения облака все яснее. Наконец старый моряк тихо произнес:

— Не будь я лейтенант, если это не французский корабль. Это можно видеть по его коротким реям, по своеобразно закрепленным парусам. И притом военный корабль. «Купец» не стал бы нести так мало парусов, когда еще остаются добрые сутки пути до гавани.

— Я во всем согласен с вами. Да, если бы все мои люди были здесь! Теперь же у нас слишком мало народу, чтобы выдержать бой с судном, не уступающим нашему в силе. Сколько нас?

— Менее семидесяти человек. Это мало для двадцати четырех пушек и стольких снастей.

— А между тем мы не должны пускать его в гавань…

— Нас заметили, — прервал лейтенант. — Смотрите: он распустил уже брамсели.

«Кокетке» оставалось одно из двух: или удирать по-добру по-здорову, или же вступить в неравный бой. Первое еще легко можно было выполнить. Однако, самолюбие не допускало постыдного бегства. Итак, было решено готовиться к бою, и в этом смысле были даны приказания. Лишь несколько убеленных сединами матросов, у которых года значительно убавили юношеский задор, молча покачивали головами, не одобряя принятого решения.

Сам Лудлов хотя, быть-может, и чувствовал некоторое, смущение, но не показывал и виду. Он отдавал приказания громким и ясным голосом. Реи были спущены. Верхние паруса закреплены. Барабан ударил боевую тревогу, все матросы заняли каждый свое место. Подозвав Тризая, Лудлов поднялся с ним на корму, чтобы, с одной стороны, переговорить наедине, а с другой, — чтобы удобнее наблюдать за маневрами неприятельского судна.

Француз повернул к северу и, подставив все свои паруса ветру, быстро несся к английскому крейсеру.

«Кокетка» тоже шла навстречу врагу. Через полчаса оба противника настолько сблизились, что уже не оставалось никаких сомнений относительно их характера и взаимной силы.

Неприятельский корабль повернулся боком к ветру и приготовился к бою.

— Он обнаруживает, однако, значительное мужество и изрядную артиллерию, — заметил Тризай, когда корабль повернулся к англичанам бортом. — Двадцать шесть острых зубов! Недурно! Словом, судно хоть куда! Корпус довольно хороший, но паруса… Посмотрите хотя бы на эти брамсели. Может ли быть какое-нибудь сравнение с добрым английским парусом, который ни слишком узок вверху, ни слишком широк, с прочными снастями, прекрасно пригнанными к месту?! Что же касается красоты, то ни природа, ни искусство не могут и создать лучшего. Вот американцы заводят разные там новшества в деле кораблестроения, как-будто можно удаляться от образцов, завещанных еще нашими предками, и что же: все лучшее у них английское. То-то глупое тщеславие!

— Однако, мистер Тризай, — задетый за живое, возразил Лудлов, считавший себя американцем по месту рождения, — эти самые американцы неоднократно обгоняли даже наше судно, построенное по лучшей модели в Плимуте. А эта бригантина, которую мы не могли догнать, хотя ветер нам особенно благоприятствовал!

— Неизвестно еще, капитан, где эта бригантина построена. Может-быть, здесь, а может-быть, и там. Что касается этих американских затей… Француз берет паруса на гитовы и обнаруживает как-будто намерение оставить их висеть. Это ведь все равно, что осудить их на верную гибель… Итак, мое мнение таково, что все эти новые методы не ведут ни к чему путному.

— Ваше рассуждение убедительно, мистер Тризай! — рассеянно заметил Лудлов, мысли которого были заняты, совсем не тем. — Согласен с вами, что было бы лучше для французов спустить их вместе с реями.

— Паруса француза опять надуваются. Очевидно, он хочет маневрировать, прежде чем вступить в дело.

Лудлов смотрел на врага. Он видел, что минута действий приближается. Поручив Тризаю вести крейсер прежним курсом, он спустился на шканцы. Подойдя к дверям своей каюты и взявшись за ручку двери, он несколько мгновений колебался, но… отворил дверь и вошел в каюту.

Помещение командира находилось на батарейной палубе. Войдя в каюту, Лудлов увидел, что несколько матросов устанавливают орудия в сторону неприятеля. Кают-компания и маленькое помещение между первыми двумя каютами были заперты. Приказав сломать перегородку, отделявшую его каюту от остальной палубы, для более удобного действия из орудий, капитан вошел в кают-компанию.

Альдерман и его спутники с нетерпением ожидали его прихода. Пройдя холодно мимо первого, Лудлов подошел к Алиде и, взяв за руку, повел ее на шканцы, сделав знак ее черной камеристке следовать за ними. Спустившись затем в глубь корабля, молодой человек привел Алиду в ту часть его, которая находилась ниже ватерлинии и где стояли койки для больных. Это место было наименее опасное. Здесь молодая девушка была застрахована от неизбежных на войне тяжелых зрелищ.

— Вот все, что может дать вам военный корабль в смысле безопасности, — сказал он, когда Алида села на опрокинутый ящик, служивший раньше столом. — Ни под каким видом не покидайте этого места до тех пор, пока я… или другой не явится сюда и не скажет, что опасность миновала.

Алида молчала. То краснея, то бледнея, она наблюдала за тем, какие меры предосторожности принимал Лудлов ради ее безопасности. Но когда он уже хотел удалиться, его имя невольно сорвалось с ее губ.

— Что еще я должен сделать для вашего успокоения? — спросил молодой человек, старательно избегая встречаться со взглядом Алиды. — Мне известна сила вашего ума. Я знаю, что вы обладаете редким для женщины мужеством, иначе я не стал бы упоминать об опасности, которая может настичь вас даже в этом месте.

— При всем том я лишь слабая женщина, Лудлов!

— Я и не принимал вас за амазонку! — с улыбкой ответил Лудлов, заметив, что Алида растерянно умолкла. — Я надеюсь, что рассудок поможет вам преодолеть слабость. Не скрою, у нас мало шансов на победу. Однако, неприятель дорого заплатит, прежде чем овладеет моим кораблем. Уж одна мысль, что ваша свобода и счастье будут зависеть от нашего мужества, увеличит мою энергию. Больше не имеете ничего сказать?

Алида сделала громадное усилие, чтобы преодолеть свое волнение, и сказала с наружным спокойствием:

— Между нами произошло какое-то недоразумение, разъяснять которое теперь не время. Я не хочу только, Лудлов, чтобы вы в такой момент покинули меня с холодным видом и взглядом упрека, унося с собой сознание моей виновности.

Алида опять остановилась. Когда Лудлов решился поднять на нее глаза, он увидел, что молодая девушка стояла, протянув к нему руки как бы в знак дружбы.

Схватив эту маленькую ручку, Лудлов взволнованно проговорил:

— Было время, когда одно пожатие этой ручки сделало бы меня счастливым…

Лудлов остановился. Его взоры упали на кольца, украшавшие руку, которую он все еще держал в своих руках. Алида поняла этот взгляд. Сняв одно, она протянула Лудлову, при чем румянец снова залил ее щеки.

— Я могу располагать одним из них. Возьмите его, Лудлов, и когда ваши обязанности будут выполнены, возвратите-мне это кольцо обратно. Этим вы напомните мне то обещание, которое я делаю: дать вам объяснение, на которое вы имеете право.

Взяв колечко, молодой моряк надел его на свой мизинец. В его неясном в эту минуту сознании мелькнула мысль: не послужит ли одно из тех колец, которые остались, залогом известного клятвенного обещания. Очень вероятно, что разговор на ту же тему продолжался бы, если бы в этот момент со стороны неприятельского корабля не грянул выстрел. Этот сигнал положил конец беседе. Наполовину убежденный в том, чего желал он со всем пылом молодости, Лудлов поднес руку Алиды к своим губам и бросился на верх.

— Господин француз начал шуметь, — сказал старик Тризай, весьма недовольный тем, что капитан в такую минуту исчез. — Хотя ядро его и не задело нас, но слишком много чести было бы предоставить ему первому начинать разговор.

— Это только вызов. Пусть его! Он не заметит в нас готовности бежать.

— Конечно! Он должен это увидеть! — сказал старый моряк, оглядывая наполовину пустые мачты «Кокетки». — Эти паруса ясно говорят, что мы хотим биться, а не бежать. Чем бы дело ни кончилось, я все же останусь штурманом, и не во власти самого могущественного пэра Англии лишить меня той славы, которая выпадет сегодня на нашу долю.

С этими словами, в которых проглядывала жалоба на судьбу, крайне медленно двигавшую его по службе, старый моряк возобновил свою прогулку по палубе, внимательно оглядывая все уголки ее. Тем временем Лудлов отправился на корму и сделал знак своему пленнику и альдерману следовать за ним.

— Не буду говорить о том, насколько вы виновны перед законом, — сказал он контрабандисту. — Вы — моряк. Излишне говорить, что мой корабль нуждается в людях. Каждая лишняя пара рук будет принята с благодарностью. Распоряжайтесь этими шестью орудиями, и, поверьте, ваша верность не останется без награды.

— Вы очень ошибаетесь насчет моего призвания, благородный капитан! — ответил контрабандист, смеясь от чистого сердца. — Правда, я моряк, но я более привык к спокойным морям, чем к водовороту войны. Вы были на бригантине и могли заметить на ней отсутствие всяких орудий истребления.

Лудлов слушал, не веря своим ушам. Презрительная улыбка виднелась на его лице.

— И это говорит человек в вашем положении! — сказал он, не скрывая того отвращения, которое возбуждало в ней поведение контрабандиста. — Вы — англичанин!

— Я — то, чем природа пожелала меня сделать… Я люблю больше зефир, чем ураган; больше песни, чем боевые крики, веселость, чем мрачный гнев.

— И это тот самый человек, смелость которого вошла в пословицу?! Это грозный Пенитель Моря?!

— Север ближе отстоит от юга, чем я от этого человека. Я не мог раньше раскрыть ваше заблуждение по отношению к моей личности, пока тот, услуги которого так важны для бригантины, находился еще на берегу. Но теперь я вам признаюсь: я не Пенитель Моря, а один из его агентов, занимающийся сбытом его товаров. Хотя я мало приучен к лечению ран, но зато могу сказать, что я — превосходный утешитель. Позвольте мне быть около Алиды, чтобы успокоить ее в минуту той грозы, которая готова разразиться. Вы согласитесь тогда, что трудно было бы найти другого, кто выполнил бы эту задачу лучше.

— Утешайте кого угодно, жалкое подобие человека! Стойте, в ваших глазах больше лукавства, чем страха!

— Не думайте ни того, ни другого, капитан! Даю слово! Я испытываю настоящий страх, каково бы ни было выражение моих глаз. И, право, в настоящую минут мне хочется больше плакать, чем бравировать своею храбростью.

Лудлов слушал, не веря своим ушам. Действительно, в словах Сидрифта звучала искренность, а рука, которую схватил капитан, чтобы остановить его, была маленькая и нежная. Отступив на шаг, он бросил взгляд на его стройную и тонкую фигуру, и все сомнения окончательно рассеялись. Он вспомнил, что и голос Сидрифта был нежный и мягкий, не такой, какой свойствен мужчине.

— Так вы действительно не Пенитель Моря? — вскричал он.

— Нет более достоверной истины! Конечно, я бесполезен для предстоящего боя. Но если бы здесь был тот храбрый моряк (и на лице Сидрифта вспыхнула яркая краска), то он оказал бы вам действительную помощь. Я видел его даже в более ужасных сценах, чем та, которая готова сейчас разыграться, когда ко всем другим опасностям примешивалась еще и ярость стихии. Его спокойствие, его энергия были таковы, что даже самый слабый на бригантине чувствовал себя храбрецом. Позвольте же мне сойти вниз, к Алиде.

— Я не заслужил бы ее признательности, — ответил Лудлов, — если бы отказал вам в этой просьбе! Идите, Сидрифт, идите! Ваше место больше там, чем здесь.

Сидрифт покраснел, в первый раз поклонился неловко и поспешно оставил каюту. Капитан с улыбкой посмотрел ему вслед. Когда фигура контрабандиста исчезла в люке, он обратился к альдерману. Взглянув ему прямо в лицо, молодой моряк старался открыть, знает ли тот настоящий пол Сидрифта. Но на физиономии почтенного «отца города» он прочел такое равнодушие, что бросил стою попытку. Тогда он спросил его:

— Хорошо ли я сделал, позволив ему покинуть нас в минуту опасности?

— Вы говорите об этом парне? Ну, этот товар имеет большую ценность во время мира, чем на войне. Одним словом, капитан Лудлов, этот Сидрифт в бою не оправдал бы ваших ожиданий.

— Могу ли я рассчитывать на содействие альдермана ван-Беврута, или и вы хотите присоединиться к милому Сидрифту, чтобы общими силами ободрять ту, которая благодаря прирожденному мужеству вовсе и не нуждается в утешителях?

— Не спешите так, молодой человек! Мы, торговые люди, любим проверять наши книги, прежде чем сводить счета. Каково бы ни было мое мнение относительно Стюартов, это мое личное мнение. Моя любовь к французскому королю еще меньше. В свое время и я слышал грохот артиллерии, когда в дни молодости командовал ротой городской милиции. Я и сейчас готов выступить на защиту доброго города Мангаттана и показать, что мои прежние знания ратного искусства еще не совсем улетучились!

— Вот ответ мужественный и ясный! Примите команду над этими пушками, и пусть французы ломают себе головы над тем, кто задал им встряску; англичане или их американские союзники.

Миндерт спустился на шканцы. Подойдя к кабестану, он спокойно сложил на него верхнюю одежду, подтянул потуже пояс, укрепил парик с помощью носового платка и стал прехладнокровно прохаживаться вдоль пушек, как-будто подобная прогулка не представляла ни малейшей опасности.

Появление альдермана ван-Беврута произвело на моряков самое благотворное влияние. Одних увлекало его бесстрашное спокойствие пред лицом надвигавшейся опасности, другие, видя равнодушную физиономию почтенного коммерсанта, заключили отсюда, что опасность эта не так велика, как они думали. Как бы то ни было, но появление буржуа в грозной роли Марса было встречено со стороны матросов громкими рукоплесканиями. Альдерман со своей стороны счел приличным обратиться к ним с подобающей случаю речью, в которой убеждал слушателей исполнить свой долг так, чтобы французы поняли, что самое благоразумное для них отныне, это — оставить здешние берега в спокойствии. И хотя слушатели только наполовину поняли своеобразные выражения почтенного коммерсанта, тем не менее они приветствовали его речь единодушными взрывами рукоплесканий.

— Перед вами враг, — звучал в то же время голос Лудлова, — и вы знаете, что вам нужно делать. Я не отрицаю, что мы слабее, чем было бы желательно, но истинный матрос удваивает свои усилия, когда это необходимо. Крикните громче наше «ура» для того, чтобы враг понял ваш дух, и пусть затем не раздается другого звука, кроме грохота наших пушек!

Громовое «ура» огласило воздух, и вслед за тем наступила прежняя тишина.