Короткое детство

Курочкин Виктор Александрович

Деревня Ромашки от фронта за много сотен километров. Но дыхание войны доходит и сюда: убиты фашистами отцы и братья многих ребят; эшелоны эвакуированных детей, женщин и стариков идут на восток.

Не могут пройти мимо чужого горя и два друга — Митя со Стёпой — одиннадцатилетние мальчишки, которые на первый взгляд кажутся совсем несмышлёнышами.

Они совершают свой первый подвиг.

 

Глава I. Первый лёд. Поход на озеро за налимами. Побег Локтя. Витька Выковыренный вещает. В полынье. Коршун спасает Локтя, а потом — самого себя. Награда за труды

Ещё только была середина ноября, ещё на берёзах кое-где трепыхались листья и сирень стояла по-летнему зелёная, как вдруг ударил мороз. Всё вокруг стало белым, и грязь на дороге окостенела.

Стёпка Коршун выскочил из дому на улицу и, подняв вверх руки, закричал:

— «Зима. Крестьянин торжествует!»

За домом, рядом с огородом, находилась яма с зелёной протухшей водой. Стёпка подбежал к яме и увидел тёмный гладкий лёд. Коршун легонько стукнул по нему пяткой, потом встал обеими ногами, потом, разбежавшись, прокатился, потом попрыгал, лёд даже ни разу не треснул.

— Вот заковало, так заковало! — воскликнул Стёпка. — Наверное, и на озере такой же. В самый раз налимов глушить.

Не прошло и четверти часа, а Коршун уже шагал по улице с корзинкой в руке и размахивал деревянной колотушкой. Первым попался навстречу Васька Самовар. Васька чуть свет сбежал из дому, уже нагулялся и теперь не знал, что ему делать.

— Куда это ты? — спросил он Коршуна.

— На озеро.

— Зачем?

— Налимов глушить.

— И я с тобой.

— Очень-то ты нужен. Катись подальше.

— Подумаешь, какой царь, — обиженно проворчал Самовар и поплёлся за Коршуном.

Петька Лапоть рубил хворост. Рубил с большим удовольствием. Эта работа ему очень нравилась.

— Эй, Лапоть, айда на озеро налимов глушить! — крикнул Самовар.

— Не могу. Надо хворост рубить. Гляньте, какая куча.

Но Коршун даже не посмотрел на кучу и, повертев над головой колотушкой, пошёл дальше.

Лапоть стукнул пару раз топором и задумался. Работа в один миг опротивела. Он швырнул топор и побежал догонять Коршуна.

Братья Вруны, Сенька с Колькой, были заняты очень важным делом. Готовили к зиме ледень. Сколотив из досок кособокий ящик, они теперь замазывали днище коровьим навозом.

— Эй, куда?! — закричали Вруны.

— Налимов глушить, — ответил Лапоть.

Сенька посмотрел на Кольку, Колька — на Сеньку, потом оба посмотрели на ящик и… отправились на озеро.

Витька Выковыренный сидел у дома на завалинке и от нечего делать циркал сквозь выбитый зуб. Когда ребята поравнялись с ним, он встал и спросил:

— Куда это вас понесло?

— На озеро. Налимов глушить, — пояснил Колька Врун. — Айда с нами?

Витька циркнул.

— Под лёд провалиться? Что мне, жить надоело?

Коршун вспыхнул.

— Эх ты, трус! Распоследний трус. Пошли, ребята.

— А вы олухи! — крикнул им вслед Витька.

Он опять сел на завалинку и опять принялся циркать. Но через минуту ему стало так скучно, хоть волком вой. Витька сорвался с завалинки и бросился догонять ребят. Потом к ним присоединились Лилька Махонина с братом Аркашкой. Когда Лилька узнала, что ребята идут на озеро налимов глушить, то решительно заявила, что пойдёт с ними.

— Вот только нам девок и не хватало, — сказал Самовар.

— Ладно. Пусть идёт, — вступился за Лильку Коршун.

Подошли к дому Митьки Локоткова.

— Эй, Локоть, выходи! — крикнул Стёпка.

— Локоть, выходи! — хором поддержала компания.

Митька выскочил на крыльцо без шапки и босиком.

— Вы куда?

— На озеро.

— Налимов глушить.

— Одевайся, мы подождём.

— Нельзя. Надо Нюшку нянчить, — сказал Митька.

Коршун злорадно ухмыльнулся.

— Ага, попался жучок на крючок.

— Нянька-Манька! — крикнул Самовар.

— Нянька-Манька! — подхватили ребята, а Коршун заложил два пальца в рот и пронзительно свистнул.

Нюшка лежала в люльке и сосала палец. Разъярённый Митька подскочил к люльке, сжал кулаки и свирепо прошипел:

— Ты почему не спишь, а? Чего глаза пялишь, а? Хочешь, чтоб я их выколол? Сейчас я их выколю, — Локоть наставил два пальца и прорычал: — У-у-у!

Нюшка, разинув беззубый рот, стала смеяться.

— Удавить тебя мало! — простонал Локоть и заплакал.

Кроме Нюшки, в доме никого не было. И Митька плакал громко, не стесняясь. А Нюшка смеялась, дрыгала ногами, а потом тоже заплакала. Этого Митька вынести не смог. Одно дело — реветь самому, а терпеть вой сестры он не мог. Митька взобрался на печку, разыскал валенки, схватил шапку с полушубком и бросился на улицу. Пронзительный крик Нюшки на минуту остановил его. Он вернулся и погрозил пальцем.

— Я тебе Нянькой-Манькой больше не буду… Прощай и реви сколько хошь, хоть до самой смерти.

Пока Митька говорил, Нюшка молчала, а когда хлопнул дверью, она опять заревела. Но Локтю было на всё теперь наплевать. Домой он решил не возвращаться.

Ребят Митька догнал за деревней у леса и гордо заявил, что навсегда убежал из дому.

— А если Нюшка вывалится из люльки и разобьётся? Тогда что? — ехидно спросила Лилька Махонина.

Митька беззаботно махнул рукой:

— Не вывалится. Люлька глубокая.

Озеро пряталось в лесу в трёх километрах от деревни. Издали озеро похоже на огромную лиловую сливу. Вода в нём прозрачная, дно каменистое — раздолье для налимов. Кроме налимов, здесь водятся и лещи с язями, голавли, щуки и, конечно, плотва с краснопёрыми окунями и масса другой мелкой рыбёшки. На песчаном отлогом берегу озера стоит избушка, как в сказке: без окон, без дверей и даже без крыши. Построили её давным-давно, ещё до революции, когда здесь брали камень на строительство шоссейной дороги.

Ребята подбежали к озеру и остановились. Оно замёрзло только у берегов. Средина озера была окутана паром, как будто озеро снизу подогревали.

— Ну, что? Я говорил. Только зря притащились, — сказал Витька Выковыренный.

— Этак можно и буль-буль сыграть, — заметил Петька Лапоть.

Коршун презрительно посмотрел на Лаптя и плюнул.

— Испугался? И в прошлый год было так же, а мы сколько тогда налимов поймали. Помнишь, Локоть?

— Помню, — Митька зябко поёжился, — и льда тогда было больше.

— Ну и что? Нам и не надо на середину озера. Налим-то теперь около берегов, — пояснил Коршун, решительно ступил на лёд и ударил колотушкой. Лёд прозвенел гулко и протяжно.

— Смотри, даже трещины не дал. Айда, Локоть! — позвал Стёпка Митьку.

Митька попробовал лёд каблуком.

— Боишься? — усмехнулся Коршун.

— Это я-то боюсь! — возмутился Митька и смело шагнул за Стёпкой.

— Близко не подходи. А то вместе провалимся. Есть такая точка опоры, — предупредил Коршун. За Локтем на лёд ступил Лапоть, за ним Вруны, потом Лилька с Аркашкой и, наконец, Самовар. Витька Выковыренный остался на берегу. Так они прошли цепочкой друг за другом шагов пятнадцать. Вдруг лёд под ногами Митьки звонко ахнул, и, словно стрела, протянулась длинная трещина.

— Ложись! — крикнул Коршун.

Ребята легли и торопливо поползли к берегу.

— Куда ты, Локоть? — спросил Стёпка.

Митька пополз за Коршуном.

— Это ничего, что он трещит, — успокаивал Стёпка. Осенний лёд трещит, да держит. А вот весенний, так тот молчит, молчит, а потом — раз и проломился. А если и провалимся все — всё равно не утонем. Здесь и воды-то по пупок.

— А ты думаешь, приятно вымокнуть, — возразил Локоть.

— Конечно, неприятно. Поэтому ты не вставай, а ползай. Есть точка опоры и площадь. Если точка, то сразу провалишься, а площадь ничего. Площадь всё выдержит, — поучал Стёпка товарища.

Ребята ползали около берега.

— Эй вы, есть налимы-то? — кричал Лапоть.

— Не видать пока, — ответил Митька. — Давай к нам.

— Не хотца!

— Такой здоровый этот Лапоть, а трус, как заяц, — сказал Митька.

— Факт, трус. А Выковыренный трусливее Лаптя. Глянь, один стоит на берегу.

Витька Выковыренный так и не сошёл на лёд. И не потому, что был трус, а потому, что считал себя очень умным человеком.

Они ползали, внимательно разглядывая дно озера. Лёд был прозрачный, отчётливо были видны и водоросли, и камни, и жёлтый песок. Меж камнями ползали усатые гольцы, сновали крохотные плотвички. Митька заметил клешню рака. Она высовывалась из-под камня и норовила ущипнуть ерша.

— Давай застукаем рака, — предложил Локоть.

Коршун отмахнулся и прилип ко дну.

— Кажется, один стоит.

Митька подполз к Стёпке.

— Видишь, в тине, около камня.

— Вижу. На полкилограмма будет…

— Конечно, будет, а может, и больше.

Налим пошевелил хвостом и выставил чёрную губастую голову.

Стёпка поднял колотушку и сильно ударил. Лёд под колотушкой побелел. Стёпка ударил ещё раз и пробил лёд. Налим всплыл вверх брюхом. Коршун сунул руку в лунку и вытащил его.

— Есть один, — закричал Стёпка, — давай сюда корзинку!

Лилька с корзинкой бежала по льду.

— Ложись, — приказал Коршун, — буль-буль захотела?

Налима бросили в корзинку, и Стёпка упросил Лильку носить корзинку, пообещав за это ей две рыбины. Митьке же было приказано вести разведку. Он искал усердно и вскоре выглядел под жёлтыми листьями кувшинки огромную налимью голову с выпученными глазищами. Митьке вначале показалось, что это почерневшая деревянная чушка. Но внимательно приглядевшись, он заметил, что у чушки шевелятся усы. Митька снял с головы шапку и замахал.

— Чего у тебя? — спросил Стёпка.

Митька, боясь испугать налима, широко развёл руки.

Коршун усомнился.

— Врёшь.

Митька отчаянно закивал головой и побожился. Увидев налима, Коршун ахнул.

— На полпуда будет, — прошептал он.

Подползла Лилька, посмотрела налима и поклялась, что полпуда ни за что не будет.

— Вода всегда увеличивает рыбу, — пояснила она.

Стёпка спорить не стал. Он занёс за плечо колотушку.

— Сильнее бей, а то только испугаешь, — предупредил Локоть.

— Учи учёного, — и Коршун что есть силы ударил. Лёд откликнулся гулким эхом, длинная трещина протянулась к берегу. Ребята испуганно переглянулись.

— Ничего, выдержит, — сказал Коршун. — Только ты, Лилька, отползи подальше! — Стёпка ударил ещё раз, пробил лёд. Запустил руку в лунку, стал шарить.

— Вот он. Толстенный, слизкий, никак не ухватишь.

— Давай помогу, — и Митька сунул руку в лунку. — Ага, вот он. Хвост нащупал.

— Не мешай. Чего ты его у меня из-под рук отталкиваешь! — закричал Коршун.

— Сам мне мешаешь, а кричишь, — возмутился Митька.

— Вынь свои грабли! — взревел Стёпка.

— Не выну! Подумаешь, какой начальник нашёлся, — и Митька запустил под лёд вторую руку.

— Ах, ты так! — Коршун навалился на Митьку и стал колотить его по затылку. И тут случилось то, что и должно было случиться. И чего никак не ожидали Стёпка с Митькой. Лёд под ними угрожающе заворчал, и они оба очутились в воде.

— Караул! Тонем! — заревел Митька.

— Тонем! Помогите! — заревел Стёпка.

— Тонут!! Коршун с Локтем потонули! — закричали у берега ребята и бросились в деревню.

Стёпка попытался вылезти из полыньи.

Он навалился грудью на кромку льда, но лёд под ним обломился. Лилька с ужасом смотрела на барахтавшихся в воде ребят.

— Чего ты смотришь, Махоня? Хочешь, чтоб мы и в самом деле потонули? Беги на берег за жердиной. И не посмей домой удрать. А то я тебя отделаю так, что и своих не узнаешь. Всё равно мы не потонем. Видишь, воды-то всего нам по грудки.

Лилька побежала к берегу. Лёд под ней гнулся и трещал. Ребята стояли в полынье. Коршун попытался ещё раз вылезти. Он ухватился за край льда, но подтянуться не смог. Полушубок намок, валенки превратились в пудовые гири.

— Подсади меня, — попросил он Митьку.

Митька стал подсаживать Стёпку, но лёд опять обломился.

— Погибли мы, — сказал Митька и заплакал.

— Не реви! — прикрикнул на него Коршун. — Чего ревёшь? Панику распускаешь. Вылезем. Сейчас Лилька приволокёт жердину — и вылезем.

— Она тоже сбежит, как и все.

«А что, если сбежит?» — с ужасом подумал Стёпка и, поборов в себе страх, решительно заявил:

— Если сбежит, то будем дожидаться, когда прибегут из деревни и вытащат.

— До тех пор мы замёрзнем. У меня уже ноги совсем онемели от холода.

— Ничего не замёрзнем. Я читал, как один моряк целый день пробыл в ледяной воде и не замёрз. А тут какой-нибудь час потерпеть.

— А ты думаешь, через час прибегут? — с надеждой спросил Митька.

— Факт, прибегут. Только не реви. Понимаешь, когда ты плачешь, мне тоже страшно становится.

Митька пообещал больше не плакать и вытер слёзы. Он подвинулся к кромке льда, привалился к ней и сказал сам себе:

— Вот так и буду стоять, пока не замёрзну.

Прошло минут десять. Локоть совсем посинел от холода.

— У меня уже, и сердце замерзает, — пожаловался он.

— Махай руками, — сказал Стёпка.

— Как же я буду махать руками, если я совсем закоченел?

— Махай, дурак! — заревел Коршун. — А то как врежу между глаз.

Митька поднял над головой руки и стал размахивать.

— Несу, — услышал он голос.

Локоть увидел Лильку. Она волочила по льду длинный берёзовый сук.

— Молодец, — похвалил её Коршун.

Сук положили поперёк полыньи.

— Давай ты первый, — приказал Коршун Митьке.

Митька ухватился за шершавый сук и не смог оторвать от дна валенки. Они были словно чугунные.

— Всё равно мне не вылезти, — сказал Локоть.

— Не ной, — вспыхнул Стёпка. — Вылезешь. Цепляйся за сук, крепче цепляйся. Уцепился? Лилька, тащи на себя!

Лилька потащила сук. Стёпка подталкивал Митьку сзади. Из воды показались валенки. Коршун стащил их с ног и выбросил на лёд.

— Давай, давай! — кричал он на Лильку.

— Я совсем из сил выбилась! — кричала Лилька.

— Тяни! — ревел Стёпка. Он поднатужился и вытолкнул Локтя на лёд. Митька распластался на льду, как лягушка. Лилька подобрала валенки, вылила из них воду и надела Локтю на ноги.

Теперь надо было вытаскивать Коршуна. Лилька подала ему сук. Коршун снял полушубок и выбрался из полыньи сам.

— Ну вот, — сказал он Митьке, — а ты говорил — потонем. Со мной никогда не потонешь. Жаль только, что колотушку утопили.

На Локтя было страшно смотреть. Он посинел, вода с него текла ручьями, а зубы так громко лязгали, что было слышно.

— Замёрзну, как сосулька. В воде было теплее, — сказал Митька.

— Ничего. Сейчас доберёмся до избушки, разведём костёр и высушимся, — сказал Коршун.

— А где спички?

Коршун снял шапку и показал Митьке коробок.

— Хорошо, что в моём полушубке карманы дырявые, — похвастался он, — а то мы бы шиш высушились.

Ребята уже подходили к берегу, когда услышали крики. Из леса выбежала Стёпкина мать, за ней — Митькина, потом Лилькина, и к озеру высыпала толпа женщин и ребятишек.

Стёпка посмотрел на Митьку и съёжился.

— Вот теперь-то нам с тобой будет выволочка.

— И всё из-за тебя, — упрекнул Митька товарища.

 

Глава II. Ромашки. Обитатели Ромашек. Ходячие зонты. Бабка Люба собирается умирать, потом раздумывает и варит суп с бараньей головой

Деревня Ромашки насчитывала ровно двадцать домов, семь овинов, около десяти сараев для сена, примерно столько же амбаров для хлеба, три бани и один скотный двор. Здесь содержалась вся живность колхоза: коровы, овцы, свиньи, лошади и даже козёл, которого держали «на счастье».

Шла война, ужаснейшая из всех войн на нашей планете. К счастью, в Ромашках этих ужасов не испытали.

Деревня находилась в отдалённой от фронта области и в самом глухом углу этой области. Сюда даже солдаты не заглядывали. А если какой солдатик случайно попадал в Ромашки, то на него смотрели, как на генерала. Перед ним снимали шапки, каждый старался затащить в свой дом, посадить за стол, а на стол выставить ну абсолютно всё, и даже такое, что никогда бы не поставили перед самым дорогим гостем. Вот как уважали и любили солдата в Ромашках.

Правда, ужасов-то в Ромашках не видели, но войну все переживали, и переживали очень тяжело. Война с первого дня показала себя. На фронт ушли все мужики, парни, увели из колхоза лошадей, в деревне теперь не играла гармошка, не распевали песен, люди перестали смеяться и даже громко разговаривать.

Войну переживала и бабка Люба, которой по старости лет было совершенно на всё наплевать. Бабка Люба — самая древняя старуха в Ромашках. Когда-то у неё была сестра, бабка Фёкла. В те далёкие времена сестёр звали ходячими зонтиками. Бабка Фёкла — маленькая пышная старушонка, походила на распущенный зонт, бабка Люба — высокая, тощая, в длинном тёмном платье, очень напоминала свёрнутый зонт. До революции беднее бедняка, чем эти сёстры, в Ромашках не было. Пришла Советская власть, бабкам дали землю, дали корову и лошадь тоже дали.

Бабка Фёкла давно умерла. А бабка Люба всё ещё живёт. И сколько ей теперь, никто не знает, да и сама бабка Люба тоже не знает. Страшна она до ужаса, как будто нарочно живёт, чтоб пугать ребятишек. Тощая, чёрная, как обгоревшая палка, на которой, словно закопчённый горшок, торчит голова с широкими толстыми ушами. Кожа на лице как будто гофрированная, вместо волос на затылке пучок седой щетины, а меж впалых щёк торчит нос, похожий на ручку от зонта. Все ромашкинские ребятишки её боятся, кроме Митьки Локоткова. Он иногда забегает к ней в избушку ловить тараканов. Кому не известно, что таракан с майским жуком великолепная нажива на язя с голавлем. А тараканы у бабки Любы водились, больше их не только в Ромашках, но и во всех окрестных деревнях не было. Попасть в бабкину избушку не так-то просто. Старуха и взрослых-то не очень жалует, а ребятишкам вообще вход закрыт наглухо. Одному только Митьке Локтю бабка иногда открывает дверь. Не потому, что бабка Люба обожает Митьку, а потому, что он сын председателя колхоза.

В густых зарослях акации с сиренью, словно воронье гнездо, сидит бабкин дом, насквозь изъеденный червями и гнилью. Если взять поувесистей камень и с размаху швырнуть на крышу, то над домом поднимется туча пыли.

Половину избы занимает русская печь. Здесь бабка Люба спит, думы думает, вяжет чулки и даже карты раскладывает. Мебели в избе немного: стол, скамейка и две табуретки. Над столом в углу доска с черным пятном. Каждый день утром и вечером бабка Люба отвешивает доске низкие поклоны. Есть ещё полка для посуды. На полке две глиняных миски, крышка и жестяная банка с надписью: «Ландрин». Сбоку на гвозде висит тяжёлая медная поварёшка. Около печи под шестком — чугун с отбитым краем. На шестке тоже чугун, только поменьше и совершенно целёхонький. На стенке картинка какого-то грандиозного сражения: не то Полтавского, не то Бородинского. На картинке можно разглядеть только одного генерала, впрочем, не столько генерала, сколько его усы. Их Митька Локотков подчернил карандашом. Есть ещё сундук. Громоздкий, с железными обручами и тяжёлым висячим замком, он бабке дороже избы. На случай пожара она поставила сундук у двери. У порога в стене торчит здоровенный костыль, на который бабка Люба вешает свою тяжёлую овчинную шубу. В углу под лавкой вот уже тридцать с лишним лет, не вылезая, сидит тупоносый утюг. От тоски и безделья утюг покрылся хлопьями ржавчины…

В тот день бабка Люба поднялась чуть свет. Вставать так рано ей совершенно незачем. Она бы могла спать круглые сутки, и никто бы на это не обратил внимания. Но бабку Любу, как говорят в деревне, черти подняли ни свет ни заря.

Дело в том, что бабка Люба вообще плохо спала, а эту ночь особенно.

Накануне председательша Елизавета Максимовна зарезала барана и прислала с Митькой бабке полголовы и облитое жиром баранье сердце. Всю ночь бабка Люба мечтала о том, как утром наварит жирного супа со свежей убоинкой и натушит картошки с бараньим сердцем. И как только лиловый рассвет прилип к окну её избушки, бабка сползла с печки, нашарила в печурке спички и засветила коптилку. Коптилка с полминуты погорела и потухла.

— Ба, керосинцу-то вовсе нет. Как же это я, слепая тетеря, не заметила, — обругала себя бабка и, вздохнув, села ожидать, когда совсем развиднеется.

Облокотившись на стол, подпирая рукой голову, бабка Люба стала размышлять, где бы ей достать керосинцу. Она перебрала всех односельчан и пришла к выводу, что, пожалуй, никто ей не даст керосинцу, кроме председательши.

После керосинца мысли бабки Любы перекинулись на дрова, которых оставалось не больше двух охапок, потом на соль, потом на валенки, которые совсем развалились. В течение часа, пока не рассвело, мысли её прыгали с предмета на предмет. Наконец старуха задумалась.

— Почему это мне бог смерти не даёт? — прошептала бабка. Она стала думать о смерти, как о великом счастье, которое избавит её от всех хлопот и страданий и приведёт её к златым вратам рая.

— Да есть ли рай-то? — укололо бабку сомнение. — Может, ни рая, ни ада нет. Ребятишкам в школе говорят, что на том свете ничего нет. Совершенно ничего.

Бабке Любе стало до жути страшно. В слове «ничего» она увидела сырую вязкую глину, червей, ощутила промозглый холод, и ей сразу же расхотелось умирать.

— Чего ж туда торопиться. Туда никогда не поздно. Экая я глупая, прости меня, господи, — бабка Люба перекрестилась и постаралась подумать о чём-нибудь приятном. Но как нарочно с утра бабку оседлали тяжёлые думы. Вдруг она вспомнила чёрного кота Миху.

— Пора бы ему уж из леса вернуться, — сказала вслух бабка, и сердце у неё ёкнуло. Вот Миха для неё был страшнее смерти. Бабка покосилась на окно, где между рам лежало пол бараньей головы и жирное сердце.

— Не приведи, господи, если явится. Хоть бы его, разбойника, волки сожрали!..

Кот Миха появился у бабки Любы два года назад, а может, и три, она точно не помнит.

У председателя окотилась белая с чёрным хвостом кошка. Митьке было приказано утопить котят. Он сложил котят в корзинку, вышел из дому и сделал вид, что направляется к озеру. Но за домом он круто свернул и огородами побежал к бабке Любе.

Вначале бабка Люба наотрез отказалась взять котят. Митька уверял её, что его котята самые умные, самые красивые и что таких ещё на свете не было, и если бабка возьмёт себе котят, то она осчастливит себя на всю жизнь. Наконец, когда Митька пообещал носить для котят каждый день крынку молока, бабка Люба сдалась и взяла их. Бабка Люба мало рассчитывала на крынку молока и котят взяла из уважения к Митьке. Митька — сын председателя колхоза. Сколько председатель ей сделал добра!

Но бабка Люба оставила только одного чёрного котёнка и назвала его Михой.

Миха любил играть с бабкиным клубком, умел ловко ловить тараканов, и бабка Люба наглядеться не могла на желтоглазого шалуна. Но чем больше Миха подрастал, тем больше бабка печалилась. Из шаловливого котёнка Миха превратился в чёрного огромного кота, хитрого ворюгу. Ел он всё: и суп, и картошку, и пареную брюкву, и, к ужасу бабки, не наедался. А потом вдруг неожиданно исчез на всё лето и вернулся только глубокой осенью. Всю зиму Миха безобразничал и обижал бабку, а весной опять пропал…

Попросив у бога себе долгой жизни, а Михе смерти, бабка Люба успокоилась. Из щелей выглядывали косоглазые тараканы, свирепо шевеля усами.

Бабка Люба затопила печку, достала из-за окна пол бараньей головы с сердцем, положила на стол и долго любовно ощупывала и переворачивала мясцо. Потом взяла топор и разрубила голову пополам. Одну половину положила в чугунок, залила водой и поставила в печку. Другую — вместе с сердцем опять спрятала между рамами. Из жёсткой экономии бабка решила отказаться от тушёной картошки.

Когда печка истопилась, в избушке стало тепло, как в бане, и пахло супом с бараниной. Тараканы-прусаки ошалело носились по стенам, по лавке, храбро разгуливали по столу. «Кыш, кыш, проклятые!» — крикнула бабка Люба и, взяв тряпку, смахнула их на пол. Потом стала накрывать стол. Поставила крохотную миску и рядом положила ложку, вытащила из печки чугунок с супом. Когда она сняла крышку с чугунка, в нос ударил такой пар, что у бабки зашевелились ноздри и закружилась голова. Вынув из супа бараний черепок, она стала тщательно счищать с него мясо. Когда кость стала чистой и гладкой, бабка её облизала и опять положила в чугун. Мясо раскрошила и тоже положила в суп. Потом, всё смешав, подцепила полповарёшки и вылила в миску. Миска была почти полная. Однако бабка почерпнула ещё немножко и заполнила миску до верхней кромки. Это было много, слишком много, бабке хватило б полмиски, но уж сегодня был такой день. Потом она достала из горшочка кусочек хлебца, который хранился там от тараканов, и села обедать. Тараканы, на миг присмиревшие, вдруг как по команде ринулись на стол.

— Кыш, изверги! — прикрикнула на них бабка Люба и, подцепив ложку супа, хлебнула. «Вот это суп! Такого я, кажется, сто лет не ела!» — подумала бабка.

Тараканы наседали со всех сторон, они смотрели бабке в рот и ждали, когда она уронит крошку или капельку супа. От нетерпения они не только трясли усами, но и подпрыгивали. Бабка Люба держала хлеб крепко. Она знала, что стоит ей положить хлеб на стол, тараканы гуртом набросятся на хлеб и утащат. Поэтому она была настороже и ела очень аккуратно. Всё-таки один кусочек хлеба выпал из её беззубого рта. Находившийся рядом рыжий прусак схватил кусочек и бросился с ним наутёк. Наперерез ему ринулась орда тараканов. Они опрокинули прусака, отняли хлеб и организовали кучу малу. А сбитый прусак лежал на спине и беспомощно сучил лапками.

— Ишь ты, тоже жрать хотят, животные, — усмехнулась бабка Люба и вылила на стол ложку супа.

Суп был очень сытный, и бабка Люба объелась. Она почувствовала такую слабость и головокружение, что у неё не хватило сил прибрать стол. Откинувшись к стене, бабка прямо за столом задремала. Этого только и ждали прусаки. Они в три слоя облепили миску и в один миг вылизали её до блеска. Убедившись, что больше им ничего тут не обломится, расползлись по щелям и ещё долго о чём-то возбуждённо шуршали. А бабка Люба легонько похрапывала, и в носу у неё посвистывало.

Когда она проснулась, то день из белого стал серым. В углах избы сгустилась темень, предметы потеряли свои очертания, печка расползлась по всей избе и походила на огромное грязное пятно.

Бабка Люба вздохнула и, вспомнив, что в коптилке догорела последняя капля керосина, забеспокоилась.

— Эх, ведь старая тетеря. Голова-то совсем уже не соображает, — бормотала бабка, разыскивая бутылку. Потом она влезла в свою шубу и, закрыв избушку на два висячих замка, взяв палку, потащилась искать керосину для коптилки.

 

Глава III. Зима приходит в лес. Миха уходит в деревню. Радость вороны. Встреча с уткой. Переправа через речку Гуляйку. И прочие неприятности, случившиеся в этот день с чёрным котом Михой

Накануне моросил мелкий противный дождь. Миха отлёживался в дупле старой осины. Дупло было и широким, и сухим, и даже удобным: по крайней мере, Миха мог вытянуть лапы. В далёкие времена здесь жил дятел, потом белка, а когда лаз в дупло стал широким, поселилась сова. В один прекрасный весенний день Миха вытащил совушку из собственного дома, сожрал птицу и поселился в дупле сам. Так появился в этом светлом мирном лесу беспощадный смелый хищник. И не стало от него покоя бедным птицам и малым зверюшкам.

Во второй половине ночи ударил мороз, сковал землю, мокрые кусты обледенели, а бурая осока под осиной зазвенела, как стеклянная. Миха свернулся клубком и не мог уснуть до утра. С рассветом ещё больше похолодало. С севера поплыли чёрные тучи, полетел снег и летел беспрерывно весь день, завалил землю, опушил кусты и деревья белым холодным мохом. Наступила вторая ночь, а снег шёл и шёл. Миха с тревогой прислушивался к неясному шороху снежинок, который способны уловить лишь чуткие уши кота.

К утру третьего дня снег перестал сыпаться. Тусклый свет с трудом пробивался сквозь тёмные тяжёлые тучи, от которых белизна земли, запорошённые лапы елей, жидкие макушки сосен под пушистыми шапками даже при свете этой унылой зари блестели ослепительно.

Миха высунулся из дупла, и его жёлтые, как солдатские пуговицы, глаза невольно зажмурились. Потом Миха спустился на землю и увяз в снегу. Его круглая, словно ком шерсти, голова завертелась на снегу и напугала ворону. Ворона сидела на макушке ёлки. Ёлка, которую ворона выбрала себе для отдыха, походила на пилу: лапы у неё росли только с одной стороны. Ворона не заметила, как Миха вылез из дупла, и теперь с удивлением разглядывала шевелящийся на снегу чёрный комок.

— Кра-а-а?! — прокричала ворона громко и пронзительно.

Миха сделал невероятно высокий и длинный прыжок. Пролетев метров пять по воздуху, он уцепился за ствол упавшей берёзы, отряхнулся и покосился на ворону. Она не обращала на него никакого внимания и спокойно чистила клювом перья.

Зима?.. Надо отправляться в деревню. Миха повертел головой, потом хвостом и жалобно мяукнул. Идти в деревню ему очень не хотелось. Что там его ждало? Ничего хорошего. Жизнь впроголодь, вот что. Однако другого выхода не было.

Миха поточил о бревно когти, выгнул спину и, подняв хвост, пошёл в деревню. Ворона снялась с ёлки, пролетела над Михой и уселась на ольху. Она внимательно следила за котом.

Миха, казалось, не шёл, а плыл по снегу. Снег был хоть и глубокий, но рыхлый, как пух.

Миха не торопился. Да и куда торопиться? Кто его ждал в деревне? Он брёл тихо, часто останавливался, озирался и удивлялся, как изменился до неузнаваемости этот лес, в котором он знал всё, до единого кустика с кочкой. Вот камень, обросший жёстким, как щетина, коричневым мхом. Весной под ним какая-то крохотная зеленогрудая пичужка свила гнездо. Миха набрёл на гнёздышко, когда в нём было пять крохотных неоперившихся птенцов. Они, открыв свои огромные жёлтые рты, удивлённо смотрели на кота. Миха тоже на них смотрел и ухмылялся. Есть ему вовсе не хотелось. Он недавно задрал здоровенного крота. Миха просто так, из любопытства, накрыл лапой гнездо, а когда поднял лапу, то на когтях повис маленький птенчик. Миха поднёс его к усам, понюхал и… проглотил. Такой способ еды показался коту очень забавным. И он стал подцеплять птенцов одного за другим и отправлять их в рог. Когда птенцы были проглочены, Миха перевернул лапой гнездо. Прилетела зеленогрудая птаха, отчаянно заверещала, заметалась, как полоумная. А Миха, растянувшись около камня, блаженно щурил глаза и постукивал хвостом.

А теперь камень завалило снегом, и он походил на огромный кусок сахара. Под ним в это время вряд ли б стала прятаться даже мышь. Но Миха всё-таки обошёл его кругом, обнюхал, жалобно мяукнул:

— Зима! — и пошёл дальше. Ворона тоже снялась с ольхи и, залетев вперёд, уселась на осину. В лесу тихо, тепло, деревья отряхиваются, снег оседает, начинает линять. Высунулся из-под снега серый пенёк, показалась чёрная головка засохшего колокольчика, словно обугленная, торчит крапива. Ярко-зелёный можжевельник сдвинул набекрень белую высокую папаху.

Из-под носа кота выпорхнул рябчик. Миха испуганно вздрогнул и проводил рябчика злым голодным взглядом.

На окраине леса плотно, как забор, стоял молодой ельник. Совсем недавно в этом ельнике Миха задрал тетерева. Кот был голодный и в один присест сожрал птицу. Потом его тошнило и рвало от обжорства.

Миха и сейчас забрался в ельник, долго там сидел, что-то выглядывая, что-то вынюхивая, к чему-то прислушиваясь. А ворона в это время чучелом торчала на обгорелой сосне и тоже чего-то ждала. Неподалёку от вороны лакомились мороженой рябиной дрозды и так хвастливо трещали, как будто слаще рябины на свете ягод нет. На берёзе тетерева в глубокой задумчивости обклёвывали почки.

Миха вылез из ельника и оказался на краю ровного заснеженного поля. Оно было так бело и так резало глаза, что жёлтые Михины пуговицы уменьшились в пять раз и теперь походили на крохотные бусинки.

На противоположном конце поля сгрудились грязно-серые облака и придавили к земле маленькую деревушку. Что-то там ждёт кота? От тоски у Михи сжалось сердце и уныло повис великолепный чёрный хвост. Волоча хвост по снегу, Миха потащился в деревню. Ворона камнем свалилась с сосны, пронеслась над Михой, чуть ли не задевая крылом, потом взмыла вверх и, радостно крича: «Кр-а-а! Крра-а-а!» — полетела над лесом. Она несла радостную весть пернатым, что бандит кот Миха ушёл в деревню.

Вначале Миха плёлся, как говорят, нога за ногу, потом прибавил шагу, потом побежал трусцой и, наконец, припустил со всех ног и бежал так быстро, насколько это позволяли ему четыре лапы. Около ржаной скирды он присел отдохнуть и почиститься. Почистившись, Миха стал напряжённо прислушиваться: «Авось зашевелится мышь». Он был так голоден, что у него кружилась голова и перед глазами плавали жёлтые кольца. Но мыши, почуяв запах кота, замерли. Полчаса Миха сидел не шелохнувшись, но так ничего и не высидел.

Кот презрительно фыркнул и побежал в деревню. Он бежал по засыпанной снегом стерне, острые ржаные стебли кололи ему лапы. Михе было очень больно, но он бежал, бежал и бежал. На озимом поле кот увидел множество заячьих следов, но он не обратил на них никакого внимания, бежал и бежал.

Наконец Миха добежал до реки Гуляйки и остановился. Там, где раньше был мост, теперь торчали заплывшие грязью и тиной столбы. Около столбов, как в воронке, крутилась вода, и показалась она Михе чернее дёгтя.

Ничего другого не оставалось, как форсировать речку вплавь. Будь на месте кота собака, она бы ни секунды не задумалась и давно б была на том берегу. Да и что за река Гуляйка! Горе, а не река! Но Миха был кот, плавал кое-как и очень боялся воды. Он спустился к реке, окунул лапу и тотчас её выдернул. Миха закричал тоненьким жалобным голоском. Но никто не откликнулся. Тогда Миха заревел требовательно и зло. Он ревел долго. Впрочем, если б кто и увидел Миху, то всё равно не помог бы ему. Миху ненавидели все: и звери, и птицы, и люди — за подлость, воровство и жестокость. Это Миха отлично знал и ревел не потому, что надеялся на помощь, а от отчаяния.

Наревевшись до хрипоты, Миха пошёл искать переправу. Он рассчитывал найти бревно, перекинутое с берега на берег, или просто упавшее дерево. Прошёл километр и увидел чирка. Он плавал в небольшой заводи. Инстинкт охотника и голод в один миг овладели Михой. Он лёг на живот, завертел хвостом и пополз к воде. Берег густо зарос осокой. Услышав шорох травы, чирок встрепенулся, захлопал крыльями, но, пролетев метра три, опять сел на воду. У чирка было перебито крыло. Усевшись на берегу, Миха стал жадно следить за ним. Чирок теперь спокойно плавал по заводи и даже один раз подрулил к Михе. Миха задрожал, сунул в воду лапу и сразу же её выдернул. Ему показалось, что он потрогал раскалённое железо.

Миха пробежал ещё с километр. Начало темнеть и подмораживать. Снег стал острым, и ходить по нему босиком было не так уж приятно. А сапог у Михи не было потому, что кот он был не волшебный, а обычный, гладкий, короткошёрстный. За лето в лесу он отъелся, и шерсть на нём блестела и переливалась, как хорошо начищенные сапоги.

Наступил вечер, а Миха всё ещё топтался на противоположном берегу реки. Небо неожиданно очистилось от облаков. Там, где солнце садилось за серую воздушную гору, играли три цвета: голубой, зелёный и розовый. А над Михой небо было тёмно-синее, и в глубине этой синевы уже появились звёзды.

Река в этом месте была узкая, не больше шести метров. Вода текла стремительно и бурлила. Миха изготовился, то есть присел на задние лапы, сжался, как пружина, и прыгнул.

Прыжок получился великолепный. Миха не долетел до берега всего полметра, плюхнулся в воду и камнем пошёл на дно. Вынырнув, он закричал: «Мауау!» Стремительное течение подхватило Миху и понесло… На повороте его прижало к ольховому кусту. Миха вцепился в куст. Выскочив на берег, он долго старательно отряхивался и фыркал, а потом во все лопатки пулей полетел в деревню к бабке Любе.

 

Глава IV. Миха возмущён. Труды и награда. Бой у печной трубы. Миха выигрывает сражение. Бабка Люба плачет. Перемирие. Бабка Люба засыпает и видит счастливые сны

Если бы не речка Гуляйка, Миха наверняка бы успел к обеду. Подбежав к дому, он увидел на дверях огромный замок.

Замок Миху не испугал. Ему было просто смешно. От него, Михи, на замки закрываться?! Вот глупость! Да зачем коту вообще дверь, когда есть отличная дырка в подполье. Но каково же было возмущение Михи, когда эта дырка оказалась заткнутой соломой.

Миха взревел и, подняв хвост палкой, побежал вокруг дома. Он обежал его два раза, потом обошёл медленно, всё обнюхал и ощупал. Никаких надежд попасть в избу. В одном месте он обнаружил щель, но она была настолько узка, что с трудом пролезала лапа. А коту надо было просунуть голову.

Миха вернулся к дыре, заткнутой соломой, и завыл от обиды. Ревел долго, то горестно, то злобно. Когда же ему надоело реветь, принялся драть когтями солому. Работал Миха быстро и ожесточённо. Наконец ему удалось раскачать соломенную пробку, он упёрся в неё головой и вытолкнул в подпол. За ней проник туда и сам. Но тут его поджидал новый удар. Кошачий лаз в избу бабка завалила дровами. Отчаяние придало Михе силы, и он лапой расшвырял дрова. К счастью, их было немного: всего три полена.

В избе пахло бараниной. Миха завертел головой, глаза у него округлились, и он, как ошалелый, заметался из угла в угол. Бараний запах привёл его к печке. Он вскочил на шесток и лапой ударил по заслонке. Заслонка загудела — Миха замер. Никакого сомнения — запах полз из печки. Миха обеими лапами забарабанил по заслонке, потом навалился на неё и стал драть когтями. Заслонка с грохотом опрокинулась и больно стукнула Миху по носу. Кот соскочил с шестка, забился под лавку и стал наблюдать. Заслонка не шевелилась. Тогда Миха опять прыгнул на шесток и сунул голову в печку. Но там было так жарко, что у Михи на затылке шерсть зашевелилась.

Пять раз Миха совал в печку голову и пять раз её оттуда выдёргивал. Жара надёжно охраняла бабкин суп с бараниной. Кот стал бесцельно шляться по избе. Рыжие прусаки таращили на него глаза и громко шуршали. Миха подцепил одного когтем, попробовал на зуб, с омерзением выплюнул. Он был ещё не настолько голоден, чтоб жрать тараканов, однако знал, что со временем и до тараканов доберётся, живя с бабкой Любой, но только не теперь. Под великолепной чёрной шкуркой у Михи находились личные запасы: толстый слой жира.

— Мышку, маленькую, мяу, мяу, серую, мягонькую, мяу, мышку!! — простонал он и, притаившись, стал ждать: авось зашевелится где-нибудь в углу. Надежды кота были совершенно напрасны. В бабкиной избе мышам делать было нечего. А если бы какая-нибудь по своей глупости здесь жила и даже бы шевелилась, Миха всё равно бы не услышал. Прусаки шумели так, как будто в избе перетряхивали сено.

Неожиданно глаза Михи остановились на окне. Мясо! Да неужели? Миха закрыл глаза и вновь открыл.

Мясо. Самое настоящее, свежее мясо!

Миха вскочил на подоконник и носом уткнулся в стекло, потом легонько постучал лапой, потом поскрёб когтями, потом навалился на него всем телом. Стекло с честью выдержало Михин вес. Тогда Миха спрыгнул на пол, забегал по избе кругами, набирая скорость, и вдруг ринулся на окно. Стекло не выдержало удара Михиной головы и со звоном рассыпалось.

Облитое жиром сердце Миха уничтожил в каких-нибудь пять минут и принялся за голову.

Поужинав, кот умылся, почистился и махнул на печку. Печка у бабки Любы была отменная. На ней могли спать сразу пять человек, а если потеснятся, то и все десять улягутся.

Миха выбрал место потеплее, у трубы, улёгся на голенище драного валенка, блаженно вытянул лапы и закрыл глаза. Кот не страдал бессонницей, как бабка Люба, и уснул мгновенно. Но и о снах он тоже не имел никакого понятия и просыпался от малейшего стука.

Когда в сенях хлопнула дверь и зашаркали валенки, Миха уже был начеку: хвост у него дрожал, а глаза горели.

Бабка Люба перевалилась через порог и, не снимая шубы, проковыляла к столу, заправила коптилку керосинцем, засветила её. Жёлтое пятно света упало на стол, и прусаки бросились от него во все стороны. Сняв шубу и повесив её на костыль, бабка села передохнуть.

Отдохнуть бабке Любе не пришлось. Она увидела валявшуюся на шестке заслонку и подивилась, почему она упала. Бабка Люба встала, поставила заслонку на место и опять хотела сесть. Но тут ей под ноги попался кусок бараньей головы.

— Кто же его на пол бросил? — спросила неизвестно кого бабка Люба и посмотрела на окно. Тут она охнула, ноги у неё подкосились — и старуха бессильно опустилась на скамейку. С минуту она сидела не шевелясь, тупо глядя в одну точку, потом её глаза встретились с латунными глазами кота.

— Пришёл, фашист проклятый? — спросила бабка.

— Ур-р-лы, — отозвался Миха.

— Ах, ты, мазурик черномазый. Ну, погоди, я сейчас тебя. Вот я сейчас тебя…

Бабка Люба схватила берёзовое полено и полезла на печку. Миха выгнул спину, прижался к трубе.

— Вот тебе, вот тебе, фашист проклятый, — тыкала бабка Люба Миху поленом, — вот тебе, вот тебе, бандит, ворюга.

Миха отмахивался лапой, ловко увёртывался, злобно шипел и фыркал. Бежать не было возможности. Бабка Люба заткнула собой лаз на печку, как пробкой. Конечно, можно было броситься на старуху и разодрать ей когтями лицо. Но Миха почему-то не решался.

Полено загнало Миху в угол. Миха заревел. Старуха лупила его изо всех сил по чему попало. А Миха орал. Наконец бабка Люба устала.

— Пошёл вон, пакостник. Что я тебе говорю? — закричала на него старуха.

Миха отряхнулся и спокойно улёгся у трубы на валенок. Бабка Люба опять взяла полено, но уже поднять его не смогла. У плеча нестерпимо ломило руку. Старуха заплакала. Плакала она горько, по-детски всхлипывая, причитая тоненьким голоском:

— Что же теперь моей бедной головушке делать?..

А Миха, насмешливо прищурив глаза, весело мурлыкал. Наплакавшись вдоволь, бабка Люба стала мыть баранью голову. Миха её только обкусал да обслюнявил. Ведь не собака же он. Собаки мастера глодать кости. А коты этому делу плохо обучены.

Бабка вымыла кость, положила её в чугун. Чугун накрыла сковородой, а сверху поставила утюг, который тридцать лет ничего не делал. Потом бабка Люба в компании прусаков похлебала супцу, задув коптилку, забралась на печку и накрылась шубой…

До полуночи бабка Люба думала, как ей избавиться от кота.

— Надо убить Миху, — решила она. — Но как? Самой мне с ним не справиться. В деревне одни бабы. Неужто они пойдут ловить кота. У них и своих дел по горло. Разве что ребятишкам сказать. Конечно, ребятишкам, — рассуждала бабка Люба, — завтра скажу Стёпке Коршаткину. Бедовый парень. Он пакостника поймает, посадит в мешок и в реке утопит. Только бы кот не сбежал до утра, — забеспокоилась старуха. — Ей-ей, сбежит, мазурик. Надо дырку заткнуть поленом.

Бабка Люба сползла с печки и заткнула поленом кошачий лаз.

Приняв твёрдое решение утопить Миху, старуха успокоилась и даже повеселела. А повеселев, протянула руку и стала гладить Миху. Миха зажмурился от удовольствия и затянул своё бесконечное «урлы-урлы-урлы».

— Ишь какой гладкий, мазурик. А шерсть-то мягкая, густая, тёплая, — говорила бабка, ощупывая Миху. — А ведь из шкурки-то можно рукавицы сшить. И впрямь почему бы мне не сшить рукавицы? — Бабка Люба задумалась. — А не получатся рукавицы, так шкурка в хозяйстве сгодится. Пусть мне Стёпка кота убьёт, а потом я отнесу его Тимофею Глухому. Тимофей мне обдерёт кота. Он же был охотником и зайцев-то небось не раз обдирал.

Тимофей Глухой жил на другом конце деревни. Хоть он считался моложе бабки Любы, но выглядел на десять лет старше. Тимофей даже позеленел от старости и походил на изжёванный махорочный окурок, в котором табаку оставалось всего лишь на одну затяжку.

— Снесу, снесу Тимофею, — шептала бабка, ласково поглаживая Миху.

Когда бабка Люба, измученная мечтами о тёплой мягкой котовьей шкурке, уснула, Миха спрыгнул на пол, подошёл к дыре и попытался вытащить полено. Но оно засело в дыре намертво. Миха махнул хвостом, забрался под стол и там напакостил.

Потом Миха долго ходил около чугуна, в котором лежала недоеденная баранья кость. Он пытался свалить чугун. Но утюг не позволил. Он с такой силой давил на чугун, что когда Миха ударил его головой, то чугун даже не покачнулся. Свою службу утюг нёс добросовестно, старался изо всех сил, вероятно, чтоб оправдать своё тридцатилетнее безделье.

А бабка Люба ничего не слышала. Ей снился удивительный сон: она молодая, красивая, здоровая, идёт по деревне, и на руках у неё тёплые красивые меховые рукавицы, и все ей завидуют.

Проснулась бабка от страшного грохота. Она сжалась под шубой и замерла.

«Неужто немцы подошли к деревне и из пушек палят? — подумала бабка и перекрестилась. — Господи, прими меня к себе, грешную. Вот сейчас вдарит — и конец мне, отмучилась». — Бабка Люба вытянулась под шубой, готовая безропотно встретить смерть на собственной печке.

Прошла минута, вторая, третья — бабка ждала. Тараканы, напуганные грохотом, сперва присмирели, потом начали потихоньку шушукаться, потом выползли из щелей и забегали по стенам. А бабка Люба, вытянув ноги и сложив на груди руки, ждала смерти. Вдруг она услышала ворчанье. Старуха высунула из-под шубы голову. Теперь не только кто-то ворчал, но и постукивал. Бабка Люба, набравшись храбрости, свесила голову с печки.

На полу валялся опрокинутый чугун. Около него Миха обгладывал баранью голову, сердито поглядывая на старуху.

— Фашист ты проклятый, — простонала бабка и запустила в Миху валенок. Валенок угодил в чугун. Миха подпрыгнул и, схватив кость, бросился под стол.

Бабка Люба сползла с печки, взяла кочергу и принялась ею шуровать под столом. Миха с костью в зубах вылетел на середину избы и махнул на печку. Старуха за ним. Миха с печки опять под стол.

Побегав с кочергой за Михой, бабка Люба устала и, сев на табуретку, заплакала. Однако на этот раз она плакала недолго, только всплакнула чуть-чуть. Потом заторопилась, стала надевать шубу и, погрозив Михе пальцем: «Ну, погоди, мазурик!» — хлопнула дверью.

Обмусолив голову, Миха только раздразнил аппетит и, бросив возиться с костью, забрался в печку, а там доел бабкин суп. И, конечно, не наелся. Но больше в избе ничего не было, ни крошки. Дверь была плотно закрыта, дыра под печкой заткнута поленом. Оставалось одно — окно. Миха, недолго раздумывая, вышиб головой стекло и выскочил на улицу.

День был обычный, серый и холодный. Снег жёсткий и тоже холодный. На кустах калины сидели, нахохлившись, красногрудые снегири. Они равнодушно смотрели на Миху, как будто ему до снегирей никакого не было дела. У Михи, конечно, горел на них зуб, но охотиться зимой за снегирём — это всё равно что ловить журавля в небе.

Тут Миха вспомнил о диких голубях, которые жили в колхозной шоре…

Когда бабка Люба привела Стёпку Коршаткина с Пугаем убивать кота, в избе было так же холодно, как и на улице.

Тараканы, спасаясь от мороза, густо сидели на печке, словно пчёлы на сотах.

— Ты, бабушка, оставь на всю ночь открытыми окно с дверью, и тогда все тараканы замерзнут, — посоветовал Стёпка.

Старуха ответила, что она весь свой век прожила с тараканами и они ей ничего плохого не сделали.

— А вот Миху ты мне, Стёпушка, пореши. Я тебе за это гостинец дам, — пообещала бабка Люба.

— Ладно, мы его с Митькой Локтем укокошим как пить дать, — заверил Стёпка и покосился на бабкин сундук. «Наверное, гостинцы в нём прячет». Однако он не спросил об этом бабку Любу, а только подумал да намотал себе на ус.

 

Глава V. Страдания Митьки Локоткова и радости Стёпки Коршаткина. Пугай помазывает фокусы. Разговор о смертельном убийстве. Митька уговаривает Стёпку отмазаться от преступления, а потом пытается всучить ему перемёт без крючков. Радостная весть. Митька ищет шапку. Поездка на станцию за галошами

Митька Локоть, упираясь пятками в потолок, лежал на печи. От жары лицо у него покраснело, от слёз опухло и напоминало мокрый помидор. Митьку скребла тоска. Мать пообещала засадить его на весь день с плаксивой Нюшкой. Свою угрозу привела в исполнение немедленно, спрятала полушубок и валенки под замок в сундук.

И во всём виноват Стёпка Коршун. «Пойдём на озеро налимов глушить», — Митька передразнил Стёпку. А там и лёд-то всего полсантиметра. Вот и наглушились. Колотушку утопили и чуть сами не утонули. Ребята опять на озеро пойдут. А лёд, наверное, за ночь стал толстый. Вон какой морозище. Даже стёкла на окнах побелели, — сердце у Митьки так заколотилось, что он не сдержался и закричал:

— Не буду качать Нюшку! Пусть до смерти заревётся. Не буду! Не буду!

— Не качай. А на улицу всё равно не пойдёшь, — спокойно ответила мать. Елизавета Максимовна гремела кочергой, вытаскивая из печки пироги. По избе расползался густой запах печёной картошки и пареной капусты.

— Можешь не давать мне пирогов. Всё равно есть не буду, — пригрозил Митька.

— А я и не собираюсь. Не заслужил ещё, — сказала мать.

У Митьки перехватило дыхание, и только поэтому он не заревел.

— Вот погоди, приедет папка с войны. Всё расскажу, как ты надо мной издеваешься, — заявил Митька.

Елизавета Максимовна неожиданно вскочила на печку, сгребла рукой Митькин лохматый чуб и приподняла голову.

— Вот что, Дмитрий Кириллыч, на той неделе пойдёшь в школу. А то совсем ошалеешь от баловства.

— Опять в четвёртый класс? — насмешливо спросил Митька.

— А что делать, если пятого в нашей школе нет?

— Не пойду. Все ребята дома будут сидеть, а я в школу. Не пойду, — решительно заявил Митька.

— Пойдёшь. И ребята пойдут. А то за войну и буквы забудете, — Елизавета Максимовна вздохнула и сказала сама себе: — Надо об этом с бабами поговорить. А то совсем ребятишки от рук отобьются.

Мать надела полушубок, накинула на голову платок.

— Ма-а-а! Дай валенки, — заныл Митька.

— Сиди дома, смотри за Нюшкой, — безжалостно сказала мать и хлопнула дверью.

После ухода матери стало ещё тоскливее. Митьку расстроил разговор о школе.

Он не любил учиться и в школу ходил потому, что так хотели родители. Всё-таки Митька осилил четыре класса и перешёл в пятый вместе с Коршуном, братьями Врунами, Колькой Лаптем и Лилькой Махониной. Васька Самовар остался на второй год. В Ромашках была начальная школа, а десятилетка в большом селе Раменье, в семи километрах от их деревни. Там учились ромашкинские ребята с пятого по десятый класс. До войны ребят возили в Раменье на лошадях. Но вот началась война, в колхозе осталось всего две лошади, а жизнь стала в десять раз тяжелей. Делать было нечего, и, чтоб ребятишки не бездельничали, матери решили: «Опять ходить в четвёртый класс». Но мальчишки наотрез отказались: «Вот ещё придумали. Что мы, второгодники?» Истинный второгодник Васька Самовар тоже не стал учиться, заявив своей матери: «А я что, рыжий?..»

— Не пойду. Назло не пойду, — клялся сам себе Митька, стуча ногами в стену.

Митька по опыту знал: если матери что взбредёт в голову, она обязательно настоит на своём. Недаром она после отца стала председательшей.

Митька сполз с печки, босой походил по полу, полизал лёд на окнах. Заревела Нюшка. Чтоб развлечь её, Митька поймал кошку и привязал ей к хвосту бумажный бант. Кошка вертелась волчком, лизала хвост и злыми глазами смотрела на Митьку. Потом Митька раскрыл книжку и стал разрисовывать «Лягушку-путешественницу». Уток он переделал в чёрные аэропланы, а лягушку в зелёный пузатый огурец с красными лапами.

— Что бы ещё такое сделать? — Митька задумался. — А кролики-то голодные сидят, — вспомнил он.

Митька разыскал на печке отцовские шубные рукавицы, пришил к ним верёвочки и стал натягивать на ноги. В это время раздался собачий лай, стукнула калитка, через минуту дверь отворилась, вместе с клубами холодного пара в избу ворвался здоровенный пёс Пугай и сразу же бросился под стол, а за ним через порог перевалился похожий на деда-мороза Стёпка Коршун.

— Дверь закрывай. Выстудишь избу! — закричал на него Митька.

Стёпка сдвинул шапку на затылок и топнул ногой.

— Пугай, ко мне!

Пугай вылетел из-под стола, лизнул Стёпкин мокрый нос и покорно уселся около его ног. Вислоухий кобель был полугончая, полудворняга, полурыжий, полубелый, наполовину умный и наполовину абсолютный дурак. Иногда взгляд его больших печальных лиловых глаз был настолько умным, что казалось, он читает мысли человека. А через минуту Пугай вдруг ни с того ни с сего принимался гоняться за своим хвостом и прыгать, как сумасшедший. До войны хозяином Пугая был Васька Тракторист. Василий ушёл на фронт и заколотил досками свой дом, Пугай остался без хозяина, долго побирался, пока его не приютил Стёпка Коршаткин. За это Пугай предан Стёпке, как настоящая собака.

— Дай кусочек хлебца, — приказал Стёпка.

— Зачем?

— Сейчас увидишь.

При виде хлеба Пугай чуть не сбил Митьку с ног.

— Тубо́! — заревел Стёпка.

Пугай упал на пол и закрыл лапами голову, словно ему было ужасно стыдно.

— Положи ему хлеб под нос, — приказал Стёпка.

Митька положил, Пугай рванулся к хлебу и в ту же секунду Стёпка с размаху ударил его по голове кулаком.

— Тубо́!

Пугай лёг и трусливо завилял хвостом.

— Зачем ты его так. Ему же больно, — сказал Митька.

Стёпка с презрением посмотрел на товарища.

— А как же, по-твоему, надо учить собак уму-разуму? По головке гладить? Кто гладит собак, тот их портит, — солидно произнёс Стёпка и щёлкнул языком. — Умный пёс, как человек, только не разговаривает. А ну-ка положи ему хлеб на нос.

Митька положил хлеб собаке на мокрый нос. Пугай даже не повёл глазом.

— Пиль! — крикнул Стёпка.

Пугай подбросил хлеб и, лязгнув зубами, ловко поймал его на лету.

— Молодец, — похвалил Стёпка.

Пугай радостно взвизгнул и пустился ловить свой хвост.

— Ай-ай-яй! Такой умный пёс, а ведёт себя, как настоящий дурак, и не стыдно? — спросил Стёпка.

Пугай запрыгал, повалился на пол и стал кататься. Стёпка топнул ногой.

— Лечь и не шевелиться! А то… — и Стёпка выразительно погрозил Пугаю пальцем.

— Коршун, а что такое «тубо»?

— Нельзя.

— А пиль?

— Взять.

— А откуда ты всё это знаешь? — удивился Митька.

Стёпка наморщил лоб и с достоинством ответил:

— Заведёшь собаку, не то узнаешь, — и добавил как бы между прочим: — В книжке вычитал. — Стёпка сел, снял шапку, похлопал ею по колену. Коршаткин приземистый, крепко сложённый мальчик, веснушчатый, как галчиное яйцо. У Митьки лоб высокий, лицо чистое, а глаза ясные, добрые. У крутолобого, с хитрыми глазами Стёпки уже проглядывает воля и характер. Себя он считает старше и умнее Митьки по крайней мере лет на десять. В Ромашках он то атаман, то генерал, то ещё какой-нибудь важный начальник над мальчишками. Его и боятся, и уважают, и не очень любят. Хотя товарищ Стёпка отличный.

— А я к тебе, Локоть, по важному делу, — солидно начал Стёпка. — Одевайся. Идём кота Миху убивать. Вчера он вернулся из лесу, сожрал у бабки Любы всё мясо, разбил стекло и напакостил под столом. Бабка Люба приходила к нам, плакала и на коленях просила меня убить Миху.

— Ну, уж на коленях. Ври больше, — усмехнулся Митька.

У Стёпки потемнели глаза.

— Конечно, просила. Мамка тоже говорит: надо его прикончить, а то в деревне от него спасения не будет. Идём? И Пугай с нами.

Услышав своё имя, Пугай дёрнулся, но Стёпка погрозил ему кулаком.

— А как же мы его убивать будем? — спросил Митька.

Стёпка почесал затылок.

— Топором по голове — и шабаш ему. А то можно Пугаем затравить. Только бабка просила шкурку ей оставить. В общем, убивают котов по-разному, как придётся, так и убьём, — решительно заключил Стёпка и надел шапку.

Локоть покосился на сундук, в котором под замком лежали полушубок с валенками, и сказал:

— А может, бабка Люба нарочно наговорила. Откуда у неё мясо?

— Тю-у-у! — удивлённо протянул Стёпка и показал на Митьку пальцем. — Кто позавчера баранью голову носил?

— Ну, носил, носил. А может, она сама её съела, а теперь на Миху валит.

— Бабка Люба врать не будет. Ты и сам это знаешь, — отрезал Стёпка.

Признаться приятелю, что у него валенки под замком, Локтю было до слёз стыдно, да и разбойника кота он жалел.

— Из-за какой-то бараньей головы убивать такого красивого кота. Так только фашисты делают. — Митька горестно вздохнул.

Стёпка махнул рукой.

— Фашисты ещё почище делают. Они с живых людей сдирают кожу, а потом из неё шьют рукавицы. А Миху я всё равно убью. Вредный кот. Он живёт всё лето в лесу, разоряет гнёзда, жрёт птенцов и ловит птах. Если охотник увидит в лесу кошку, он обязательно её убьёт. Так в инструкции сказано, товарищ. Локотков.

— В какой инструкции? Откуда ты знаешь?

— Я всё знаю, — гордо заявил Стёпка и как бы между прочим добавил: — Мне глухой кузнец Тимофей говорил. А ты знаешь, какой он охотник. Один на медведя ходил.

Дед Тимофей действительно был знаменитый охотник на всю область. Митька вздохнул и умоляюще посмотрел на Стёпку.

— Давай ему на первый раз простим. А если он опять натворит такое, тогда и убьём.

Стёпка усмехнулся.

— Нашёл кому прощать, неисправимому бандиту.

— А может быть, он исправимый, — возразил Митька, — а потом, на первый раз всегда прощают. Помнишь, как ты в школе намазал девчонкам губы перцем? Небось забыл? — от удовольствия, что ему так ловко удалось поддеть Коршуна, Митька подпрыгнул и завертелся волчком.

Стёпка это хорошо помнит, ещё бы не помнить, тогда его батька порол вожжами.

Стёпка насупился и хмуро посмотрел на Митьку.

— Что же ты меня с чёрным котом сравниваешь? Я тебе кто — животное али человек? — грозно спросил он.

Митька, уважавший Стёпкины кулаки, испугался.

— Конечно, человек. Это я так, для примера сказал, а ты уже и обиделся.

Стёпка снисходительно буркнул:

— То-то же, а то смотри…

— А правда, Стёпа, давай на этот раз простим Михе, а? — Митька присел на корточки и заглянул в лицо товарищу. Оттянуть коту смерть он решил даже ценой собственного унижения. — Ну, я очень, очень прошу.

Это польстило Стёпке, и он самодовольно улыбнулся.

— Ладно уж. Подождём, когда он твоих кроликов слопает. Я и не знал, что ты такой жалостливый мужик, Локоть.

— Кто? Я жалостливый! — заорал Митька. — Да пойми же, у меня… — тут Митька прикусил язык и отвернулся.

Стёпка хлопнул приятеля по плечу.

— Ладно. Не обижайся. Айда на озеро.

— Не хочу, — сказал Митька так, словно ему и в самом деле не хотелось на озеро.

Стёпка ухмыльнулся.

— Знаю, как не хочешь. Наверное, матка опять валенки с полушубком в сундук заперла.

— Ну да, заперла! — Митька вспыхнул.

— Факт, заперла, — отрезал Стёпка.

Такого оскорбления Митька не выдержал.

— А тебя порют, всегда порют, — съязвил он.

Стёпка засопел, наглухо завязал шапку и двинулся к выходу.

— Коршун, Стёп, куда ты? Останься, — Митька схватил приятеля за рукав, — у меня интересная книжка есть. Ужасно интересная.

Митька забрался на печку и показал Стёпке «ужасно» интересную книжку.

— Залазь ко мне.

Стёпка в нерешительности потоптался и стал раздеваться. Валенки снять у него не хватило терпения. Они свалились сами, когда он, залезая на печку, подрыгал ногами. Пугай тоже полез за ним. Стёпка показал ему кулак. Но Митька иступился за Пугая, и ему тоже разрешили, погреться на печке.

Интересную книжку читали вслух. Читал Митька, потому что он умел читать, как артист, с чувством, с толком и выражением. Однако Стёпка слушал плохо.

— О чём ты думаешь, Коршун?.. — спросил Митька.

— Так, обо всём. О войне. У Витьки Выковыренного батю убили.

— В госпитале помер, — уточнил Локоть.

— Витькина матка ревела, как зарезанная. Мамка моя её всю ночь нашатырным спиртом отпаивала.

— Нашатырный спирт нюхают, — заметил Локоть, — а Витька что? Ты видел его?

— Видел, когда к тебе шёл. Стоял около своего дома в батькином пальто, словно поп. Пальто длинное, по снегу волочится.

Настоящая фамилия у Витьки была Семёнов, и в Ромашки он приехал из города как эвакуированный. Поэтому его и прозвали Выковыренный.

— У него такое горе, а мы зовём его Выковыренный, — вздохнул Митька.

— А кто его так прозвал? — спросил Стёпка.

— Я сказал нарочно. А вы, и рады стараться. Выковыренный, Выковыренный…

— Я могу тебе поклясться чем хочешь, что слово «выковыренный» ты от меня не услышишь, — заявил Стёпка.

— И я тоже, — сказал Митька.

После длительного молчания Митька сообщил:

— Мой батя тоже в госпитале. Мама говорит, хоть бы он там подольше полежал.

— А от нашего вторую неделю писем нет, — пожаловался Стёпка. — Мамка каждый день плачет. А я ей говорю, что папка не любит их писать. Правда, ужас как батя не любил писать. Я тоже не люблю. Наверное, характером весь в батьку пошёл, — не без гордости заявил Коршун.

Митька тяжко вздохнул.

— Мамка сказала, что в школу погонит.

— Тебя?

— Всех!

— Опять в четвёртый класс?

— Ага.

После глубокомысленного раздумья Стёпка поскрёб макушку.

— Раз она сказала — значит, погонит. Она тоже с характером.

— А я всё равно не пойду, — сказал Локоть.

— И я… — сказал Коршун.

— А Лилька Махонина пойдёт.

— Почему ты так говоришь? — спросил Стёпка.

— Она всегда была выскочкой.

— Не выскочкой, а отличницей, — веско заметил Коршун.

Митька, ехидно прищурясь, посмотрел на Коршуна.

— Чего это ты за неё так заступаешься?

Стёпка покраснел и поспешно заговорил о Ваське Самоваре.

— А Самовар сказал своей матке, что если она будет гнать его в школу, то он сбежит на войну.

Митька засмеялся.

— Самовар-то на войну! Брешет…

— Факт, брешет.

— Он же трус.

— Последний трус, — заверил Коршун.

На этом разговор оборвался. Митька принялся читать книжку про войну. Читал он старательно, на разные голоса. Но Коршун его не слушал. Митька обиделся и сердито спросил:

— О чём ты опять думаешь?

— О пушке, — спокойно ответил Коршун.

— Какой?

— Настоящей. Из которой можно камнями стрелять.

— Где ты её возьмёшь?

— Сам сделаю, — заверил Коршун. — Если б нашёл толстую резину, давно бы эту пушку сделал.

«Чепуху какую-то порет Коршун», — подумал Митька и сказал:

— Ничего-то ты не сделаешь!

— Сделаю!

— Много ты наделал, языком!

— Ты у меня сейчас схлопочешь. — Стёпка нащупал рукавицу и что есть силы хватил ею Митьку по голове.

— А вот и не больно! — заорал Митька и тут же хлопнул Стёпку другой рукавицей.

На печке стоял треск, словно кололи дрова. От пыли Пугай зачихал и с грохотом прыгнул на пол. Нюшка проснулась и заревела.

— Это всё из-за тебя, — сказал Митька.

— Сам больше орал, а на меня сваливаешь, — обиделся Стёпка и стал одеваться.

Митька испугался.

— Стёп, куда ты? Не уходи.

Стёпка пыхтел, натягивая пальто и завязывая у шапки уши.

Митька торопливо вытащил из-под лавки ящик, в котором хранилось всё его богатство: и рогатка, и разбитая радиолампа, и циферблат от ходиков с двумя стрелками, кусок медной проволоки, свинцовое грузило и… всего не перечислишь, здесь были даже бинокль без стекла и изолятор с телефонного столба. У Стёпки раздулись ноздри. Митька отвернулся от ящика и жалобно сказал:

— Бери всё, что хочешь.

— У меня и своего барахла некуда девать.

— Погоди, погоди, Стёп, — уцепился за него Митька, — у меня есть перемёт, он совсем новый.

— Да, новый!.. Половины крючков не хватает.

— А ты привяжешь свои — и будет как новый, — горячо убеждал Митька. Он готов был отдать Стёпке последнюю рубашку, чтоб только Стёпка остался. Но в это время вошла Елизавета Максимовна. Увидев Пугая, который, высунув язык, лежал около люльки, она поморщилась.

— Сколько я вам говорила, чтоб в избу собаку не пускали. Когда же вы будете слушаться?

— Да мы, мама… — заныл Митька.

— Ладно уж. Не время с тобой разбираться. Сейчас на станцию поедешь с тёткой Груней, — сказала Елизавета Максимовна и, открыв сундук, бросила Митьке валенки с полушубком. У Митьки от радости чуть не лопнуло сердце.

— Зачем? — спросил Митька, задыхаясь от волнения.

— Картошку с огурцами повезёшь. Обменяешь там. Соли надо, бумаги мне в правление надо. Может быть, галошки себе выменяешь и Нюшке материала на пелёнки. Быстро справляйся, пока я набираю картошку, — строго приказала Елизавета Максимовна.

— Мы только вдвоём с тёткой Груней?

— Ещё поедет Лилька Махонина с яблоками.

— Лилька! — воскликнул Стёпка и опрометью бросился на улицу.

На столь поспешное бегство Коршуна Митька не обратил внимания. Ему теперь было не до Стёпки. Митька и сам не верил неожиданно свалившемуся на него счастью. Неужели это правда, что он поедет на станцию, за тридцать вёрст, вместе с Лилькой Махониной?

Митька с такой поспешностью собирался в дорогу, что у него все валилось из рук и не ладилось. Надевая тёплые штаны, он никак не мог попасть ногой в штанину, а когда наконец попал, то оказалось, что надел штаны задом наперёд. А, шапка чуть не свела Митьку с ума. Где он только её не искал! Сундук Митька вывернул наизнанку, разрыл кровать, барахло с печки сбросил на пол. Раз десять лазал под стол. Заглянул к Нюшке в люльку, в помойную лохань, в горшок с кашей, в крынку с молоком. Нигде шапки не было.

«Неужели я вчера без шапки домой пришёл?» — с ужасом подумал Митька, и дорога на станцию показалась ему короткой-короткой, как от окна до двери. И он горько заплакал. А шапка висела там, где ей и положено висеть, на гвозде у двери. Митька вытер слёзы, погрозил ей кулаком и сказал:

— Всегда повесят туда, куда не надо.

Когда Елизавета Максимовна выволокла из подпола мешок с картошкой, Митька был в полной готовности. Он даже шапку завязал наглухо. Елизавета Максимовна, увидав, какой разгром учинил Митька в избе, ахнула. По избе словно Мамай со своей ордой прошёл.

— Что же ты натворил-то, мазурик?

У Митьки от страха подогнулись ноги, он бросился убирать.

— Я сейчас, сейчас… уберу, уберу. Только не сердись.

— Садись есть, балбес, — приказала мать.

— Да я не хочу!

— Садись, а то не поедешь, — сурово приказала Елизавета Максимовна.

И Митька стал раздеваться с такой же торопливостью, как и одевался. Снимая шапку, он оборвал завязки. Машинально хлебал суп, машинально ел пироги. Он ничего не чувствовал, кроме страха.

Митька всё время боялся, что мать скажет: «Снимай, балбес, валенки, никуда не поедешь».

Елизавета Максимовна составила список покупок, пришила к ушам шапки завязки, грустно посмотрела на Митьку, вздохнула и стала снаряжать его в дорогу. Надела на сына фланелевую рубаху, на рубаху свитер, а на свитер ещё тёплую куртку.

— Не надо куртку. Мне не пошевелить руками! — закричал Митька.

— Хорошо, тогда не поедешь, — сказала мать.

У Митьки показались слёзы.

— Ладно, надевай.

Он был готов терпеть всё. Если бы сверху шубейки ему ещё надели железные латы, Митька бы и то ничего не сказал. Елизавета Максимовна перетянула Митьку ремнём, а поверх шапки повязала шерстяной платок. Митька посмотрел в зеркало и не узнал себя. Он походил на пузатый бочонок, туго стянутый обручами. Сам себе Митька ужасно не понравился. Но ради поездки на станцию с Лилькой Махониной он готов был терпеть и не такие издевательства.

 

Глава VI. Лилька Махонина ест яблони, а потом отвешивает Митьке оплеуху. Митька жалеет Витьку Выковыренного. Поехали! Пугай останавливает лошадь. Лилька угощает Стёпку яблоками. Митька ревнует

У дома тётки Груни, запряжённая в сани-розвальни, стояла гнедая лохматая лошадёнка. В санях на ивовой плетёнке около большой корзинки сидела Лилька Махонина и с хрустом кусала яблоко. На Лильке ловко сидел кокетливый полушубок, отороченный чёрным овечьим мехом, а на голове красовался платок цвета синей промокашки. Вокруг саней прыгали ребята и клянчили у Лильки яблоки. Собрался весь четвёртый класс. Братья Вруны: Колька Врун и Сенька Врун, Петька Лапоть, вечный второгодник Васька Самовар. Настоящая фамилия у Васьки — Чайников, но его все почему-то звали Самоваром.

Увидев Митьку, обвязанного платком, Лилька чуть не задохнулась от смеха.

— Глянь, какое чучело вырядили! — закричала Лилька.

Ребята захохотали.

— Наверное, на Северный полюс собрался. Медведей пугать, — заливалась Лилька.

Митькину радость как рукой смахнуло. Он-то мечтал погордиться, побахвалиться перед ребятами, что едет на станцию. А тут такое оскорбление.

— Замолчи, квашня немытая! — закричал он на Лильку.

«Квашня, да ещё немытая» — совсем не подходило Лильке. Девочка она была стройная, с белым румяным личиком и весёлыми зелёными глазами. Всем ребятишкам она нравилась, а Митьке ужасно. Он и не думал так её обзывать, просто она вывела Митьку из себя, и он ляпнул первое, что попало на язык.

— Это я-то квашня немытая? — возмутилась Лилька. Она спрыгнула с дровней, подбежала к Митьке и отвесила ему оплеуху. — Это тебе за квашню, а это за немытую, — и закатила вторую.

Ребята надрывались со смеху, а громче всех хохотал Витька Выковыренный.

— Будешь знать, как ругаться. Попросишь у меня яблочка. Шиш я тебе дам. На-кось, выкуси, — Лилька показала Митьке кукиш, гордо подняла голову, пошла к дровням и опять села на корзинку.

Митька был так взбешён, что не знал, на кого броситься.

— А ты чего смеёшься, Выковыренный? Чего смеёшься? — сжав кулаки и ругаясь, он пошёл на Витьку.

— А что мне, плакать, что мне, плакать? — пятясь, отступал Витька и вдруг, наступив на полу волочившегося по земле батькиного пальто, кувырнулся в снег, задрав вверх ноги. Ребята ещё громче захохотали. Теперь они смеялись над Витькой. Локоткову стало так легко, словно гора с плеч свалилась.

Витька беспомощно барахтался в снегу. Батькино пальто не давало ему встать на ноги. Вдруг смех застрял у Локоткова в горле. Он вспомнил, что у Витьки убили отца, что живёт он с матерью и двумя маленькими сестрёнками очень плохо: как говорят — на воде да на картошке; барахло, которое привезли из города, давно уже проели, кроме этого пальто, в котором только птиц пугать на огороде, а не по деревне разгуливать. Вспомнил Митька, что он дал Семёнову глупую обидную кличку «Выковыренный», и ему стало до слёз жаль щупленького, слабосильного Витьку, который во всех играх почему-то должен изображать фашистов.

Он помог Витьке подняться, отряхнул его и, сам не зная для чего, спросил:

— У тебя батю убили?

Витька всхлипнул:

— Убили.

— Ладно, не обращай на них внимания. Все они дураки.

Под словом «все они» Митька имел в виду всех, кто смеётся над Витькой. Но ребята не обиделись на это. Они опять обступили Лильку и принялись унизительно выпрашивать яблоки. Лилька смеялась над ними, уплетала яблоко за яблоком и бросала в ребят огрызки.

— Жадина-говядина, дай хоть Витьке яблочко. У него на фронте батьку убили, — сказал Митька Локотков.

— Уби-и-или? Подума-а-ать только… — протянула Лилька и сунула Витьке два яблока, — бери, бери, на́ ещё одно. А вам не дам, — заявила наотрез Лилька и как принцесса развалилась на корзине с яблоками.

Пришла Елизавета Максимовна, уложила в сани картошку, сунула Митьке узелок с пирогами и строго-настрого наказала, чтоб он дорогой вёл себя тихо, а на станции не совался под вагоны. Потом тётка Груня уложила свои мешки. Кроме картошки, она везла три связки луку и брюкву.

— Ты им помоги там, Аграфена, — сказала Елизавета Максимовна.

— Ладно, помогу ужо, — отвечала тётка Груня, здоровенная баба с толстыми лиловыми щеками.

— Смотри за ними. Не давай баловаться, — наставляла председательша.

— Я им побалуюсь, — говорила тётка Груня, свирепо размахивая кнутом.

— Ну, поезжайте потихоньку, — сказала Елизавета Максимовна.

— Поехали! — крикнула тётка Груня и взмахнула кнутом.

Сани дёрнулись, и Митька уткнулся носом в колени Лильки. Лилька вдруг раздобрилась и дала Митьке яблоко. Правда, выбрала самое плохое.

За деревней дорога круто свернула к полуразвалившемуся овину. Тут, откуда ни возьмись, выскочил Пугай и бросился на лошадь. Лошадь, присев на задние ноги, захрапела.

— Ах ты, растреклятый, брысь с дороги! — закричала тётка Груня!

Лошадь шарахнулась в сторону, Пугай опять ей перегородил дорогу, злобно и оглушительно лая.

— Ах ты, растреклятый, ах ты, собачья образина! — ругалась тётка Груня, безжалостно настёгивая лошадь.

— Эй, погодите! — услышал Митька голос.

Прямо по полю бежал Стёпка с мешком на спине.

— Стой! Стой! — кричал Стёпка, размахивая руками.

Догнав сани, Стёпка прыгнул на плетёнку.

— Ух, бежал, чуть сердце не вывалилось, — задыхаясь, проговорил он и вытер шапкой мокрое лицо.

— Ты куда? — грозно спросила тётка Груня.

— На станцию, за жилеткой.

— За какой такой жилеткой?

— А за такой, у которой рукавов нет, — пояснил Стёпка.

Тётка Груня подняла кнут.

— А ну, слезай. А то я тебя так опояшу!

— За что, за что? — закричал Стёпка. — Меня мамка отпустила. Честное пионерское, отпустила.

Тётка Груня вытерла рукавицей нос.

— Врёшь.

Митька с Лилькой тоже поняли, что Коршун врёт.

— Вот и не вру, — сказал Стёпка, — а тебе жалко, что поеду. Вам ещё лучше будет. Пугай на станции лошадь будет караулить.

Тётка Груня посмотрела на собаку, которая бежала за дровнями, высунув язык, и сдалась.

— Бес с тобой, поезжай, мне-то что. Но-о-о! Милой! — и огрела лошадь кнутом.

— Але, Пугай, — свистнул Стёпка.

Пугай обогнал лошадь и, высоко вскидывая задние ноги, пулей пустился по дороге.

— Видал-миндал, — и Стёпка хвастливо щёлкнул языком.

— Стёп, а тебя мать в самом деле пустила? — спросил Митька.

Стёпка ткнул Митьке под рёбра кулак.

— Молчи, дурень, умнее будешь. Понятно? — и Стёпка как барин развалился на плетёнке. — А ну-ка, Лилька, кинь яблочко, — приказал он.

— Подумаешь, какой командир нашёлся. Не дам!

Стёпка с презрением посмотрел на неё и плюнул.

Лильку это ещё больше оскорбило. Однако ссориться с ребятами в дороге ей было совсем не выгодно.

— Если бы ты попросил как порядочный человек — может быть, я и дала бы, — сказала Лилька.

Просить яблоко как порядочному человеку Стёпке не хотелось. Это Лильку ещё больше обозлило. Но желание помириться со Стёпкой, который ей нравился больше всех мальчишек, было сильнее обиды.

— На уж, подавись, — сказала Лилька и кинула Стёпке огромное краснобокое яблоко.

«Самое лучшее выбрала», — подумал Митька, и сердце от ревности у него так сжалось, что показались слёзы. Чтоб скрыть их, Митька потупился и стиснул зубы.

— На и тебе, — сказала Лилька и положила ему на колени яблоко, правда, не такое красивое, но тоже ничего.

Хорошо зимой на санках! Снег под полозьями скрипит, повизгивает. Впереди, взлягивая задними ногами, бежит Пугай, за ним хлопает копытами и машет хвостом лошадь, по сторонам тянутся чёрные, словно обугленные, кусты. Тёмные ели, угрюмо насупясь, медленно плывут навстречу и так же тихо, безмолвно удаляются. На ухабах санки подкидывает, ребята утыкаются носами в широченную спину тётки Груни и заразительно хохочут. Тётка Груня, помахивая кнутом, погоняет лошадь и сыплет прибаутками.

— Но, милый вороной, самый дорогой!

Чудесно! На душе так легко и отрадно, как будто и нет никакой войны, не стреляют где-то пушки и не приходят в деревню извещения, что такой-то в этот день погиб смертью храбрых…

Стёпка доел яблоко, бросил в снег огрызок и сказал:

— Кислятина, а не яблоки.

Лилька вспыхнула и надула губы…

 

Глава VII. Пир во время голодной зимы. Сорока вещает. К чему приводит неосторожность и зазнайство. Миха заселяется на чердаке Стёпиного дома

Шора — это крытый ток, проще — крыша на столбах, а ещё проще — огромный сарай без стен.

В шору свозили с полей рожь, пшеницу, овёс, горох, гречиху, лён. А потом всё это здесь обмолачивали… После обмолота оставались вороха мякины. И зимой шора превращалась в дармовую общественную столовую для птиц. Какие на этих ворохах мякины закатывались пиры и обеды!

Хозяевами шоры считались голуби. Зимой со всей деревни слетались воробьи, здесь день-деньской околачивались болтливые сороки, из леса прилетали клесты с рябчиками. В соломе во множестве водились серые мышки и даже крысы.

Первой заметила Миху сорока. Она сидела на крыше и вертелась, как заводная игрушка.

— Тра-ра-ра, тра-ра! — заверещала сорока.

Птицы в столовом насторожились.

— Чив-чив-чи! Чив-чив-чи! — в смятении закричали воробьи и захлопали крыльями. И только молодой воробышек, не обращая внимания на сороку, весело прыгал и задорно чирикал. Чёрной бомбой ворвался в столовую Миха. Воробьи брызнули во все стороны. Голуби с громким хлопаньем взлетели под крышу и уселись на перекладину. Молодой воробей, еле вырвавшись из лап кота, примостился на жёрдочку, посмотрел на свой хвост, в котором осталось два пера, и жалобно чирикнул.

— Тра-ра-ра, тра-ра! — не переводя дыхания, сыпала сорока, что, видимо, означало: «Я говорила вам, я говорила. Вы не слушали, вы не слушали».

Миха покосился на неё жёлтым глазом, злобно фыркнул, обошёл шору, обнюхал мякинные вороха, вдруг незаметно юркнул под веялку и там притаился.

Наступило молчание. Первой нарушила тишину, конечно, сорока. Она задёргалась как на пружине и принялась трещать: «Тра… Тра… Трррр» — «Спрятался, спрятался, спрятался».

Птицы и без неё опасливо косились на веялку.

Михины повадки великолепно знала и серая куропатка. Минувшей весной он разорил у неё гнездо с птенцами. Кормилась куропатка в лесу, а ночевать летала в деревню к овинам. Она должна была с рассветом улететь в лес. Но по каким-то неизвестным причинам задержалась.

Миха лежал с закрытыми глазами, как мёртвый, даже не шевелил хвостом.

Воробьи осмелели, спустились на землю и принялись перетряхивать мякину.

Голуби, видя, что воробьи безнаказанно ворошат мякину, которую они считали своей личной собственностью, возмущённо заворковали и, забыв про опасность, слетели на землю, оттеснили Воробьёв от пшеничной мякины, принялись в глубоком молчании работать клювом и лапами. Они даже не обращали внимания на веялку, под которой притаился Миха. Или они поверили, что Миха сдох, или просто забыли про кота. Смелее всех был голубь-почтарь.

Миха следил за ним одним глазом. Когда почтарь приблизился к веялке, кот сжался, как пружина, и вдруг стрелой метнулся на почтаря. Посыпались перья, и почтарь с перекушенным крылом забегал вокруг веялки. Миха опять бросился на голубя. Почтарю с трудом удалось взлететь на веялку. Миха за ним. Положение у почтаря было безвыходное. Собрав последние силы, он попытался взлететь под крышу на перекладину. Но сил у него хватило только долететь до столба. Почтарь вцепился в столб, прижался грудью. Сидел он не слишком высоко, но и не так низко. Кот Миха злобно ревел и драл когтями столб.

Птицы метались от страха. Одна только ворона как будто с интересом ждала, чем же кончится эта трагедия. Кончилась она очень печально. Сил у почтаря не хватило, и он упал прямо в лапы коту. Миха перекусил почтарю шейку. Птицы в ужасе разлетелись…

Шора опустела. Осталась одна лишь ворона. Она мечтала после Михи поживиться остатками голубя. Но она напрасно мечтала. Миха съел голубя вместе с костями и начисто вылизал землю, где была кровь.

Потом Миха зарылся в солому и проспал до вечера. Вокруг него пищали и перетряхивали солому мыши. Но коту было лень даже пошевелить лапой. Он был сыт по горло.

Когда стемнело, Миха пошёл домой. Бабка Люба забаррикадировалась наглухо. Окно завесила старым половиком, а дыру в подпол забила доской. Миха долго ходил вокруг дома, возмущённо кричал и драл когтями дверь. Доброе бабкино сердце на этот раз не дрогнуло.

Миха побежал в соседний дом, где жил Стёпка Коршаткин. Там ему без труда удалось проникнуть в хлев, из хлева в сени, а из сеней на чердак.

На чердаке Миха улёгся на тёплый боров дымохода и блаженно вытянул лапы.

Утром Миха обошёл куриные гнёзда и, не найдя в них яиц, придушил молоденькую курочку. Затащив её в подполье, половину съел сразу, а остатки вечером.

Вторую ночь он тоже ночевал на чердаке на тёплом борове и был очень доволен собой и своими успехами, да и вообще жизнью в деревне…

 

Глава VIII. Встреча с ленинградцами. Стёпка ищет жилетку. Ходячий череп. Стёпка берёт уроки бокса. Митька выменивает на картошку новые галоши, а Стёпка — дорогую скрипку