Из «Записок графа Ланжерона» о Русско-турецкой войне 1806–1812 гг.
[100]
Предуведомление издателя
Записки Ланжерона, преисполненные местами высокого исторического интереса, на тех страницах, где он пишет о главнокомандующих русской армией, действовавшей против турок, сильно грешат против исторического беспристрастия. Автор то и дело сгущает краски, когда пишет о личности и действиях того или другого главнокомандующего, что можно легко доказать фактами и подтвердить сведениями из других источников. Что касается Кутузова, рассмотрим подробно некоторые факты и обвинения, выдвинутые Ланжероном, текст которого печатается без всяких сокращений.
По словам Ланжерона, Кутузов всем своим успехом обязан только одному счастью. «В сущности, – пишет он, – его офицеры и его армия спасли обе Валахии и пленили неприятельскую армию с 70 пушками». Заключение мира в апреле 1812 года изображается в записках таким образом: «Счастье и тут помогло ему»; «К нашему большому удивлению и радости, мир был заключен Кутузовым в конце апреля»; «Этот мир будет для меня загадкой»; «Если бы не постоянное счастье России, а также и Кутузову, торжествовавшему при всех обстоятельствах, […] мир никогда бы не был заключен».
Ланжерон указывает, что ошибки Кутузова состояли в том, что он «в ноябре месяце [1811 г.] не подписал мира на поле сражения»; 4 января 1812 г. Ланжерон предложил Кутузову «перейдя Дунай, взять Рущук», на что Кутузов не согласился и в апреле 1812 г. заключил мир.
Ланжерон пишет: «Кутузов был осужден двором», «Ему не дали ни чина фельдмаршала, ни ленты Св. Георгия I степени, которую он мог просить по статуту», «Император [Александр I] никогда не выносил его [Кутузова]».
Кутузов, по словам Ланжерона, «пьянствующий и беспутный старик»…
Не входя в рассмотрение вопроса, насколько грехи Кутузова вредили России, мы совершенно беспристрастно можем сказать, что Кутузов в апреле 1812 г. перед вторжением Наполеона сохранил в полной целости для России всю Дунайскую армию (не потеряв ни одного солдата на предлагаемый Ланжероном штурм Рущука) и заключил с Турцией почетный для России Бухарестский мир в самое нужное и необходимое для Отечества время.
Чтобы совершить эти великие дела, Кутузову, несомненно, мало было одного только счастья, и необходимы были очень многие другие качества, о которых Ланжерон совсем не упоминает. Более того, в настоящее время вряд ли найдется человек, кто возьмет камень и бросит в памятник Кутузову за то, что он сильно любил мадам Гулиани…
Тем более, что в записках Ланжерона легко можно отыскать причину нерасположения Ланжерона к русским главнокомандующим, и в особенности к Кутузову. В одном из примечаний Ланжерон пишет: «Из семи генерал-аншефов, командовавших армией в течение 7 лет, я один не имел времени сделать столько глупостей, как другие». Кроме того, Ланжерон так и не был назначен главнокомандующим – не диктовало ли оскорбленное самолюбие такие оскорбительные и несправедливые отзывы о Кутузове, закончившим почетным и столь необходимым для России миром многолетнюю Русско-турецкую войну?
Кампания 1806 года
Никогда еще война не велась так плохо – и между тем ни разу не кончалась так неожиданно счастливо. Я сделал всю эту кампанию полностью, у меня были под командою весьма видные полководцы; я даже командовал в течение нескольких месяцев всею армией, но, к счастью для меня, недолговременность этого командования избавила меня от тех ошибок, которые могли поставить меня в уровень как с моими предшественниками, так и преемниками.
Подробности этой войны мне хорошо известны. Я опишу их с полной правдивостью и откровенностью и не скрою тех заблуждений, ошибок и неустройств, которые служили препятствием к достижению цели и парализовали верный успех.
Ужас, внушенный Французской республикой всей Европе, заставлял все державы несколько раз соединяться против нее, но все эти каолиции успеха не имели.
Ни один из государей и ни один из их министров не были на высоте обстоятельств и времени, настолько все государства были расстроены, раздроблены, потрясены и устрашены.
Одна только Россия, отдаленная географически от места революции, оставалась тогда еще не втянутой в войну; и если под Аустерлицем ее армия была побеждена, тем не менее ее территория не была затронута. Она даже воспользовалась этим общим расстройством, чтобы получить Корфу и часть берегов Иллирии и Далмации и заключить с Портою союзный и торговый договор, который был для нее весьма важен. Договор этот был заключен в 1798 году и возобновлен в 1805 г.
Ослепленные или напуганные турки, казалось, не рассчитали той опасности, которая представлялась им при утверждении русских на греческих островах. Они заметили только, что на завладение Корфой и Ионическими островами могли посмотреть как на похищение их территории и что это давало их естественным врагам большие преимущества для нападения на Грецию или же для возмущения ее в случае войны, которую они, рано или поздно, должны были предвидеть с Россией.
Турки согласились пропускать корабли и войска через Дарданеллы и не ставить никаких препятствий к торговле на Черном море и, наконец, согласились заменять господарей Валахии и Молдавии не иначе как через каждые семь лет.
Господарями в то время были: в Молдавии – Александр Мурузи, а в Валахии – Константин Ипсиланти. Последний был сын старинного молдавского господаря (взятого австрийцами в г. Яссах в 1788 г. и, как пленника, охраняемого в г. Брюнне, в Моравии).
Оба они принадлежали к русской партии, т. е. к той, которой Россия оказывала покровительство, способствовавшей поднятию их значения, что было единственным предметом их желаний и интриг.
Но на самом деле все без исключения фанарские греки должны быть врагами России, которая поддерживает единственный источник их существования и гордости – Молдавию и Валахию.
Мурузи обладал прекрасными качествами; это был единственный хороший администратор, появившийся в длинной серии мизерных князей, занятых всегда личными стремлениями к обогащению, но зачастую их успевали свергнуть или удалить раньше, чем они достигали своих целей.
Ипсиланти было 45 лет; умом он не отличался среди прочих греков, но также, подобно им, имел мало рассудительности и последовательности в своих мышлениях; его чрезмерная гордость не соответствовала ни его средствам, ни его положению. Он задался мыслью сделаться королем Дакии или но крайней мере наследственным владетелем Валахии и Молдавии. Не надеясь достигнуть своих намерений без войны России с Турцией, он сделался главным действующим лицом в этой распре.
В конце 1805 г., после Аустерлицкого сражения, интриги Франции были очень успешны и, если ей не удалось заставить турок прервать связь с Россией, то все же она добилась ослабления влияния ее могущества.
Турки теперь нашли, что русские военные транспортные суда слишком часто проходят через Босфор. Кроме того, князья Молдавии и Валахии были сменены и взамен были назначены Карл Калымаки и Александр Сутци, несмотря на то, что со времени назначения первых прошло не более трех лет.
Оба они принадлежали к антирусской партии, а Сутци был самый ужасный фанариот, безусловно преданный Франции.
Турки не имели никаких особых причин, чтобы сменить Мурузи, но для смены Ипсиланти их было слишком много. Поднявший восстание в Сербии, он, как подданный Турции, подлежал смертной казни, тем более, что его интриги и честолюбивые замыслы были открыты. В свои грандиозные планы и надежды Ипсиланти был вовлечен французским эмигрантом, который был его министром и первым советчиком.
Это был маркиз Олер (Aulaire), знатного происхождения, высокого ума, один из выдающихся дипломатов того времени; человек честный, не интересант, но его бойкий ум, энтузиазм и пылкий характер вредили искренности его идей. Он ничего не видел и не делал иначе, как в порыве, в предубеждении или под влиянием минуты. Благонамеренный и безусловно преданный, он часто нам вредил в течение этой войны.
Князь Ипсиланти, будучи уверен, что Турция объявит нам войну и что об этом следует предупредить, уверил русских, что все турецкие крепости совершенно не подготовлены к обороне и не имеют гарнизонов (что в действительности так и было). Он уверял, что в одну кампанию можно завладеть всеми княжествами, лежащими по левому берегу Дуная (что в самом деле было вполне возможно), что турки, не имея ни денег, ни значительных сил, не могут справиться даже с разбойничьими шайками, опустошающими Болгарию, и, конечно, не могли бы оказывать и нам серьезного сопротивления и что после покорения трех провинций: Бессарабии, Молдавии и Валахии, подав руку помощи сербам и соединившись с ними в наших Иллирийских владениях, мы можем захватить всю Европейскую Турцию.
Этот проект возможно было бы исполнить, но при других обстоятельствах; теперь же воспользоваться им было бы несвоевременно. Как только этот проект стал известен, он восстановил против России (без помощи которой Ипсиланти не мог ни на что надеяться) всех греков Фанары и даже зависящие от них племена. Мурузи и другие, которые теперь потеряли надежду на приобретение власти, теряли также, что было еще хуже для них, возможность грабить провинции, отныне ставшие добычей лишь одной фамилии.
Если бы в то время русским посланником в Константинополе был человек более энергичный, чем г-н Италинский, то несомненно, что войны бы не было и турки не подали бы повода к ее объявлению.
Италинский был малоросс; в 1805 г. ему было уже за шестьдесят лет. Высокого роста и представительной наружности, он был человек преданный своему делу, честный и хороший исполнитель приказаний свыше. Занимая видное положение в обществе, он хорошо поставил свой дом; но это не был государственный человек, он не готовился к дипломатической карьере.
Сначала он был лекарем при русском посольстве в Неаполе, там же был назначен секретарем посольства, и состарился бы в маленьком чине, если бы не милость императора Павла, который, не зная Италинского, быстро его повысил и, как всегда доходящий до крайностей как в немилостях, так и в фаворе, назначил его сначала камергером, а потом и посланником в Неаполь а, потом в Константинополь.
Италинский был человек ученый. Целые дни просиживал он у себя дома, изучая восточные языки. Редко покидая свой дом, он мало виделся с людьми, что очень неудобно для посланника, который должен быть популярен и хорошо изучить страну и общество, в котором вращается; правда, что для Константинополя это представляет менее неудобств, чем где бы то ни было, но все же это вредило как делам, так и положению, которое Россия должна была занимать в Оттоманской Порте.
Секретарем его был Бобров, личность вполне бесцветная, пользовавшаяся довольно сомнительной репутацией.
Первым драгоманом русской миссии состоял Иосиф Фонтон (прежде он служил во французской миссии). О нем и об одном из его племянников, Антоне Фонтоне, я расскажу более подробно, когда буду говорить о Ясском конгрессе. Эти два драгомана были в состоянии руководить Италинским и имели на него большое влияние, но они не могли внушить ему нужной энергии и деятельности, да и вообще редкий подчиненный может руководить действиями своего начальника, как бы ни был искусен.
К несчастью, другой племянник Иосифа Фонтона, Петр Фонтон, имел более влияния, чем его дядя и двоюродный брат. Влияние это было вредное. Петр Фонтон слыл за человека безнравственного и корыстолюбивого; он приобрел громадное состояние весьма сомнительным путем. Его обвиняли в том, что он нечестно распоряжался заведываемым им имуществом старого князя Ипсиланти, но об этом будет сказано ниже.
Хотя турецкое министерство и было сильно поколеблено интригами Франции, но все же оно было настолько далеко от желания войны, что когда Италинский объявил, что он, вместе со своим посольством, покинет Константинополь, если Порта не даст тотчас же удовлетворения по всем приписываемым ей беззакониям, турецкие министры, говорю я, были сильно испуганы и не только соглашались на все требования России, но и выказали при этом малодушие, слабость и послушание – качества очень редкие у турок, по отношению к русскому послу. Согласившись на все, министры еще спрашивали: будет ли довольна Россия?
Получив все, что требовал Италинский, он не сомневался более, что дружба и согласие между двумя лагерями будут возобновлены. Каково же было его удивление, когда в конце ноября 1806 года реис-эфенди, министр иностранных дел, ночью послал разыскать Иосифа Фонтона и объявил ему, что русские войска, без объявления войны, вошли в пределы Бессарабии и Молдавии и уже заняли несколько крепостей.
Министр спрашивал Фонтона о причине этого внезапного вторжения, но Фонтон настолько был поражен, что ничего не ответил, да и не мог ничего ответить. Турецкий министр по его удивлению мог понять, что он ничего не знал о действиях русских войск и не мог их предвидеть.
Случилось так, что курьер Италинского, который вез в Петербург депеши о согласии турок на условия России, еще не успел прибыть к месту назначения, как другой курьер привез из Петербурга приказания войскам о выступлении в поход. Вместе с тем оттуда же были посланы инструкции в Константинополь, чтобы наше посольство покинуло столицу оттоманов, если турки откажутся исполнить наши требования. Италинский не мог себе представить, что его ответа не будут дожидаться.
На этот раз справедливость, право, законность – все было на стороне турок. Фонтон уже ничего не мог предпринять и ожидал своего ареста. Это был варварский обычай турок – подвергать заключению послов тех держав, с которыми Турция была в войне. Но Селим III был человеком более гуманным и цивилизованным, чем все его предшественники, и министерство его было составлено из людей честных и деликатных. Реис-эфенди был человек честный, образованный, тонкого ума, культурный и прекрасно сознававший интересы своего министерства; он симпатизировал России и был врагом Франции.
Реис-эфенди объявил Фонтону, что хотя действия России и не заслуживают, чтобы турки слишком церемонились с русскими министрами, но что султан, дабы доказать самому Италинскому и лицам его посольства свое милостивое расположение и свою уверенность в том, что они были ни при чем во всем происходящем, позволяет им удалиться куда угодно и каким угодно способом – морем или сухопутно.
Спустя трое суток Италинский и все русское посольство выехали из Константинополя на кораблях английского флота на остров Мальту, а оттуда, через Италию и Германию, они прибыли в Петербург.
Русское министерство, желая войны с Турцией, так было убеждено, что Порта не удовлетворит предложений, сделанных Россией, что начало неприязненные действия, как мы видели, раньше прибытия курьера от Италинского. Но и полученные депеши нашего посла не изменили планов Петербургского кабинета, который, по обстоятельствам того времени, не мог положиться ни на политику, ни на правдивость Турции. Надо сознаться, что война была предпринята довольно легкомысленно.
В 1805 г. Наполеон раздавил Австрию; в 1806 г. он уничтожил Пруссию в шесть недель, и теперь он шел против России. Силы его были гораздо значительнее тех, которые мы могли ему противопоставить, и нам, конечно, не следовало разделять свои силы на два театра войны и искать новых врагов.
Прибывшие в Молдавию с Михельсоном 50 тысяч человек не только уравняли бы нашу армию в Пруссии, бывшую под начальством Беннигсена, но и дали бы значительный перевес в нашу пользу. С такими значительными силами Беннигсен мог бы долго и со славою бороться с Наполеоном.
Видимо, турки были далеки от мысли объявлять нам войну. В их интересах было как можно более затянуть ход событий, чтобы к тому времени, как Наполеон своими быстрыми движениями окончит войну на одном театре, турецкая армия могла быть собрана внолне готовою к войне. Все это прекрасно понимали и были уверены, что турки не станут передвигать своей армии зимой, и войска их могли появиться на Дунае не ранее, как в июне следующего, 1807 года.
Итак, мы имели 7 месяцев, чтобы приготовиться к встрече с турками. В продолжение этих 7 месяцев можно было все находящиеся в нашем распоряжении силы направить на Вислу, а весною небольшую часть войск передвинуть на Днепр, куда перешла бы и сильная наша армия после счастливой войны с французами, даже и в том случае, если бы заключенный мир не был бы для нас удачным.
Все эти расчеты были чрезвычайно просты и понятны, однако же Будберг, наш министр иностранных дел, не мог понять их.
Будберг был уроженец Ливонии и состоял воспитателем великих князей. Это был человек гордый, тщеславный, заносчивый и жестокий; не обладающий дипломатическими талантами, но неглупый; он хотел, как он сам говорил, иметь готовый план, чтобы в случае неожиданного оборота в ходе войны предложить его Наполеону. После обещаний Ипсиланти он не сомневался, что мы сделаемся полными хозяевами Дуная через каких-нибудь 2–3 месяца. Это и могло бы случиться, если бы не ошибки генерала Мейндорфа и трусость генерала Милорадовича.
Казалось бы, что надежда на это не должна умалять тех опасений, которые невольно возникли бы в случае несчастного окончания нашей войны с Францией. Можно было предвидеть, что через год вся турецкая армия обрушится на нас и мы будем вынуждены притягивать к Молдавии новые войска, которые нам были бы крайне полезны в другом месте.
Не я один был того мнения, что русское правительство действовало неполитично и даже несправедливо при тех обстоятельствах, в которых мы тогда находились относительно турок, особенно начав войну, не объявивши ее. Это темное пятно на памяти о великом и уважаемом императоре.
Тогда Александр не придавал значения правосудию и не выказывал резко свои таланты, которых имел очень много. Он был очень умен и всегда поступал лучше своих министров, которых имел ошибку чересчур много слушать.
Генерал Михельсон тогда командовал на Волыни и в Подолье пятью дивизиями, из которых три недавно вернулись из Аустерлицкой кампании.
По полученному приказанию, он должен был отправить: две дивизии в Пруссию, одну послать взять Хотин и затем ее также направить в Пруссию, а с остальными двумя двинуться в Молдавию.
С ним должны были соединиться несколько казачьих полков, пришедших с Дона, и часть дивизии генерал-лейтенанта герцога де Ришелье, губернатора Одессы, Херсонской и Екатеринославской губерний и Крыма.
Генерал Михельсон выступил в Молдавию в 1806 году. […] Император сначала хотел поручить армию генералу Беннигсену, но затем назначил его командовать войсками против Наполеона, что было гораздо лучше.
Хотя поклонники Михельсона и уверяли, что у него очень доброе сердце, но характер его был настолько вспыльчивый и последствия этих вспышек были так жестоки, что невозможно было считать кротким того человека, который из-за малейшего предлога, а часто даже не имея такового, казнил несчастных, над которыми простиралась его власть; за всю его жизнь таких казней можно насчитать до двадцати.
[…]
Кампания 1807 г.
В конце 1807 года прибыла 16-ая дивизия; она была только что сформирована из пограничных Сибирских и Оренбургских линейных полков. Это были лучшие солдаты в России, но офицеры, переведенные большею частью из гарнизонных войск или поступившие из уволенных в отставку, были только посредственны. Исключение составляли только офицеры Новгородского и Камчатского полков и произведенные из кадетов и пажей. Дивизия состояла:
Пехота:
Новгородский полк (этот полк был прежде в 12-й дивизии) – шеф г.-м. Репнинский.
Нейшлотский – полк. Балл.
Мингрельский – г.-м. Унгернстернберг.
Камчатский – г.-м. Тучков.
Охотский – г.-м. Лидерс.
29-й егерский – полк. Карамонишев.
Драгуны:
Дермтский – г.-м. граф Пален.
Тираспольский – г.-м. Войнович, а после его смерти – г.-м. Репнинский.
Гусары:
Ольвиопольский полк – г.-м. Потонов, а после его смерти, г.-м. Дехтерев.
Вскоре начальником дивизии был назначен г.-л. Николай Ртищев. Это был более канцелярский, кабинетный деятель, чем военный человек. Генерал от кавалерии Степан Апраксин, сформировавший эту дивизию, был одним из самых важных и богатых сановников в России, и через это занимал высокое общественное положение в Москве, но он не был хорошим военным. Князь Прозоровский не любил его и, будучи крайне недовольным его назначением, скоро избавился от него, доложив Государю, что ввиду старости и дряхлости Апраксина и большого числа незнакомых ему, Прозоровскому, генералов в его армии, он нуждается в помощнике, которому бы он мог больше доверять, и просил о назначении Кутузова.
Прозоровский страшно ошибся в своем выборе, и некоторое время спустя ему пришлось очень раскаяться в своем избрании.
Это назначение не было очень лестным для Кутузова, который уже командовал русскими и австрийскими армиями в войне с Наполеоном, здесь же, в войне с турками, он уже являлся вторым, но, в силу своего характера, он легко подчинялся всяким требованиям и поэтому согласился на предложение Прозоровского. Он мог бы быть даже полезным князю, если бы не его обычная слабость к вину и интригам.
Кутузов, будучи очень умным, был в то же время страшно слабохарактерным и соединял в себе ловкость, хитрость и действительные таланты с поразительной безнравственностью. Необыкновенная память, серьезное образование, любезное обращение, разговор, полный интереса, и добродушие (на самом деле немного поддельное, но приятное для доверчивых людей) – вот симпатичные стороны Кутузова, но зато его жестокость, грубость, когда он горячился или имел дело с людьми, которых нечего бояться, и в то же время его угодливость, доходящая до раболепства по отношению к высокостоящим, непреодолимая лень, простирающаяся на все, апатия, эгоизм, вольнодумство и неделикатное отношение в денежных делах составляли противоположные стороны этого человека.
Кутузов участвовал во многих сражениях и получил уже настолько опыта, что свободно мог судить как о плане кампании, так и об отдаваемых ему приказаниях. Ему легко было различить достойного начальника от несоответствующего и решить дело в затруднительном положении, но все эти качества были парализованы в нем нерешительностью и ленью физической и нравственной, которая часто и была помехой в его действиях.
Однажды, в битве, стоя на месте, он услыхал издалека свист летящего снаряда; он настолько растерялся, что, вместо того, чтобы что-нибудь предпринять, даже не сошел со своего места, а остался неподвижен, творя над собой крестное знамение. Сам он не только никогда не производил рекогносцировки местности и неприятельской позиции, но даже не осматривал стоянку своих войск, и я помню, как он, пробыв как-то около четырех месяцев в лагере, ничего не знал, кроме своей палатки.
Слишком полный и даже тяжеловесный, он не мог долго сидеть на лошади; усталость настолько влияла на него, что после часового учения, которое для него казалось целым веком, он уже не годился больше ни для какого дела.
Эта же лень его простиралась и на кабинетные дела, и для него было ужасно трудно заставить себя взяться за перо. Его помощники, адъютанты и секретари делали из него все, что им было угодно, и несмотря на то, что Кутузов, без сомнения, был умнее и более знающий, чем они, он не ставил себе в труд проверять их работу, а тем более поправлять ее. Он подписывал все, что ему ни подавали, только бы поскорее освободиться от дел, которым он и так-то отдавал всего несколько минут в день, возлагая их главным образом на дежурных генералов армии.
Вставал он очень поздно, ел много, спал 3 часа после обеда, а затем ему нужно было еще два часа, чтобы прийти в сознание.
Кутузов ужасно легко подчинялся женскому влиянию, и женщины, какие бы они ни были, господствовали над ним самым неограниченным образом.
Это влияние женщин на толстого, одноглазого старика прямо было смешно в обществе, но в то же время и опасно, если страдающий такой слабостью назначался во главе войск. Он ничего не скрывал от своих повелительниц и ни в чем им не отказывал, а вследствие этого возникала, конечно, масса неудобств. Но этот же Кутузов, такой безнравственный в своем поведении и в своих принципах и такой посредственный как начальник армии, обладал качеством, которое кардинал Мазарини требовал от своих подчиненных: он был счастлив. Исключая Аустерлиц, где его нельзя упрекать за бедствия, потому что он был только номинальным начальником, фортуна везде благоприятствовала ему, а эта удивительная кампания 1812 года возвысила его счастье и славу до высочайшей степени.
Кутузов был ранен несколько раз, из них одна рана, между прочим, очень оригинальная: в Крыму, во время атаки одного редута, он был ранен в голову, между войсками, и его спасение тем более чудесно, что он даже не потерял зрения и продолжал видеть так же хорошо, как и прежде, но в 60 лет он потерял один глаз и теперь опасался потерять и другой.
Молдаване тотчас же воспользовались приездом Кутузова, чтобы за деньги купить места в таможнях, которые Прозоровский имел слабость им уступить…
[…]
Генерал Кутузов покинул Яссы только для того, чтобы посетить Кальяни; он скоро вернулся обратно в Яссы, не выходя никуда из своей комнаты или из кареты.
Князь Прозоровский издал приказ, по которому все женщины должны были быть изгнаны из лагеря. Военный министр граф Аракчеев подтвердил этот приказ, но это ни к чему не привело, и я никогда не видал в лагерях такого множества женского персонала, как тогда. Кутузов не мог существовать без их общества, и они окружали его толпами. Прозоровский не знал об этом или делал вид, что не знает, но только Кальяновский лагерь был переполнен всевозможными интригами.
[…]
Кампания 1810 г.
Заняв Ловчу, гр. С.-При расположился в ней, а прочие войска были расставлены до самого подножия Балкан, где они жили на счет страны, но в полном мире с болгарами и остававшимися там турками.
Эта страна, орошенная реками Видом, Искрой, Осьмой и Янтрой, одна из самых плодородных и населенных стран Болгарии, свободно может прокормить целую армию.
Успех С.-При при Ловче, о котором гр. Каменский, будучи больным с 28 января, знал очень мало, тем не менее, был им предвиден. Он выработал план этот, который делает ему честь и доказывает, что у него была голова, способная руководить большими военными операциями.
Он разработал план занятия Болгарии раньше, чем узнал, что его армия будет сокращена более чем на половину. Имея в виду в феврале собрать 50 батальонов в той части Болгарии, которую занял теперь С.-При, он предполагал захватить или взять силой Тырново, Вратц и Этрополь, который находится на Балканах и служит ключом к ним.
Он думал провести остальную часть зимы в этой плодородной стране, а с апреля двинуться на Софию и проникнуть до Адрианополя. В это время вторая армия, в 25 тысяч, которую он поручал мне, должна была перейти Дунай около Видина и, вместе с сербами, двигаться на Ниссу и Филиппополь. Шумла, Варна и Видин должны были остаться под наблюдением слабых корпусов. В июне 80 тысяч русских могли бы уже соединиться за Балканами.
Изменение в направлении нашей политики и опасности, которым подвергалась Россия в предполагаемой войне с Наполеоном, заставили отменить этот план. Тем не менее для исполнения хотя бы части этого плана Государь поручил мне командование своей армией. Я не получил никаких определенных инструкций, а должен был ограничиться переданной мне запиской, составленной в форме пожеланий, которые я должен был непременно исполнить.
Прибывши в Бухарест, я увидел, что планы гр. Каменского исполнить было невозможно, тем более, что наша армия уменьшилась почти вдвое. Задуманное же смелое дело не могло быть предпринято с недостаточными силами, так как в зимнюю кампанию мы могли только растратить и погубить все оставшиеся войска, и притом без всякого результата.
Намеченные этим смелым предприятием земли лежат слишком далеко от наших границ, и с первой неудачей мы потеряли бы всю армию, которая должна быть и действительно была нам так необходима. Исполнение этого плана нас также удаляло от мира который тогда был единственным нашим желанием.
Выработанный мною план оборонительной кампании был одобрен двором и послужил генералу Кутузову, заменившему умершего графа Каменского, основанием для его действий.
Назначение Кутузова освободило меня от временного командования, которое всегда скорее затруднительно, чем приятно.
[…]
Мне также хотелось покончить с ним все дела, касающиеся сербов. Среди них, в продолжение зимы, породилось много смут и междоусобий, что более или менее всегда существует в республике, а особенно среди малоцивилизованных народов. В Сербии тогда существовали две партии: одна австрийская, а другая русская.
Георгий Черный изгнал Мелекинструковича, одного из своих тех офицеров, а также Петра Добрынича и Феодорича, обоих храбрых и отличившихся офицеров, потерявших все свое имущество и спасшихся в Крайове. Засс принял самое теплое участие в их интересах и, покровительствуя им, думал помочь русской партии против австрийской, во главе которой стоял Югович, бывший 3 года тому назад в Яссах.
Я же смотрел на это дело совсем иначе и приказал Георгию Черному оказать Меленко, Добрыничу и Феодоричу всевозможные знаки снисхождения, не отказывая им ни в чести, ни в денежной помощи, но, тем не менее, я восставал против их возвращения на родину, а особенно против перемены членов правительства, подозреваемых в симпатиях к Австрии. Сербы были гораздо менее заинтересованы в этом деле, чем это казалось, они чувствовали, что рано или поздно станут преткновением при заключении мира.
России же было очень выгодно, если бы Австрия, уступая своему желанию завладеть наконец страной, на которую она давно зарилась, вмешалась бы в сербские дела. Это скомпрометировало бы ее перед Портой, а для нас послужило бы доказательством, как мало следует нам интересоваться их будущностью. Кутузов, заменивший меня, вполне одобрил мои взгляды по этому вопросу, но Венский двор был слишком осторожен, чтобы польститься на эту приманку, и поэтому Австрия абсолютно отказалась от всех уступок, делаемых сербами.
[…]
В Бухаресте всегда жил французский консул, о котором я уже упоминал в записках 1807 г. Граф Штакельберг имел смелость перехватить его депеши, адресованные министру Наполеона, и, прочитав их, показал мне. Содержание их было вполне ясно, и нельзя было более сомневаться в намерениях Наполеона относительно нас.
В одной из своих депеш консул Ду излагал все подробности о нашей армии и прибавлял: «Все это я знаю через одного боярина Нетладжи-Моска, которого русские никак не подозревают (в этом он ошибался, ибо мы давно смотрели на него как на изменника) и который держит себя как человек сильно привязанный к гр. Каменскому». Я тотчас же хотел призвать к себе этого Нетладжи-Моска и строгими мерами заставить его признаться в тайных сношениях с турками и французами; главное же – мне хотелось узнать имя того, который помогал ему и давал советы, как действовать.
Но в это время приехал Кутузов, бывший против таких мер и в особенности боявшийся оскорбить великого Наполеона. Итак, Нетладжи-Моска совершенно спокойно продолжал свою торговлю и свое ремесло; впрочем, как-то его остановили и пересмотрели его бумаги, но, не найдя в них решительно ничего подозрительного, снова отпустили. Он был богат, и это послужило ему в извинение.
[…]
Во время моего командования армией наступил срок возобновления контрактов в госпиталях, и тут-то я сделался свидетелем всей гнусности злоупотреблений этой позорной и несчастной административной части нашей армии. Воображение не может себе представить, что происходило в госпиталях России, а перо прямо отказывается описывать эти ужасы.
Все недобросовестные поступки госпитальной администрации были мне известны еще во время моего командования войсками в Бессарабии, и я много заботился о том, чтобы уничтожить все беспорядки в госпиталях, но мне это удалось только отчасти, и я принужден был обратиться к командирам полков, прося их принять к себе в лазареты сколько возможно больных, ибо эти лазареты были, бесспорно, хорошо содержимы. Я не буду распространяться обо всех подробностях госпитальных злоупотреблений, творимых ежедневно, а только перечислю некоторые.
Они не выключали из списков умерших иногда 15 дней, а иногда и. месяц и два после их смерти, чтобы пользоваться их порционными деньгами, которые не переставали на них отпускаться.
Допущение врачей и заведующих утраивать количество медикаментов и порций.
Постоянное требование для больных иностранных вин (мадеры, малаги, бордо), которых они никогда и не пробовали, что, впрочем, для них послужило к счастью, так как если бы они пили их, то, наверное, отравились бы.
Полученные новые госпитальные вещи, о которых доносилось рапортами, истлевали. Взамен их получались другие, и снова продавались. Наконец, тысячи еще подобных же безобразий, которые так известны, даже, я скажу, приняты, что на них и не обращалось никакого внимания.
Но все же я не могу не описать еще одно злоупотребление, которое, по справедливости, можно назвать преступлением. Цены на все припасы для подвижных госпиталей всегда назначались двойные, по сравнению с госпиталями постоянными, а потому для подрядчиков была большая выгода заставлять больных путешествовать. Это для них было тем более выгодно, что в дороге редко выдают, что предписано получать, поэтому врачи, сговорясь с подрядчиками, слишком часто перемещают больных. В дороге больные, большей частью, умирали, а подрядчики разживались и богатели. Таким образом, все шло гладко.
Из 11 миллионов, потраченных на наши госпитали, по крайней мере 10 миллионов было украдено.
Пожалуй, скажут, что такой строгой честности человек, как гр. Каменский, а также и его дежурный генерал Сабанеев, не уступавший в этом качестве своему начальнику, могли бы не допускать всех этих злоупотреблений, но это было невозможно, ибо после целого ряда сражений и забот люди делаются как-то связанными друг с другом взаимными интересами, и в эти периоды нельзя подчеркивать какие-либо недостатки и указывать виновных.
А подрядчики госпиталей обладали еще искусством пользоваться расположением начальников канцелярий, от которых, как я уже говорил, в России зависит все.
Я должен был возобновить контракты, но главный подрядчик, капитан Шостак, всегда находил какой-либо предлог, чтобы отдалить заключение контрактов. Генерал Сабанеев сделал все возможное, чтобы понизить цены, но мне удалось достигнуть сбережений еще на 500 тысяч рублей. Когда же я узнал о назначении Кутузова главнокомандующим, то я тотчас же отменил свое распоряжение об утверждении цен; за то Шостак, наверное, вручил бы мне эти полмиллиона, если бы только я их потребовал.
Но я был далек от этого, и все мои поступки могут доказать, что я никогда не был замешан ни в каком гнусном поступке.
Всякий иностранец, служащий в России, должен вести себя с необычайной осторожностью.
В общем же было очень хорошо, что я оттянул торги, потому что Кутузов нашел возможным выторговать еще 300 тысяч рублей.
Великий визирь Кер-Юсуф-паша зимой был смещен, лишен всего своего имущества и изгнан; он был старый и слабый человек. На его место назначили назира Браилова Ахмета. Он был лаз, и не константинополец; в этом последнем он жил очень мало и совсем не привил себе ни привычек, ни обычаев турок, которые презирали его за это и находили диким. Отчасти это была и правда, так как он был скорее солдатом, чем царедворцем.
Начало служебной карьеры Ахмета было не особенно почетно: будучи владельцем судна, он сделался пиратом, но затем изменил род своей деятельности и стал служить султану верой и правдой. Во время войны 1788 г. он был взят в плен в Галаце, но князь Потемкин отличил его между другими и возвратил свободу. Такой великодушный поступок князя Потемкина остался навек в памяти Ахмета, и он всегда с благодарностью вспоминал своего благодетеля.
Ахмет был человек ума и сердца, а главное – имел твердый характер, что у турок всегда выражается в строгости, а у русских в жестокости. Он очень любит говорить, и говорит действительно хорошо; отлично знает все дела Европы, чего было трудно ждать от него, как от турка вообще, а тем более как не получившего никакого образования. Он ненавидит французов и любит русских. На Наполеона всегда смотрел как на врага. Его сильно печалил недостаток цивилизации в его нации и злоупотребления деспотического правления – грабительского, кровожадного и в то же время слабого.
Для того чтобы быть хорошим генералом, ему недоставало только военного образования, тогда как смелостью, энергией, предприимчивостью и тактом он обладал в достаточной степени. Он чрезвычайно строг со своими соотечественниками и милостив и человечен с иностранцами. Он известил меня о своем назначении, в ответ на мою депешу, посланную еще его предшественнику, где я уведомлял его о болезни графа Каменского и о том, что выбор Его Величества пал на меня как на командующего армией. В своем ответном письме Ахмет выразил желание, чтобы наши дворы сблизились и взаимно прислали бы уполномоченных.
Я исполнил его желание и послал в Шумлу Петра Фонтона, а он в свою очередь прислал в Бухарест Мустафу-ага, своего приближенного и большого друга.
Мустафа застал там еще гр. Каменского, и, по окончании их свидания, некто Хамид-эфенди был послан к Италинскому для начала переговоров о мире. Конференция должна была происходить в Рущуке, но Италинский не хотел переезжать, и Хамид, вместе с греческим драгоманом Апостолаки, прибыли в Бухарест.
Было бы лучше, если бы конференции происходили в Рущуке, нежели в Бухаресте, где турецкие министры, под влиянием французской или греческой партии, бездействовали и затягивали переговоры, пользуясь настоящими, счастливыми для них, обстоятельствами.
Возвратившись из Крайово, я узнал, что гр. Каменский предназначается командующим Волынскою армией, составленной из 8-ми пехотных и 3-х кавалерийских дивизий, а на место графа в Молдавскую армию назначен ген. Кутузов. Собственно говоря, мы все ожидали назначения кн. Багратиона, который пользовался общей любовью и уважением, но нас не опечалило назначение и Кутузова, известного за умного, ловкого и, несмотря на все недостатки его, любимого человека.
Кутузов, уже не молодой годами, заслуженный, привыкший к войне и занимавший почетные должности, был гораздо приятнее для генералов, служивших и прежде под его начальством, чем эти юные выскочки, вроде гр. Каменского, которых многие из нас прежде имели под своим начальством.
Мы настолько верили в военное дарование Кутузова, что ожидали от него весьма умелого ведения войны с турками, а младшие офицеры были довольны, что будут сражаться под начальством такого известного генерала.
Зато вся наша храбрая армия дрожала от страха иметь начальником гр. Сергея Каменского или Милорадовича. Это был единственный страх, который ей доступен. Я не разделял их опасений, ибо только что приехал из Петербурга, где узнал наверное, что ни один из этих генералов не обречен заставлять нас краснеть за свои промахи.
Гр. Каменский был очень доволен, что его заместит Кутузов, и во время нашего свидания, выражая мне свое удовольствие по этому поводу, воскликнул: «Да здравствует добро! Я вручу командование моей армией моему дяде Кутузову. Если бы я узнал, что на мое место назначен брат Сергей, Милорадович или даже Багратион (которого он недолюбливал за нашу к нему привязанность), я бы умер здесь, потому что мне все равно не жить, но все-таки не передал бы им командования». Кутузов прибыл в Бухарест 1 апреля, накануне Светлого Христова Воскресения, а гр. Каменский 23 апреля отправился в Одессу, куда прибыл 3 мая и где умер 5-го числа того же месяца.
[…]
Новый главнокомандующий генерал Кутузов
По прибытии Кутузова я передал ему командование армией и посвятил во все подробности, которые еще ему не были известны. Сначала он прямо поразил меня своей неутомимой деятельностью, к которой мы совсем не привыкли, но его энергия скоро остыла и обычная леность по-прежнему вошла в свои права.
Тут-то я и заметил, как он сильно опустился за последнее время. Были ли тому причиной его года или он перестал бороться со своими недостатками, но только, несмотря на весь его ум, дурные его стороны особенно выдались в этой войне, чего не может не отметить история.
Первым делом Кутузова по приезде в Бухарест было отыскать себе владычицу; сделать это было совсем не трудно, но его выбор поразил нас. Он пал на 14-летнюю девочку, племянницу Варлама и бывшую уже замужем за одним молодым боярином Гунианом. Она очень понравилась Кутузову, и он, хорошо зная валахские нравы, приказал ее мужу привезти ее к нему, что тот и исполнил.
На следующий день Кутузов представил нам свою возлюбленную и ввел ее в общество, но, к несчастью, этот ребенок (как и все женщины, кто бы они ни были) скоро начал иметь на нас большое влияние и пользовался им исключительно для себя и для своих родных.
Когда 64-летний старик, одноглазый, толстый, уродливый, как Кутузов, не может существовать без того, чтобы иметь около себя трех-четырех женщин, хвастаясь этим богатством, – это достойно или отвращения, или сожаления; но когда последнее из этих созданий управляет им совершенно, руководит всеми его действиями, дурно на него влияет, раздает места, то тут уже отвращение уступает место негодованию.
Повсюду, где женщины имеют слишком много власти и вмешиваются в политические дела, всегда их влияние – более или менее роковое для их страны. Через них погибла Польша, ими же много вреда сделано Франции, но в России они имели меньше влияния потому, что нация уже привыкла видеть их на троне, а следовательно, видеть и мужчин, управляющих только их именем.
Немного времени спустя после прибытия Кутузова молодой князь Суворов отправился в Яссы, где находилась его дивизия, но через неделю он возвратился обратно, чтобы отыскать кого-либо для займа денег. Ему очень удобно было сделать это в Бухаресте, так как там его репутация стояла очень высоко. Получив деньги, он поехал в Яссы, но по дороге утонул в р. Рымнике, на том самом месте, где реис-эфенди со своей армией после поражения, нанесенного туркам в 1789 году знаменитым отцом молодого князя, были потоплены.
По какому-то року фатализма сыну суждено было погибнуть именно на том месте, где его отец стяжал себе славу и даже название которого было присоединено к его фамилии. Надо также заметить, что за 6 месяцев до этого несчастного происшествия молодой Суворов, проезжая этот Рымникский поток, с усмешкой восклицал: «Я вижу, что и мой отец умел иногда преувеличивать. Он доносил, будто 10 тысяч турок потонули здесь, а я думаю, что и курица может здесь пройти не замочив ног».
Если бы Суворов подождал хоть полчаса, когда быстро несущийся горный поток утих, он мог бы свободно переехать через него, но он захотел бравировать – и погиб. Сильным напором воды перевернуло его коляску, тогда он вскочил на лошадь, но упал вместе с нею и был увлечен водами Рымника. Генерал Удом, остававшийся в коляске, был унесен потоком на полверсты, искалеченный до полусмерти о камни, несомые потоком; он был в бессознательном состоянии выброшен на берег; он спасся от смерти, но поплатился долгой болезнью.
Начальником М. Валахии гр. Каменским был назначен ген. Засс. Совершенно не зная его в нравственном отношении, граф поручил ему покровительствовать торговле с Видином и Трансильванией. Это был неистощимый источник богатства, так как он должен был собирать пошлины, в размере 2-х дукатов с каждого тюка товара, Засс же брал вдвойне, и таким образом он украл из государственной казны более 10 тысяч дукатов.
Общественное мнение о грабежах Засса, жалобы жителей М. Валахии и боязнь Австрии, негоцианты которой, беспокоясь за свою будущность, только начали заявлять о бесчинствах Засса, – все это заставило Кутузова сместить его и назначить на это место ген. Войнова, но Засс не испугался этой строгости и, зная хорошо характер Кутузова, уже составил план действий с ним.
Он явился в Бухарест и, нисколько не стесняясь, со своей обычной уверенностью и нахальством, стал везде бывать, а г-жа Засс, смелая и предприимчивая особа, как все женщины, занимающиеся каким-либо ремеслом, позволила себе высказать графине Тизенгаузен, дочери Кутузова, приехавшей на несколько дней к своему отцу, дерзкие обвинения против нашего главнокомандующего, прибавив, что ее муж собирается подать на него жалобу двору.
Г-жа Тизенгаузен, полная негодования, передала об этом происшествии своему отцу, ожидая, что он еще больше восстанет против Засса, но случилось совершенно противоположное: при одном слове «двор» Кутузов задрожал от страха, Засс же уверил его, что только единственно он может повести дело, касающееся Видинской флотилии, и, таким образом, он был послан в Крайово. Хороший же и честный Войнов должен был возвратиться в Слободзейский лагерь.
Кутузов, привыкший прибегать к маленьким способам и интригам, обратился ко мне с просьбой написать ему извинительное письмо, а кроме того, он написал ему сам. Но Войнов не удовлетворился этими холодными заглаживаниями своих ошибок и, приехав в Бухарест, был ужасно озлоблен и огорчен всем случившимся, и мне стоило большого труда его успокоить.
Засс, возвратясь в Крайово, снова начал свой грабеж, но только с еще большим нахальством.
Кутузов выказал нам свою слабость и в другом отношении.
Главную квартиру наводняли волонтеры всех родов оружия. Я уже описывал их в записках 1810 г., но еще раз повторю, что они вели ужасно распутную жизнь, устраивали оргии и делали долги, затем, имея постоянные сношения с Петербургом, они передавали туда обо всем, происходившем в главной квартире, легкомысленно осуждая генералов; но часто писали и необдуманно, под первым впечатлением, и потому их сообщения о людях и событиях были не всегда верны.
Государь знал о бездеятельности и бесполезности этих молодых людей при главной квартире и хотел исключить их совсем со службы, но беспокоимый постоянными просьбами родителей, наконец уступил, но повелел удалить их из главной квартиры и раскомандировать по полкам.
Граф Каменский годами был не старше этих прикомандированных, которые как бы составляли его свиту, не повиновался этому приказу; Кутузов же, прочитав приказ Его Величества, приказал разослать этих господ по полкам, но тут в главной квартире произошла какая-то революция, ибо никто не хотел уезжать оттуда. Тогда Кутузов, вместо того чтобы наказать бунтовавших и исполнить приказ, не выдержал и уступил их крикам, т. е., скорее, тем опасениям, которые вселяли ему родители этих авантюристов, и, таким образом, они по-прежнему остались при главной квартире.
Сенатор Милониевич, по неверно рассчитанной экономии, уничтожил в Валахии спатарию. Спатар – это начальник высшей полиции; вся его деятельность заключалась в том, что он собирал к себе всех воров и разбойников, подкупал их деньгами и таким образом мешал им практиковать их промысел. Когда уничтожили эту должность, то все служащие у спатара болгары очутились без дела; тогда они разделились на банды и стали разбойничать по всему краю, вплоть до ворот Бухареста.
Чтобы уничтожить грабежи и убийства, Кутузов восстановил спатарию и поручил ее одному греку, по имени Понтосуглону, человеку очень умному и деятельному, который начал с того, что собрал у себя половину этих бунтовавших разбойников и с их помощью переловил другую воловину. Это ему вполне удалось, и разбои утихли.
Генерал Кутузов сильно покровительствовал валахам и защищал их от разорения и убытков, которые могли причинить квартировавшие там войска. Под страхом наказания, он запретил полкам пользоваться каким-либо имуществом жителей, потому что злоупотребления войск доходили до такой степени, что деревни, через которые проходили войска, оставались совершенно опустошенными.
Кутузов сумел даже обойтись вовсе без сбора подвод для нужд полков, так как в это время у жителей Валахии наступила жатва. Чиновники, конечно, были опечалены этим, так как для них это, наверное, было бы большим доходом. Когда обращались к исправнику с требованием ста повозок, он наряжал 1000 и, отсылая 900 обратно, брал за них большие суммы денег.
Приняв мой план, генерал Кутузов разместил войска так, как я обозначил. На меня было возложено командование главными силами, собранными в первых числах мая в Синтешти, на Лазибере, в 25 милях от Бухареста.
Как военная позиция это место было прекрасно, тем более, что оттуда можно легко попасть во все нужные пункты. Относительно климата эта местность была очень здоровая только ранней весной, но с июня месяца там начиналась страшная жара, все реки пересыхали, а ил начинал гнить. Все мосты были починены, дороги, ведущие к Дунаю, исправлены, позиции подняты, и мы только ожидали событий. По моему проекту и по приказанию двора Силистрия и Никополь были покинуты и разорены. Никополь был разрушен до основания гр. С.-При, генерал же Юзов не так безжалостно поступил с Силистрией, где он оставил несколько домов.
Я тоже получил приказание сжечь и опустошить весь край между Ловчей, Плевной и Извором, но я нашел такое распоряжение варварским и неполитичным. Не только богатые турки кормили наши войска и хорошо обходились с ними, но и простой народ и правительство никогда не обходились с ними дурно.
Тем более политические интересы требовали, чтобы с ними не употребляли крутых мер, не разоряли их страны и не отдаляли их от нас. Гр. С.-При был вполне согласен со мной и тоже не исполнил этого приказания. Действительно, оно было отменено, но наш главнокомандующий, всегда добрый и слишком слабый со своими подчиненными, если и не терпел, то и не наказывал их за их воровство, а позволяли себе такие поступки многие. Особенно отличился полковник Кутузов, служащий в Выборгском полку, – его прямо можно назвать вором и разбойником.
Сражение под Рущуком
Генерал Кутузов был прав, говоря, что если бы Карусаф-паша остался великим визирем, то он не вышел бы из Шумлы, не собрал бы 15 тысяч и наша армия не гуляла бы все лето напрасно по Болгарии.
От нынешней кампании мы ничего не ожидали и думали, что и нам не придется даже взяться за оружие, но мы жестоко ошиблись, так как Ахмет заставил нас вести самую бурную и жестокую войну.
В общем у нас было не более 50 тысяч вооруженных солдат, но, вычтя отсюда независимые гарнизоны Килии, Измаила, Браилова, Гирсова и Турно, корпуса и отряды, необходимые в Сербии и Валахии, а также и те, которые были назначены для охраны Туртукая, Силистрии и Мачина, тогда увидим, что собственно в действующей армии мы с трудом могли собрать 15 тысяч человек. Новый великий визирь, употребляя попеременно все средства своего убеждения, энтузиазма и твердости, сумел добиться желаемого.
Вследствие доверия, а главное страха, который он вселял своим подчиненным, он собрал в один месяц сильнейшую армию из тех, которую турки выставляли против нас в эту войну. Он призвал в Шумлу всех верных слуг султана, а также всех завзятых мошенников: Михмета-Чапин-оглы, Коели-ага, Измаила, Селина, Колендар-пашу, Веслиса, сына знаменитого Али-паши, янычар – все они прибыли в Шумлу, чтобы там соединиться под знаменами Ахмета.
К нему же присоединились разбойники: Безаниак-ага, Азиакирхален и другие. Таким образом, у него собралось около 50 тысяч, при 78 орудиях. Число янычар также было увеличено несколькими ортами, прибывшими из Константинополя, но последние не были теми солдатами, которым великий визирь особенно доверял.
В половине июня он со своей армией двинулся на Разград. Мы были посвящены во все его планы относительно передвижений, так как Кутузов превосходно организовал разведочную часть. Лучшими из шпионов были болгары, которых ген. Эссен посылал из Рущука, а ген. Турчанинов – из Турно. Мы получали также сведения от Манук-бея, армянина, бежавшего от своего покровителя Мустафы Байрактара во время одного морского путешествия.
Я часто уже говорил о нем и знал его за двойного шпиона. Когда однажды к нему приехал какой-то важный турок, считавший его за преданного своему отечеству, и откровенно рассказал о всех замыслах султана, то Манук выказал ему ложное сочувствие и преданность, но вскоре Фонтон был извещен об этом разговоре, а затем мы узнали все подробности их интриг в Константинополе с целью помешать заключению мира.
Из Разграда визирь двинулся к Рущуку. Я совершенно не понимал его цели, так как не мог же он надеяться взять Рущук приступом, а тем менее осадой. Он мог бы заставить нас оставить Рущук, если бы он в начале кампании перебросился на правый фланг, к Гирсову, или к Ольте – на левый; но и этот расчет, хотя и не совсем верный, мог бы дать ему только кратковременный успех.
Как только Кутузов узнал о движении Ахмета, он тотчас же выступил на Гирсово, где я расположился биваком за старыми ретраншементами так, что мы не были заметны.
Генерал Войнов с 10-ю эскадронами Белорусских гусар и 3-мя батальонами 39-го егерского полка (бывшего Брянского) присоединился ко мне, и ген. Турчанинов с батальоном Олонуцкого полка успел прибыть в Турно. Таким образом, я усилился до 12 тысяч. Рущук был занят ген. Эссеном с 12 батальонами, выставившим на аванпосты 10 эскадронов Чугуевских улан и 2 полка казаков Лыковкина и Астахова. Кроме того, ген. Энгельгардт с 4-мя батальонами занимал окрестности Рущука.
Великий визирь, верный старым военным привычкам своей нации, не делал ни одного шага без окапыванья и, между Разградом и Писонцы, окружил укреплениями все возвышенности, лежащие над ущельем, образуемым р. Ломом. Это дефиле, расположенное в 25 верстах от Рущука, должно оказать полное сопротивление нашему наступлению, так как достаточно было 100 человек, занявших его, чтобы отчаянно сопротивляться. Затем великий визирь, укрепив это дефиле, подошел к селам Бузину и Кадыкиою, расположенным в 15 верстах от Рущука, и там снова окопался.
Когда Кутузов постиг все замыслы визиря, то двинулся на Гирсово и там решил перейти Дунай, а затем дать генеральное сражение, которое успокоило бы нас до конца этой кампании. План Кутузова был превосходный, но нас всех страшно удивило, что он был придуман самим Кутузовым, от которого нельзя было ожидать таких быстрых решений.
Генерал Войнов, всегда недовольный своим положением, не находил нужным скрывать этого; хотя это и очень беспокоило Кутузова, но он был в большом затруднении, каким бы назначением удовлетворить самолюбие Войнова. Наконец он решил передать ему командование всей кавалерией, которую он отделил от моего корпуса и от корпуса Эссена.
Распоряжение это было совершенно неправильно и могло повести к печальным последствиям, так как в войне с турками всякий генерал, командующий какою-нибудь частью армии, должен непременно иметь свою кавалерию, чтобы употребить ее в дело, когда это представится необходимым. Часто успех всего сражения зависит от своевременно произведенной атаки кавалерии.
Когда же начальство над всей кавалерией поручено другому генералу, то успех дня может сильно пострадать, так как при слишком длинной линии фронта одному лицу трудно следить за ней, чтобы нигде не пропустить каждого момента для атаки.
Нас было три генерал-лейтенанта, и Кутузов мог бы образовать три корпуса из всех родов оружия, и мы бы с Эссеном охотно уступили бы Войнову часть нашей пехоты, лишь бы сохранить при себе нашу кавалерию, которая была нам так полезна. Кутузов передал Войнову также начальство над аванпостами, что очень обидело Эссена, так как он заведовал ими всю зиму, проведенную в Рущуке.
С 18 по 20 июня Войнов, со своей обычной безрассудностью, произвел несколько разведок турецкого расположения и забрал несколько неприятельских постов. В числе взятых им пленников находился один польский ренегат, гость великого визиря о котором последний очень сожалел.
Кутузов имел намерение до начала сражения скрывать свои силы за укреплениями Гирсова и только тогда их выставить, когда сражение станет неизбежным. Это был великолепный план, тем более, что великий визирь предполагал, что в нашей армии не более 10 тыс. человек, тогда как у нас было 18 тыс. Но одно неожиданное обстоятельство помешало всем этим соображениям главнокомандующего.
19 июня я перешел Дунай и засел на низкой равнине, где находились в прошлом году наши траншеи. Таким образом я был скрыт от турок.
20 июня, на рассвете и при сильном тумане, когда нельзя было рассмотреть, что делается в 10 шагах, 5000 отборных всадников турецкой конницы напали на наши аванпосты и, захватив их, бросились на бивак Чугуевских улан, которые едва только успели вскочить на лошадей. Этот полк никогда не пользовался хорошей репутацией, но на этот раз он превосходно вел себя, имея во главе полковника Бенкендорфа – флигель-адъютанта Государя и волонтера нашей армии. Это последнее обстоятельство очень важно, так как он доказал, что и волонтеры могут быть на что-нибудь годны.
Бенкендорф, хотя и не ожидал такого внезапного нападения, однако не растерялся и, быстро собрав полк, отбил нападение турок. Туман мало-помалу рассеялся, и на помощь Бенкендорфу прибыл Энгельгардт со своим Староингерманландским полком и начал довольно живое дело. Когда же Эссен со своими 12-ю батальонами занял возвышенности, то турки совсем отступили.
В этом деле мы потеряли 100 человек, турки же гораздо больше, так как у них вовсе не было пушек, а у нас их было очень много.
Кутузов, так же как, и мы все, вообразив, что мы атакованы всей армией визиря и что произойдет генеральное сражение, отдал мне приказание выдвинуться с моим корпусом, который я и расположил влево от Эссена.
Таким образом, турки открыли все наши силы, которые главнокомандующий хотел так тщательно скрыть.
20 июня к 4 часам вечера мы построились в боевой порядок, как это видно из плана сражения при Рущуке.
Город этот, как я уже описывал, был окружен возвышенностями, покрытыми лесом и виноградниками, а в 4-х верстах от города, по Разградской дороге, находилась большая равнина, перерезанная несколькими неглубокими оврагами. Вправо от этой равнины протекает р. Лом, а влево идут дороги в Герновиды и в Туртукай. На этой равнине могут свободно маневрировать 50 тысяч человек, вплоть до дефиле Пизанцы.
21 июня все было тихо, только 22-го великий визирь собрал свою армию и атаковал нас.
Позиция наша была очень хороша, но она могла быть обойдена. Конечно, это большой недостаток, которого мы всегда опасались в делах с турками, так как их конница обычно окружает со всех сторон армию противника.
Мы заняли совершенно ровную и открытую поляну. Направо от нас шли виноградники, леса и овраги, а слева протекала р. Лом, через которую был построен каменный мост.
Кутузов поставил здесь один батальон 29-го егерского полка, чтобы избежать обхода неприятеля с этой стороны – предосторожность вполне разумная.
В Рущуке было оставлено три батальона 39-го егерского полка, а все оставшиеся там жители-христиане были вооружены. Равнину же, находящуюся у Туртукайской дороги, Кутузов занял тремя батальонами Вятского полка, эскадроном Кинбургских драгун и 50 казаками. Многие трунили над этой предосторожностью, находя ее совершенно излишней, но они жестоко ошиблись, и первый же случай доказал все благоразумие такой предусмотрительности Кутузова.
Главные наши силы состояли из 9-ти пехотных каре, из коих 5 было в первой линии и 4 – во второй. Все каре находились под командами прекрасных начальников.
На правом фланге стояло каре Староингерманландского полка, под командой ген. Энгельгардта и майора Ивкова. Энгельгардт командовал также Ливонским драгунским полком и 151 казаками, вызванными мною из Зимницы. Затем следовали каре Архангелогородского и Шлиссельбургского полков под начальством полковника Ререка и волонтера майора Энгельгардта. Позади этих трех каре были каре 3-го и 7-го егерских полков, под начальством майора Бакшеева, полковника Лаптева и общей командой генерала Гартунга. Эти 5 каре составляли корпус Эссена.
В моем распоряжении было 4 каре, и я был на левом фланге, хотя должен бы стоять на правом, но, прибыв только 20 числа, последним, и расположившись тогда на левом фланге, я там и остался.
Мои 4 каре занимали первую линию: каре Старооскольского полка под командою гр. Воронцова и полковника Шкайского; каре Выборгского полка и 29-го егерского под командою генерала Сандерса, полковника Кутузова и полковника Емельянова. Во второй линии стояли: каре, составленное из Олонуцкого и одного батальона Выборгского полков под командою генерала Турчанинова и полковника Булгарина и каре Белостокского, командование которым я вручил полковнику Владину, флигель-адъютанту Государя и волонтеру, отличившемуся при Рущуке в 1810 г.; под его начальством состоял майор Балбеков. Все эти начальники каре были и мужественны, деятельны, и привыкшие к войне с турками.
Артиллерия была также под прекрасной командой. Генерал Резвый, прибывший только накануне сражения, и в помощники ему был назначен генерал Анжу. Новак остался командовать артиллерией, находившейся на левом фланге моего корпуса, и под его начальством были подполковники Веселишский, Бушуев, Шульман, Ряман и Кривцов.
По неправильному распоряжению кавалерия была поставлена в третьей линии, тогда как она должна быть свернутой в колонны и построена между каре, которые своим огнем должны были защищать ее; а когда турки, утомленные своими бесчисленными и неудачными атаками на пехоту начнут уставать и отступать, только тогда кавалерия должна быстро выделиться из линий каре, наскочить на отступавших турок и отнять у них артиллерию.
Если же нашу кавалерию поставить впереди каре, то она останется открытой для нападения турок, конница которых в 20 раз многочисленнее нашей, и тогда, не будучи в состоянии выдержать натиска этих бесчисленных масс, наша кавалерия будет разбита и рассеяна. Линия кавалерии была очень растянута.
Правый фланг занимал генерал Дехтерев с 10-ю эскадронами своего Ольвиопольского гусарского полка; за ним помещался гр. Мантейфель с 5-ю эскадронами Петербургских драгун; далее генерал Лисаневич с 10-ю эскадронами Чугуевских улан; потом Белорусский гусарский полк под начальством Небольсина; затем 4 эскадрона Кинбургских драгун с их командиром генералом Уманцем и, наконец, казаки Грекова. Астаховский казачий полк и Луковкина заняли правый фланг общего расположения. Конная артиллерия была размещена между эскадронами, как обыкновенно в сражениях против регулярных армий.
Это также было необдуманное распоряжение. В войне с турками кавалерия никогда не может защищать артиллерию, которая часто не имеет даже времени открыть огонь и может быть легко захваченной неприятелем. Артиллерии надо располагаться не иначе, как побатарейно, около пехотных каре, которые для турок представляют единственно солидные преграды.
Турецкая иррегулярная конница, не имеющая правильного строя, никогда не может прорвать пехотного каре, тогда как при первых же выстрелах, поразивших хоть некоторых из них, прочие всадники, встревоженные огнем, начинают без толку крутиться и наскакивают друг на друга; вследствие этого возникает беспорядок, и вся эта конная масса, конечно, уже не может представлять собой грозной силы для пехоты, которая, будучи всегда в порядке, со всех сторон давала серьезный отпор.
Вот почему распоряжение поставить войска в каре является необходимостью в войне с турками.
Я уже говорил, что они имеют обыкновение окружать неприятеля со всех сторон, поэтому следует строить каре на 4 фаса, обращая главное внимание на прикрытие зарядных и патронных ящиков, лазаретных линеек и имеющегося при войсках обоза.
В прежнее время, при фельдмаршале Минихе, вся армия представляла из себя только одно каре, остававшееся всегда неподвижным. Фельдмаршал Румянцев разделил это большое каре на несколько малых, но они все еще были слишком велики и состояли каждое из 10–12 батальонов.
Во время переходов эти каре отделялись интервалами, но после они были значительно уменьшены, что давало им возможность быть более подвижными. Нельзя допустить, чтобы они были и слишком малыми, так как тогда они легко могут быть сбиты артиллерией. Лучшее деление армии на каре, когда каждое из них состоит из 2-х полков(4-х батальонов), приблизительно из 1800 человек, тогда всем есть место и при необходимости возможно принять и кавалерию.
Но все же эти каре имеют и свою особую сторону. Они так же, как и колонны, представляют большую цель, а потому дают возможность неприятельской артиллерии производить в них страшные опустошения. Каждое турецкое ядро, если оно пущено по прямой линии во фланг, может уничтожить массу людей.
Разделение войск по каре представляет большое неудобство для действий артиллерии, которая, будучи размещена по 4-м углам, может действовать только половиною своего состава, другая же остается совершенно бесполезной. Можно было бы, конечно, эту часть артиллерии перенести к атакованным флангам, но это движение чрезвычайно опасно, так как оно непременно, хоть на минуту, раскрывает каре и оставляет промежутки, которые всегда так заманчивы для турок.
Когда каре начинает движение, надо, чтобы фасы двигались не повзводно, как предписывает устав, а рядами, потому что после остановки взводы не так скоро могут выстроиться в линию, как ряды, а в войне с турками надо дорожить каждой минутой. Движение повзводно представляет еще я то неудобство, что, построенные для боя, они должны отступить на столько шагов, сколько человек во взводе, – иначе они увеличат промежутки в углах каре.
В войнах с турками часто бывает, что при наступлении турецкая конница, если местность благоприятствует, ведет за собой янычар, которые, прячась за кустарники и сады, при встрече с русскими открывают огонь и наносят потери. Для противодействия им нам необходимо перед фронтовым фасом каре иметь по нескольку стрелков, построенных в 2 шеренги; но эти стрелки не должны отходить от фронта далее 50-ти шагов, иначе они могут быть убиты, как это было в 1810 г. в сражении при Дерикили.
Когда турецкая конница начнет приближаться к нам, стрелки должны быстро отойти в каре и составить в углах, позади артиллерии, небольшие резервы. Каре могут быть выстроены в 2 ряда, как это было в войну 1788 г., но лучше иметь 3 ряда, чтобы представить большие сопротивления.
План нападения задуман был великим визирем очень хорошо. Он имел намерение со своей пехотой и артиллерией прорвать наш центр, а своей многочисленной конницей окружить нас со всех сторон. В то же время одна колонна, двигаясь по Туртукайской дороге, направится на Рущук и, не встретив там никакого сопротивления, как он предполагал, займет город.
В 6 часов утра мы увидали наших казаков, занимавших в 1 1/2 верстах от нашего лагеря аванпосты, скачущих к нам с криками: «Турки, турки!», и действительно, вслед за ними показались скачущие турки. Мы едва успели построить каре и разобрать стоявшие в козлах ружья, как спешившие начать атаку турки, вытащив свои пистолеты, начали стрелять по нашему фронту.
При этом я едва избежал неминуемой опасности. Позавтракав вместе с гр. Воронцовым и другими офицерами Старооскольского полка, мы сидели и разговаривали, и у нас возгорелся спор о формировании колонн. Чтобы доказать Воронцову, что моя система самая подходящая, а главное – быстрая, весь невооруженный полк отошел на 50 шагов и показывал графу мой способ формирования, как вдруг, обернувшись, увидал скачущих казаков и услышал их крики. С трудом добежали мы до лагеря и разобрали ружья. Я даже не успел сесть на лошадь, как турки уже подскакали к нам.
Около 8 час утра центр турецкой армии, составленный большей частью из пехоты, развернулся перед нашей первой линией и открыл пушечный огонь. Наша артиллерия, несмотря на превосходство в численности, не могла заставить замолчать турецкие батареи, наносившие нам большие потери.
Я слышал впоследствии от самих турок, что у них в этом сражении было 60 пушек, но вероятно, что часть орудий они оставили в резерве и в укреплениях, потому что я никогда не видел у них больше 32 пушек, из коих 18 были выставлены против меня и 14 – против Эссена. И эти 32 пушки, надо отдать справедливость, стреляли прекрасно.
Часть турецкой артиллерии была на стороне Низим-Джадидау, врага янычар, и эта часть была хорошо обучена военному искусству и прекрасно вооружена. Их орудия, сделанные по английскому образцу, очень легки и хорошо действуют.
Как только турецкая конница развернулась, их артиллерия должна была прекратить свой огонь, а затем конница турок начала свои атаки на наши каре и сделала 4–5 довольно безуспешных нападений.
В 9 часов вся бесчисленная масса неприятельской конницы под предводительством Вели-паши, несмотря на открытый мною отчаянный огонь, пронеслась мимо моего каре. В это время другая конная колонна турок дебушировала по Герновидской дороге. Эти две колонны, составлявшие вместе массу по крайней мере в 15 000 коней, с необыкновенною стремительностью и быстротой накинулись на левый фланг нашей кавалерии и в один момент казаки Грекова и Кинбургские драгуны были смяты, рассеяны и обращены в бегство.
Шесть орудий конной артиллерии полковника Кривцова, не успев дать ни одного выстрела, очутились посреди турок. 5 пушек удалось нам кое-как отбить, а одна пушка осталась в обладании турок, вместе с двумя зарядными ящиками. Все лошади, солдаты и офицеры этой батареи были изрублены.
Хотя этот момент был и несчастлив для нас, но я должен признаться, что никогда не был свидетелем такого чудного зрелища. Среди великолепной турецкой конницы развевались от 200 до 300 разноцветных ярких знамен в руках офицеров, в богатых одеждах сидевших на богато убранных чудных конях; золото, серебро и драгоценные камни, украшавшие сбрую лошадей, ярко блестели на солнце, и среди этой толпы врагов виднелись наши непоколебленные каре, открывшие со всех сторон сильнейший огонь, хотя и наносивший потери туркам, но не остановивший ни скорости, ни стремительности неприятеля.
Белорусский гусарский полк стоял возле Кинбургских драгун; полковник Небольсин хотел сделать перемену фронта налево назад, движение слишком опасное вблизи неприятеля, а чтобы исполнить это перестроение, надо было сделать заезд назад, что и должен был сделать Небольсин, но он не успел сделать это построение, так как был убит; его майор Булгаков смертельно ранен и в этот же вечер скончался, весь полк был совершенно разбит и смят.
Тогда все казаки, гусары, драгуны и артиллеристы, смешавшись и перепутавшись, обратились в бегство, и им едва-едва удалось спастись от преследовавших их турок и скрыться в виноградниках и садах, окружающих Рущук, и добраться до городского вала.
Прорвавшие наш центр турки поскакали по Разградской дороге, где наткнулись на наших маркитантов с несколькими повозками, которые они в один миг разграбили и расхитили все имущество. Маркитанты, не имея никакой возможности защищаться, так как имели при себе только пистолеты, а для прикрытий их назначена была лишь небольшая команда пионеров, бежали в виноградники, куда турецкая конница не могла проникнуть.
Это место маркитантского привала, по предположению великого визиря, должно было служить сборным пунктом для обеих кавалерийских колонн турок.
Если бы дела левого фланга были бы так же неблагоприятны, как у правого, то нам пришлось бы очень скверно, но, к счастью, местность здесь менее благоприятствовала туркам, чем на нашем правом фланге. Кутузов отрядил один батальон егерей под командою майора Горбачева, который рассыпал стрелков на утесистых возвышенностях и в виноградниках, идущих вдоль Разградской дороги, и ему удалось с двумя эскадронами Ливанских драгун и казаками Меньшикова настигнуть турок и остановить скакавшую неприятельскую колонну Чиспон-оглы.
Четвертая колонна турецкой конницы, имея целью проникнуть в Рущук, достигла Мариатинской равнины, что около Дуная, но, увидя равнину занятою уже казаками, драгунами и Вятским полком, ради предосторожности посланных туда Кутузовым, повернула назад и исчезла. Без этой предосторожности невозможно себе и представить, что бы случилось, потому что с захватом турками Рущука мы бы совсем погибли.
Правда, турки не имели ни фашин, чтобы засыпать рвы, ни лестниц, чтобы влезть на валы, но зато они имели возможность, по своей численности, защищать всю линию укреплений, вытянутую на протяжении 5 верст.
Во время этого ужасного натиска турецкой конницы я находился в самом центре и хотел перейти на левый фланг, но это оказалось невозможным, и я принужден был остаться при каре Белостокского полка, которым был открыт огонь с трех фасов. Вскоре это каре было все заполнено пушками, зарядными ящиками батареи Кривцова, ранеными или испуганными драгунскими и гусарскими офицерами, так что не в силах было разобраться.
Я видел этих несчастных артиллеристов, спешенных раненых, отчаянно отбивавшихся от турок, наседавших на них со всех сторон, я видел открытый огонь – чтобы остановить или прорвать лавину неприятельской конницы; я видел, с какою необыкновенною неутомимостью и храбростью, достойной лучшего конца, они употребляли все свои старания, чтобы отнять пушки, и радовался, когда им удалось, без помощи лошадей, собственными руками отнять 3 пушки и на себе отвезти их в каре.
Бенкендорф, стоявший рядом с Белорусским полком, заставил 5 эскадронов Чугуевских улан сделать заезд направо и атаковать турок с тыла. Это движение, хорошо направленное, а главное, вовремя совершенное, много помогло делу. К сожалению, остальные части нашей кавалерии остались совершенно безучастны.
Войнов, увлекшись первой атакой турок, бросился в самую середину их, а без его приказаний ни один из командиров полков не хотел ничего предпринять. Все потеряли головы. Тогда я поспешил к Ольвиопольскому полку и послал приказание Петербургскому полку сделать заезд назад, но ни гусары, ни драгуны не двигались, только один эскадрон Петербургских драгун исполнил мое приказание, да и тот, как только я отъехал, преспокойно занял свое прежнее место и более не двигался.
В это время я хотел двинуться вперед, чтобы атаковать центр турок, и послал к Кутузову полковника Липпо, чтобы предупредить его об этом, но мне посланный доложил, что мое намерение не одобрено. По-видимому, дерзкое нападение турок напугало и изумило нашего главнокомандующего, как и всю нашу кавалерию.
Тогда Кутузов приказал генералу Гартингу с каре 7-го егерского полка отойти назад, занять виноградники и оттуда открыть смертоносный огонь, который и остановил турок.
Усталые и измученные, турки недолго выдержали этот огонь и скоро отступили. Они всегда прибегают к этому средству, когда противник выказывает должное сопротивление их натиску. Первый момент нападения их действительно ужасен, но если суметь его выдержать, то они более уже не опасны.
Их лошади были до того утомлены, что они, несмотря на отрытый огонь, должны были двигаться только шагом, притом иные вынуждены были слезть с своих лошадей и вести их в поводу.
Если бы в эту минуту 15 эскадронов правого фланга нашей кавалерии начали бы атаку, успех был бы полный, но Войнов, поведение которого в этом сражении представляется для меня совершенной загадкой, решительно ничего не сделал.
Гр. Мантейфель, Лисаневич, Дехтерев тоже оставались в полном бездействии и, таким образом, пропустили удобный случай покрыть славой армию и себя.
Кутузов должен был бы лично прибыть сюда и руководить ходом сражения, но для этого он слишком стар, тяжел и ленив.
Турки же преспокойно впрягли своих лошадей в наши орудия и зарядные ящики, которые они сначала оставили на месте, и увезли их.
Я все это видел, но ничего не мог сделать, так как кавалерия была не под моим начальством. Я мог бы преследовать турок только пехотою; Мантейфель даже приказал перейти в наступление, но наш противник, несмотря на утомление, удалялся все-таки настолько поспешно, что пехота не в состоянии была догнать его.
Центр турецкой армии, как только определилось, что оба их фланга обратились в бегство, тотчас же последовал их примеру, и неприятельская артиллерия удалялась с возможною быстротой.
Если бы я мог располагать хоть 5-ю эскадронами кавалерии, я бы сумел овладеть всей артиллерией турок с их измученными лошадьми. Я попробовал употребить еще одно усилие, чтобы повлиять на наших кавалеристов, но оно было так же бесплодно, как и предыдущее.
Я положительно не могу объяснить себе поведение этих генералов! Без сомнения, и Дехтерев, и гр. Мантейфель были одними из самых храбрых и мужественных офицеров, они легко могли бы себя покрыть славою, но, тем не менее, они только обесчестили себя. Я утверждаю, что, если бы наша кавалерия исполнила свой долг, мы отняли бы у турок все их 32 пушки (которыми впоследствии завладели янычары, причинившие им потери в 500 или 600 чел.).
В этот день Войнов совсем не выказал себя генералом, несмотря на свою храбрость, которая никогда не оставляли его; на этот раз он совершенно потерял голову. Кутузов, со свойственными ему меткостью и умом, верно заметил, что Войнов, скорее, неутомим и бесстрашен, как гренадер, и что он всегда спешит к сражающемуся эскадрону, совершенно забывая в то время о других.
Кавалерия наша не только не бросалась преследовать турок, но начала свое движение только тогда, когда я с двумя линиями пехоты уже сделал две версты. Это меня страшно раздражало, и я был вне себя от гнева как против кавалерии, так и против ее начальника, не сумевшего заставить ее двигаться.
Единственно только полковник Уманец, Кинбургский полк которого был первым атакован и много потерпел от этого натиска турок, собрал оставшихся людей и явился ко мне на помощь, но было уже поздно.
В трех верстах от поля сражения мы увидели укрепление, как видно начатое только утром и уже оконченное в продолжение 5 часов. Укрепление это имело очень длинное очертание, и вокруг него шел ров, в иных местах доведенный даже до порядочной глубины. Вероятно, для сооружения этого ретраншемента турки употребили огромное число местных жителей, которые затем скрылись вместе с янычарами, оставив на месте все свои инструменты, которыми мы и воспользовались во множестве.
Мы прошли около 5 верст, но турок все еще не было видно, несмотря на то, что мы были уже в 4-х верстах от их лагеря. Это привело нас к убеждению, что их там вовсе нет.
Мы не ждали найти этот лагерь укрепленным, но показалось, что его укрепили только 5-ю редутами, построенными впереди фронта и расположенными в виде квадратов.
Я не сомневался в том, что мы легко можем снести этот лагерь и, завладев орудиями (так как наша кавалерия подошла наконец к нам), окончательно довершить победу.
Но Кутузов судил совсем иначе и, несмотря на все мои старания склонить его к этому предприятию, успех которого так легко достижим, он остановил все войска, а затем повернул назад и возвратился в свой лагерь.
На все мои доводы он ответил так: «Вы знаете, что наши люди не умеют хорошо ходить в атаку, а я, будучи отброшен с перемешанными в беспорядке частями, легко могу понести полное поражение. Подумайте, ведь у меня только одна армия!» Трудно было рассуждать более односторонне, руководствуясь лишь излишней предосторожностью, более чем неуместной.
Настоящей же причиной его нерешительности были главным образом его обычная трусость, старость и тучность, всегда мешавшие ему в подобных случаях. Он изнемогал от усталости и жары, хотя последняя и действительно была невыносима; около 4-х часов дня я нашел Кутузова лежащим на горячей земле, задыхающимся от жары. Он был не в состоянии не только действовать, но даже и думать.
Мы ему сделали из турецких флагов маленькую палатку, и, когда он отдохнул и мог говорить, он искренно и в трогательных выражениях поблагодарил пехотных генералов, действительно заслуживших ее, тогда как кавалерийские генералы не только не получили никакой благодарности, но даже были очень дурно приняты. В данном случае Кутузов был совершенно прав.
В 10 часов вечера мы уже были в своем лагере.
Мы разбили все планы турок, но, к сожалению, не только не завладели их пушками, но даже потеряли одну свою, что служило некоторым помрачением нашего успеха.
В этом сражении русская пехота снова заслужила название стены, которое ей дал прусский король в Семилетнюю войну.
Я был свидетелем, как мои каре выдержали 3 или 4 кавалерийские атаки; как они в промежутках между атаками подвергались страшному огню; как люди, пораженные пулями или снарядами, падали, но прочие стояли неподвижно. Артиллерия также ни в чем не уступала пехоте.
Это сражение произвело большую сенсацию в Европе, и газеты говорили о нем с большим энтузиазмом, чего, впрочем, оно не заслуживало по славе. Не знаю, кто мне оказал дурную услугу, напечатав во французской газете (четверг, 5 дек. 1811 г.), что будто бы это сражение выиграно только благодаря моим распоряжениям. Так как это сообщение было не совсем верно, то оно меня очень опечалило. В этот день я исполнил только свой долг, и действительно я не смею ни в чем себя упрекать, мне удалось совершить то, чего мне так хотелось и чего бы я легко достиг, имея при себе кавалерию.
В войне с турками генералы, командующие пехотой, заключенною в каре, имеют мало средств отличиться, тогда как кавалерийские генералы могут сделать решительно все, что только захотят. Но наши генералы в этом сражении не захотели ничего делать. Я могу смело сказать про себя, не боясь быть обвиненным в самохвальстве, что, если бы я командовал армией, победа была бы полная и, может быть, этим сражением окончилась вся кампания, так как я бы овладел всем лагерем и пушками турок, а через 4 дня отправился бы в Шумлу. Турки, наверное, испугались бы и разбежались, а великий визирь уже через 8 дней не собрал бы и половины своей армии.
Мы потеряли 1180 человек. Потери же турок равнялись 2000 убитых; особенно они пострадали от огня нашей артиллерии, которая сильно поражала их, когда они переходили через наши каре.
Поведение нашей кавалерии не осталось неизвестным и в Петербурге. Государь приказал Кутузову представить об этом официальный отчет и указать виновных, но наш старый вождь восстал против этих строгих мер. Хотя кавалеристы были действительно виноваты, но их прежние заслуги и долговременные службы говорили за них, и потому Кутузов на запрос Государя отвечал, что те, которых непредвиденные обстоятельства сделали виноватыми, уже достаточно наказаны лишением наград, которых, он просил для них.
Получив такой ответ, Государь не забыл о нем, и когда через 4 месяца Кутузов вновь представил за боевые подвиги 7-й егерский и Белорусский гусарский полки, то Государь пожаловал егерям серебряные трубы, а гусарам в награде отказал, причем повелел передать Кутузову, что только новые удачи гусар могут изгладить воспоминания об их прежнем поведении.
Государь также повелел запросить Кутузова, правда ли, что многие для рекрутов еще не получили обмундирования.
Так как рекруты были в моем ведении, то я смело отвечаю, что если хотят, чтобы они были одеты, то обмундировальная комиссия должна была выслать вещи заранее, по крайней мере в июне, когда кампания еще только началась. На этом дело и кончилось.
Все эти мелкие подробности и пустяки были сообщены волонтерами. Адъютант Кутузова, гвардии капитан Кайсаров, отвозивший в Петербург донесение об окончании сражения, повез также с собой и письма, но не прочитал ни одного из них (как видно, Кутузов не обладал слабостью гр. Каменского), хотя военный министр Барклай и предупреждал его, чтобы он относился с большой осторожностью ко всему, что писали из армии.
Между этими письмами было и письмо Ланского, где он описывал разные происшествия, не пощадив никого. Его письмо облетело весь Петербург и стало примером неосторожности и причиной многих сплетен.
Занятое нами расположение после сражения, потеря одной пушки и двух зарядных ящиков дали возможность туркам составить реляцию в свою пользу. Г-н де ла Тур передал нам секрет наполеоновских бюллетеней, и вскоре мы увидели во всех французских газетах известия о том, что будто бы мы повсюду были разбиты и потеряли всю нашу артиллерию, что один из наших генералов был убит в своей карете и что после трех приступов Рущук был снесен и т. д. Когда через 4 месяца об этом заговорили с великим визирем, то он отвечал, что он не причастен ни к одной из этих реляций, а что они фабриковались в Константинополе.
Реляция Кутузова была очень коротка и скромна для нас, даже слишком скромна, так как он там говорил только о себе, не упомянув даже имени ни одного из генералов. Можно себе представить, как мы были этим шокированы. Он понял это, почувствовал свою ошибку и с тех пор изменил уже тон своих реляций.
Он ужасно беспокоился, как примут в Петербурге его реляцию; по убеждениям ли из-за политики, но реляция была принята прекрасно, и Кутузов получил портрет Государя, и все генералы (исключая кавалерийских) и многие из офицеров – награды, которые, впрочем, были очень дурно распределены и сделали больше недовольных, чем счастливых.
Я получил золотую шпагу, украшенную бриллиантами, но отказался от нее. Государь повысил в чин генерал-лейтенанта 9 генералов, бывших моложе меня, из которых только двое были надеждой армии, два даже ее стыдом, а остальные служили меньше меня. Государь давно, еще в Петербурге, обещал мне дать генерал-лейтенанта при первой возможности, или генерал-аншефа, и я написал ему, прося обещанный мне чин, который я должен был получить еще два года назад.
Несколько времени спустя после этого сражения один турок, Мустафа-ага, приближенный великого визиря, обыкновенно исполнявший все его поручения, явился к Кутузову, чтобы выразить известный знак вежливости. Заметив у Кутузова в петлице портрет императора и узнав, что он пожалован ему за Рущукское сражение, он с нескрываемой иронией и очень ипокритическим тоном произнес: «Я в восторге, так как наш великий визирь тоже получил бриллиантовую эгретку за то же сражение».
23 июня мы чувствовали себя совершенно покойно, и Кутузов отдал приказание начать постройку укрепления, которое пересекало бы как Черноводскую дорогу, так и равнину, по которой турки обошли наш левый фланг. 24 числа, в 11 часов вечера, он призвал к себе всех генералов и передал мне приказание, чтобы я вместе со своим корпусом и кавалерией немедленно перешел бы Дунай, а генералу Эссену он приказал остаться временно в Рущуке, вывезти всю артиллерию и продукты, а затем сжечь город и 26-го вечером присоединиться ко мне.
Все это было исполнено в необыкновенном порядке и в точности, что делает генералу Эссену большую честь.
В 2 часа ночи все войска были уже на своих местах, а 25-го вечером вся артиллерия, несмотря на то, что было более 150 пушек, была вывезена.
Несчастные болгарские жители Рущука и некоторые валахские купцы никак не ожидали, чтобы мы покинули город; многие из них имели ценное имущество, богатые товары, и все это они должны были потерять. Так как они нигде не могли достать себе повозок для перевозки вещей, то, несмотря на невыносимую жару, они сами, на своих спинах, перетаскивали все более ценное из Рущука в Журжево, а это составляло около 4-х верст пути. Мы с грустью смотрели на это печальное зрелище.
Кутузов присутствовал лично при нашем переходе через Дунай и все время выказывал ужасное волнение и нетерпение. Он до такой степени забылся, что позволил себе ударить шпагой одного офицера 29-го егерского полка. К счастью, этот офицер был на дурном счету, но во всяком случае поступок Кутузова остается таким же нетактичным, чтобы не сказать более.
Наконец 26 июня в 8 часов вечера, в городе никого не осталось, кроме гарнизона. Под прикрытием постов и при пушечных выстрелах, возвещавших наше отступление, все войска корпуса Эссена перешли мост и построились в боевом порядке на левом берегу Дуная.
Валы Рущука вовсе не были разрушены, потому что нужно было употребить по крайней мере месяц, чтобы их уничтожить, а то, что было там испорчено, в очень короткое время восстановлено было турками. Земляные валы, по своей давности постройки, стали так тверды, как будто сделаны из камня.
Город должен был быть подожжен со всех сторон только тогда, когда уже все войска будут выведены. Поручение это было возложено на генерала Гартинга, но этот бедный генерал, которому, кажется, всегда суждено быть неловким и несчастливым во всяком деле, за которое он принимался, и здесь поступил неудачно. Вследствие его неточных распоряжений огонь стал распространяться раньше, чем войска начали выступление, так что 7-ой егерский полк, который выступал последним, проходил по улицам среди пылающих домов. Не удался ему также и взрыв миной цитадели. Город сгорел почти совсем до тла, и мы были свидетелями этого зрелища, чудного и ужасного в одно и то же время. Дунай отражал в своих водах пламя пожара, свет которого был сильнее света луны, бывшей тогда во второй фазе.
Генерал Эссен пробыл в городе, пока все оттуда не вышли, и сам ушел последним. Как только он перешел мост, в одну минуту подняли все якоря, и мост течением стало относить на нашу сторону.
И так, проникнув с войсками почти до самых Балкан, мы вдруг покинули правый берег Дуная, и теперь, больше чем когда-нибудь, мир казался нам делом далекого будущего.
Это отступление от Рущука многие сильно критиковали; мы даже читали во французских газетах длинные рассуждения по этому событию, где Кутузова не очень щадили. Но я далеко не разделяю этого мнения. Кутузов поступил очень умно, покинув Рущук: во-первых, эта крепость, как я уже заметил, не вместит всю ту массу пехоты, которая была с нами, а во-вторых, если бы мы даже там как-нибудь и разместились, то при нападении турок (что действительно они намеревались сделать), мы слишком мало имели средств к обороне.
Если бы мы начали отступление тогда, то это дало бы им возможность окружить Рущук и Журжево, и мы могли бы потерять путь отступления. Единственная вина Кутузова состоит в том, что он не успел воспользоваться уничтожением турок после Рущукского сражения. Преследуя их безостановочно, он мог бы дойти до Шумлы и там уже совершенно рассеять их; тогда бы окончилась война, и были бы разрушены все турецкие укрепления, построенные великим визирем.
Тогда бы и дефиле у Пизанцы не были бы для нас препятствием, так как их некому было бы защищать. Кутузов должен был знать, что такое турецкая армия, когда она побита или ожидает этого.
Сначала мы думали, что при оставлении Рущука Кутузов руководился только указаниями двора, но затем мы узнали, что такое умное распоряжение было отдано им самим и что он сильно волновался, не зная, как будет принято в Петербурге известие о его действиях.
После нашего отступления от Рущука Кутузов послал в Слободзею генерала Войнова с Белорусским и 39-м егерским полками; Олонецкий полк возвратился в Турно, а остальная армия расположилась лагерем на левом берегу Дуная, причем левый фланг занял прежние Слободзейские укрепления, что около Журжево, а правый около самой деревни. Главная квартира разместилась в Журжево.
Великий визирь, собрав сколько мог войск, подошел к Рущуку, занял его и расположился около города; палатку его разбили в Мариатинской равнине.
Кутузов, зная энергию и предприимчивость визиря, не сомневался в том, что последний непременно захочет попробовать перейти Дунай, но так же, как и мы все, он предполагал, что место для переправы будет выбрано около Видина или около Ольты и Жии, но никто не ожидал, что все это произойдет перед самыми нашими глазами.
Предположение Кутузова еще более подтвердилось, когда он узнал, что Измаил-бей с 15 000 (часть которых была из армии великого визиря) действительно перешел Дунай у Видина. Тогда он отправил в Валахию Шлиссельбургский полк, Выборгский и 5 эскадронов Чугуевских улан, под командою Бенкендорфа. К этим силам он присоединил казаков Кутейникова полка, вызванных из Бессарабии.
В продолжение двух месяцев мы оставались в полном бездействии. Корпуса Эссена и мой составляли так называемые главные силы, в которых вооруженных не было и 15 тысяч человек.
Сначала предполагали, что корпус Эссена перейдет в Турно, а конница займет Ольту, но великий визирь предупредил нас и занял эти места. Кутузов же, не желая ослаблять себя новыми стычками, переменил дислокацию и послал Эссена в Слободзею, на место Войнова. За последнее время Войнов стал хворать лихорадкой, и хотя эта болезнь сама по себе совсем не тяжелая, он уже давно решил оставить службу.
Вызов его из Крайова еще более утвердил его в этом решении. Он испросил перевода в Яссы и там подал в отставку, которая и была ему дана, к большому сожалению всей армия, любившей его за энергию, деятельность, доброту и честность. С назначением Эссена вместо Войнова корпус Эссена был поручен генералу Булатову, но в уменьшенном на 5 эскадронов и 5 батальонов, составе. Флотилию расположили за 4 версты от Журжево, и казаков Грекова и Астахова поместили биваком на возвышенностях перед Мариатинской равниной, влево от Журжево.
Тем не менее Хамид-эфенди все время вел в Бухаресте с Италинским переговоры о мире, но так как мы не сходились на первом же пункте, т. е. о границах (турки хотели, чтобы границей был Днестр, а мы – Дунай, в чем огромная разница), то Кутузов, к своему крайнему сожалению, должен был заставить прекратить эти переговоры, и Хамид-эфенди возвратился в лагерь великого визиря.
Время двухмесячного нашего бездействия было для нас невыгодно, так как мы страдали от ужасной жары. Я не припомню в Молдавии подобного лета, оно мне скорее напоминало климат в С. Донато, но тем не менее, сравнительно с другими годами, в этом году у нас было мало больных.
Причиной такого благополучия, вероятно, было хорошее продовольствие солдат, тщательный за ними надзор, а главное – их не утомляли строевыми занятиями (что сильно опечалило ближайшее начальство). Благодаря этим заботам, вся армия провела в Валахии редко счастливое лето, оценив заботы Кутузова, она еще сильнее привязалась к нему.
Наш главнокомандующий и великий визирь посылали друг другу подарки в виде плодов и проч. От визиря их приносил к нам его доверенный и приближенный Мустафа-ага, а с нашей стороны это посольство исполнял молодой Антон Фонтон. В одно из его посещений лагеря великого визиря он имел с ним очень интересный и необыкновенный разговор, который я не могу не занести на эти страницы.
Когда Фонтон явился к нам, чтобы рассказать свою беседу с визирем, я, несмотря на все мое к нему доверие, не мог не усомниться в истине рассказываемого, но через 3 месяца сам визирь, передавая мне это происшествие, почти повторил слова Фонтона. Привожу весь их разговор дословно.
После нескольких вопросов о политике великий визирь обратился к Фонтону со следующими словами: «Передайте генералу Кутузову, что я уже давно чувствую, насколько сильно я его люблю и уважаю; так же, как и я, он честный человек, и мы оба хотим блага для нашей родины, но наши повелители еще молоды и наше дело руководить их интересами.
Давно пора покончить эту разорительную войну, которая оба государства ведет к падению. Всякая наша потеря невыразимо радует нашего общего врага и врага всего человечества, ужасного Наполеона, потому что это обещает ему более легкую победу. Придет и до нас очередь бороться с ним, но начнет он с вас; разве вы это не чувствуете?
Кутузов это отлично знает, но в Петербурге у вас есть враг более злейший, чем Латур-Мабур в Константинополе, – это ваш Румянцев, который обманывает своего повелителя и изменяет своей родине. Неужели он думает или хочет думать, что французы интересуются вами? Я вам сейчас покажу последнюю телеграмму, полученную мною от Латур-Мабура, где он советует мне не заключать мира и уверяет, что правый берег Днестра и Крым будут нашей границей».
За этой депешей он обратился к Раю-Габель-эфенди, который, вероятно, был очень поражен такой нескромностью визиря и, сделав дипломатическую гримасу, которая, наверно, ни одному из министров так хорошо не удавалась, отвечал, что он отослал эту депешу в Константинополь.
«Очень сожалею, – прибавил великий визирь, – что ее нет при мне, а то бы я вам доказал, что все, что я говорил, – истинная правда. Теперь же передайте Кутузову, что я перейду Дунай, опустошу всю Валахию, хотя мне и очень жаль ее несчастных жителей; я не буду останавливаться у крепостей, но длинными переходами и недостатком продовольствия доведу вас до утомления и погублю всю вашу армию. Не правда ли, что уж лучше заключить мир. Удовлетворитесь малым, и тогда мы можем быть союзниками. Это единственное средство спастись нам обоим. Все равно Дунай никогда не будет вашим, лучше мы будем воевать 10 лет, чем уступить его. Передайте все это Кутузову, моему другу, и не забудьте также ему сказать, что от нас зависит счастье и безопасность двух государств».
Трудно говорить с большим умом, ловкостью и прямотою. Кутузов, выслушав рассказ Фонтона, который передавал его при мне, воскликнул: «Где, черт возьми, этот лазский пират, не умеющий писать, научился всему этому?» Действительно, это было очень странно, так как многие из самых цивилизованных министров этой страны не настолько образованны.
Кутузов, человек умный и умеющий предвидеть все события, очень желал мира: он прекрасно понимал, что граница Дуная, которую Румянцев непременно хотел сделать нашей, являлась для нас непреодолимым препятствием, и в тех же обстоятельствах, в каких мы находились тогда, это желание было положительной химерой. Кутузов не мог противиться желаниям Румянцева, так как был уверен, что последний действует в силу приказаний Государя, но он ошибался.
Для такого человека, как Кутузов, куртизана и боявшегося сделать что-либо, могущее не понравиться двору, эта уверенность имела сильное влияние на все его поведение. Тем не менее он все-таки донес Государю весь разговор великого визиря с Фонтоном, выпустив только все, что касалось Румянцева.
Он сам мне сказал об этом, причем добавил, что в письме этом он не выразил своего взгляда и мнения. Тогда я признался ему, что я написал письмо полковнику Воейкову (которое он, вероятно, показал военному министру, где я говорил, что Бессарабия и часть Молдавии для нас необходимы и вполне могут нас удовлетворить и что турки, вероятно, согласятся уступить нам их, я прибавил, что я знал, что герцог Ришелье, бывший в переписке с Государем, писал ему уже об этом.
Сначала я опасался, чтобы Кутузов не рассердился за это сообщение, но вышло наоборот: он был в восторге; у него самого не хватило бы характера и энергии на подобный шаг, но узнав, что этот щекотливый вопрос уже затронут, он не колеблясь повел дело в том же направлении и собственноручно написал письмо военному министру.
Так как визирь выставил гораздо больше сил и выказал больше энергии, чем мы могли от него ожидать, то Кутузов принял разумные предосторожности, чтобы быть в состоянии отразить нападение неприятеля. Он испросил у Государя разрешения передвинуть к себе 9-ю и 15-ю дивизии, первую под начальством Ермолова, а вторую – Маркова, а также бывший на Днестре 6-й казачий полк отважного Сысоева.
Ходатайство Кутузова было удовлетворено, и он получил разрешение располагать этими войсками, если в том явится надобность.
Видя, что нечего опасаться за свой левый фланг, и зная, что визирь не собирается проникнуть в Бессарабию и что он никого не оставил в Силистрии, Кутузов приказал отряду генерала Денисова подойти из с. Табак к Слободзее, где тогда находился Эссен. Все меры, которые принял Кутузов в этих трудных обстоятельствах, делают ему большую честь: он так осторожно и обдуманно вел дело и действовал так хорошо, что у него все было готово вовремя.
Но уверенность Кутузова, что турки никогда не посмеют в его присутствии перейти Дунай, заставила его упустить некоторые предосторожности, соблюдать которые было необходимо.
Я уже говорил, что Кутузов довольно хорошо организовал шпионство, но у нас был еще вернее способ узнавать, что делалось в лагере визиря – это посылать туда своих людей с приказанием захватывать их пикеты. Семь раз мы предпринимали это, и каждый раз оно кончалось полным успехом.
Казаки Грекова производили эти нападения с необыкновенной смелостью и отвагой. Делалось это так: в три маленькие лодочки садились 10 казаков со своими лошадьми; ночью они переплывали Дунай и входили в турецкий лагерь. После каждого такого нападения они приводили нам двух-трех турок. Несколько раз наши казаки производили даже беспокойство в неприятельском лагере, и мы слышали стрельбу, продолжавшуюся очень долго, тогда как казаки с пленниками были уже дома.
Все эти набеги поручались уряднику Увалову, который в награду за свою службу получил офицерский чин и орден Св. Анны 4-й степени.
Во время нашего бездействия, под предлогом повидать своих старых товарищей, приехал в армию, из Царства Польского, генерал Уваров и прожил у нас целую неделю. Мы никак не могли понять настоящей цели его приезда, но подозревали, что он был секретно послан Государем, чтобы разузнать о недостойном поведении нашей кавалерии в деле под Рущуком, так как он часто возвращался к вопросу об этом деле.
Сражение при Слободзее
Спустя некоторое время в Бухаресте начали сильно говорить о переходе турками Дуная. В этом городе все знали о намерениях турок, но, в свою очередь, старались всегда вовремя предупредить и турок о наших преднамерениях.
Засс также сообщил, что об этом идут деятельные разговоры и в Видине, но, тем не менее, этот переход казался немыслимым вследствие недостатка у визиря средств для исполнения этого намерения. У него было только 2 или 3 больших судна и 10 маленьких лодок, которые он соорудил у нас перед глазами, на р. Лом.
Мы должны бы уничтожить или захватить эти суда, но сделать это пренебрегли, так как были твердо уверены, что визирь, будучи так близко от нас, не посмеет на что-либо решиться без того, чтобы у нас не приняли бы всех мер предосторожности. Если бы наша флотилия, скрытая за островами Дуная, была бы размещена выше нашего лагеря, то, двигаясь по течению, она при первом же известии о намерении турок перейти Дунай могла бы помешать исполнению их плана.
Если бы мы построили 3 или 4 редута в тех местах, где берег более удобен для высадки, и если бы у нас было побольше казачьих постов, я не сомневаюсь, что тогда мы бы избегли того стыда и опасности, которые были последствием нашей беспечности. Но в этих беспорядках я никак не могу винить одного Кутузова, так как мы все в данном случае виноваты. Сам так мало ожидал каких-либо военных действий и так был уверен в скором окончании кампании, что уже занялся вопросом о зимних квартирах, на которые я должен перебраться 1-го октября.
Хотя мы со своей стороны сделали все, чтобы облегчить визирю переход через Дунай, но надо отдать справедливость, что все его распоряжения и приготовления были так обдуманны и рассчитанны, что я смело могу сказать, что это было одно из самых блестящих действий турок, которые мне когда-либо приходилось видеть. Если бы этот смелый и энергичный мусульманин воспользовался своими первыми успехами и если бы он начальствовал над дисциплинированным войском, то он заставил бы нас удалиться от Дуная и мог бы войти в Валахию.
Левый берег Дуная вообще низок, а правый, напротив, высок, особенно вправо от Рущука, к западу. В пяти верстах от Журжево и в одной версте от Дуная находится небольшая возвышенность, на которой расположена деревня Слободзея. Возвышенность, удлиняясь от Дуная, тянется вправо и в пяти верстах от Слободзеи упирается в д. Милке, около которой протекает ручей того же имени, впадающий в Дунай.
Между этим ручьем, Дунаем и возвышенностью тянется болотистая поляна, часто затопляемая, окраина которой покрыта леском и мелким кустарником. В этом месте Дунай очень узок и посередине реки лежит островок, так что для перехода реки нет более удобного места, а его-то мы и пренебрегли укрепить.
Вот на этой-то поляне, весной совершенно затопленной, а тогда сухой и твердой, произошли интереснейшие события этой кампании. В ночь с 27-го на 28-е августа визирь отправил нескольких кирджалиев (это разбойники, пропащие люди) на левый берег Дуная, в четырех верстах от нашего правого фланга лагеря и в одной или двух верстах от редута, который мы построили перед р. Лом. Казаки, находившиеся на аванпостах, увидев высаживавшихся турок, оставили свои посты и поскакали к месту высадки.
Полковник Васильчиков, заведовавший в этот день аванпостами, захватив с собой резерв, поспешил к указанному казаками месту, а за ним спешно двинулся со Староингерманландским полком и генерал Сабанеев. Я тоже бегом поспешил туда, но дело было уже окончено. Наши выгнали этих 300 человек, посланных с целью только привлечь наше внимание и погибнуть тут же.
Многие из них были убиты, а остальные успели вскочить в лодки и спастись. У нас тоже было пять человек убито и ранено, из них особенно сильно был ранен майор Архангелогородского полка Риман.
Предполагали, что этим все и кончится, но около пяти часов утра, когда наши казаки снова хотели занять свои посты, они застали там турок, преспокойно расположившихся на левом берегу.
В двух верстах выше того места, где была их первая высадка, находился старый, полуразвалившийся редут, построенный в прошлом году Зассом, для защиты правого фланга корпуса, участвовавшего в блокаде Журжева [Журжи]. Великому визирю удалось в эту ночь перевезти на своих трех больших судах и шести маленьких лодках 4–5 тысяч янычар, которые, будучи уверены, что они обречены на погибель, стали противиться его приказанию, но тогда визирь велел силой усадить их в лодки, с помощью страшных угроз и даже побоев отправил их. Переправившись на левый берег, янычары сейчас же приступили к приведению старого редута в оборонительное положение.
Кутузов, узнав, что около его лагеря находятся турки, отправил на рекогносцировку Булатова с пятью батальонами войск, уже утомленных ночной тревогой. Люди эти были мало способны на что-либо серьезное, и это была большая ошибка со стороны Кутузова. В этом случае он отступил от своих рассудительных правил, о которых Фолорд в своих записках пишет: «Я ничего не считаю таким трудным, как переход через большие реки, будто исполнено хитростью или силою, особенно когда имеют дело с врагом неусыпно бдительным; но, тем не менее, их переходят, и редко случается, чтобы эти предприятия не удавались».
Мы не были особенно бдительны, и великому визирю легче удалось провести нас.
Мне кажется, что в этих случаях нужно непременно принимать одну предосторожность, которая, по-моему, должна дать превосходные результаты. Необходимо иметь в разных местах небольшие легкие лодочки, в которых можно было бы незаметно переправиться на другую сторону и узнать, что делается у неприятеля. Еще лучше расставлять небольшие отряды, в 200–300 человек, на близком один от другого расстоянии.
Эти маленькие отряды должны иметь постоянные между собою сношения и при помощи сигналов быстро соединяться к месту неприятельской высадки. Если неприятель высаживается в нескольких местах, то никогда не надо высылать против него слабые силы, так как они одни ничего не могут сделать неприятелю, сами же рискуют быть разбитыми. В этих случаях, когда успех для нас так важен и необходим, надо атаковать неприятеля своими лучшими войсками, и непременно значительными силами. В данном случае мы, имея главные силы собранными, посылали полки один за другим и все они были разбиты.
Я находился в это время в Журжеве у Кутузова, который был недоволен, что я участвовал в первом ночном деле и приказал мне остаться с ним. Мне показалось, что ему хотелось, чтобы героем этого сражения был Булатов, которому он очень протежировал и хотел его произвести в генерал-лейтенанты. Я вполне разделял его желание, но мне казалось, что он не должен был скрывать это от меня и лишать мой корпус возможности поддержать Булатова. Сам же я мог остаться при нем.
Генерал Булатов, человек смелый и предприимчивый, видя, что мы потеряли слишком много времени и что теперь для нас каждая минута дорога, отдал приказание атаковать неприятельский редут тремя колоннами: с правого фланга – 37-м егерским полком и Архангелогородским, в центре – Староингерманландским полком и с левого фланга – Старооскольским полком.
Атака производилась фронтальная, но если бы они знали получше местность и изучили бы начертание укреплений, которые во многих местах были начаты, но не были доведены до Дуная, то и увидели бы, что их можно было обойти с фланга, вдоль Дуная.
Этот ретраншемент был построен на небольшой, довольно длинной, но узкой возвышенности, и подойти к нему очень трудно, так как лес и мелкие кусты, покрывавшие эту местность, расстроили весь порядок наступления наших колонн и помешали им прибыть одновременно.
Булатов, вследствие ли своей поспешности или оплошности, не изменил диспозиции, и полки, построившись в каре, начали атаку, потащив за собой, между кустарниками, и свои пушки.
Полковник Шкайский добрался до левого фланга по гребню ретраншементов, которые он легко мог бы снести, если бы за ним следовала центральная колонна, но подполковник Жабокрицкий, командовавший Староингерманландским полком, был убит ударом сабли, и его полк, считавшийся одним из очень хороших, отступил, потеряв одно знамя.
Турки, преследуя их, выскочили из своих укреплений и зашли во фланг другим колоннам. Во время этого нападения особенно пострадал Старооскольский полк: у него была отнята пушка, которой они совсем не должны были брать с собой; 3 или 4 офицера полка были опасно ранены.
В это время предприимчивый Шкайский, пробираясь по гребню укреплений, продолжал свое наступление, и Булатов, видя это, приказал только что прибывшему 7-му егерскому полку поддержать Шкайского и начать новую атаку. Но атака не удалась, а командир полка Лаптев был сильно ранен. Тогда Булатов задумал предпринять в третий раз атаку, но на ее успех никак нельзя было рассчитывать, так как наши люди были уже сильно утомлены и не обладали уже той энергией для нападения, какой воодушевлены были турки для обороны себя.
После этих трех неудачных атак Булатов, подкрепленный всеми моими войсками, отдал приказание егерям засесть в лес, находившийся в 50 шагах от неприятельского укрепления; затем по берегу Дуная расположил батареи, которые анфинировали турок и заставили их понести большие потери, и, наконец, остальные войска поставил фронтом и открыл огонь.
От бесконечного огня 25 орудий большого калибра, которые визирь успел поставить на возвышенностях левого берега Дуная и из которых стреляли в продолжение 10 часов, наши войска тоже сильно пострадали.
Ахмет, следуя своему обещанию, отослал все лодки на правый берег и этим отнял всякую надежду на возможность возврата или бегства, чем и возбудил некоторое мужество своих войск; несколько янычар, взятых нами в плен, имели непростительную неосторожность выразить неудовольствие против визиря, сильно осуждая его за то, что, будто условясь с нами, он нарочно хочет всех их погубить.
Между тем нашей артиллерии удалось взорвать два турецких зарядных ящика, и взрыв этот произвел такое ужасное разрушение, что начальник турецкого отряда Эдин-паша, опасно раненый, решился бежать и на единственной лодке, оставшейся у левого берега, переплыл Дунай на другую сторону.
В этот день погибло до 1500 турок, из которых часть были убиты нами, а остальные в начале дела кинулись в реку и потонули. Некоторые пробовали переплыть Дунай на фашинах, но наша артиллерия тщательно оберегала берег, не допуская их к реке даже за водой. Положение турок было до того безвыходно, что прибывший из Петрик с пятью казачьими полками полковник Сысоев сам послал им предложение о сдаче.
На это они отвечали, что они явились сюда, чтобы побить нас, а не для того, чтобы складывать оружие. Эта тирада не улучшила их положения, и они не могли избегнуть той судьбы, которая их ожидала вследствие их необдуманных и слишком смелых действий.
Если бы мы остались на тех же местах еще 24 часа, занявши лес стрелками и выстроив на флангах сильные батареи для защиты берегов Дуная от нового десанта и не допуская ни одной лодки переплыть его, – можно не сомневаться, на следующий день все турки сдались бы. Такого мнения держались Сабанеев и я, а с нами соглашались все артиллерийские офицеры (Леонтович, Шереметев, Силич и др.), поведение которых в этом деле выше всякой похвалы.
Но меня удивило, что Булатов не был одного мнения с нами; это тем более странно, что он всегда был скорее склонен на слишком смелые предприятия.
В 5 часов вечера он прибыл к Кутузову и передал ему свои опасения потерять слишком много людей. Действительно, огонь батарей с турецкой стороны Дуная и перестрелки в лесу стоили нам очень дорого. Но теперь, когда успех был так обеспечен, было не время жалеть несколько людей. Кутузов должен был бы сам осмотреть местоположение, которое находилось от него всего в двух верстах. Но он был слишком утомлен, плохо выспался и, наконец, он не любил пуль.
У него его сон, лень, изнеженность стоят выше всего, даже выше долга. Смелый переход турок на левый берег Дуная заставил его совершенно потерять голову, и Кутузов, обеспокоенный нашим положением, целые дни проводил в своей палатке, грустный и молчаливый.
Не желая обращать внимания на то, что мы были гораздо сильнее турок и что мы могли дня через два-три ожидать еще подкреплений, Кутузов начал поговаривать об отступлении в Петрики, куда он уже и отправил свой вагенбург.
Если бы Кутузов отступил, то этим он открыл бы Валахию туркам, и тогда он должен был бы оставить Бухарест. Никогда еще мысль более малодушная и лишенная всякого здравого смысла не приходила в голову главнокомандующему, и, не вмешайся в это дело Сабанеев и я, он бы, пожалуй, привел ее в исполнение. Кутузов, хотя и отказался вскоре от своего намерения, но все-таки никак не хотел оставлять войска на прежних позициях. Роковой проект Булатова слишком согласовался с нерешительным и трусливым характером Кутузова.
К нашему сожалению, мы получили приказ занять позицию полукругом, позади турецкого укрепления, на расстоянии дальнего пушечного выстрела, на пустынном, тогда высохшем болоте, где мы и остановились биваком, построенные в каре, в самом неприятном ожидании. Через несколько дней мы получили подкрепление и стали намного сильнее турок.
В помощь к нам прибыли 8 батальонов 9-й дивизии (2 остались в Вагенбурге, 2 – в Бухаресте, а 6 резервных – в Одессе), а затем и 15-я дивизия.
Генерал-майор Сергей Ермолов, командовавший 9-й дивизией, весьма уважаемый, достойный, хорошего характера, но, пожалуй, не совсем подходящий для самостоятельного командования отдельным отрядом.
Генерал-лейтенант Евгений Марков, командовавший 15-й дивизией, был одарен природным умом и находчивостью; он обладал искусством держать свои войска в Необыкновенном порядке; он хотя и не получил большого военного образования, но имел привычку к службе и войне, что многим военным вполне заменяет знания. Марков был несколько раз ранен и, опасаясь еще раз быть контуженным, очень берег свою особу.
Его характер не отличался особенными положительными качествами, и он имел много недостатков: грубый, резкий, несправедливый с подчиненными, завистливый к товарищам; интриган с высшими лицами, всегда готовый испортить предприятие начальника с целью достичь каких-нибудь выгод для себя, считающий интересы армии за ничто, а свои личные – все, наконец, он ради выгод для себя готов был причинять зло другим. Он всеми был презираем и не любим. Он был страстный игрок и мало пренебрегал средствами, могущими добыть ему деньги.
В кампании 1806 г. с французами он потерпел полное поражение в Морунгенском деле, не выказав ни храбрости, ни способностей. В этом деле по его вине был убит полковник Оренто, прибывший в помощь к нему и чтобы поправить сделанные им глупости. По справедливости, его надлежало бы отдать под суд за такой поступок, как это было сделано с Сакеном за его поступок под Гутштатом, но Марков обладал умением силой разных низостей и интриг приобретать расположение адъютантов, директоров канцелярий и вообще всех тех, которые пользуются доверием начальствующих генералов.
Благодаря этим своим способностям ему удалось избежать следствия, назначенного военным министром, по розыску внезапно исчезнувших в Псковском полку, которым командовал Марков, сумм в 80 тыс. руб. Но ни при гр. Каменском, ни при Кутузове, приказание это не исполнялось, и дело на этом и покончилось.
Между тем из Бухареста прибыл Камчатский полк, из М. Валахии подошел гр. Пален со своими Дерптскими драгунами и Выборгским пехотным полком, который Кутузов должен был бы отправить на усиление генерала Засса, как имевшего слабые силы, подошел из Обилешти генерал Эссен с 8-м егерским, Украинским, Белорусским гусарским и 8-ю двенадцатифунтовыми пушками. Таким образом, все это вместе составляло массу в 22–23 тысячи человек, начальствовать над которыми Кутузов назначил меня.
Затем я вскоре получил, наконец, чин генерала от инфантерии, но больше всего меня радовало участие, которое принимали мой товарищи, подчиненные и солдаты в моем повышении. Это еще более заставляло меня ценить милость Государя.
Итак, я составил два корпуса: первый, правый, был под начальством Эссена, а второй, левый, – под начальством Маркова. Я также усилил отряд генерала Гартинга, который занимал четыре редута, прилегавших к самому левому флангу. Первый редут был на берегу Дуная, против р. Лом, а последний находился на возвышенностях Слободзеи; между этими двумя я построил еще два.
После Слободзейского сражения турки, как и следовало ожидать, перевезли через Дунай, на левый берег, свою кавалерию и артиллерию и расположились вдоль всего берега, начав строить укрепления. У них оказалось около 15 или 20 тысяч человек, между которыми 3–4 тысячи было кавалерии. Визирь со всей остальной армией, оставив лагерь у Рущука, перебрался на самый берег Дуная (правый), чтобы самому руководить операциями с занятых возвышенностей.
Если бы визирь воспользовался своим преимуществом, т. е. тем, что он в первую же ночь после сражения при Слободзее перевез через реку большую часть своих войск и атаковал бы нас на следующий день битвы, весьма возможно, что ему удалось бы нас отбросить. Тогда Журжево осталось бы под защитой только слабого гарнизона и турки, заняв его, легко могли бы проникнуть в Валахию. Мы были бы отрезаны от корпуса Засса и везде они внесли бы опасения и даже панику.
Но паника и без того уже проникла в Бухарест, где ей способствовал распространяться плохой надзор и французская и греческая партии. Много бояр, по обыкновению, исчезли в Трансильванию (куда они прекрасно знали дороги), и остальные готовились следовать их примеру.
Второе сражение при Слободзее
3-го сентября турки большими толпами вышли с левого фланга своего лагеря и, казалось, имели намерение направиться на дер. Мальку, находившуюся на возвышенности в 4-х верстах от нашего правого фланга, где они ясно видели, как мы заготовляли фураж и складывали сено в большие стога, что вызывало у них большую зависть. Но наши казаки заметили их, и тогда генерал Булатов, с тремя каре корпуса Эссена, отправился к ним навстречу и, после трехчасового сражения, в котором мы потеряли около 50 человек, турки были принуждены отступить.
5-го сентября вечером 2 или 3 турка, вообразив, что наши казаки хотят отбить их лошадей, которые за недостатком фуража должны были пастись на лугу, перед лагерем, произвели несколько выстрелов; казаки им ответили, и вскоре, как обыкновенно, на нашем правом фланге возгорелось довольно живое дело.
Я взял с собою три каре Булатова и, вместе с Эссеном, двинулся против турецкой конницы. В это время наши казаки, так мало проявившие свою деятельность 3-го числа и получившие за это выговор от Эссена, под начальством храброго Сысоева, которому не нужно было два раза повторять об атаке, произвели великолепную атаку, какую мне редко приходилось видеть у казаков.
Они в один момент опрокинули турок, взяли много пленных, захватили 3 знамени и порубили до 500 человек, среди которых погиб племянник визиря Гийж-ага, командовавший сначала в Никополе, а теперь приехавший сюда, чтобы повидаться с дядей. Наша потеря состояла в 70 казаках.
10 сентября у нас произошло серьезное дело. В ночь с 9-го на 10-е число турки построили сильный редут перед центром своего укрепления, очень близко от нашей первой линии. Эта постройка производилась так тихо, что мы узнали о ней только утром. Тогда мы, не ожидая никаких приказаний от главнокомандующего, совершенно произвольно начали наступательное движение, вызвавшее генеральное сражение, которое могло бы обратиться в решительное, если бы того захотел Кутузов.
Заметив, что значительный по размерам турецкий редут не был еще окончен и турки не успеют закрыть его с тыла, я решил его захватить.
Когда вся первая моя линия начала наступление, то турки толпою вышли из своего лагеря и напали на наш левый фланг. Эссен и Булатов не успели подойти на помощь, и тут-то началось кровопролитное дело, затянувшееся очень долго. Наши казаки произвели две блестящие атаки и причинили туркам большие потери, но и мы немало пострадали от огня неприятельских батарей, особенно от расположенных по ту сторону Дуная, причинивших нам немало потерь.
Вслед за сим, взяв с собою Староингерманландский полк и Петербургских драгун, я направился к редуту и занял передовую позицию на расстоянии половины выстрела; вместе с тем я выставил 22-пушечную батарею (из коих 6 были 12-фунтовые) и открыл огонь.
Видя это, Кутузов послал мне приказание отойти оттуда, а когда я явился к нему на возвышенность, он велел мне снова начать атаку. Тогда я приказал генералу Энгельгардту наступать со Староингерманландским полком, который так же, как и его командир, во время всей кампании вел себя необыкновенно смело и энергично.
Впереди я снова выставил 22-пушечную батарею и в первый раз присоединил к ним 8 полковых пушек; в общем это составило 30 орудий, которые, будучи хорошо направленными, причинили туркам огромные потери. На наши залпы турки отвечали выстрелами из своих 8-ми пушек, которые им удалось протащить в редут вместе с пушками из старого укрепления и с батарей левого берега. От этой массы выстрелов в воздухе стоял почти непроницаемый дым, а снаряды падали как град.
Во всей моей военной жизни я редко испытывал то, что пережил в этот день. Может быть, я был не на своем месте, но я чувствовал, что здесь было пропущено столько удобных и выгодных для нас моментов, что во мне явилась потребность разом все покончить; я прямо желал разделить участь моих храбрых солдат. Я давно уже заметил, что русский солдат, хотя по натуре сам и очень смел, но любит, когда его генерал идет вместе с ним.
Поставив на левом фланге каре 37-го и 45-го егерских полков, левее их Ливонских драгун, я предложил Эссену усилить правый фланг и стать рядом с Архангелогородским полком. Расположив таким образом войска, я отправился пешком осматривать редут и, находясь в 200 шагах от него, я увидел, что вход в него с горжи оставался совершенно открытым. Тогда у меня быстро родилась мысль приказать Ливонским драгунам заскакать большим галопом в тыл редута, а пехоте в это время напасть с фронта на оба фаса его.
Когда есть какая-нибудь возможность войти в ретраншемент, у которого горжа открыта, то этим укреплением можно легко овладеть с помощью кавалерии, что именно я и хотел сделать.
Я уже отдал все распоряжения, как вдруг получаю приказание от Кутузова отступить. Это уже повторилось во второй раз!
Никогда еще мне не приходилось так сильно сожалеть о необходимости такого пассивного послушания, которое, тем не менее, составляет главнейшую заслугу всякого военного.
В данном случае неисполнение столь несвоевременно отданного приказания, вызванного малодушием, нашло себе оправдание в тех обстоятельствах, в которых мы тогда находились, так как мои дела были не только в блестящем положении, но они, вероятно, окончились бы полной победой и взятием даже самого великого визиря, который находился тогда в редуте и был ранен в правую руку.
Хотя я и не мог предполагать, чтобы визирь находился в таком опасном месте, так как вообще визири не имели обыкновения присутствовать на передовых позициях и подвергать себя опасности, но в данном случае визирь, в силу необходимости, был во главе своего войска, чтобы первому подавать пример мужества, сражаясь среди огня.
Итак, если бы я не был остановлен Кутузовым, то, я уверен, что Ахмет был бы убит.
Около трех часов дня я отдал приказание об отступлении. Турки сделали то же, а на другой день они занялись достройкой своего редута, которую и закончили перед нашими глазами и закрыли горжу, поставив в редут 12 пушек. Можно смело сказать, что преимущество этого дня оставалось на стороне турок.
Вечером я отправился к Кутузову, жившему в 8-ми верстах от лагеря, куда он, кстати, приезжал очень редко. Генерал Марков и я, мы оба употребили все усилия, чтобы доказать ему весь стыд этого дня, и высказали, что для того, чтобы исправить эту ошибку, нам остается только ночью захватить этот редут, который не мог быть совершенно достроенным и, как я узнал, не был еще окончательно закрыт.
Мы порешили взять с собой 2000 человек охотников из корпусов Эссена и Маркова и в полночь произвести нападение, в успех которого мы могли надеяться, тем более, что оно должно быть совершенно неожиданным, а турки обыкновенно после большого сражения отдыхают, не принимая никаких предосторожностей для охранения себя.
После трехчасового старания с нашей стороны, чтобы склонить Кутузова на разрешение этого нападения, мы добились, наконец, что он сказал нам (вероятно, чтобы иметь возможность хорошо выспаться), чтобы делали что хотим.
Марков сейчас же отправился собирать своих 1000 охотников, которые в одну минуту и были готовы; я же медлил собрать другую тысячу из корпуса Эссена, так как немного подозревал то, что действительно и случилось, а именно, Кутузов прислал мне отмену своего разрешения, а сам уснул.
Нет ничего неприятнее для генерала, подчиненного другому, как иметь начальником человека безрассудного и боязливого; уж лучше начальнику быть менее талантливым, но непременно более предприимчивым.
Я никогда не страдал так нравственно, как в конце этой кампании. Кутузов заставлял меня сожалеть о кн. Багратионе и даже о гр. Каменском, хотя он был умнее первого и талантливее второго.
Через три-четыре дня после этого дела турки выстроили еще один редут перед своим левым флангом. Эти два редута прекрасно защищали не только их лагерь от каких-либо нападений, но даже и фураж, которым теперь они могли пользоваться как между редутами, так и около большого укрепления.
Генерал Турчанинов доказал нам, что производство набега на ту сторону Дуная не только возможно, но даже можно рассчитывать и на полный успех. Сам он стоял в Турно, имея пред собой турецкий отряд в 400 человек. Сначала этим отрядом командовал Гийж-ага, племянник визиря, убитый 5 сентября, а затем начальство над отрядом принял предводитель разбойничьей банды, составивший себе репутацию храбростью; впрочем, все его подвиги заключались лишь в том, что он, находясь в редуте, построенном против редута Турчанинова, что при устье р. Ольты, в продолжение дня раз 200 или 300 стрелял из орудий.
15 сентября Турчанинов перешел Дунай в 5-ти верстах ниже Никополя, у с. Муссели, и разрушил довольно значительные магазины турок, при этом разбил и турецкий отряд в 400 человек, охранявших их; из них до 100 человек легло убитыми и очень много попало в плен. Покончив с этим делом, Турчанинов преспокойно вернулся через Никополь в Турно. Вскоре после этого лагерь турок стал заметно уменьшаться и совсем исчез.
При нападении в отряде Турчанинова находились 50 человек Олонуцкого полка, 50 казаков и 50 арнаутов. Он вовсе не обращался к Кутузову за разрешением этого набега, так как был уверен, что не получит его.
Чтобы отнять у турок всякое желание проникнуть в с. Мальки через наш правый фланг и разорить эту деревню, которая была для нас единственным источником фуражирования, я построил 4 редута, из коих последний был самый маленький, но зато и самый полезный; он был построен на возвышенности, в 250 саж. от Дуная.
Из этого редута я сделал настоящую крепость и поставил туда 10 орудий. Возвышенность была покрыта кустарниками и прекрасной травой, весьма заманчивой для турецкой конницы, которая уже давно израсходовала свои запасы фуража и питалась только травой, находившейся около их лагеря.
Эти вновь построенные редуты привели турок в полное отчаяние, и они хотели уничтожить мою маленькую крепость, построив новый редут в 200 саж. от нашего, а также выставив батарею на правом берегу Дуная, с орудиями большого калибра. Но, видя, что огонь их мало нас беспокоит, решили окружить наш холм редутами и затем атаковать его.
В этом деле мы потеряли 80 человек, из которых нам особенно пришлось сожалеть о майоре Выборгского полка Змееве, командовавшем нашими стрелками. Он всегда отличался мужеством и храбростью и, по своей постоянной неустрашимости, кинулся в самую середину сражающихся у Дуная и здесь был сильно ранен, исколот штыками и взят в плен вместе с другим офицером и 30-ю солдатами. Он был отведен к визирю, который его хорошо принял и приказал его лечить и ухаживать за ним, а также и за его товарищами по несчастью. Как бы поступили у нас при подобных обстоятельствах?
23 сентября турки имели дерзость среди дня построить редут на берегу Дуная, в 600 шагах от нашего и в 300 от моей крепости, скрытой кустарником. Я известил об этом Кутузова и, не ожидая уже от него приказаний (как наученный опытом), сам отдал приказ генералу Булатову снести этот редут.
Майор Дренякин с 7-м егерским полком и майор Бугнигский с 300 солдат Архангелогородского и Старооскольского полков живо снесли его ударом в штыки, а в то же время Сысоев с казаками, гр. Мантейфель с Петербургскими драгунами и генерал Ланской с Белорусскими гусарами блестящим образом атаковали турецкую конницу.
Этим днем гр. Мантейфель совершенно искупил все свои слабости и ошибки в Рущукском сражении, а Белорусский гусарский полк вернул себе снова свою прежнюю репутацию. В этом деле, где все наши войска блестяще вели себя, мы потеряли 400 человек, потери же турок были весьма значительны, одних албанцев погибло в редуте и потоплено в Дунае до 700 чел. Полученная нами добыча была весьма значительна.
Ночью, чтобы сменить сражавшиеся войска, для охранения берега Дуная я послал Белостокский полк. По несчастной случайности патруль наших егерей заблудился и, приняв Белостокский полк за неприятеля, начал стрелять по нему. Эта страшная ошибка была сейчас же замечена офицером, и огонь был остановлен, но жертвой этого заблуждения было 16 убитых солдат со своим командиром полка генералом Гинкулем.
Человек лет 50, постоянно служивший или комендантом или плац-майором, но никогда не бывавший в боях, Гинкуль только накануне прибыл в полк и радовался, что может приобрести опытность в военном деле, но учиться было уже поздно. Одна из пуль попала ему в сердце.
После дела я велел построить еще одно сильное укрепление на Дунае и этим отнял у турок всякую возможность добывать себе фураж.
Пленные и дезертиры турки решительно объявили нам, что они терпят во всем лишения и что вообще они недовольны своим положением. Визирь их удерживал силою на левом берегу Дуная, так как через дезертирство он потерял чуть не половину своей армии. Вообще, у турок мало отдельных дезертиров и недругов, но паши и аги, имеющие свои собственные войска, теряют целые банды, которые уходят от них, когда к тому представляется удобный случай или когда климат делается для них слишком суровым.
Мухтар и Делли-паши, имевшие в нашей кампании 12 000 албанцев, не сохранили у себя и 2500 человек, из которых они потеряли большую часть 23 сентября. Эти два паши, которых визирь никак не мог принудить перейти на левый берег Дуная, расположились около Рущука только с 300 человек, были вынуждены отдать визирю всех остальных своих людей.
У визиря осталось только 15 тысяч, из которых 3500 было конницы, лошади которой были очень худы и изнурены.
Не проходило ни одного дня без того, чтобы у нас не происходило боя или перестрелки, так что мы смело можем сказать, что мы сражались с самого перехода турок через Дунай до их сдачи – словом, 94 дня подряд.
Хотя все это время мы были на биваках и почти всегда находились под ружьем, у нас было мало больных, в войска даже присылали на поправку значительное число выздоравливающих из госпиталей. Никогда, кажется, наших солдат так хорошо не кормили, не берегли и не утомляли, как во времена Кутузова. Благосостоянию также много содействовала и погода, так как ужасающая жара, бывшая роковой для наших войск, сильно уменьшилась.
Первоначально визирь, совершая свой смелый переход, имел целью помешать нам сделать то же самое, но теперь, по прибытии с Днестра двух дивизий и 6 казачьих полков, он опасался, как бы мы сами не перешли в наступление. Он, конечно, не знал, что нам строго приказано было вести только оборонительную войну и что сам Кутузов, по своему характеру, не способен был ни на какое предприятие.
Визирь хотел снова перейти Дунай и занять зимние квартиры, когда время года уже не позволит нам двигаться; но когда он увидел, что мы совершенно спокойно оставались на наших прежних позициях, то он решился построить еще несколько редутов и подземных галерей и оставить на зиму, на этой стороне Дуная, 10 тысяч человек, что для нас было бы весьма стеснительно. Такое же приказание визирь отдал Измаил-бею, находившемуся около Видина.
Если бы туркам удались все их планы, то мы были бы принуждены окружить их и усиленно наблюдать за ними, что, конечно, было бы слишком утомительно для наших войск и мы бы понесли большие потери; в другом случае нам пришлось бы вести правильную осаду против этих двух укреплений.
Если бы визирь имел намерение помешать нам действовать наступательно, ему не следовало высаживаться у Слободзеи и утверждаться на острове Кошара, перед Рущуком, под его орудиями, а лучше было бы принудить нас остаться на месте, хотя нам только и оставалось так поступить.
Вот уже прошло 6 недель, а мы все еще стояли друг против друга. Такое положение становилось утомительным, скучным и, наконец, прямо постыдным, тем более, что у нас было много выходов и все более или менее хороших, но Кутузов ни на что не решался. Армия роптала, а генералы были в полном отчаянии.
Марков, Сабанеев и я, мы долго уговаривали нашего старого главнокомандующего решиться на наступательное действие, так как мы твердо были уверены в успехе, что действительно и случилось, но Кутузов ничего не хотел слушать, и мы только понапрасну теряли время и свой труд.
Он по целым дням не выходил из своей палатки, проводя время в еде, тратя на свой обед по 3 часа, а затем 2 часа давал на отдых своим глазам и так пропадал весь вечер; утром было то же самое: он вставал в 10 часов, слушал важные бумаги и делал разные заметки, что нередко занимало у него время до обеда. В течение всей блокады он ни разу не посетил ни редутов, ни войск! Так нельзя командовать армией, но зато он был счастлив.
Когда подошли последние эшелоны 15-й дивизии, то они заняли Слободзею, Калараш, Обилешти, Родован и пр.; все эти отряды были под начальством старого генерала Гампера, отважного и деятельного генерала.
Мы опасались, чтобы турки не перешли Дунай в Туртукае, где можно было очень удобно высадиться, а затем уже по левому берегу Аржицы идти прямо в Бухарест. По дороге туда не было ни одного ручейка, но были возвышения, которые могли бы помешать движению конницы.
По правому берегу можно было бы также из Туртукая попасть в Петрики, где был наш вагенбург, и, обойдя с обеих сторон понтонный мост, который мы имели в Негоешти, занять его 500 всадниками, пройти мимо Ольтеницкого редута, откуда наша пехота не могла бы преследовать турок, могли бы сжечь этот мост и произвести панику в Бухаресте.
Чтобы предотвратить эту катастрофу, Кутузов признал необходимым принять серьезные меры и приказал восьми судам нашей флотилии спуститься по реке и стать против Туртукаи; затем послал в Корнажи, по правому берегу Аржича, полковника Грекова 8-го с казачьим полком; Гампер был послан в Лунке, где ему приказано перейти мост и стать в Негоешти. Таким образом, отряды Гампера и Грекова соединялись в Слободзее и в Калараше, также установлено сообщение за происходящим в Силистрии.
Вскоре мы узнали, что в этом городе было не более 300–400 вооруженных людей, а остальные жители города были заняты жатвой; в Туртукае же оставался лишь слабый отряд, не имевший даже пушек.
Тогда Кутузов поднял вопрос, чтобы Гампер со своими отрядами перешел Дунай у Силистрии или у Туртукая и, после того как он займет эти места, двинуться по Шумлинской дороге до самого Разграда, заняв который прекратить сообщение обозов с армией визиря. Так как это был последний город, через который турецкий обоз приходит в лагерь визиря, то такая демонстрации заставила бы его вернуться.
План этот был, бесспорно, хорош, но все-таки он не был лучшим из тех, которые можно бы составить в нашем положении из сведений, которые имелись: видно, что, во-первых, визирь перевел все свои войска на левый берег Дуная, чтобы остановить дезертирство, вследствие которого он ежедневно терял много людей; во-вторых, что на правом берегу остались только купцы, прислуга, члены Дивана и дипломаты со свитой, не столь отважной, сколь малочисленной; в третьих – визирь хотя и оставил на правом берегу свою палатку и экипаж, но сам поместился в лагере; и в четвертых – для защиты Дивана и дипломатов не было ни редутов, ни других укреплений.
На основании этих данных мы составили следующий план: в одну ночь прекратить сообщение через Дунай, послать корпус в 4–5 тысяч на правый берег Дуная и с рассветом самим напасть на турецкий лагерь.
Мы долго не могли склонить Кутузова на утверждение этого плана; Марков беспрестанно являлся ко мне, и мы вдвоем шли к главнокомандующему, который на все наши доводы часто даже ничего не отвечал. Сабанеев и адъютанты умоляли меня не терять драгоценного времени. Наконец Кутузов согласился, но только с непременным условием вернуть отряд Гампера.
Это было совершенно лишнее, но раз уже начальник имеет такой слабый и нерешительный характер, какой был у Кутузова, и когда он не надеется на силу своих доводов, он всегда рад тянуть время, называя это выигрышем времени.
Экспедицию эту Кутузов поручил генералу Маркову, который отправился на рекогносцировку берегов Дуная и в 20-ти верстах выше нашего лагеря и в 5-ти от нашей Батинской позиции нашел сухое место, весьма удобное для высадки при переправе. При тщательном осмотре всего берега он не нашел ни одного турецкого пикета.
Из М. Валахии потребовали находившиеся там 6 баркасов, которые должны были служить для охраны высадки. Из Турно подогнали все находившиеся на р. Ольте суда, и когда все уже было готово, мы убедились, что со стороны турок не было сделано никаких препятствий, но мы могли его иметь со стороны Кутузова.
В ночь на 29 сентября генерал Марков уехал из лагеря и еще до рассвета прибыл в дер. Петрошаны, где он мог спокойно оставаться, не будучи замеченным неприятелем. Кутузов назначил ему 14 батальонов, 15 эскадронов, 2 полка казаков и 20 двенадцатифунтовых пушек, что в общем составляло около 9000 человек, т. е. ровно вдвое больше, чем было нужно.
В ночь на 30 число он должен был переправиться через Дунай в дер. Петрики и 1 октября, с рассветом, быть уже в турецком лагере. Но флотилия опоздала, и Марков сделал большую ошибку, прибыв на место раньше нее. По-видимому, он составил неправильный расчет, иначе она должна была прибыть вовремя. Оставаясь совершенно один в деревне и не будучи скрыт никакой возвышенностью, за которой, в случае необходимости, мог бы укрыться, он легко мог быть замечен турками, но, к счастью, у них не было ни пикетов, ни патрулей по всему берегу.
Целое утро 1-го октября прошло в бесплодном ожидании перевозочных средств, так как прибыла только половина назначенных судов. Тогда Марков, чтобы не терять времени, решил начать переправу днем, на имевшихся судах. Казаки переправились вплавь и уверили, что турки не имеют ни малейшего подозрения о нашей переправе. Лодки были очень малы и вмещали мало людей, вследствие чего переправа продолжалась целый день и даже ночь на 2 октября. (Большие суда прибыли только к вечеру.)
На левом берегу оставались только Ливонский драгунский полк (который Марков отослал обратно), 8 эскадронов гусар и 10 пушек. Переправа продолжалась 36 часов.
Казаки успели уже овладеть неприятельским обозом и фуражом, и в лагере турок появились признаки паники. Марков начал сильно опасаться за удачу переправы, которая тянулась слишком долго.
Между тем переправившихся ночью 8 батальонов и 600 казаков было для него более чем достаточно, но он хотел дождаться гусар, а тут, как нарочно, начались разные неудачи с судами. Некоторые из них разбивались друг о друга, другие наполнялись водой и тонули, через это пришлось потерять еще один день, в который визирь мог собрать свои войска с левого берега и построить 3 или 4 редута, которые спасли бы его.
По совету генерала Дехтерева Марков наконец двинулся вперед. Это было 2-го октября в 7 часов утра. В это время наши казаки захватили турецкого курьера, посланного визирем Систовскому коменданту с благодарственным письмом за предупреждение об отправлении Зассом 6-ти судов.
Наши казаки уже заняли возвышенности. Когда же визирь послал узнать о положении дел, то посланные им или не потрудились хорошенько осмотреть, или они действительно ничего не видели (все регулярные войска Маркова были скрыты в глубине), но они объявили визирю, что, кроме нескольких казаков, которых они приняли за дозорных флотилии, других войск нет.
Тогда визирь счел совершенно достаточным переправиться с 500 турок через Дунай и прогнать казаков. Это и был единственный отряд, с которым Маркову пришлось сражаться.
Визирь упустил из вида главное правило, которым надо руководиться при переправе рек: никогда не надо раньше утверждаться на противоположном берегу, покуда не будет обеспечена переправа с другим берегом, т. е. не будет занято место или построено укрепление для прикрытия переправы.
Если бы визирь построил целую цепь укреплений от Лома до Дуная, то ее трудно было бы прорвать и он, по крайней мере, мог бы всегда отступить к Рущуку.
Марков достиг турецкого лагеря только около 10 часов утра; он сделал 15 верст по возвышенностям, совершенно на виду у неприятеля, но турки не заметили его. С такими врагами можно легко стать героем, и Марков, который по натуре своей никогда не был героем, сделался таковым только благодаря добрым османам.
Он только тогда был замечен турками, когда ворвался в их лагерь. 500 турецких всадников напали было на наших казаков, но, увидев подходящую пехоту, обратились в бегство, тогда наши гусары бросились их преследовать и настигли в самом лагере.
В этом маленьком деле у нас не было и 30-ти убитых и раненых.
Можно себе представить то мучительное беспокойство, которое мы переживали во время этого бесконечного, как нам казалось, перехода Маркова, и ту радость, которую мы испытали при виде его успехов. Никогда еще на войне военным не представлялось зрелище более прекрасное и забавное (если можно только так выразиться).
С того холма, возвышающегося на огромной равнине, по которой протекает Дунай и на которой расположены наш и турецкий лагери, было отлично видно, как наши каре пехоты со всех сторон врывались в турецкий лагерь, а кавалерия преследовала и рубила саблями 200 или 300 несчастных, спасавшихся в своих туфлях в Рущук. Лошади, верблюды, экипажи – все это было взято нами. Ужас и беспокойство царили среди неприятеля, тогда как наша армия громкими криками «ура!» приветствовала победителей.
Добыча была огромная, турки ценили ее в несколько миллионов пиастров. Мы взяли 8 пушек, 3 большие мортиры, привезенные из Рущука, которыми они хотели бомбардировать наш лагерь; множество съестных припасов, несколько магазинов пороха, огромное количество патронов, снарядов, 50 кладовых с платьем, оружие, пики и разные драгоценные вещи, экипажи и палатки визиря и старших офицеров его армии, министров и членов Дивана, которые всегда сопровождали визиря; ящики с золотом и серебряными значками, которые визирь раздавал солдатам за отличие. Мы забрали верблюдов, лошадей и даже розовую воду, которую нашли в изобилии.
Теперь, когда лагерь был взят, позиции заняты (что было делом получаса), все лодки турок, бывшие на правом берегу, были также захвачены, турки, расположенные на левом берегу, были окончательно окружены и блокированы.
После сего Марков должен был бы оставить 2 батальона с несколькими казаками и артиллерией на тех возвышенностях, где он находился, а самому с остальными войсками двинуться в Рущук, куда он вошел бы так же легко, как и в лагерь турок, так как ворота были открыты, и в городе никакого гарнизона не было. Мухтар и Вели-паши (как мы уже видели), расположившись лагерем около валов, удалились, и только вечером, убедившись, что ни одного русского нет в городе, они вернулись и снова заняли его. Река Лом была тогда очень мелка и повсюду проходима вброд, и если она и могла составлять какое-либо препятствие, то единственно в том месте, где находился Марков.
Если бы Рущук был занят, то на другой же день весь лагерь, вся неприятельская армия должны были бы сложить оружие. Визирь не имел бы никакой возможности спастись, и это был бы первый пример взятия в плен визиря русскими. Слава и успех русской армии достигли бы высшей степени. Аустерлиц и Фридланд тогда бы померкли; разнеслась бы молва, что мы взяли всю турецкую армию (конечно, умалчивая, что она состояла из 15 тысяч), так как всякий предполагал бы, что визирь не берет с собой менее 100 тысяч!
Я советовал Маркову не терять своих преимуществ и предсказывал легкую возможность взятия Рущука. Марков отвечал, что таково и его намерение; но этот человек не был способен рисковать чем-либо; он был счастлив предшествовавшими удачами и знал, что будет награжден за них, а до остального ему не было никакого дела. Из этого видно, что на войне характер и способности генералов могут оказывать большое влияние на события.
Как часто непонятно слагаются события и случайности на войне! Как часто несправедливо и незаслуженно раздаются милости и награды! Кутузов и Марков были осыпаны ими; правда, эта слава скоро была отнята у них теми, которые были в состоянии их судить и которые знали все подробности этой кампании, но все-таки сначала их превозносили до небес.
Кутузов, после целого ряда непростительных ошибок, вдруг видит себя увенчанным победой, не принимав даже участия в инициативе, плодом которой была победа! Месяц тому назад я жаждал перехода через Дунай, за что я дал бы ему фельдмаршальский жезл, и если он не удостоился его обрести тогда, это не была моя вина, так как я сделал решительно все, чтобы уверить его без всякого труда не только делом, но даже и мыслью.
Марков, человек во многих отношениях не заслуживающий особенного уважения, также и в отношении своей личной отваги и храбрости, одно время стоял наравне с самыми великими генералами не только в России, но даже и в Европе. Он получил высшие военные награды за то, что, когда представился удобный случай, он, вместо того чтобы воспользоваться им, сделал все, чтобы пропустить его. Если бы его судили так строго, как он заслуживал, то он, наверное, не был бы так награжден.
В плен было взято около 300 человек, которых отправили в лагерь к Кутузову. Среди пленных находился и заведующий провиантской частью, до сих пор еще никогда не выходивший из Константинополя.
Этот провиантмейстер, уверенный, что у нас ему непременно отрежут голову, ужасно волновался; когда же он убедился, что ему не хотят причинить ничего дурного, и Кутузов принял его очень ласково, он пришел в неописуемый восторг и, задыхаясь от смеха, начал рассказывать нам все подробности бедствий, постигших его самого и его товарищей по несчастью.
Он был очень опечален известием, что Кайя-бей (Голиб-эфенди) и князь Мурузи успели спастись. Он посвятил нас во все мелочи организации снабжения турецкой армии жизненными припасами, что показало нам, что офицеры этой части у турок гораздо искуснее наших в деле снабжения войск, что воображение наше положительно отказывается представить себе.
Оказалось, что визирь тоже был в лагере турок, и Марков, пропустив случай завладеть Рущуком, должен был бы принять все предосторожности, чтобы не дать бежать Ахмету.
Марков должен был бы все турецкие лодки занять егерями и заставить их всю ночь плавать по Дунаю, но он не подумал об этом, а Кутузов не отдал никакого приказания, хотя Сабанеев и я, мы оба просили об этом.
Наша флотилия, посланная для необходимой диверсии около Мариатина, ниже Рущука, не могла быстро возвратиться обратно, так как этому мешало течение реки, и она прибыла только 3-го октября, когда было уже поздно. Визирь бежал в Рущук в 9 часов вечера; погода была туманная и дождливая.
Выйдя никем не замеченный из лагеря, он бросился в маленькую лодку и с помощью двух храбрецов достиг города. Я предупредил об этом Кутузова, говоря ему, что Ахмет найдет способ бежать, на что Кутузов мне отвечал: «Я бы этого очень желал, так как у меня будет с кем вести переговоры о мире, которого я так хочу». Признаюсь, что глубина этих политических соображений была выше моего ума.
Если бы нами командовал Суворов, можно было бы, наверное, ожидать, что мы бы не были в таком положении, как теперь, но если бы, даже случайно, мы были бы поставлены в такое положение, то после успеха Маркова Суворов, наверное, был бы в Шумле, а может быть и дальше.
Весть о взятии турецкого лагеря быстро распространилась но всей стране и произвела необычайную панику. Невозможно описать все, что творилось тогда у турок: многие жители бежали из своих деревень, Шумла оставлена без защиты, беглецы возвращали транспорты обратно и вернули войска, отправлявшиеся в лагерь визиря. 20 наших казаков в Разграде могли бы изгнать жителей и завладеть крепостями, а через 10 дней наши аванпосты могли бы соединиться с аванпостами Гампера и Грекова, перешедшими Дунай, один у Силистрии, а другой у Туртукая.
Визирь спасся в Рущуке, но его легко можно было заставить снова сдаться, если бы только один казачий полк, несколько драгун и батальона два пехоты, оставленные в Мариатине, отрезали бы ему дорогу из Туртукая, а заняв Пизанцские дефиле, они также отрезали бы ему путь в Разград. Но Кутузов не хотел прибегать ни к одному из этих способов, так как он опять повторял, что если визирь будет взят в плен, то некому будет вести переговоры о мире.
Спасаясь в Рущук, визирь приказал укрепить позицию у Кадыкиоя, где было 5 редутов и ни одного защитника. Марков, конечно, должен был отправить туда в самый день взятия турецкого лагеря 3 или 4 батальона, но он не сделал этого.
Визирь, придя в себя после первых страхов, отправил туда Джаура-Гассана, который и собрал там около 2000 беглецов и 2 пушки; наши казаки имели с ними большое дело.
Я посоветовал Кутузову приказать Маркову отправить в Кадыкиой генерала Удолина и полковника Иванова, отважных и деятельных офицеров, с 38-м и 10-м егерскими полками. Марков послушался, но только он непременно хотел сам участвовать в этой экспедиции. С этих пор, я предвидел, экспедиция не будет иметь успеха. И я не ошибся.
Джаур покинул 4 редута, а сам заперся в пятом, который легко можно было бы снести, так как он уже был в нескольких местах разрушен выстрелами. Храбрые егеря, воодушевленные воспоминанием о приступе Ловчи, просились наступать, но Марков, осмотрев издалека редут, решил отступить, под предлогом, что он мог быть отрезанным войсками, находящимися в Тырнове, что в 80 верстах от Рущука, где, кстати, никого не было. Оправдание было еще более постыдно, чем само отступление.
Марков приказал пехоте кричать «ура!» и отступил на другой день. Армия воспела его в своих песнях, но ведь песня не берет Кадыкиоя, который так необходимо было занять.
Турецкая армия, остававшаяся на левом берегу Дуная, ежедневно получала провизию с правого берега, но на другой день перехода Маркова она осталась без фуража, без провианта и без дров. После бегства визиря и старого паши Корали-али, который спасся вместе с Ахметом, молодой Чапан-оглы остался один командовать армией.
Мы не сомневались в том, что этот блокированный турецкий корпус, лишенный подвоза продуктов и не имеющий никаких надежд на спасение, должен сдаться нам через несколько дней, но мы ошиблись в наших ожиданиях.
Визирь уверил Чапана-оглы, что он соберет войска и отбросит Маркова, но не так то легко было изгнать 8000 русских, укрепленных на возвышенностях, так как Марков на другой день взятия лагеря приказал выстроить 5 редутов, из которых один был настоящей крепостью. Для того чтобы прогнать русских из их укреплений, нужно было по крайней мере 50 тысяч, а визирь не мог набрать и пяти.
Я уже довольно часто описывал ум и военную организацию турок, чтобы снова повторять, что после такого сильного поражения, которое понесла турецкая армия, ни один паша не решится рисковать чем-нибудь подобным.
Несколько турок, зная, как у нас обращаются с пленными, бежали к нам и рассказывали, что все те турки, которые уже видели у нас в крепостях, не желали бы ничего лучшего, как сдаться, но что все янычары были уверены, что мы всем им отрежем головы или отнимем все их имущество и оружие, составлявшее все их богатство.
Что бы ни руководило турками, заставляя их терпеть всевозможные лишения, чтобы только не сдаваться, мы должны признаться, что стойкость и твердость, с которой солдаты переносили все страдания, были достойны восхищения. Никогда еще турецкая армия не была в таком ужасном положении. Уже через три дня после нашего перехода через Дунай они стали есть своих лошадей, поколевших от голода; эта отвратительная говядина продавалась сначала по пиастру за фунт, затем дороже, и они, не имея ни дров, ни соли, должны были есть ее сырой.
Следствием этой ужасной пищи была сильная дизентерия, которая ежедневно уносила 40 или 50 человек. Им было трудно бороться с этой болезнью, так как у них в лагере не было ни докторов, ни медикаментов. Умерших своих они хоронили очень поверхностно, и поэтому от могил шел страшный смрад, который, соединившись с запахом, происходящим от дизентерии и от гниющих лошадиных трупов, был настолько силен, что невозможно было подойти к лагерю их, и мы сильно опасались чумы.
Марков выставил против турецкого лагеря 40 мортир и пушек, из которых производилась безостановочная стрельба. Генерал Гартинг приказал выстроить в 100 футов от правого фланга турок батарею на 6 орудий, а флотилию разместили поперек реки в 60 футов. Гартинг не покидал своей батареи, и хотя его предприимчивость всем была известна, он отдал здесь такую диспозицию, которая доказала мне, что насколько он хороший начальник отряда, настолько плохой инженер.
Флотилией заведовал Акимов, который, оставаясь один, всегда выказывал бездеятельность и безрассудность, но всегда очень энергичный, когда его принуждают действовать другие.
Маленький островок, расположенный посередине реки, против центра турецкого лагеря, был укреплен, и в нем была поставлена батарея, которая была снесена по приказу Маркова отрядом 6-го егерского полка под начальством капитана Гасса, а находившиеся там пушки нам очень пригодились. Все наши батареи положительно давили турецкий лагерь, особенно батареи Гартинта и флотилия окружали его с одного конца до другого.
Когда несчастные турки, чтобы избежать нашего ужасного огня, спасались в свои редуты, я выставлял побатарейно по 50 орудий или гаубиц и, стреляя гранатами в их массы, истреблял людей, заставляя их возвращаться в лагерь. Наконец они были принуждены вырыть ямы, в которых и сидели дни и ночи, часто умирая с голода.
Ни один визирь никогда еще не находился в таком положении, в каком был Ахмет. Он потерял свою армию, все свои запасы, весь обоз и чувствовал, что он может потерять и некоторые крепости, а затем и свою голову. Он видел, что никак не может нам сопротивляться, если мы хоть сколько-нибудь двинемся вперед, но, несмотря на все это, он все-таки вышел из этого положения как человек ума.
Суворов как-то сказал, что никто не может обмануть Кутузова, даже Рибас; это было сказано, чтобы польстить его уму. Ахмет оказался тоньше Рибаса, так как обманул Кутузова, хотя, надо прибавить, нынешний Кутузов не был Кутузовым 1788 года.
Как странно было видеть нашего главнокомандующего, после такого блестящего успеха беспокоящегося о положении Маркова. Он опасался, чтобы визирь не собрал свои войска и чтобы Измаил-бей не вошел в Видин, несмотря на то, что ему нужно было 15 дней для прибытия туда, да он и не мог привести туда более 10 тысяч человек, которые могли бы угрожать наступлению Маркова. В этом и состоял главный недостаток Кутузова, который господствовал над всеми его качествами.
Со следующего дня бегства визиря в Рущук нас начали одолевать посылаемые им парламентеры. Я умолял Кутузова не принимать их, требовать сдачи лагеря и Рущука или овладеть ими одним смелым натиском, а затем идти вперед, взять Шумлу и подписать мир на барабане, у подножия Балкан.
Я хорошо знал турок и знал также, что если мы не воспользуемся случаем соблюсти свои выгоды (что упустил гр. Каменский после сражения при Батине), когда из страха они решительно на все согласятся, то выказывать им слабость и снисхождение – значит дать им возможность почувствовать себя бодрее, и тогда они нелегко пойдут на уступки.
Всякая нация, будь она даже не цивилизованная, гордая, низкая, пресмыкающаяся или заносчивая, или неспособная понимать какие-либо деликатные отношения, всегда принимает доброту и мягкость только за слабость и бессилие. Доброта же Кутузова уверила визиря, что мы были не так сильны, как он предполагал раньше, и он решил заставить нас потерять драгоценное для нас время.
Он правильно рассудил, что позднее время года не позволит нам предпринимать крупные операции, а этого времени будет вполне достаточно, чтобы турки оправились от страха и снабдить Рущук провизией.
Все это удалось ему только отчасти. Он отправлял в Рущук все, что он мог достать у вооруженных местных жителей (часто турецкие войска состоят только из них). Ненодвижиый Марков нисколько не противился его действиям, так как Кутузов ему ничего не приказывал, а с 500 казаками он мог бы войти в Рущук и остановить подвоз провизии, но он не сделал этого, и вообще не сделал ничего.
Визирь решился предложить Кутузову мир и написал ему следующее письмо: «Я на Вас напал врасплох. 28 августа Вы сделали со мной то же самое. Теперь, перейдя Дунай, мне ничего не остается, как предложить мир. Заключим же его. Будьте великодушны и не злоупотребляйте Вашими успехами». Кутузов был великодушен. Заключить мир было нетрудно, так как наши требования были очень умеренны. После того, что я написал Воейкову; после того, что Кутузов сообщил Государю; после того, что герцог Ришелье в своей секретной переписке не переставал представлять, Государь дал секретные приказания, которые прошли через военного министра без ведома гр. Румянцева, но, по необъяснимым причинам, он упорствовал и хранил их при себе, скрывая от канцелярии и министра иностранных дел, несмотря на явные доказательства неправильности его взглядов, его полного ослепления, упрямства и того зла, которое он приносил России.
Главные четыре пункта, которых требовало заключение мира, были следующие: 1) границы в Европе, 2) границы в Азии, 3) сербы и 4) деньги на покрытие расходов войны.
При других обстоятельствах Бессарабия, Молдавия и Валахия не могли нам заплатить за ту кровь и те сокровища, которых нам стоила эта разорительная война, но положение, в котором теперь находилась Россия, и то положение, в котором она могла вскоре быть, требовало принесения больших жертв для заключения мира, сделавшегося теперь необходимостью.
Не только его непременно нужно было заключить, но даже надо было добиться союза с турками. Поэтому мы должны были стараться не раздражать их требовательными условиями, вследствие чего мир, только что заключенный, мог бы порваться.
Все были слишком долго ослеплены поведением Франции, но теперь можно было не сомневаться в войне с Наполеоном; она была неизбежна, и только война в Испании несколько задержала ее до того состояния, в котором мы тогда находились.
У нас было в Польше 200 тысяч человек, что, конечно, было не слишком много, тем более, что у нас было мало резервов, но зато Молдавская армия, возвращающаяся в свои границы, составляла прекрасные войска, только что перенесшие войну с турками.
Если бы мы потеряли хоть два сражения в Польше, то неприятель заставил бы наши войска перейти в Белоруссию, и тогда Молдавская армия, абсолютно отрезанная, была бы принуждена поспешно отступать до Днестра, а может быть и дальше.
Валахия была давно желанием Венского двора, который не с особенным удовольствием видел бы эту прекрасную страну в наших руках, а нам же давно хотелось похозяйничать там, так как мы имели очень много против Венского двора.
Получая Серет как границу, турки расширили бы расстояние между нами и Австрией на 30–40 верст, но зато теряли больше половины Молдавии, самую лучшую ее часть, богатую и здоровую страну, горы, соляные залежи, золотые прииски и т. д.
Если считать, что мы избрали границей Серет потому, что это была хорошая граница в военном отношении, то такое соображение не имело никаких оснований, так как эта река часто везде проходима вброд, о чем можно было в точности узнать у местных жителей всей Молдавии. Надо было бы подумать и о Валахии, которую нельзя было оставлять в угоду фанарских греков, которые имеют большое влияние на Порту, только для того, чтобы удовлетворить их самолюбие и жадность.
Даже обладание Молдавией было для нас менее важно, чем границы в Азии. Главным же образом здесь играло честолюбие, но военный интерес должен быть выше этого чувства. Прута было бы достаточно для Европы, но в Азии нужно было иметь Ахалцых и Абхазию.
У нас есть Анапа, и нам не нужно было ее ни отдавать, ни даже разрушать. Поти для нас маловажен, так как черкесы слишком неудобны как соседи; у них нет ни пороха, ни оружия, которое они бы получили только от турок. Окруженные со всех сторон русскими, они должны были бы нам подчиниться или, по крайней мере, прекратить свои разбои, которые заставляют иметь на Кубани целую армию.
Результаты окончания этой бесконечной войны были бы для русских выгоднее, нежели прибавление земель в Молдавии, приобретение которых затрагивало интересы Турции, бывшей под влиянием греков, которые опасались потерять это княжество. Затем, турецкие полномочные министры так же мало знали об азиатских провинциях, как и мы.
Что касается денег, то мы были уверены, что их никогда больше не получим. Турки никогда не согласились бы заплатить контрибуцию, требуемую от них после мира в Кайнарджи и в Яссах, и хотя мы крайне нуждались в деньгах, но Государь имел настолько великодушия, что не требовал их, и настолько ловкости и умения, что легко скрыл свою нужду в них.
Нельзя было покинуть и сербов, не выказав этим к ним нашу неблагодарность, хотя эта нация далеко не заслуживала той репутации и уважения, которые она тогда имела в Европе. Они должны были быть свободны, иметь свое особое управление и оставаться только данниками Порты. Белград должен быть отдан туркам вместе с военной дорогой, идущей к расположению войск, составлявших его гарнизон.
Вот что я первый осмелился представить, но только не графу Румянцеву, который не понял бы моих благородных стремлений для пользы Отечества, а, через Воейкова, военному министру Барклаю-де-Толли.
Обладая здоровым и справедливым умом и чувствуя искреннюю признательность к своему повелителю, он никогда не пропускал случая сделать что-нибудь полезное для своего Отечества.
Через несколько дней после нашего перехода через Дунай Кутузов приказал также переправиться Грекову в Туртукае и Гамперу в Силистрии. Обе экспедиции кончились удачно. Греков, со своим казачьим полком и шестью ротами пехоты Витебского и Куринского полков, переправился через реку и, не встретив на том берегу никакого сопротивления, занял Туртукай и новые укрепления, построенные турками. Паша успел спастись, но его сын был взят в плен. Потери с обеих сторон были незначительны.
Гампер переправился через Дунай с отрядом в 1500 человек, состоявших из Козловского пехотного полка, Смоленских драгун и казаков Луковкина и Уральского полков, бывших под начальством самого Луковкина, деятельного, разумного и вполне способного человека, подготовленного к командованию и регулярными войсками, что очень редко среди казаков.
Эмик-оглы, привыкший быть захваченным врасплох, перенес это еще раз. Он начал перестраивать в Силистрии дома и поправлять валы, которые были легко взяты нашими войсками, так как для защиты их было у турок слишком мало войск. Мы взяли у них 8 совершенно новых пушек, которые они только что получили из Константинополя, а бывшие защитники, числом 3–4 тысячи, были разбиты или взяты в плен.
Сам Эмик-оглы спасся верхом на лошади. Он имел поручение от визиря произвести наступление на Калараш, для чего ему заранее и выслали 8 пушек, которые он и потерял. После перехода Маркова через Дунай визирь писал ему: «Эти неверующие собаки, по гневу Божию занявшие наш лагерь, окружили армию правоверных…» и советовал ему не предпринимать дальнейшего наступления. Мы нашли это письмо.
Совет был очень хорош, но визирь должен был бы еще прибавить, чтобы он был более предусмотрителен и построил бы на берегу Дуная, среди развалин города, сильное укрепление, вместо того чтобы чинить ретраншементы на протяжении 5-ти верст.
После этих двух удачных экспедиций, которые навели много страха в стране, ничто уже не мешало Луковкину и Грекову идти на Шумлу и Разград, но в это время, как раз совершенно некстати, заключили перемирие, и это, к большому сожалению, должно было остановить их.
Визирь сначала осмелился просить границей Днестр, но ему ответили на это так, что он больше уже не рисковал повторять свое предложение. Тогда он предложил часть Бессарабии и затем ставил границею Прут. Мы думали, что он таким образом дойдет до Серета, но вскоре увидели, что такую границу мы можем обрести только после новых подвигов, ожидать которых было уже поздно, так как нам было некогда терять на это время.
Перемирие
Наконец после десятидневных переговоров, несмотря на все мои старания продолжать военные действия и в то же время вести переговоры о мире, Кутузов согласился на перемирие, сведя к нулю все результаты, которых мы ожидали от нашей победы.
Визирь испугал Кутузова, послав ему сказать, что так как турки желают мира только для того, чтобы спасти Рущук и свою голову, то в случае продолжения войны он уйдет за Балканы и укрепится там, не оставив никого для ведения мирных переговоров.
Дело было в том, что он обманул султана, донеся ему, что он принужден был оставить Рущук и прекратить операции вследствие холодного времени года; что русские напали на его арьергард и причинили ему некоторые потери и что он собирается вести переговоры о мире. Никто из его армии не знал или не смел писать иначе.
Если бы мы прогнали его из Рущука, а сами подошли бы к Шумле, тогда ему немыслимо было бы скрывать всю правду, и он не спас бы своей головы.
Различие моих взглядов с Кутузовым и, быть может, резкая манера объясняться с ним породили некоторую холодность в наших отношениях. Эта холодность была скоро замечена, и добрые друзья не преминули вмешаться в наши отношения. Марков, адъютанты, чиновники и волонтеры прибавляли яду к моим словам, которые и без того были довольно горячи, но в общем все кончилось благополучно. Я был нужен Кутузову, так как на самом деле с 28 августа я был единственным, кто вел дела.
Он объяснил мне причины, заставлявшие его действовать так, а не иначе, и я, хотя был далеко от того, чтобы согласиться с ним, после некоторого размышления пришел к убеждению в необходимости покориться роли подчиненного, тем более, что я был вторым в армии. Эта роль накладывала на меня обязанность молчания и подчинения своему начальнику, хотя бы я и не сочувствовал его решениям.
Порешили собрать в Журжево конгресс в составе шести членов, по три с каждой стороны. От нас были назначены Италинский, генерал Сабанеев и старший Фонтон. Последний не понравился туркам, а между тем он прекрасно знал турок, хорошо говорил на их языке и, будучи долго первым драгоманом во французской миссии, в совершенстве изучил мусульманские нравы и знал, как надо вести с ними дела. Замечательно, что его назначение также не нравилось и русским, так как его все еще подозревали в преданности туркам.
Турки же избрали своим полномочным ардоникадиа (полевой судья), называвшего себя Селимом-эфенди, который был улемом, т. е. человеком закона и культуры. Русские называли его священником. Вторым полномочным был Галиб-эфенди, тогда Кая-бей в армии. Третьим они назначили Хамида-эфенди, бывшего зимой в Бухаресте. Дмитрий Мурузи, первый драгоман в Порте, также участвовал в этом конгрессе. Это был человек образованный, необычайно хитрый и пронырливый.
Кутузов считал его искренне преданным нашим интересам, но жестоко ошибся, так как он, как и все фанарские греки, занимался исключительно своими личными интересами. Нам все-таки удалось привязать его к себе, предложив ему в перспективе владение Валахией, о чем он давно мечтал, при нашей помощи или при содействии Кая-бея. Его мечты, впрочем, не оправдались, и он не получил Валахии.
Молодой Антон Фонтон был нашим переводчиком, у турок переводчиком был грек Апостолаки Сталю. Здесь я вспоминаю анекдот про него. Галиб-эфенди был очень маленького роста, и когда он садился на лошадь, то ему невозможно было закинуть ногу на седло, тогда Апостолаки становился на четвереньки и таким образом служил ему скамейкой. Это совсем в нравах турок.
Конгресс в Журжеве поражал своей смешной стороной: Италинский поражал своим большим, прямо гигантским ростом; Селим-эфенди также был большого роста и очень толстый; во время заседаний он никогда не произносил ни одного слова и большею частью дремал. Сабанеев и Кая-бей были просто карликами. Заседания конгресса происходили в здании бывшего кабака, известного всем молодым людям. И в таком-то отвратительном месте решалась судьба двух государств.
Этому конгрессу, еще до начала его, чуть не помешали некоторые препятствия. Полномочные министры признались, что визирь не получил от султана разрешения заключить мир. Неправдоподобному такому заявлению никто не верил, предполагая, что разрешение имеется. Фонтон советовал отослать полномочных министров обратно, но Кутузов и на этот раз был не энергичен и поверил визирю, который обещал, что непременно получит уполномочие на заключение мира.
Конгресс открылся, но в Бухаресте над ним смеялись совершенно открыто, а французская и греческая партии говорили, что мир не будет заключен, так как прошло более недели, а переговоры не начинались.
Можно было опасаться, как бы французское влияние в Константинополе действительно не помешало заключению мира.
При взятии турецкого лагеря была захвачена и печать визиря, который теперь обратился к Кутузову с просьбой возвратить ему ее, говоря, что без нее он не может ни отправить ни одной бумаги, ни написать нужного для нас договора, так как у турок печать прикладывается всегда рядом с подписью.
Но нас не могли провести этой ложью. Фонтон прекрасно знал государственную печать, которую визирь называл своей личной, но Кутузов и тут не мог не выказать своей слабохарактерности и разрешил выдать визирскую печать. Мне принесли эту печать в лагерь с большой церемонией, и я передал ее посланнику визиря. Для него это был трофей, который он страшно берег.
Для того чтобы проредактировать все подробности этого мира, нужно было не больше 5–6 заседаний, но дипломаты не могут так быстро решать вопросы, как военные, к тому же турецкие министры дольше других тянут дела, особенно если им хорошо платят. Эти три господина получали в день по 25 дукатов столовых денег, поэтому вполне понятно, что они желали получать их как можно дольше. Турки, как и евреи, обладают коварством и терпением. Они готовы спорить целый день за какое-нибудь слово или поступок.
Я предложил Кутузову поместить этих дипломатов (начиная с Италинского) в палатках между обеими армиями, где бы дождь и град принудили их приняться за свои обязанности. Кутузов принял мое предложение за шутку и только рассмеялся в ответ. Если бы я был начальником, я не преминул бы привести свои мысли в исполнение.
Конечно, самым выдающимся из всего конгресса был Галиб-эфенди, пользовавшийся доверием визиря, и если бы их отношения продолжались такими же, то дела пошли бы более успешно; но Галиб сделался положительно ненавистным Ахмету. Между ними произошел разлад.
Мы уже видели, что визирь скрыл от султана все неприятные подробности постигшей его катастрофы. Султан был еще молод и неопытен; проводимый друзьями Ахмета, он был уверен, что турки потеряли только арьергард в 1500 человек, но если он и находился в таком неведении, то не по вине Галиба-эфенди, который, бежав из лагеря в Разград, написал султану всю правду. В своем письме он не пощадил визиря, не надеясь, что тот мог продержаться визирем.
Письмо это было вручено каймакаму (заместитель визиря в Константинополе во время его отлучек), который был другом Ахмета, и полученное письмо Галиба, вместо того чтобы быть переданным султану, было отослано Ахмету. Понятно, что после этого визирь уже не считал Галиба своим интимным другом и сомневался в нем, а от этого, к сожалению, страдали переговоры.
Прошел месяц, а дела конгресса были в таком же положении, как и в первый день. Когда заболел курьер визиря в Шумле, то он послал сказать Кутузову, что оставляет этих «животных»-министров (выражение было еще грубее), а сам, как только получит уполномочие султана, покончит все дела в одну минуту. В ожидании этого он собирал в Рущуке войска и припасы, а время проходило. Затем визирь стал распространять слух, что будто он получил приказание султана в случае поражения вооружить матросов, «зимнее» войско и оставшихся янычар, и что сам он ежедневно ездит в Варну.
Тогда Кутузов послал ему сказать, что если хоть 50 человек прибудут в Разград, то он немедленно прекращает переговоры и начинает наступление. Визирь ответил, что ни один человек не перейдет Шумлы. Я никогда не верил в движение этих войск.
Положение турок, запертых в своем лагере на левом берегу Дуная, было так ужасно, что всякое человеческое чувство возмущалось до крайности. По заключенному с визирем договору мы ежедневно доставляли им 10 тысяч полуторафутовых белых хлебов, соль и 300 фунтов говядины, за что визирь платил очень дорого.
Посылаемой нами провизии было бы вполне достаточно этим несчастным, чтобы не умерли с голоду, но янычары и другие состоящие при начальниках были единственными, которые пользовались всеми этими благами. Хотя алчность и жадность у турок доходят до ужасной степени, но этим пороком паши турок превосходят всех остальных на земном шаре. Паши, завладев присланной нами провизией, продавали ее солдатам, не состоявшим в их свите и не имеющим протекции, но имеющим деньги (а их имели немногие); продавали же они в 4 раза дороже, чем платили нам.
Больше половины солдат не получали решительно ничего. Болезни увеличились до того, что ежедневно умирало больше 300 человек. Сначала умерших бросали в Дунай, а затем уже не обращали на них никакого внимания и оставляли сгнивать на месте смерти. Тысячи этих несчастных кидались на колени перед нашими аванпостами, чтобы выпросить у казаков кусок хлеба, предлагая им все, что имели, даже свое самое драгоценное оружие.
Более 1500 человек бежали к нам: это были не люди, а какие-то тени, изнемогшие от нужды и бедствий. Своих лошадей кормили они желудями или кореньями, выкапываемыми из земли. Когда же лошадь издыхала, они тотчас же разрезали ее на части и ели сырое мясо.
В этом несчастном лагере стоял такой ужасный смрад, что когда начинал дуть южный ветер, то и наш лагерь заражался смрадом. Несколько раз я предлагал им сдаться, но они никак не хотели согласиться без приказа визиря. Чапан-оглы просил позволения послать депутатов к визирю, чтобы описать ему весь ужас положения несчастных, но Кутузов отказал в этом и предложил Чапану написать письмо, которое и будет передано визирю.
Чапан же не хотел давать письма, говоря мне в одно из наших свиданий, что это письмо может послужить визирю документом против него. Странная организация в этой армии, где каждая личность подозревает один другого, где господствует деспотизм, распущенность, недоверие и жестокость. Чапан рубил головы за каждое резкое слово или за такой же жест, но тем не менее у него из палатки несколько раз воровали весь запас провизии, которую мы ему посылали.
Наконец 9 ноября, спустя 30 дней после переправы Маркова, к визирю прибыл его курьер, но содержание привезенных им бумаг было для нас тайной.
Кутузов уже начинал подозревать, что он был обманут, но тут же сделал снова ошибку. Он предложил туркам сдаться и приехал ко мне в лагерь для приема их депутатов. Депутаты не являлись и вообще, казалось, не торопились, так что Кутузов принужден был возвратиться в Журжево.
Незадолго перед сим Кутузов получил от Государя письмо, полное похвал и благодарностей, в котором Государь давал ему почти полную свободу действий. С этим же курьером прислан был Кутузову Георгий 2-й ст., в котором, при настоящем положении дел, ему нельзя было отказать, но ношение им этого креста не встречено сочувственно в армии. Мы все были крайне удивлены, что Кутузова не произвели в фельдмаршалы или не дали Георгия 1-й ст. Он был сделан графом, что, впрочем, не особенно ему льстило.
Полномочие султана было адресовано Галиб-эфенди, который был назван им первым членом конгресса, что показалось нам грозящей немилостью к визирю.
Заседания и конференции продолжались, но все с одинаковой медленностью. Наконец после 94 дней бивачной жизни и 50 дней страданий, когда турки не могли уже более перенести их и когда наши войска, расположенные лагерем на болоте, были не в силах терпеть сырость, дожди, снег и грязь, визирь и Кая-бей заключили с Кутузовым условие, чтобы разместить турецкие войска по квартирам, под нашей стражей, но под честным именем «мусофир», но на самом деле пленниками.
Они должны ими быть в действительности и носить это название, если бы мир не был заключен, в противном случае они должны быть вместе со своими пушками возвращены на правый берег Дуная.
Мы условились, что пушки и все боевые запасы будут отправлены в Журжево и охраняемы отрядом турецких канониров и нашими артиллеристами; все оружие должно быть уложено и запечатано, для хранения в лагере, а затем будет перевезено в Журжево и охраняемо, как и пушки (последних было 51. Марков же имел 10 и 2 мортиры).
Турки до того подозрительны и так медленны в своих решениях, что им понадобилось 8 дней для раздумывания, прежде чем они решились выйти из своих убежищ. Анатолийцы и янычары все еще были уверены, что мы их задушим.
Наконец они вышли из своего лагеря и расположились около деревни Мальки; совершенно же их лагерь был очищен только через 4 дня. Кутузов приказал мне отправить больных в Рущук, и я отослал туда 2600 человек совсем умирающих, а до 2000 больных последовало за армией. Знавшие нас раньше, узнав, что я хочу их отправить в Рущук, говорили, что если уже Бог присудил их умереть, то они спокойно умрут, если будут знать, что за ними ухаживают русские, а не турки.
Когда мы вошли в турецкий лагерь, то первое, что нам бросилось в глаза – это несчастные страдальцы, протягивающие к нам руки за хлебом; когда же они его получили, то с жадностью набрасывались на него и тут же умирали. Мы видели других, которые кусали себе руку, чтобы съесть кусок своего собственного мяса.
Никогда еще я не видал ничего подобного, так ужасно было зрелище турецкого лагеря. 8000 трупов лошадей, наполовину сгнивших и истлевших, валялись тут же на земле; 2000 человеческих трупов, в таком же положении, окружали палатки!
Все, что только война и голод могут иметь бедственного, все это сосредоточилось в этом несчастном лагере. Удивительно, что у нас не было чумы или по крайней мере эпидемии. Когда турки вышли уже из своего лагеря, я заметил, что они, вопреки нашему условию, увозят свое оружие на повозках.
Я предупредил об этом Кутузова и хотел на поле же пересечь им дорогу, но главнокомандующий запретил мне это и оставил их в покое. Но все же он выразил неудовольствие Чапану-оглы, который признался в своей неправоте и обещал, что как только они прибудут на квартиры, сейчас же отнимет и отошлет оружие нам, а если бы начать отбирать его теперь, то на переговоры пойдет дней 8; затем он добавил, что турки, забирая с собой оружие, имели намерение продать его, что они и сделали по прибытии своем в Руссо-ди-Веде.
В селе Мальке они простояли 3 или 4 дня, во время которых мы могли сосчитать их, но результата никакого не получилось; мы знали, что приблизительно их было 8500 человек, из коих 500 «топчие», или артиллеристов, были посланы в Журжево, затем в Родового на р. Аржише. Остальные были отправлены в Руссо-ди-Веде, Мавродию, Могару и др. соседние деревни, окруженные нашими войсками. Начальствование над этой армией поручено было мне, а помощником моим назначили генерала Булатова.
Его деятельность, мягкость характера и услужливые манеры делали его достойным доверия главнокомандующего.
Более 1500 несчастных турок погибло уже на зимних квартирах вследствие перенесенных ими страданий. Из 2000 отправленных мною в госпиталь выжило только 500 человек.
Вообще потери турок при Слободзее видны из следующей таблицы:
Мы взяли в плен – 8500 человек.
Мы отослали обратно – 2600 человек.
Бежало к нам – 1600 человек.
Погибло от голода и нужды – 2000 человек.
В госпиталях – 3000 человек.
Убито во время сражения – 5000 человек.
Возвратились на правый берег – 1000 человек.
Итого – 23 700 человек.
Кутузов уехал в Бухарест, куда перенес и заседания конгресса. Я же должен был остаться в Журжево, чтобы условиться с визирем относительно пленников. Мы никак не могли уговорить Кутузова посетить наши редуты и осмотреть наши позиции и турецкий лагерь. Ни чувство долга, ни любопытство не могли заставить его хотя бы на время отрешиться от его обычной апатии и лени.
У нас было условлено, что турки сами будут кормить свои войска, и Кая-бей заключил контракт с г-ном Шостаком, комиссионером военных госпиталей, по которому тот обязывался снабжать их белым хлебом, мясом, табаком и пр.; на все эти припасы были назначены чудовищные цены, но половина условленной суммы не была заплачена турками. Быть может, у них не было денег или просто визирь не хотел платить такой большой суммы.
Однажды как-то во французской газете мы прочитали замечательную для нас фразу: «Теперь уже известно, что великий визирь никогда не был блокирован в Рущуке, а находился он там только для осмотра войск. Успех же русских заключается во взятии только небольшого корпуса в 4000 человек».
Кутузов получил заслуженное. Всегда люди, не умеющие пользоваться результатами своей славы, впоследствии терпят много упреков.
В общем, Кутузов имел на своей стороне счастье, что не покидало его и в эту войну. Мы предполагали, что эта кампания не будет иметь никаких последствий, и тем не менее она была самой грозной и самой блестящей из всех предыдущих.
Она могла бы кончиться еще лучше, если бы не слабый и нерешительный характер нашего главнокомандующего. Но все-таки нельзя не признаться, что, несмотря на наши блестящие победы и большие потери в турецкой армии, географическое преимущество осталось на стороне неприятеля, так как он приобрел Рущук, мы же не сохранили ничего на побережье Дуная.
Военные действия в Малой Валахии
Мы уже видели, какую цену я предлагал за взятие или, вернее, за покупку флотилии в Видине. Кутузов и военный министр разделяли мое мнение по этому вопросу. Бесспорно, что без флотилии, состоящей из 150 или 200 малых судов, турки мало бы имели возможности переправиться через Дунай, а мы знаем, что если бы визирь при своем переходе у Слободзеи в одну ночь мог бы посадить на суда всю свою армию, то этим доставил бы нам много затруднений, особенно когда Булатов был отброшен.
Кутузов приказал Зассу ничего не жалеть для приобретения этой флотилии, а Засс, всегда ловкий, хитрый и пронырливый, на этот раз повел столь нужные переговоры очень неудачно. Не знаю, может быть, в этом нужно обвинять его приближенных, так как Засс, всегда очень слабый с ними, легко подчиняется тому влиянию, которое сумеет завладеть его доверием.
Он не очень разборчив в средствах для добывания денег; его грабительства достигли высшей степени, а так как во всех этих делах участвовали и его приближенные, то это обстоятельство сделало его как бы зависимым от них. Он уже не мог обойтись без них и больше всего боялся чем-нибудь рассердить их.
Преступление делает равными всех его участников. Главными представителями этих злоупотреблении были: 1) племянник и адъютант Засса – Штрандман, самый наглый из всех грабителей, 2) его аудитор, 3) его адъютант. Наконец, начали подозревать одного молодого человека, Мавроса, который был у Засса драгоманом.
Этот молодой человек был грек и приходился родственником Сутце, почему мы и хотели удалить его от Засса, но он крепко стоял за него, так как он сделался уже необходимым для его личных интересов. Маврос был умный и очень тонкий человек; его обвиняли в том, что покупка флотилии не совершилась.
Может быть, это была сплетня, а может быть, Мулла не мог или не хотел ее отдать; легко может быть, что он хотел заставить нас лишь потерять побольше времени. Тем не менее, хотя ему и удалось упрочить свой грабеж и заставить себя признать видинским пашой, он отлично знал, что если он даст возможность войскам визиря проникнуть в Видин, то ему не снести своей головы.
Поэтому было решено не впускать их туда. В интересах своей торговли он хотел быть нам полезным и для этого помешать приходу турок, но опасался одного – как бы слишком откровенное покровительство врагам его отечества не вызвало недовольства и мести со стороны жителей Видина и даже его собственных войск, хотя он еще весной отослал тех, на которых не мог надеяться. Он оставил при себе 5 или 6 тысяч, которых считал верными себе.
Тем более он не мог принимать в Видине русских – из боязни за свою голову, которая могла быть отрублена за это как правоверными, или изгнанными из города, что для него было безразлично.
Ему предлагали 20 тысяч дукатов за флотилию; ему бы дали больше, но алчный и жадный, как все турки, он пытался уже вырвать эту сумму от нас и согласился исполнить предложение Засса подняться на нескольких лодках вверх по реке, чтобы Засс мог бы его отвлечь от его позиции, но не успел начать этого маневра, как около Видина показался Измаил-бей с 12-ю или 15-ю тысячами войск.
Измаил-бей был трехбунчужным пашой, или сераскиром, – одним из первых лиц в империи. Старость не изменила в нем предприимчивого и деятельного характера. Он командовал армией в 1810 году против сербов.
Мулла-паша не дал ни ему, ни его войску войти в Видин, а разрешил только нескольким невооруженным людям прийти купить съестных припасов, которые он продавал на вес золота. Он тоже не хотел позволить Измаилу основаться на больших островах, находящихся против города, но не осмелился ему отказать в пользовании своей небольшой флотилией и уступил ее с условием получить обратно по окончании кампании.
Условие, которое, быть может, турки и не выполнили бы, если бы у них было где разместить эту флотилию; но они видели, что не могли отойти от Видина, не рискуя попасть в наши руки.
Мулла дал Измаил-бею несколько гарнизонных войск для разных экспедиций, которые он предпринимал, но по окончании экспедиции войска эти возвращались в город. Только в Турции, в этой стране, где анархия, восстания и безнаказанность идут рука об руку с несправедливостью, деспотизмом и жестокостью, только при таком беспорядочном правлении и распущенности, с их религией и принципами, можно видеть генерала, предлагающего подобные условия другому генералу, часто враждующих между собой, причем тот, кто выйдет победителем из этой вражды, награждался чинами и богатствами.
Видин расположен на границе с Сербией, на правом берегу Дуная, около поворота, который делает эта река, меняя свое направление с севера на юг; около Орсовы она принимает новое направление с запада на восток.
Видин – это складочное место для своза товаров Болгарии, Сербии, Валахии и Венгрии; это большой город, очень многолюдный, богатый и торговый, хорошо укрепленный даже со стороны Дуная и других точек, важных для Болгарии. Против города находятся два острова, из которых один, довольно большой, лежит как раз против города, а другой немного ниже.
На первом острове Мулла расположил войска, которые защищают вход с левого берега реки; но рукав Дуная, отделяющий остров от этого берега, был очень узок, и можно было даже предполагать, что в конце лета он пересыхает, что действительно случилось в 1811 г.
На левом берегу Дуная, немного выше Видина, против западного предместья, находилась чудная громадная деревня Калафат, где граф Клерфе, командовавший австрийским корпусом, разбил в 1790 году турецкую армию. Деревни этой теперь не существует.
Несколько дальше от берегов реки тянется довольно значительная возвышенность, которую перерезывают овраги, идущие по направлению к Дунаю. От Калафата ниже, верстах в 5-ти или 6-ти, находятся болота с таким глубоким и вязким дном, что они труднопроходимы даже тогда, когда пересыхают, за исключением трех узких дорожек, которыми и пользуются обыкновенно.
Генерал Засс полагал, что турки хотят атаковать сербов, и приготовился защищать их, но он не ожидал перехода их через Дунай, который действительно был так же трудно предполагаем, как переход великого визиря под Слободзеей.
Засс всего имел 8 слабых батальонов, 15 эскадронов и 2 полка казаков, которыми и мог располагать. В мае месяце он отправил генерал-майора графа д’Орурка в Сербию. Этот генерал пользовался его большим доверием и завоевал себе таковое же между сербами. Я ему дал свой полк Волынских улан в 10 эскадронов, 4 батальона и полк казаков, с которыми он занял позицию на реке Тимок, около крепости Неготина, в 30-ти верстах от Дуная и 120-ти от Крайова.
Два батальона Нейшлотского полка были в Белграде и в Делиграде. Великий визирь, обдумав свой план набега на обе Валахии, приказал Измаил-бею проникнуть в Малую Валахию, тогда как сам он пошел бы в Большую. Они должны были соединиться в Бухаресте, и Измаил-бей не скрывал своей надежды быть скоро в Брайове. Генерал Засс, не предполагая, что Мулла отдаст свой небольшой флот Измаил-бею, обращал внимание только на два пункта: Сербию и крепость Лом-Паланка.
Эта маленькая крепость, взятая в 1810 году Желтышевым, была, я не знаю почему, всеми покинута. Перед нею находился хорошо укрепленный остров, благодаря чему турки могли с безопасностью совершать вылазки с помощью 60-ти или 80-ти маленьких лодочек, которые они уже приготовили на реке Лом.
Измаил-бей приблизился к Видину со своими войсками, состоящими из албанцев и анатолианцев (последние были под начальством Кара-Осман-оглы) и, получив пушки, которые ему прислал великий визирь, 19-го июля перешел Дунай, а 20-го июля – на маленький остров, находившийся против Видина, тотчас же приказав построить редуты и ретраншементы, а затем перешел вброд маленький рукав Дуная и укрепился на левом берегу.
Если бы турки сумели рассчитать свои действия и отправили бы другой корпус войск в Лом-Паланку, то генерал Засс очутился бы в критическом положении и принужден был бы ретироваться к Крайову, но подобные соображения выше сил турок, и можно быть уверенным, что они без диверсии всегда направляют свои силы на тот пункт, который они атакуют.
Генерал Збиевский находился со своим превосходным Мингрельским полком против Лома; и как только он узнал, что Измаил-бей был около Видина и уже перешел реку, он двинулся против него и засел около болот, которые лежали на левом берегу против Видина. Один батальон 27-го егерского полка оставлен был в Калафате. Засс собрал остатки своих войск, которыми можно было располагать, в Чирое, в 40-ка верстах от Видина. и в 80-ти верстах от Крайова. Известно, что из Чироя можно было сообщаться со всеми остальными пунктами.
22-го июля турки, перейдя Дунай, перешли болото по трем маленьким дорожкам и атаковали Збиевского, который только что прибыл. Этот генерал и его полк, такой же доблестный, как и он сам, увенчали себя славой в данном случае. Он осадил турок и очень долгое время сопротивлялся сам, хотя был в шесть раз слабее их, но в конце концов был бы разбит, если бы к нему на помощь не явились бы Засс и генерал Репнинский с 48-м и 27-м егерскими полками и кавалерией.
Приехав в деревню Чупурчени, вправо от турок, Засс узнал об их наступлении и тотчас же атаковал те части их войск, которые засели за болотами на небольшой возвышенности, служившей для них хорошей защитой, и выбил их оттуда. Русской кавалерии тут не пришлось много действовать. Между тем турки выходили из-за болот, тогда один эскадрон Переяславских драгун под командою подполковника Зейдлера встретил их ружейным огнем и заставил одну из турецких колонн отступить.
Сражение было долгое и упорное. Наконец турки принуждены были перейти обратно болота и скрыться в ретраншемент, который они построили уже на берегу реки. Таким образом, план Измаил-бея с первого же момента был уничтожен храбростью Збиевского и деятельностью и умными распоряжениями генерала Засса.
Засс не имел и 3500 человек войска, но Измаил-бей считал его сильнее и терял дорогое время на окапывание. Его бездействие дало время Зассу приказать графу д’Орурку прибыть из Сербии форсированным маршем, с двумя батальонами пехоты и 5-ю эскадронами Чугуевских улан, под командою полковников Беренса и Бенкендорфа (оба прекрасные офицеры).
Сюда же форсированными маршами спешил и граф Воронцов с тремя батальонами Выборгского полка, что было весьма полезно. Маленькая флотилия стояла на реке Жиа, и часть ее, которая была против Турно, видела левый фланг Засса укрепленным, что мешало туркам, спускавшимся вниз по реке, совершать высадки, которые были бы для нас весьма опасны.
Тогда турки были блокированы в их укреплениях. Но если им было трудно выйти оттуда с надеждой на успех, то Зассу было еще труднее атаковать их. Их укрепления были очень сильны, и добраться до них можно было не иначе, как с большим трудом, так как нам известно, что турки хорошо защищаются за закрытиями.
Чтобы лучше удержать за собой позицию, не утомлять войска, генерал Засс приказал построить генералу Генерального штаба Мишо (которого ему прислали и который был его единственным превосходным помощником) два сильных редута и исправить три других, возведенных раньше вдоль по болотам. Редуты были выстроены очень быстро и прекрасно расположены; в них разместили пандуров (пехота венгерских выходцев).
Я уже заметил, что пандуры очень стойки в ретраншементах, так как они отлично знают, что им нечего надеяться на милости турок. Их соединили с некоторыми регулярными войсками. Первая линия этих редутов была наполовину вооружена пушками, взятыми из турецких укреплений; перестрелка была обоюдная и бесконечная, но наш огонь был сильнее огня турок и причинял им больше вреда, чем их нам.
3-го августа Измаил-бей сделал дерзкую, хорошо направленную атаку на правый фланг генерала Засса, которого он хотел обойти. Но так как он не мог занять большого острова, который находится против Видина, потому что Мулла-паша не уступал ему его, то он вытянул свои войска вдоль Дунац, против Калафата, которого Засс не мог занять, чтобы не очень растягивать свой фронт, и со всей силой напал на правый фланг русских. 48-й егерский полк сражался целый день, и для усиления огня стрелков были подведены Переяславские драгуны и казаки. Дело было горячее и стоило обеим сторонам немало людей. Тогда граф Воронцов еще не прибыл, редуты наши еще не были совершенно окончены, и если бы туркам удалось зайти в тыл и отбросить войска Засса, то, не имея большого резерва, Засс принужден был бы отступить.
Красовский, бывший адъютант Засса, один из главных помощников в его неправильных и несправедливых поступках, но прекрасный офицер, очень отважный, изменил ход действий смелым, блестящим маневром, который украсил его славой.
Заметив, что до неприятельских ретраншементов нельзя было иначе добраться, как по узенькой тропинке, но что высохшие направо болота позволяли пробраться по ним и ударить туркам в тыл, не рискуя подвергнуть себя такой же опасности, он взял с собой 70 смельчаков Мингрельского полка и ударил во фланг и в тыл туркам, которые тотчас же остановили свою атаку и бросились на Красовского, но он скрылся в болота, где и оставался до тех пор, пока турки не вошли в свои ретраншементы. За это дело он был произведен в подполковники, что он, безусловно, заслужил.
Между тем пора было подумать и о Лом-Паланке, так как не следовало подражать в нерадении туркам, которые никогда не думали о тех больших операциях, которые им предстояло вести. Наша регулярная флотилия, перешедшая на левый фланг Засса, потому что иначе снаряды с противоположной стороны беспокоили ее, остановилась около острова, который находится против Лома, но огонь с крепости и с обоих редутов, построенных на острове, заставил наших храбрых моряков ночью спуститься еще ниже, на 3 версты. Генерал Кутузов, раздраженный этим малодушным отступлением старого Акимова, вызвал его в Журжево, а на его место послал подполковника Энгельгардта, волонтера, потерявшего ногу в Прусской войне.
Энгельгардт был одарен умом и ловкостью, но был чрезвычайно высокомерен и дерзок.
Кутузов, не подозревая, что остров на Ломе был занят и укреплен турками, приказал Энгельгардту с батальоном Олонуцкого полка занять его. Этим батальоном командовал полковник Второв, прекрасный офицер, но Кутузов не знал его и, не справившись у нас о его способностях, отнял у него командование и передал его одному из волонтеров, не без основания ненавидимых в армии полковыми офицерами.
Но и Энгельгардт не мог взять этого укрепленного острова тремя ротами (одна оставалась на реке Жиа); тогда генерал Засс отправил туда еще подполковника Красовского с одним батальоном Мингрельского полка, 43-го и 27-го егерских полков и 2-мя эскадронами Дерптских драгун.
28 августа, в полночь, Энгельгардт открыл сильный огонь из 8-ми пушек по лесистой части острова, где находились турки, а затем вогнал их в их ретраншементы и заставил их поспешить отплыть обратно. Турки никак не ожидали подобной атаки, а сначала полагали, что эта канонада была с целью облегчить движение флотилии. Они отступили, чтобы избежать встречи с ней, причем и наша флотилия не мешала их отступлению.
Войска шли к редутам в двух колоннах: два батальона под начальством подполковника Красовского двинулись справа, а один батальон слева. При наступлении Красовский взял небольшую флешь, не потеряв ни одного человека; у турок же было убито 4 человека, прочие скрылись в ретраншементах. Колонна, преследовавшая беглецов, очутилась между двумя редутами. Красовский тотчас же отправил капитана Ожаровского, волонтера, атаковать правый редут, а сам занял берег, чтобы помешать неприятелю перейти Дунай и в то же время чтобы поддержать первую колонну, когда в том встретится необходимость.
Ожаровский овладел редутом после долгого и довольно сильного сопротивления. Турки, потеряв 64 убитыми, бросились в Дунай, где и потонули.
Колонна, двигавшаяся слева, направилась на редут, находившийся в конце острова, с целью взять его приступом, но после нескольких ружейных выстрелов защитники его просили о капитуляции. Им разрешили уйти со всем их оружием в крепость Лом-Паланку. Русским достался остров со всеми укреплениями и двумя батареями. Турецкие же суда, не успевшие укрыться под защитой крепости, были уничтожены Энгельгардтом, который велел поставить против них 8 пушек, и в три дня они были разбиты и потоплены.
В этой экспедиции мы потеряли одного убитым и пятерых ранеными, кроме того, старший сын генерала Обрезкова, адъютант Кутузова, был убит, а Красовский, Ожаровский и три офицера были ранены. Генерал Засс велел подполковнику Главного штаба графу Людовику де Роше-Шонарт построить на острове сильные батареи, и, таким образом, под конец сражения турецкие лодки оказались совершенно беззащитными.
28 августа 1811 г., когда Энгельгардт взял Ломский остров, великий визирь совершил переход близ Слободзеи; об этом узнали три дня спустя, в Видине, куда было прислано приказание визиря о наступлении в Малую Валахию. Ахмет, недовольный бездействием Измаил-бея и той пассивностью, в которой его держал Засс, приказал немедленно ему явиться в Крайово.
Мулла-паша, испуганный счастливым переходом великого визиря и опасаясь его успехов, результаты которых могли бы угрожать его жизни, начал колебаться, вывертываться и наконец соглашаться со своими компатриотами. Он передал Измаил-бею большой укрепленный остров и, кроме того, назначил ему 4000 человек из своих войск, но, верный своим меркантильным принципам, он продал ему это одолжение за 4000 дукатов, которые и получил очень аккуратно.
Засс был далек от мысли о возможности такой сделки. Заняв Ломский остров, обеспечив свое положение редутами и полагая, что теперь нечего опасаться Измаил-бея, пробывшего более месяца в бездействии, он отослал генералу Кутузову 5 эскадронов Дерптских драгун и три батальона Выборгского полка.
Эти войска были отправлены по просьбе командира Выборгского полка, хотя они и не были ему нужны, и Засс согласился на это. Это была единственная ошибка Засса в этот энергичный период сражений, где его поведение служило образцом отваги, твердости и деятельности. Он отправил графа д’Орурка в Сербию с его отрядом и поручил ему устроить диверсию, которая была хорошо предусмотрена и могла бы быть очень полезной, если он сам остался бы достаточно сильным перед Видином.
23-го августа граф д’Орурк подошел к Флорентине, турецкой крепости, построенной на правом берегу Дуная, совершенно оставленной турками. В то же время брат его, полковник, командир полка, встретил подле деревни Гирсова 1000 турецких фуражиров и рассеял их.
7-го сентября Измаил-бей, желая нанести решительный удар Малой Валахии, собрал 1500 человек, занял большой остров и подошел к Калафату, в 9-ти верстах от правого фланга Засса. Он был уверен в успехе исполнения задуманного плана, состоявшего в том, что если Засс отступит на Ольту, то турки двинутся на Крайову, а если Засс будет отходить на Крайово, то Измаил направится на Ольту у правого фланга нашей Слободзейской позиции. Этот план был хорошо задуман, что делает честь Измаилу, но успех не был на его стороне.
Отряд Засса составляли четыре слабых пехотных полка, которые он поставил на свой правый фланг, как только заметил движение неприятеля и узнал, что их прежние ретраншементы были совершенно пусты. Эти четыре полка дрались с геройской отвагой, особенно Мингрельский полк.
Два снаряда попали в каре этого полка, которым командовал тогда подполковник Колотинский, но, несмотря на то, что эти снаряды причинили громадную потерю в людях, несмотря на энергичные атаки турок, устремившихся на этот славный полк, он не только не растерялся, но не оставил ни своего места, ни своего строя. Ночь положила конец сражению, и обе воюющие стороны расположились биваком друг против друга.
Между тем генерал Засс находился в самом тяжелом и даже критическом положении, ибо неприятель был в 6 раз сильнее его и притом имел преимущество в силе своей позиции. Много надо было иметь твердости и решимости, чтобы удержаться против неприятеля, и генерал Засс выказал и то и другое, хотя в кармане у него лежал приказ Кутузова об отступлении, когда он найдет это нужным.
Кутузов послал ему этот непонятный приказ в первый момент тревоги, по получении известия о переходе турок в Слободзею. Никто из нас ничего не знал: он не сообщал нам о нем, а Засс скрыл его от своего корпуса. Мы о нем узнали только три месяца спустя.
Решение Засса делает ему большую честь: он не только избежал многих опасностей, но, отступив, он потерял бы страну и армию. Имея в своих руках оправдательный документ для отступления, он не поколебался и решил сражаться; немногие генералы были бы способны на подобную решимость, и эта решимость спасла Малую Валахию, а быть может, даже нас самих в Слободзее.
Между тем он принужден был переменить позицию, отойдя назад; но он не оставлял своих редутов и примкнул к ним свой левый фланг. Затем он приказал вернуться форсированным маршем графу д’Орурку и, к счастью, Измаил-бей не помешал исполнить это движение.
Когда граф д’Орурк соединился с Зассом, войскам была отдана следующая диспозиция:
На правом фланге, в двух верстах позади Калафата:
Генерал-майор граф д’Орурк.
3 батальона Охотского полка.
5 эскадронов Волынских улан.
4 эскадрона Переяславских драгун.
В центре:
Генерал-майор граф Воронцов.
Казаки Мелентьева.
3 батальона Шлиссельбургского полка.
2 батальона Мингрельского полка.
На левом фланге:
Генерал Засс и оба генерала Репнинские.
3 батальона 43-го егерского полка.
Казаки Кутейникова.
Тираспольские драгуны.
Чугуевские уланы.
Всего Засс имел в то время 5–6 тысяч человек, чего было достаточно в его положении. Но войска его ежедневно уменьшались, благодаря обычным болезням в июле и августе на берегах Дуная. Генерал Збиевский, полковник Засс и многие хорошие офицеры заболели и должны были быть увезены в Крайову.
8-го сентября Засс ожидал, что турки будут продолжать вчерашнюю атаку или же вышлют конные отряды внутрь страны, но, вероятно, они были очень утомлены или напуганы вчерашним упорным сопротивлением, так как не сделали ни того, ни другого, они ограничились тем, что укрепились в Калафате и на небольших возвышенностях, которые его окружали.
Тогда Засс снова окружил их в занятых ими позициях тремя маленькими укрепленными лагерями и линией волчьих ям, которые были выкопаны чрезвычайно быстро, и, таким образом, турки 15-го числа увидали себя охваченными с трех сторон и подвергались опасности попасть в плен.
Особенно опасность эта возросла после того, как они сделали ошибку, покинув 10-го числа прежнюю крепость, немного ниже Видина, которую тотчас же и занял Засс, удлинив тем линию обхвата еще на 4 версты.
С каждым днем турок сжимали все больше и больше новыми редутами и мешали им даже фуражировать. 17-го сентября Измаил-бей, желая еще раз попробовать исполнить приказание великого визиря, снова произвел общую атаку с сильным ружейным огнем, но, потеряв 300 или 400 лучших стрелков, был отбит.
30-го сентября Измаил-бей, зная, что к генералу Зассу должны подойти еще подкрепления, задумал попытаться вновь произвести нападение и произвел очень энергичную атаку, направленную преимущественно на правый фланг русских, где был полковник д’Орурк. Турки атаковали один из наших редутов с особой храбростью, но д’Орурк выдвинул каре Охотского полка, который вышел на путь отступления противника, и турки принуждены были пробиваться с большими потерями. 20 пушек, поставленные в разных редутах, производили безостановочную пальбу и наносили туркам много потерь.
В этом деле мы потеряли подполковника Мелентьева, очень храброго офицера, но грабителя больше, чем то позволяется быть казаку. В его экипаже нашли огромнейшую сумму денег.
Измаил-бей, видя, что его предприятия терпят неудачи, отправил свою конницу на другую сторону Дуная, а укрепления свои решил охранять одною пехотой.
1-го октября генерал Засс получил еще подкрепление: 3 батальона Вятского полка и 5 эскадронов Чугуевских улан под командою генералов Сандерса и Лисаневича. 4-го числа он узнал о счастливом переходе генерала Маркова перед Слободзеей и, чтобы сыграть маленькую комедию для окончания этой утомительной кампании, он велел 8 октября графу д’Орурку и Воронцову перейти Дунай с 5-ю батальонами, 17-ю эскадронами и казачьим полком.
Они соединились с 1000 сербов под командой Витко Петровича, и этот отряд, несмотря на то, что принужден был сделать большой обход по дороге на Неготин, чтобы взять с тыла лагерь турецкой кавалерии под Видином, несмотря на то, что он заблудился однажды, вдруг появился 9-го октября в 4-х верстах от Видина, где их атаковала турецкая кавалерия.
Войска Муллы-паши с несколькими пушками соединились с кавалерией Измаил-бея, но граф Воронцов, командовавший отрядом, не прекращая боя, все время двигался к высотам, где находились 4 разрушенные деревни, и, остановившись в 5-ти верстах от Видина, на правом берегу Дуная, быстро устроил сообщение с левым берегом, где стоял Засс.
Не владея Видинской крепостью, не имея при себе орудий, при помощи которых можно бы дать серьезный отпор турецкой коннице и без которых нельзя было атаковать ее, несмотря на все это, набег графа Воронцова имел такой же успех и результаты, как и экспедиция Маркова.
Сербы, а особенно их начальник, прекрасно дрались в этом деле.
После боя Засс приказал графу Воронцову расположиться позади Видина, на большой дороге в Бесковицы и в Софию, чтобы задержать турецкие обозы с провиантом. Мулла-паша догадался об этом и просил начать переговоры, вследствие которых турки обязались оставить Калафат и левый берег Дуная, русские же должны очистить окрестности Видина, на что Засс и согласился. Кара-Осман-оглы со своей конницей, которую он едва мог содержать, сейчас же отошел; но вскоре было получено известие о перемирии, заключенном в Слободзее, и взаимный приказ оставаться на своих позициях. Турки остались в Калафате, а граф Воронцов уже успел соединиться с Зассом.
Немного времени спустя Кутузов, неизвестно почему, стал утверждать, что перемирие не касается правого нашего фланга, и приказал Зассу вновь переправить через Дунай отряд войск из его корпуса. Вслед за сим генерал Степан Репнинский, который должен был жениться на племяннице Засса и заслуживающий возможности отличиться, был послан взять Лом-Паланку.
Предприятие это ему не удалось: он сжег только предместье, но не мог атаковать крепости, неся большие потери от огня турок, засевших по окрестным деревням. Репнинский плохо знал местность, и попытка его атаковать один из верков крепости стоила 43-му егерскому полку огромных потерь. Дело это произошло 4-го ноября.
Граф Воронцов, узнав, что в 25-ти верстах вверх по течению реки Лом находится укрепленная деревня под названием Василевское, служившая складочным местом для продуктов и товаров, прибывающих со всех сторон в Видин и в лагерь Измаил-бея, двинулся туда и взял ее 12 ноября. Дело началось 11 ноября с турецкими войсками, подошедшими встречать обоз. В Василевском находились магазины, которые были разграблены.
Между тем Измаил-бей, опасаясь потерять путь отступления, не мог больше оставаться в Калафате и в ночь на 13-е ноября покинул его, двинувшись сначала на большой остров, а потом и совсем перебрался на правый берег.
В это время Засс получил приказ Кутузова о возобновлении перемирия, а граф Воронцов все еще оставался около Лом-Паланки до 2-го декабря. Время года уже было позднее, погода убийственная, и снабжение провиантом являлось очень затруднительным. Все это заставило Засса приказать графу Воронцову перейти обратно Дунай и поставить все войска на зимние квартиры.
Эта кампания доставила бесконечную славу генералу Зассу и войскам, бывшим под его начальством. Часто сражаясь и всегда с большой отвагой, войска находились в поразительном порядке. Засс выказал большую энергию, много мужества и, самое главное, замечательную твердость характера.
Он получил Владимирскую ленту. Согласно всем законам он мог рассчитывать на Георгия 2-й степени, так же как и я, но нам их не дали, с тех пор как Кутузов был пожалован Георгием не первой степени. Я даже думаю, что, наградив 2-ю степенью так быстро и так легкомысленно Маркова, наверное, раскаивались. Конечно, Засс не был доволен, да иначе и не могло быть.
Военные действия в Сербии
Измаил-бей, находясь со всеми войсками, какими только мог располагать в Малой Валахии, не мог действовать против сербов и босняков и принужден был оставить их в покое. Впрочем, турки иногда имели с нами перестрелки или производили несколько разбойничьих наездов.
Более серьезным было только одно дело, произошедшее между Ниссой и Банией, где собралось 4 или 5000 турок и стали угрожать крепостям Бании и Кургуцовице. Тогда Георгий Черный послал туда 6000 человек, которые соединились с полковником Полторацким, командовавшим батальоном Нейшлотского полка, бывшим тогда гарнизоном в Бании, вместе с 50 казаками и несколькими уланами.
Георгий Черный двинулся на турок, застиг их в 15-ти верстах от Ниссы и атаковал. Позиция неприятеля была очень хорошая, но они не имели артиллерии, тогда как сербы имели 6 пушек. Турки были опрокинуты и преследуемы в продолжение 5-ти верст, при этом они потеряли немало людей.
Заключение мира
Вернемся теперь к тому, что происходило в Бухаресте. Был уже декабрь месяц, но переговоры о мире не подвигались, чем в Петербурге были недовольны. Там поговаривали уже о вызове Кутузова. Жена Кутузова уведомила его о появившемся в обществе шуме и советовала ему найти возможность заключить мир до приезда его заместителя, но кого именно, она не знала.
В Петербурге же уже шептали друг другу на ухо, что избранным будет адмирал Чичагов, хотя это совершилось 4 месяца спустя.
Кутузов, смущенный своим положением и боровшимися в нем недостатком энергии и самолюбием, несмотря на все свои усилия не мог скрыть своего беспокойства. Наконец он доверил свои заботы мне и открыл задуманный им план, который ему и удался.
Он питал ко мне безусловное доверие, и я тогда был единственный в армии, который пользовался им. Он был привязан ко мне, и я, несмотря на то, что его недостатки и проступки часто доводили меня до бешенства, не мог не поддаться его обаянию и любезности. Я служил ему ревностно и преданно.
Однажды он прислал за мной в 7 часов утра. Меня ужасно это удивило, так как он не имел привычки вставать так рано: раньше 10–11 часов он никогда не принимал. Я тотчас же явился к нему, и он меня принял очень дружески и запер дверь своего кабинета на ключ. Эти приготовления предсказывали, что обсуждаться будет какая-нибудь серьезная вещь.
Он сообщил мне, что он сменен (чего мы еще не знали тогда) и что он погубит свою честь и репутацию, если не заключит мира. Он прибавил, что не ожидает, чтобы окончание заключения мира было бы так близко, как он того бы желал, посредством конгресса, медленность которого его сокрушает, что он решил вести переговоры прямо с великим визирем и что он избрал меня для того, чтобы сделать несколько предложений ему, которые, как полагал Кутузов, он примет.
Я ему возразил, что я никогда не был поверенным дипломатического корпуса и что у меня мало привычки к лукавству и сдержанности, необходимых для такого поручения; во-вторых, я не был избран для сего императором. Кроме того, я подчеркнул свою иностранную фамилию, что беспокоило русских, и вся тяжелая ответственность может пасть на меня, если бы порученные мне столь секретные переговоры, что опять-таки могло многим не понравиться, не удались бы.
Он мне ответил, что ответственность он берет на себя, а моя 22-летняя отличная служба и моя хорошо известная преданность новому отечеству, которое меня уже усыновило, не давали возможности смотреть на меня как на иностранца.
Снабдив меня словесными, очень пространными инструкциями, он просил меня ехать тотчас же.
Осторожность (которая никогда не была моим главным качеством) надоумила меня просить у Кутузова разрешения взять с собой русского генерала. И я предложил ему Эссена, который находился тогда в Журжеве, где командовал корпусом передовых войск.
Он одобрил эту предосторожность и сказал, что мой выбор ему очень приятен. Эссен был всем известен своею честностью и скромностью.
Я уехал в тот же день с г-ном Матье Пизани, одним из переводчиков при нашей миссии в Константинополе. Приехавши в Журжево, я сообщил Эссену, под секретом, смысл моего поручения, причиной которого я выставил осмотр передовых войск. Затем я просил великого визиря назначить мне время, когда бы он мог меня принять; он просил меня быть у него на следующий день утром, и я в 10 часов поехал в Рущук.
Так как нравы и обычаи турок неизвестны всем тем, которые будут читать эти записки, то я опишу церемонии, с которыми я был принят, и обед, которым меня угощал великий визирь.
Один из его главных свитских офицеров встретил меня у выхода из лодки, со свитою в 50 кавалеристов и сотней янычар, которые стояли шпалерами до дома великого визиря, находившегося недалеко от берега. Мне подали лошадь, убранную богатой попоной, такую же подали и Эссену.
20 человек, неся большие шесты с серебряными набалдашниками, провожали меня пешком. Приехав к Ахмету, я увидал, что двор и комнаты его были наполнены его офицерами и янычарами; самого его не было в той комнате, где он должен был меня принять. Великий визирь и все турецкие сановники не могут вставать с дивана перед «неверной собакой» (как они нас называют) и, желая вежливо принять, они обыкновенно выходят в другую комнату.
Перед тем как принимаемый, которому они не хотят нанести обиды, входит в приемную в одну дверь, великий визирь, не нарушая своего обычая и не оскорбляя своих предрассудков, быстро входит в другую дверь и садится на диван, на почетное место, в углу комнаты.
Визирь сел на подушку, сложив крестообразно под себя ноги, и около него держали на подушке, в золотой коробке, закрытой золоченой тканью, государственную печать, которую мы имели глупость отдать ему. Позади него на стене висели оружие, герб и знамя. Он пригласил меня сесть по правую руку, а Эссена посадил по левую.
Нам принесли варенья, кофе и трубки. Это также честь, оказываемая тем лицам, которым хотят выказать уважение. Мой переводчик Пизани все время стоял.
В обеденный час принесли маленький круглый стол, какого-то серебряного металла, и поставили перед визирем. Двое из его людей положили ему шитые шелком и золотом салфетки на колени и на шею. Слуги, перед тем как подавать ему что-нибудь, становились на колени (великому визирю, так же как и английскому королю, услуживают только на коленях).
Нам тоже принесли по две салфетки, но без коленопреклонения. В комнате находилось до 50-ти человек, между ними был Босняк-ага, с которым великий визирь обращался, как мне казалось, довольно бесцеремонно. Сидели же только мы трое.
Нам подавали более 60-ти блюд, иные были превосходны: супы следовали за вареньем, жаркое за пирожным, без разбора и выбора. У нас не было ни ножей, ни вилок, только к супам и соусам подавались маленькие, черного дерева, ложки, украшенные бриллиантами и кораллами; для остальных блюд мы пользовались пальцами, и едва мы брали щепотку, как блюдо исчезало и заменялось другим. (Это была сцена из обеда Санчо Панса на острове Биратария).
Для питья нам давали шербет, род лимонада, очень вкусного, но они портили его, прибавляя туда розовой воды, особенно противной с мясом. Великий визирь не только сам не мог пить вина, но даже не смел подавать его у себя и нам. Ахмет объяснил мне это, прося извинить за то, что он нам не подал вина.
Перед и после обеда мы должны были омыть руки в большой серебряной посудине, куда был положен кусочек мыла, а великий визирь, омыв свои руки и бороду, причесал ее; затем нас надушили деревом алоэ и фимиамом и снова принялись за трубки и разговоры.
Во время обеда для нас был дан концерт – впрочем, было бы лучше, если бы его не было.
Я никогда не слыхал подобной дисгармонии: 10 громадных тромбонов и 20 маленьких, настроенные на разные тона, и 8 кларнетов составляли этот оркестр. Между тем надо было находить прелестной эту ужасную музыку, которая в продолжение часа драла нам уши. Великий визирь сожалел о потере регента, убитого или взятого Марковым. Да, это прискорбно, должно быть, он был талантливый человек!
Покинув визиря, я с таким же церемониалом был провожаем до моей лодки. По азиатскому обычаю, требующему делать подарки, визирь подарил мне прекрасного арабского коня и шаль для моей жены, извиняясь, что стоимость шали не особенно велика, так как у него при себе их осталось немного, зато все лучшие в лагере.
По возвращении моем в Бухарест я ему послал хорошую запряжку из шести русских лошадей.
Разговор, который я имел с этим оригинальным человеком, очень интересен. В немногих словах я объяснил ему смысл моей миссии, я ему сказал, что глубокое уважение и доверие, которые к нему питал главнокомандующий, заставили последнего просить его определить с ним одним условия мира, основанием которых я предложил р. Серет как границу.
Он подумал минуту и затем произнес свою знаменитую речь.
«Я тронут доверием и уважением Кутузова; мои чувства к нему есть и будут такие же, какие были и раньше; я его знал, еще когда он послом приезжал в Константинополь, и с тех пор я чувствую к нему самое искреннее расположение. Я люблю русских, мне пришлось быть у них пленником; я тогда был еще маленьким офицером, и они ко мне относились с поразительной заботливостью, интересом и даже уважением.
Если бы не проклятый этикет моего настоящего положения, который меня страшно стесняет, я бы просил Кутузова приехать в Журжево, где я бы его встретил. Тот же самый этикет мешает Кутузову приехать сюда. Мы могли бы встретиться посреди Дуная, в лодках, но это было бы комично, а во-вторых, то, что мы говорили, не было бы секретно.
Во всяком случае, Вы приехали ко мне, вы пользуетесь доверием Кутузова и заслуживаете моего. Я слышал о Вашей репутации и буду с Вами говорить откровенно. Вот мои взгляды. Стыдитесь, вы, которые обладаете у земного шара, воюете из-за нескольких вершков земли, которая вам даже не нужна (он был прав) и при каких обстоятельствах?
Когда вы должны ожидать нападения Наполеона, который увлек за собой половину Европы против вас! Я бы мог воспользоваться этими обстоятельствами, чтобы отказать заключить мир, что дает мне право притянуть к себе армию, которая вам очень нужна и может вас спасти (он был прав).
Я мог бы способствовать вашей гибели, продолжая жестокую и затруднительную для вас войну, но я смотрю дальше, спасая вас, мы спасаем самих себя, после вашей погибели (если бы это совершилось) сделаемся жертвами Наполеона мы, и я хочу предотвратить это двойное несчастье.
Без Испании, которая меня удивляет и которою я восхищаюсь, вы бы уже целый год воевали с Францией. В Европе только три государства остались самостоятельными: Англия, Россия и мы. Соединимся мы двое против нашего общего врага – всякая капля крови, пролитая нами в этом фатальном сражении, будет для Наполеона каплей яда.
Как вы не понимаете этого? Я вам отдаю Прут и ничего больше. Прут или война? Наши жертвы огромны; один Измаил вам много заплатил (он был все время прав), а вы имеете еще 4 крепости и одну чудную провинцию.
Вот условия мира, в остальных частностях мы легко сойдемся и обсудим их».
Я ничего не мог ответить на эту энергичную, умную, полную смысла речь. Я подумал только: меня страшит ум этого человека. Генерал Эссен, Пизани и я не могли в себя прийти от удивления, услыхав этого бывшего матроса, пирата, без образования, не умеющего ни читать, ни писать, решающего важнейшие политические вопросы Европы так сознательно и логично.
Я думал сначала, что Пизани составлял фразы, но он переводил слово в слово, и я заставил его повторять каждую фразу.
Речь этого визиря, достойная знаменитейших дипломатов Европы, произвела глубокое впечатление на Кутузова, когда на следующий день я приехал отдать ему отчет о моей поездке. Он мне сказал, что, не питай он ко мне такого доверия, он не поверил бы этому чуду. «Садитесь к этому столу, – продолжал он, – и напишите слово в слово ваш разговор с великим визирем». Я исполнил его приказание, затем он взял перо и собственноручно написал императору Александру письмо, при котором отправил мою записку.
Я почти уверен, что это письмо Кутузова имело громадное влияние на мир, который он имел счастье заключить до приезда Чичагова, но это влияние некоторое время не обнаруживалось.
Кутузов просил меня снова поехать в Рущук, предупредить визиря, что он уведомил о его предложениях императора и надеется в скором времени обрести благоприятный ответ.
Я вторично отправился в Рущук, в сопровождении генерала Турчанинова. При втором свидании с великим визирем я был принят с таким же церемониалом, как и в первый раз. Меня угостили такою же музыкой, я так же обедал с великим визирем но разговор не был веден только о политике – мы говорили о военном деле, и его признания (быть может чересчур искренние) из уст великого визиря) меня бы сильно удивили, если бы я не знал, что он партизан-фанатик новой системы регулярного войска.
Он мне жаловался на состав и на дисциплину своих войск. Какая чудная организация в вашей армии! Какая редкая иерархия подчиненности (субординации)! Кутузов передает Вам приказания, Вы их передаете Эссену, Эссен следующему, и все идет, как следует, а я? Я, великий визирь, должен быть во главе всех нападений, если только я хочу, чтобы мои люди дрались бы.
Вы меня ранили на аванпостах, я Вас видал, мы оба были не на своих местах, но если бы не я, никто не пошел бы. Вы имеете каждый день правильный отчет о состоянии вашей армии, а я никогда не знаю, что я имею в своей. Я принужден созывать банды разбойников. Один начальник, имея 500 человек, брал провизии на 2000 человек. Один байрактар должен иметь под начальством у себя не менее 100 человек, а он порою не имеет и 20-ти.
После поражения половина моей армии дезертирует, можем ли мы долго воевать с вами?
Если бы мы имели регулярную пехоту, тогда бы наша громадная кавалерия могла бы быть страшной; она уничтожила бы все неприятельские войска, которые наводились бы на нее нашими пехотинцами. Я бы желал в предстоящем сражении между вами и Наполеоном командовать у вас кавалерийской линией. С ее помощью и с вашей пехотой и артиллерией вскоре не осталось бы в живых ни одного француза».
Заметив, что я смеюсь при последнем его выражении, он прибавил: «Вы полагаете, что я шучу? Нет, серьезно; я бы считал за величайшее счастье драться в ваших рядах; я люблю войну и провел в ней почти всю свою жизнь и смотрите, – сказал он, снимая свой тюрбан, – смотрите мою голову (она была рассечена ударами сабель). Я получил 50 подобных ударов, сражаясь за моего повелителя против разбойников».
Ахмет был человек лет 50-ти приблизительно, среднего роста, смуглый. с оставшимися знаками ветряной оспы и краснухи, волосатый до концов пальцев, с ужасной физиономией и видом профессионального разбойника, но глаза у него были живые и умные.
Я никогда не мог понять, что заставило турок принять наш мир, столь необходимый для нас. Я убежден, что ни один член турецкого конгресса не был ни подкуплен, ни ожидал каких-нибудь благ.
Самый значительный из них, Галиб, был беден и остался бедным. Князь Мурузи тоже не нуждался в нашей протекции, чтобы обрести место господаря. В ожидании 6-месячного мира человек, даже не погруженный в военное или дипломатическое дело, мог ясно увидеть, что мы сами собой принуждены были бы отступить за Днестр.
Какая же была причина заключать этот мир, удобный для нас? То, что мне высказал великий визирь, могло иметь влияние только на глубокомысленные и предусмотренные предположения этого удивительного человека, да на умного и очень образованного Галиб-эфенди, но, без сомнения, не могло влиять на других министров и на султана. Меня уверяли, что бедствие армии так испугало великого повелителя, что он еще более стал страшиться янычар и приказал визирю заключить мир, которого желали последние и народ.
Откинув все эти причины и наши последние неожиданные успехи, мы были счастливы стоять на Днестре и вернуться к прежнему положению. Казалось, великий визирь думал, что сохранение его собетвенной головы зависело от этого мира, которого он хотел и должен был заключить. В общем, надо было надеяться на Русского Бога (Roussky Bog), так как известно, что все им удается на войне и в дипломатии.
Ахмет сильно беспокоился за свою судьбу, так как имел основание опасаться, как примет султан весть о гибели своей армии. Он старался не выказывать своих тревог, усугублял свою строгость, продолжал рубить головы и не был уверен, сбережет ли еще свою на 24 часа.
Великий визирь, кончающий свою карьеру обыкновенно в ссылке или фатальной веревкой, ожидающей каждую минуту быть наброшенной на его шею, в обыкновенное время чрезвычайно могуществен: он может отрубать головы, он единственный шеф армии, политики и внутренних дел. Эти привилегии превосходны, но перспектива, которую великий визирь всегда помнит, должна сильно отравлять наслаждения его деспотизма, если только деспотизм может иметь наслаждения.
Кампания 1812-го года
Турки заразили чумой те деревни, в которых они были расположены, и вскоре эта болезнь распространилась между жителями в виде эпидемической лихорадки, жертвой которой умерло много народа. Мы считали себя очень счастливыми (как я уже заметил), что сами избежали чумы.
В Петербурге были очень недовольны, и совершенно резонно, узнав о непонятном перемирии, сделанном Кутузовым. Все хотели, чтобы он заставил турок сдаться военнопленными. И действительно, они должны были сделаться ими. Не утвердили также название «мусафир», данное беглым из Слободзеи.
Кутузову приказали отравить их в Молдавию, он нарушил свое обещание, продержав этих несчастных целый месяц в Руссо-ди-Веде. Пленников этих отправили к Васслони, где они в продолжение 6-ти месяцев были изнуряемы страшной работой и лишениями, при дурной погоде и сильных холодах, которых турки не могли переносить.
Ко всем этим их несчастьям надо прибавить еще, что никто не заботился ни об их одежде, ни об их пище. Им давали порции русского солдата, т. е. три фунта ржаного хлеба и ни кусочка мяса. В Руссо-ди-Веде из них умерло 1500 человек, столько же погибло в дороге.
Хотя поведение Кутузова и было достойно порицания, так как он совершенно не воспользовался небывалыми успехами, которыми он обязан своему счастью, но мы, свидетели происходившего, не строго осуждали его, так как слава нового блестящего успеха могла покрыть его ошибки.
В сущности, его офицеры и его армия спасли обе Валахии и пленили неприятельскую армию с 70-ю пушками. Слава эта относится и к шефу, и издалека можно было бы воздать ему честь, но вскоре мы увидели, что Кутузов был осужден двором так же, как и теми из его армии, которые не были его креатурами. Ему не дали ни чина фельдмаршала, ни ленты Св. Георгия 1-й степени, которую он мог просить по Статуту. Никто никогда не знал содержания секретных приказаний, которые он получал: если они были неприятные, он их прятал так, что никто не мог их видеть, но, без сомнения, они были очень суровы, так как император никогда не выносил его.
С тех пор, как Кутузов в ноябре месяце не подписал мира на поле сражения, к сожалению, стало сомнительным, что мы можем добиться его тогда, когда мы захотим, и достаточно выгодным для нас. Я его предупреждал, но он мне ответил, что я увижу противное; конечно, он ошибся, и вскоре принужден был обратиться ко мне, чтобы ускорить этот мир, столь желанный нами.
По традиции и по собственному опыту Кутузов должен был знать, что редко от турок можно было добиться быстрых и выгодных результатов. Я уже сказал и повторяю еще раз, что только решительными мерами и страхом можно было заставить турок быстро окончить войну.
После того как Кутузов дал им время опомниться и дал возможность французам волновать их в Константинополе, он должен был ожидать, что переговоры не так скоро кончатся, что между тем было необходимо для России.
Кутузов сделал другую ошибку, перенеся конгресс в Бухарест, где он должен был предвидеть интриги бояр, а также и г-на Ду, который действительно имел несколько бесед с турецкими уполномоченными и, несмотря на то, что Галиб-эфенди не выносил французов и не доверял их политике, она могла иметь на него влияние при тех обстоятельствах, в каких они тогда находились.
Кутузов сделал бы лучше, если бы оставил конгресс в Журжево, но он соскучился бы там, так как находился бы вдали от удовольствий, которые его ожидали в Бухаресте (мы увидим позднее, что это были за удовольствия). Таков есть и был всегда этот человек, которого природа одарила таким умом и такою бесхарактерностью, и все, чего можно было ожидать благодаря его качествам, было парализовано его недостатками.
Эгоизм его был возмутителен, он всех подчинял своим удобствам и грязным, низким наслаждениям. Возвратясь в Бухарест, он вскоре увидел, что мирные переговоры не могли быть так легко окончены, так как турецкие министры переменили тон. После того как они, казалось, условились иметь границею Серет, они вдруг не согласились уступить всей Бессарабии, требуя Измаил и Килию и утверждая, что им необходимо испросить новых инструкций.
Кутузов был принужден объявить двору обо всех трудностях, которые он переносил. Двор остался очень недоволен; народ ворчал, император приказал снова произвести наступление и начать враждебные действия.
Кутузов был удивлен таким несвоевременным приказанием императора и предвидел, что оно могло привести к гибельным последствиям.
Кутузов мог бы дать почувствовать опасность этого предприятия, но у него не хватило храбрости. Было условлено с визирем, что если начнут войну снова, то об этом предупредят его за 20 дней. Кутузов не исполнил этого договора. Казалось, он искал всевозможных средств, чтобы лишить неприятеля уважения и раздражить его, тогда как ладить с ними было гораздо более в его интересах.
Как только Кутузов мне сказал о полученном им приказании снова начать наступление, я его спросил, должен ли он был ждать 20 дней? Он мне ответил, что не станет ждать и 24-х часов.
Тогда я ему предложил тотчас же двинуться и взять Рущук. Это была очень трудная экспедиция, но единственно полезная при условиях, в которых мы находились. Владеть этим городом, которого Марков не взял, а Кутузов не хотел брать, было для нас чрезвычайно важно.
Если бы промедление с Францией или другие обстоятельства позволяли нам сделать новую наступательную кампанию, следовало бы иметь предмостное укрепление на Дунае. Лучшее место для этого моста было в 5-ти верстах ниже Рущука, где уже был построен такой в 1810 г.; оттуда можно было двинуться в Болгарию, но невозможно было и думать устраивать предмостное укрепление, опираясь на город. Надо было ожидать, что турки весной разместят там какой-нибудь гарнизон, и тогда взять его штурмом было бы так же невозможно, как и двухмесячною осадой, тем более не имея осадной артиллерии, которую отослали в Россию.
Конечно, нам не было оснований удерживать Рущук за собой, так как для его защиты требовалось по крайней мере 12 000 человек, которых у нас не было, но следовало еще зимой разрушить город до основания, чтобы не осталось и следов строений и фортификационных сооружений, а в апреле месяце построить предмостное укрепление, обнесенное палисадом и окруженное волчьими ямами.
Если бы решили безусловную оборону, то этим самым предмостным укреплением можно было угрожать туркам остановить все их предприятия, а может быть, и заставить их самих принять оборонительное положение. Это самое я объяснял в записке, которую я послал военному министру. Посему ничто не могло быть более основательным, удобным и менее опасным, как если бы мы избрали это место.
Зима, казалось, будет суровая, и она действительно была таковою. С 4-го января холода, очень сильные для Валахии, предвещали нам, что Дунай скоро замерзнет, так как уже шел лед.
Рущук был совершенно открыт со стороны реки, там не было ни рвов, ни ретраншементов. На всей этой местности было не более 18-ти орудий; правда, все пушки были поставлены побатарейно вдоль реки, но эти батареи не были закрыты с горжи и размещены так, что если занять город, то нечего бояться их огня.
3-го января великий визирь выехал из Рущука в Шумлу со всей своей свитой и малочисленной кавалерией, которую он держал около себя, так как сильный недостаток в фураже не позволял их оставить в Рущуке. Там оставалось только 1000 человек войска. Жителей также было там немного. Никто не ожидал атаки, и удивление всех достигло бы высших размеров, так как Кутузов уже решил не сдержать своего слова и совершить подлость, только бы извлечь из этого как можно большие пользы.
Я ему предложил в неделю собрать 7000 человек пехоты и 1000 казаков и, перейдя Дунай, взять Рущук. Я не боялся, что турки узнают мои планы, так как лед шел так сильно, что перейти реку было немыслимо.
Мое предположение Кутузову об этой экспедиции было сделано 4-го января, 12-го Дунай был бы перейден, а 13-го я был бы в городе, если бы, конечно, имел дело с решительным начальником, например, с Суворовым, – этот бы сам туда пошел.
Но Кутузов, по обыкновению, стал употреблять уловки. Он мне сказал, что это нелегкое предприятие, что я могу потерять много людей и проч. Из этого я хорошо понял, что экспедиции не бывать, но никак не мог ожидать того, что он сделал.
Между тем он отправился в Журжево под предлогом осмотреть, что там делается, хотя это было совершенно лишнее, так как позиция мне была так же хорошо знакома, как и все те, которыми я хотел воспользоваться. Я ему написал еще раз из Журжево о том, чтобы он двинул свои войска, но он мне не ответил.
В тайну предложенного мною проекта посвящены были только Кутузов, генерал Сабанеев и я. Я не раскрывал рта об этом никому, Сабанеев был так же скромен, как и я, но так как ничто не было у Кутузова тайной, то я вскоре узнал, что весь город Бухарест говорит об этой экспедиции.
Босняк был предуведомлен, и с 16 января мне не трудно было заметить, что у турок приняты предосторожности.
Я видел, как чистились батареи, пополнялись людьми, и узнал, что Босняк привел вооруженных и жителей соседних деревень, из которых было формировал патрули и даже сам проводил ночи вооруженным.
Теперь уже нельзя было надеяться на возможность внезапно взять Рущук, но все же можно было овладеть им силой, увеличив для сего число войск, предназначенных мною раньше.
Я мог собрать 11 000 человек; конечно, были бы и некоторые потери, но положение этого города было для нас так важно, что можно было купить его хоть дорогой ценой. Я написал обо всем Кутузову – полное молчание!
Наконец 2-го февраля он мне прислал приказ, крайне хитрый и запутанный, на что я ему ответил довольно сухим рапортом. Я совершенно отказывался от предполагаемой экспедиции и от всей корреспонденции с ним по этому поводу.
Я был бы весьма рад, если бы он на этом покончил, но он, по своей бесхарактерности, желал сделать вид послушного приказаниям двора, не избегая опасности, и иметь случай написать реляцию, не рискуя сражением. Он приказал генералу Тучкову двинуться из Измаила в Бабадаг, графу Ливену выйти из Галача, генералу Гартингу идти в Силистрию, а если возможно, то и до Шумлы, и, наконец, генералу Булатову занять Систово.
Тучков, придя в Бабадаг, ничего там не нашел, Ливен тоже не встретил никого по дороге и вернулся в Галач, но Тучков с одним батальоном, полком казаков, болгарами и несколькими некрасовцами, бежавшими от Пегливана, достиг Манголи, на Черном море, отправил свои партии в Базарджик, напал там на провиантский транспорт, посланный в Шумлу, и захватил турецкого начальника или агу с 700 или 800 солдат или вооруженных жителей.
Если даже его экспедиция не была особенно полезна, то по крайней мере он выказал много деятельности и энергии. Зайдя так далеко, экспедиция эта внушила некоторый страх туркам.
Возвращаясь, Тучков нашел лед на Дунае растаявшим, и он переехал через него в лодках со всеми своими пленниками и громадной добычей.
Гартинг окончил разрушение Силистрии и уничтожил ее до основания с помощью жителей Калараша. Затем он двинулся по дороге на Разград, но побоялся идти дальше, так как Дунай делался непроходимым.
Наступление Булатова на Систово наложило тяжелое пятно как на Кутузова, отдавшего это приказание, так и на дежурного штаб-офицера полковника Кайсарова, посоветовавшего произвести это наступление, так и на Булатова, исполнившего его.
Систово расположено против Зимницы, где была учреждена таможня, и все купцы из Бухареста, полагаясь на слово Кутузова и основываясь на перемирии, а главное, на учреждении этой зимницкой таможни, все товары свои сложили в Систове. Еще за три дня до экспедиции Булатова разные товары: кофе, хлопок, шали, кисея и т. д. – подвозились туда со всех сторон, и таковых набралось там более чем на 3 миллиона.
Командовал войсками в Систове молодой ага, бывший начальником в Мачине. Этот ага в январе месяце выступил из Систова и направился на Ловчу и Плевну, так что в Систове осталось не более 20-ти вооруженных, бывших под ведением старого турка Ахмета, которого я знаю еще с Аккермана, где он долго жил у меня как заложник, а затем как толмач, так как прекрасно говорил по-русски. Он был взят в Слободзее, но Кутузов возвратил его визирю, к которому он был очень привязан.
Остальные жители Систова состояли из купцов, которые приехали, веря обещаниям таможенных чиновников, и поместились в полусгоревших домах, ими ремонтированных.
12-го апреля, на рассвете, генерал Булатов вошел в Систово с 2-мя батальонами Вятского полка, одним Старооскольского, одним 29-го егерского и с казаками Мельникова и Кутейникова. Он не встретил ни малейшего сопротивления: жители воображали, что он только проходит Систово, чтобы идти дальше, но они были жестоко обмануты!
Булатов, Кушников, брат сенатора и командующий Вятским полком, Кайсаров, который участвовал в экспедиции, надеясь обрести чин генерала, волонтеры и казаки бросились на этих несчастных жителей, ограбили их, захватили все их товары, их всех отправили в Зимницу со всеми их детьми и женами, с которыми обращались очень скверно, и оставили их на берегу Дуная, вследствие чего большинство отморозило себе руки и ноги. В три часа все, что было в Систове, исчезло.
Булатов, корыстолюбивый и алчный, не забыл себя в этом ужасном грабеже, а сопровождавшие его выказали себя достойными его. Кутейников, Мельников и Кушников составили себе значительное состояние. Солдаты также много награбили, но на другой же день пропили все.
После этой блестящей экспедиции, во время которой Булатов имел низость дать несколько пушечных выстрелов, дабы можно было сказать, что он встретил сопротивление и принужден был сражаться, он вернулся в Турно, взял один батальон Олонуцкого полка и, перейдя снова Дунай, появился 5-го утром у деревни Гулианце, в 5-ти верстах от Дуная и в 10-ти от Никополя.
В этой деревне находился редут, занятый 200 турок под командою Али-паши. Отряд этот был в зависимости от Видинского Муллы-паши. Булатов, не приняв никакой предосторожности, а доверяясь рассказам одного тамошнего жителя, что ров этого редута не глубок, не задумался штурмовать его.
Он атаковал редут с трех сторон, но, проходя через сады, войска разбрелись, атаковали не дружно и не могли перейти ров. Четверть часа спустя Булатов принужден был вывести своих людей, после того как совершенно бесполезно было убито 6 офицеров и 130 солдат. Тогда как 200 турок, бывших в редуте, оставили его и ушли. У них было 12–15 раненых, в том числе Али-паша, который умер от ран в Видине.
Тогда Булатов разрушил редут, уничтожил подземные погреба, которые там были, сжег деревню и увел ее жителей, а также и жителей двух других деревень, находящихся по дороге, которые имели при себе охранные листы, выданные им графом С.-При и генералом Турчаниновым.
Булатов возвратился в Зимницу весьма опечаленный тем, что оттепель помешала ему продолжать его столь славные подвиги!
Я не краснею, описывая его разбойничества в Систове и неудачу в Гулианце, так же как и генерал Кутузов не краснел, представляя это дело двору как грандиозный триумф, прося награды офицерам, которые в нем участвовали. Но правда вскоре обнаружилась. Несколько несчастных купцов из Бухареста, разоренные после грабежа их товаров, хотели через печать довести до сведения публики справедливые свои требования, но газеты задержали их жалобы.
Приближенные Кутузова краснели за него и за Кайсарова, а сам Кутузов, испугавшись результатов, могущих последовать из-за этих жалоб, имел хитрость исключить из донесений просьбу купцов и, казалось, был сконфужен тем, что принимал участие в таком деле, которое было оценено по достоинству.
Положение великого визиря в Шумле в продолжение всей зимы было чрезвычайно опасно и, если бы он имел перед собой предприимчивого генерала, безусловно, он потерял бы Рущук, а может быть, даже и Шумлу, которую потерять зимой было бы легче, нежели летом. В Шумле было не более 3000 вооруженных людей.
Отряд русских в 1200 человек, легко собранный в Журжево в 6 дней, мог сначала взойти в Рущук и оттуда продолжать свой поход на Шумлу, не встречая ни малейшего препятствия, так как таковыми нельзя было считать два или три редута в Кадыкиое в 15-ти верстах от Рущука, где находился Джур-Гассан с 200 или 300 турок.
Эта экспедиция в Шумлу не потребовала бы более 10 дней. Нескольких простых саней, запряженных полковыми лошадьми, было бы достаточно, чтобы свезти необходимый провиант и фураж.
Великий визирь уверял, что никогда он не проводил зимы более ужасной. Он ежеминутно ожидал нашего наступления, которое, без сомнения, предпринял бы сам, если бы был командующим нашими войсками.
Но еще более изумительно было, что Кутузов, в свою очередь, имел те же опасения. Принятые им предосторожности и выказанные беспокойства были так комичны и смешны, что могли удивить тех, кто его не знает.
Во время пребывания своего в Бухаресте Кутузов, не стесняясь более ничем, предавался самому постыдному беспутству.
Он до такой степени забыл стыд и приличие, что публично увез от мужа ту маленькую валашку 14 лет, о которой я уже говорил. Ее звали мадам Гулиани.
Она сделалась его фавориткой; каждый вечер она приходила к нему, и он относился к ней в присутствии всех с такой фамильярностью, которая переходила все границы пристойности и вооружала против себя всех честных людей, которые были принуждены ходить к нему.
Когда же он бывал приглашен на обед куда-нибудь, он считал себя в праве приводить с собой мадам Гулиани, а после обеда он запирался с ней в отдельной комнате.
Валахский вице-президент Кумено имел неосторожность пригласить к себе обедать вместе с этой счастливой парочкой других дам и генералов, но все гости, кроме Кутузова, вскоре принуждены были оставить его дом.
На балах, в клубах, во всех общественных местах можно было видеть эту маленькую бесстыдницу около Кутузова.
Часто она усаживалась на руки к своему 70-летнему любовнику, играла его аксельбантами и позволяла себе целовать его, помирая со смеху.
Интимное общество состояло из людей, соответствовавших нравам и обычаям его дома. Вот кто были его поверенные, его избранные, его лучшие друзья:
1) Мать мадам Гулиани (мадам Варканеско), которая тайно учила дочь тому, что она должна была знать, чтобы возбуждать истощенные чувства генерала, а затем приходила пользоваться результатами своих уроков.
2) Угодник Кутузова по имени Коронелли, самый глупый и низкий из всех этих недостойных, составлявших это стадо.
3) Другой – грек Баротци, который в течение 30 лет состоял в департаменте иностранных дел как шпион и таковым был послан военным министром в Константинополь под предлогом обмена пленников.
Это был человек чрезвычайно ловкий, пронырливый и деятельный, который иногда прекрасно судил о людях и вещах. Кутузов его приласкал, и он оставил свои занятия, чтобы остаться при нашей главной квартире.
4) Итальянец Боглиоко, медиум и антрепренер клуба; раньше он был известен как банкир из Архипелага, потом банкрот, позднее вор, приговоренный к повешению.
5) Жена этого Боглиоко, вышедшая из самого низкого класса Бухареста и бывшая на содержании у одного из адъютантов Кутузова – Кайсарова.
6) Грек Иорри, о котором я уже писал.
7) Поляк Ходкевич, явный плут, который сам хвастался этим. С молодых лет, играя самым мошенническим образом, он приобрел скромное состояние. Затем он примкнул к французским республиканцам, принимал участие во всех мерзостях, которыми оскверняли себя якобинцы, и совершал ужасные преступления в Италии.
Он хвастался тем, что самолично пытал и казнил дворян и священников в Неаполе. Он был управляющим имением Кутузова; жена его, по счету седьмая, была очень красива, и через нее он приобрел протекцию старого генерала. В Бухарест он приехал под предлогом дать отчет Кутузову и поместить на службу своего сына, в сущности же для того, чтобы обыграть и обобрать валахов и русских.
Только спустя два месяца Кайсарову и мне удалось отделаться от него, и то только благодаря тому, что он имел неосторожность играть с русскими офицерами, и Кутузов, опасавшийся, чтобы император, всегда питавший отвращение к игре, не был бы недоволен им, что он так приблизил к себе этого мошенника.
Ходкевич уехал с 12 000 дукатов, которые он высосал у валахов.
8) Наконец, к сожалению, я должен поместить в числе этих недостойных приближенных Кутузова и генерала Сергея Репнинского, человека умного, любезного, хорошего тона, совсем не годившегося для такого общества, но он стремился сделаться вице-президентом Дивана Валахии, вместо Койтено, который был назначен в Польшу, в армию князя Багратиона.
В этой-то тине завяз 68-летний старик, украшенный всеми русскими орденами, и среди такого грязного общества проводил он свой досуг.
И этот пьянствующий, беспутный старик внушал полное отвращение. К такому неприятному чувству, которое Кутузов заслуживал благодаря своему поведению, примешивались и опасения, возникавшие вследствие подобного союза и влияния, достойного осуждения, которое имели на него все эти субъекты. Он не мог ни в чем отказать своим паразитам, они располагали всеми местами, всеми милостями.
Мадам Гулиани за 3000 дукатов возвела на место каймакана (наместника визиря или генерал-губернатора Малой Валахии) одного графа Дудетцло, известного в Валахии за весьма дурного человека и даже опасного по своим взглядам и сношениям, и который во времена князя Ипсиланти должен был бы быть казнен за перехваченную корреспонденцию с Пасван-оглы, достойную полного осуждения.
Мадам Гулиани также дала должность шефа полиции в Бухаресте своему двоюродному брату, одному Филипеско, шпиону, известному туркам.
Таким образом раздавались и другие места. Кабинет и канцелярия Кутузова были центром всех интриг.
Преступный и грешный старик был осажден всеми этими индивидуумами, которые старались овладеть его доверием, и стоило им достичь желаемого, как они его обманывали самым безбожным образом.
Один князь Горчаков, довольно симпатичный поэт, но человек не имеющий никакого понятия о последовательной работе, весьма продажный и интересант, прибыл недавно из Петербурга, чтобы управлять гражданской канцелярией. Ничего не делал и, не имея никакой опытности в делах, он только запутывал все и пользовался всеми.
Кутузов, заметив его, рассказал мне о нем; я ему посоветовал прогнать его, но он отвечал: «Пожалуй, мне пришлют еще худшего» (быть может, он был прав).
Каждый из его приближенных шел к одной цели. Это была надежда на хорошее место или на основательное содержание.
Кайсаров, сначала адъютант, а затем дежурный полковник, стремился сделаться вторым Закревским. Он был очень умный, энергичный и способный человек, но имел непомерную амбицию. В общем он не заслуживал того, чтобы быть смешанным со всеми этими господами. К сожалению, благодаря своему положению он слишком близко соприкасался с ними, но его нельзя было назвать ни гадким, ни низким, ни неделикатным.
Баротци хотел играть главную дипломатическую роль и погубить господ Фонтонов, которых он публично осуждал за то, что они продались туркам и получили бы значительную сумму денег, если бы им удалось сократить границы.
Корнеги хотел быть генеральным консулом в Бухаресте на место Кирикова.
Иорри хотел быть агентом мирного конгресса, благодаря содействию Чапан-оглы и Вели-паши. Он всего касался и всюду вмешивался, но все, что ни делал, было весьма разумно.
Сергей Репнинский (как я уже говорил) хотел сделаться вице-президентом Валахии и сделался им.
Против всей этой громадной шайки боролся только один генерал Сабанеев – с энергией и прозорливостью, но без успеха. Чересчур откровенный, гордый, опрометчивый и грубый в своих суждениях, он только раздражал Кутузова, вместо того чтобы напоминать ему о его летах и положении.
Это был не такой человек, который мог бы образумить и направить своего шефа, Кутузов, в свою очередь, ненавидел его, но боялся и щадил, как товарища военного министра.
С Сабанеевым были солидарны все честные люди, и все стремились делать добро: Фонтоны, Галинский, Булгаков, директор дипломатической канцелярии и я – потерявший весь свой кредит и покровительство после дела под Рущуком.
В этом гадком кабаке не хватало генерала Маркова, но он не замедлил явиться. Имея на Кутузова, который его отлично знал, громадное влияние, и так как его дивизия принадлежала к армии князя Багратиона, который его ненавидел и презирал, Марков рассчитал, что он гораздо лучше устроит свои дела с Кутузовым. Несмотря на общественное мнение, он добился того, что был послан в Малую Валахию, на место Засса, который, может быть, по неудовольствиям или благодаря тому, что, нажив себе состояние, не хотел себя компрометировать, стремился оставить армию и под предлогом болезни, скорее притворной, чем действительной, отпросился уехать на некоторое время в Одессу.
В случае войны оставалось только одно верное средство потерять Малую Валахию – это не задержать Засса и отправить туда Маркова, что Кутузов и не замедлил сделать.
Марков, желая этого места, обещал себе во всем следовать примеру Засса касательно финансовых вопросов, но ему пришлось только подбирать колосья, так как жатва была уже собрана. Он скопил только 2000 дукатов, но этого было мало, он был опечален и даже жаловался.
Зимой правление в Валахии еще раз изменилось; кроме народа, жалобы несчастных валахов и, наконец, угроза, что если оставят администрацию такою, какою она была, то страна будет совершенно разорена, и армия, не имея продовольствия, принуждена была насильно произвести эту перемену, которой и я сильно способствовал.
Вестиар Самуркаш во время своего правления занимался такими грабежами и совершал такие преступления, что оставить его на месте не было возможным. Такое наказание совершенно удовлетворяло строгой справедливости русских. Французы и англичане подвергли бы такого Самуркаша очень строгому наказанию, которого он и заслуживал вполне.
Он продавал места чиновников грекам, которые воображали, что им все разрешено.
Несчастные валахские крестьяне были так жестоко преследуемы, что большинство спасалось в Трансильвании.
Неоднократно видели, как исправники клали женщин на угли и бичевали детей для того, чтобы отобрать те небольшие деньги, которые у них оставались, в то время, как отцы и мужья их были в отсутствии.
Один светский господин, Фролов-Багреев, человек небогатый, но очень честный, был назначен для исследования поведения назначенных туда чиновников. Он выказал много энергии, честности и прямодушия, ярко осветив все сделанные ими преступления.
За все эти злодеяния наказание было – потеря места, но многие остались. Кутузов выказал в этом случае равнодушие, достойное осуждения.
Мы всегда полагали, что явная протекция, которую оказывал сенатор Милашевич Самуркашу, происходила оттого, что тот заблуждался относительно его, и что упрямство, бывшее главной причиной его характера, замкнутого и ограниченного, мешало ему отказаться от своих предубеждений.
Но вскоре мы имели случай убедиться, что протекция его имела другие мотивы, тем более, когда мы увидали, что он снова назначает к себе того самого Крупинского, который сделал такую большую ошибку при Кушникове, и оказывает ему свое доверие.
Милашевич приехал в Бухарест для того, чтобы защитить дорогого Самуркаша, но не имел успеха. Это был единственный случай, где Кутузов выказал немного твердости.
Новая администрация нашла страну совершенно разоренной 500 000 пиастрами долга, заплатить который она была не в состоянии, а также не могла удовлетворить нуждам войск, в случае войны.
Генерал Койтено, уезжая в армию князя Багратиона, передал свое место вице-президента Валахии генералу Сергею Репнинскому.
Тем временем получилась новая организация русской армии. Власть главнокомандующего значительно расширена: он имел право награждать орденами Владимира 4-й степени, Св. Анны 3-й и 4-й степеней и даже Св. Георгия 4-й степени и золотой саблей. Он мог производить до чина капитана и наказывать смертной казнью даже полковника (по суду), но и ответственность его равнялась его власти, и сам он подчинялся тем же наказаниям, которые он мог налагать на других.
В качестве помощника ему назначен начальник полевого штаба, который имел в своем распоряжении дежурного генерала и начальника главной квартиры. В случае же болезни или смерти главнокомандующего начальник полевого штаба вступал в командование до прибытия нового главнокомандующего. Ему были подчинены другие генералы, даже старше его.
Эта единственная статья в новом законе, которая порицалась всеми, так как могла повлечь за собой много злоупотреблений и причинить массу неприятностей старшим генералам.
Остальная часть новой организации походила на организацию французской армии и была моделью порядка и предосторожности. Находим, не без основания, что назначенных начальниками главных квартир было слишком много. Но чем их больше, тем было лучше для армии.
Ужасные злоупотребления в госпиталях наконец обратили на себя внимание военного министра, который прислал из Петербурга ревизоров, понизивших все цены на 45 %.
Генерал Сабанеев, действуя в этом же направлении, понизил их до 40 %; но, чтобы достичь такого результата, он должен был бороться со всей канцелярией Кутузова и с комиссариатом.
Служащие в этих двух департаментах относились несочувственно к честности дежурного генерала и находили его манеру обращения с ними неприятной. Присылка ревизоров из Петербурга была сильным оскорблением для Кутузова.
Турецкие пленники, число которых уменьшилось почти на половину, отправлены были наконец в Россию, как я это и предвидел.
Чапан-оглы получил разрешение остаться в Бухаресте, где он пользовался общим уважением и снисхождением, что вполне заслужил благодаря своей храбрости, твердости и благородству.
Этот молодой человек выказал большую твердость характера. Он был в хороших отношениях со всеми нами, полюбил наши нравы и обычаи, наше войско и, казалось, хотел сказать, что если бы он мог так обучить и дисциплинировать 12 000 человек турок, как обучено нами войско, он себя объявил бы независимым и презирал бы всю империю Оттоманов.
Во время зимы война с Наполеоном, которой давно уже нужно было ожидать, казалось, была готова разгореться, и это потребовало с нашей стороны громадных приготовлений.
Все наши войска собирались на зимние квартиры в Польше, и весь Петербургский гарнизон и даже гвардия направились к западным границам.
Единственная наша, хотя и не очень сильная, Молдавская армия не трогалась еще с места.
Французские войска и войска Рейнского союза также подвигались к Польше.
Тогда мир с турками сделался еще менее вероятным, и положение наше в Валахии стало очень критическим.
В переговорах турецкие министры выказали себя гораздо политичнее наших: Галиб-эфенди и князь Мурузи были куда более дипломаты, чем Италинский и Сабанеев.
Они до такой степени взяли над нами верх, что мы имели вид побежденных и просящих у них мира, а не победителей, диктующих им его.
Мы были весьма удивлены, узнав в марте месяце о приезде в Бухарест секретаря Шведского посольства в Петербурге г-на Химмеля и услышав, что Швеция соединилась с нами и с Англией, несмотря на наше поведение и провинности относительно нее и потери половины ее территорий в 1808 г., и что г-н Химмель ехал в Константинополь, чтобы согласно с английским министром заставить турок заключить с нами мир.
Генерал Кутузов назначил сопровождать его в Константинополь полковника нашего Главного штаба князя Рошешуарта. Это был человек умный и очень образованный.
Наш генерал поручил ему делать по возможности больше заметок политических и военных во время его путешествия.
Он отлично исполнил приказания Кутузова и привез нам свои записки, весьма любопытные и пространные, которые я присоединил к этому тому в юридических статьях, я помещу там и другие относительно Трансильвании.
Если бы, как я уже заметил, не постоянное счастье России, а также и Кутузову, торжествовавшему во всех обстоятельствах, а тем более в ошибках, поминутно увеличивавшихся и в такое время, когда каждая из них могла повлечь за собой погибель империи, мир никогда бы не был заключен.
Но турецкие министры, несмотря на их старания, несмотря на данный им столь неполитичный приказ снова начать неприязненные действия, исполненный еще более неполитично Кутузовым, турки, говорю я, не только не закрыли конгресса, но даже не увеличивали своих требований. С каждым днем они все более держались своих условий, но мало-помалу они уступали границу Прута.
Было опасно терять время как для войны, так и для политики. Наполеон потерял очень много самого дорогого времени, отправив слишком поздно Андреосси в Константинополь, и этот посредник потерял еще более дорогое время, путешествуя как черепаха.
В апреле месяце гроза, которая должна была разразиться над Россией, гремела уже. Не было сомнений в неприязненных отношениях к нам Наполеона, а желанный мир все еще не был заключен.
Мы узнали, что Кутузов был замещен адмиралом Чичаговым. Выбор этот нас озадачил: тогда мало кто из нас знал его; когда же мы познакомились с ним, изумление наше было очень велико.
Кутузов был в отчаянии предоставить Чичагову заключать мир, что мог бы совершить он сам гораздо раньше. Он понял свои ошибки, раскаивался в них и находился в ужаснейшей ажитации. Но счастье и тут помогло ему. Император вспомнил (хотя довольно поздно) о моем разговоре с великим визирем и согласился на Пруте, собственноручно известив об этом секретным образом Кутузова.
Тогда Кутузов не дал ни минуты покоя посредникам и, к нашему большому удивлению и радости, мир был заключен Кутузовым в конце апреля, тремя днями раньше приезда Чичагова, который мог бы иметь честь сделать то же, если бы приехал скорее. Повторяю, что этот мир был и будет для меня загадкой.
Несколько дней спустя, после приезда Чичагова, Кутузов покинул нас и возвратился в Россию. Новый наш главнокомандующий заставил нас пожалеть о нем.
Адмирал вскоре после своего приезда заслужил ненависть своей армии и сделался посмешищем ее. Чичагову было тогда 45 лет, он был неглуп, если умом можно назвать болтливость и говорливость, к которым прибавим очень поверхностное образование.
Он был весьма легкомыслен, голова его ежеминутно изобретала новые проекты, и проекты эти, обыкновенно вздорные и неприменимые, надо было приводить в исполнение сию же минуту. Он не переносил ни доводов, ни задержек в исполнении своих капризов. Этим он походил на императора Павла.
Он не имел ни одной правильной идеи. Крутость его характера и чрезмерное самолюбие не позволяли ему ни слушать, ни принимать советов. Он преследовал с необыкновенным упрямством то, что задумал в сумасбродстве своего экстравагантного воображения.
Он и людей судил не лучше, чем факты, и всегда относился к первым с предубеждением. В течение 3-х лет он был морским министром в России, и при нем наш флот пришел в упадок. Он не имел ни малейшего понятия о сухопутной службе, и его невежество в наших организациях и маневрах делало его смешным.
Характер Чичагова вполне гармонировал его уму. Он был суров и самостоятелен, неблагодарен и груб; обладал всеми душевными пороками и был ужасно сумасброден.
То вдруг он делался до фанатизма обожателем англичан, то до смешного привязывался к французам. Единственно его постоянным чувством были ненависть и презрение к родной нации.
Этого презрения он никогда не перестал выказывать, даже тогда, когда жестокие обстоятельства, в которых находилась Россия, открыли характер ее жителей и солдат и обещали им уважение и восхищение всей вселенной.
При всем этом он имел одно драгоценное качество – он был честен и неинтересант, он придерживался этой добродетели в излишестве для себя и для других и заставлял многих думать, что он сам носил в себе пороки века и нации.
Трудно понять, что заставило императора доверить армию этому адмиралу, особенно в таких критических обстоятельствах. Еще будь он наделен природой всеми талантами и гением, необходимыми для командования сухопутными войсками, но адмирал никогда не мог приобрести предварительных знаний и особенно необходимой опытности для этой службы.
Полагали, что наша армия назначена прежде действовать в Далмации вместе с английским флотом, и выбрали адмирала, чтобы командовать обеими армиями. Но Чичагов был таким же дурным моряком, каким и сухопутным генералом, и если проектированная экспедиция имела бы подобного начальника, мы не могли бы ничего другого услышать, как только самые печальные известия.
После своего приезда адмирал Чичагов нам открыл план кампании, который он хотел привести в исполнение и от которого он был, по-видимому, в восторге. Ни одному человеку в голову не мог прийти подобный сумасбродный проект злополучного плана кампании и вообще такой гибельной идеи. Я не мог узнать, кто был автор этого плана. Говорили, что эта честь принадлежит англичанам.
Но для меня непостижимо, как мог подобный проект быть принятым таким умным и образованным человеком, каким был император Александр, а тем более таким знаменитым военным, как Барклай-де-Толли, бывший тогда военным министром.
Нам было приказано перейти Сербию, Боснию и идти к устьям Котаро, которую надо было взять; затем нам велено было соединиться с английским флотом и напасть на французские завоевания в Италии, чтобы отвлечь внимание Наполеона и заставить его прислать туда часть его войск. Ничего не было приготовлено для этой экспедиции; надо было идти наудачу, просить провианта у сербов, которые не могли снабдить 50 000 человек, или брать его у босняков, которые не давали нам его и могли нас задержать в своих ущельях и горах, где бы мы себя чувствовали заключенными.
Я не стану распространяться об этом проекте, столь безрассудном и странном, – подробности можно найти в прилагаемых (юридических записках) мемуарах, которые я написал, как только узнал о предполагаемой экспедиции.
Вот каким образом они попали к императору. Мы все были в отчаянии, но никто из нас не мог открыть глаза Государю, ни у кого не хватило настолько присутствия духа, а Чичагов открывал все письма.
Я отправил свои мемуары в Одессу, герцогу Ришелье, через свою жену, которая уехала туда на время войны против Наполеона. Ришелье отослал их императору, который ему ответил: «Я прочел мемуары Ланжерона, он хороший патриот» и послал Чичагову приказ идти в Польшу.
Но прежде чем обрести этот приказ, наш моряк занимал нас своими сумасбродными выходками. Ознакомившись с трудностями питания армии во время похода в Боснии, он изобрел какие-то лепешки из бульона, для чего зарезали всех быков, бывших в походных гуртах, и все кашевары были потребованы для изготовления этого бульона. Я полагаю, что адмирал Чичагов может похвастаться тем, что он был единственный генерал, которому подобная мысль могла прийти в голову.
Приказ о походе в Польшу спас нас от необходимости бесполезно погибать в Боснии, а бульон адмирала пришлось бросить, хотя на изготовление его пошло 2 или 3 тысячи быков, лишение которых для нас было сильно заметно в нашем походе. Чичагов выдумал еще (фантазиям его не было пределов!) дать кавалерии кирасы из соломы.
Он приказал сделать модели: изрубленное сено клали в большом количестве между двумя кусками полотна и зашивали их, затем весь этот пакет привязывался на грудь кавалеристу, который тогда делался похожим на полишинеля. Это сумасшествие не могло долго продолжаться, так как лошади съели латы его выдумки.
Мир с турками был заключен и утвержден. Валахия была отдана туркам, что же делает Чичагов? Он вздумал сформировать ополчение, чтобы идти в Италию, и захотел набирать рекрутов из чужого государства. Ополчение это уничтожилось так же, как и бульон и латы. Вестиару Варлааму эти странные формы стоили очень дорого.
За несколько дней до похода в Польшу Чичагов призвал Варлаама и всех помощников и объявил великим визирем одного молодого боярина, который еще не приобрел права носить бороду, служившую знаком отличия для лиц 1-го класса. Этого вельможу звали Нейчулеско. В общем это был чудный выбор.
Наконец в июле месяце мы двинулись в Польшу, и на этом я кончаю историю этой войны. Я участвовал с нашей армией в 3-х новых ужасных кампаниях, которые мы вели против Наполеона. Так окончилась 7-летняя война – война, предпринятая так легко, без всякого благовидного повода, и, если я смею сказать, против добросовестности, против здравой политики и даже против интересов России, война, которая ничего не создала и только послужила поводом к раздаче множества крестов и чинов, в большинстве случаев очень скверно распределяемых.
Эта война была так же гадко ведена, как и неудачно задумана, в ней 6 генерал-аншефов соперничали в своих ошибках и интригах, война эта, где 80 000 или 100 000 русских не могли победить 40 000 турок, окончилась все же весьма счастливо, тем более в то время, даже неожиданно.
Она нам стоила 3-х главнокомандующих, 23-х генералов и множества лучших офицеров, а также 150 000 славных солдат, из которых 30 000 легли от огня неприятеля, а остальные погибли в госпиталях.
В моей работе я в деталях упоминал о злоупотреблениях, производившихся в нашей армии, и о потерях доходов, которые должно было иметь государство. Я хочу только прибавить к этому несколько кратких рассуждений.
Денежные расходы были так же огромны, как и потери в людях; я уже не беру в счет того, как быстро упали деньги в бумагах, что можно было приписать специально турецкой войне. Перерыв и даже полное прекращение нашей торговли в Черном море.
Я скажу только то, что касается армии и администрации этих 3-х завоеванных провинций.
Одно содержание армии стоило России около 30 млн рублей в год; страшные злоупотребления и постыдное воровство в госпиталях, в комиссариате, также и из запасов, поглощали большую часть сумм из государственной кассы.
Тогда как, если бы наши служащие иначе относились бы к администрации и больше бы думали о благе вверенных им провинций, нежели бы пользовались всем сами, то страна могла бы не только покрыть все издержки армии, но даже бы пополнять нашу казну, как я уже заметил.
Французы, и особенно австрийцы, чудные администраторы, не преминули воспользоваться этим в войну 1788 г. Если бы эти две провинции были бы управляемы людьми из той или другой нации и не были предаваемы невежеству, алчности, безнравственности их бояр, они легко могли бы давать 3 млн дукатов в год.
Таможни в Малой Валахии, Бессарабии, Галаце и в Силистрии, которые в продолжение 5 лет совсем не эксплуатировались или, вернее были забыты, могли бы приносить ежегодно до 500 000 дукатов.
Одни бы соляные заводы в Бессарабии могли бы приносить губернии 20 или 30 млн, если бы были хорошо управляемы. Сначала они были разграблены армией, потом Диван Молдавии установил самые низкие цены, а затем Тучков удалил или напугал всех появлявшихся промышленников и пользовался почти всем сам.
Генерал Милорадович, которому было поручено управлять обеими Валахиями, вел финансовые дела императора, как свои собственные. Он позволял своим фаворитам и окружающим его валахам и грекам делать все, что им угодно, и весь доход с таможен переходил в руки разным разбойникам: Филипеско, Факази и др.
В 1809 г. Безак и Корнелли скупили всю рожь в Болгарии и собрали все доходы Галацких таможен, а то, что не было взято ими, было промотано другими. Корнелли воспользовался также доходами Силистрии в 1811 г.; генерал Засс, которому, впрочем, обязаны открытием золотого источника и таможен Малой Валахии, со своими друзьями Штрадманом, Косовским и т. д., захватил более 10 000 дукатов дохода с этих таможен. В 1812 г. генерал Кутузов, вместо того чтобы учредить таможню в Зимнице в пользу императора, представил денежную выгоду семье своей маленькой султанши.
Во время перемирия 1807, 1808 и 1809 гг. совершенно забыли воспользоваться огромным доходом за провоз товаров, который продолжался в течение 2-х лет.
Я не подсчитываю особенно тщательно всей сметы потерь, которые понесла Россия в эту войну как от неудачного выбора ее представителей, так и от ошибочных их действий, а также и от алчности их агентов-греков, валахов и др. Таких потерь можно насчитать 20 миллионов дукатов или 22 миллиона рублей. Половины этой суммы было бы достаточно для содержания армии, 10 миллионов могли пойти в Государственную кассу, а между тем я полагаю, что на наши 7 кампаний пошло более 200 миллионов рублей.
