Я смотрю ему прямо в лицо и придирчиво изучаю. Он думает, что я его не вижу, смотрю не на него — в пустоту. Думает обо мне вообще черт знает что — у него на лице написано.

Я встречаюсь с его взглядом, и на мгновение в его прищуренных зрачках даже проскальзывает удивление. Но я не могу отвести от него взгляда, иначе он поймет весь мой блеф. Иначе придется раскрыть все карты.

Он почти такой, каким я его себе представляла, — только вот скулы шире и ухмылка опаснее. Похожа на хищную.

— Джо?.. — спрашиваю я.

Он молчит, и теперь я, кажется, знаю, почему.

Мне теперь сложнее стрелять, сложнее убивать, сложнее слушать, сложнее чувствовать. Обо всем этом как-то забываешь, когда можешь видеть.

Все это теряет значение, когда можешь смотреть на себя в длинное зеркало на стене (раньше я могла только слышать, как Лея перед ним вертится). Я не особенная, но и не простая. Просто незнакомая. У меня выцветшие рыжеватые волосы, темно-синие глаза, которые, кажется, что задернуты матовой туманной пленкой. Четкие скулы — я бы даже сказала, острые, — всклокоченные космы и тонкие прямые губы, криво намазанные алой помадой. На какой-то момент я думаю, что тоже похожа на одну из этих проституток, но вовремя вспоминаю, что я, собственно, с ними и живу.

Изображение перед глазами мутное, но все же мне хочется верить, что вскоре все станет еще четче. Вскоре мир станет реальнее, материальнее, ощутимее.

Старый темно-синий жакет изрядно потрепан, на нем пятна через дюйм, а еще у него на самом деле оторвана одна пуговица. А лента на голове уже больше даже не напоминает шелк — протертая и растрепанная, она осиротело спадает до плеч, на сквозняке поигрывая нитками.

Часы бьют двенадцать, и на этот раз я точно могу определить, что на улице полдень. А еще я понимаю, что вот-вот начнет сходить снег.

Громкий, отзывающийся в сердце гонг часов по-настоящему застает меня врасплох, и я боюсь, будто бы деревянная кукушка расскажет Джо мой маленький секрет.

Уже по-привычке выползаю на карниз. Он, оказывается, далеко не устойчивый, и если зазеваться, то легко можно полететь вниз со второго этажа. И теперь я чувствую эту обыкновенную человеческую боязнь. Боязнь высоты.

Фак.

Закрываю глаза, чтобы успокоить сбившееся дыхание и медленно и равномерно вдыхаю морозный воздух. Вместе с чистым Нью-Йоркским кислородом ко мне в легкие попадает противный смог, приправленный доброй порцией сигаретного дыма. Я все равно все это чувствую слишком четко.

Но на данный момент эта адская смесь — мой единственный настоящий глоток свободы. Как будто я только научилась дышать и впервые увидела солнце.

Вновь открываю глаза и принимаюсь рассматривать снующих внизу прохожих. Они на меня тоже смотрят с удивлением, непониманием, но не так, как смотрели бы — изучали — если бы были полностью уверены, что я не вижу их. В каждом плохо различимом лице я вижу правильные черты Кима, ищу похожие на меня глаза, но вовремя вспоминаю, что даже не знаю толком, как он на самом деле выглядит.

А еще теперь я могу увидеть, что у дома синие стекла.

"Дом с синими стеклами", — усмехаюсь я про себя.

В комнате же непривычно тихо: я не слышу доносящегося оттуда знакомого звяканья. Но с другой стороны — это даже хорошо, что Лею отпустили на уик-энд. Она бы не поняла, каково это — снова видеть то, что твоя память уже мысленно похоронила, каково это — вновь увидеть в зеркале свое отражение.

Я кидаю в помещение небрежный взгляд и многое начинаю понимать. Понимаю, что кровать-диван-кушетка на самом деле и есть небольшой диван — просто очень узкий. Понимаю, чем это Лея все время постоянно звякала: на прикроватной тумбочке она оставила спицы и моток пряжи. Думаю о том, чтобы попросить ее научить и меня тоже, но снова невовремя вспоминаю, что Лея еще не знает мой секрет. И никто не должен узнать. Даже Ким.

Я гадаю, какой Ким на самом деле. Представляю его каштановые смешные кудряшки и серьезный взгляд глаз, как сказал Шон, похожих на мои.

Звонит телефон, и я снова вздрагиваю, точно преступник, которого застали на месте преступления. Да так, в сущности, оно и есть.

Не знаю, нажимаю ли я "принять вызов" на ощупь, по памяти или благодаря тому, что вижу зеленую кнопку. Я не знаю, но это уже не имеет значения.

— Да.

— Кесси, есть работа, — декламирует он своим неизменным голосом. Голосом плохих парней.

— Джо, Прости, но я, кажется, себя не очень хорошо чувствую. — Ложь. Постоянная ложь, которую я уже сама начинаю принимать за правду.

— Именно поэтому снова вылезла на карниз? — совершенно спокойно сообщает Джо.

Внутренний голос говорит: "Не смотри, не смотри вниз: он стоит там и пялится на тебя". Хочется послать этот голос куда подальше, но вместо этого посылаю Джо:

— Давай ты не будешь лезть в мою личную жизнь. Я сегодня не могу. И точка.

Я вижу, как вздымается от смеха его грудь. Даже не глядя на него, я вижу.

— Кесси, твоя личная жизнь перестала быть твоей два месяца назад. С тех пор она принадлежит нам.

— И Главному?

— И Главному.

— И тебе?

Он не отвечает — бросает трубку. И впервые в жизни я не хочу знать, почему он промолчал.

Джо — мой личный ангел-хранитель. Он, может, и заставляет меня делать только то, что хочет именно он, но он все же заботится обо мне, хотя никогда в этом и не признается.

Но у него на лице тоже жалость — теперь я вижу.

— Давай, Кесси, пора. — Он легонько подталкивает меня в спину. Легко, ненавязчиво, но движением, не терпящим никаких возражений.

Я не оборачиваюсь, чтобы в последний раз посмотреть на него. Не оборачиваюсь, потому что теперь постоянно боюсь быть раскрытой. Страх похлеще мании преследования.

А еще я не знаю, почему до сих пор не сказала ему, что чувствую уже не так сильно, как прежде, и, к тому же, теперь снова могу видеть. Но последнее его вряд ли заинтересует.

Я прислушиваюсь к своему внутреннему голосу, вниманию советам маленькой Лгуньи Кесси внутри меня. И этот голос говорит мне, что Джо пока не должен знать. Никто не должен.

Я слепо хватаюсь за грязные стены дома — может, по-привычке, а может, потому что он все еще смотрит мне вслед. Теперь я понимаю, как он себя на самом деле чувствует, каждый раз отпуская меня на очередную "операцию". Он думает, что я, возможно, могу и не вернуться обратно.

Но мне, в сущности, фиолетово.

Оказавшись внутри обшарпанной нью-йоркской панельной малоэтажки, я растерянно начинаю выискивать нужную мне квартиру. Раньше я это делала по запаху, но теперь запах уже не такой сильный.

Одна из дверей приоткрыта, и я осторожно, даже чуть было не постучавшись, переступаю порог. В нос сразу же бьет знакомый запах. И омерзение внутри организма вмешивается с потерянным два месяца назад желанием: как же я хочу пива.

Но не в моих правилах брать взаймы выпивку у обреченных — еще, не дай бог, оставлю на холодильнике свои отпечатки пальцев. Хотя такие кадры, как правило, не держат холодильников.

В конце короткого коридора я слышу тяжелое, хриплое дыхание зашедшегося в эйфории сердца. Бессвязное бормотание эхом отдается в моей голове, и я понимаю, что совершенно не хочу видеть этого человека. Снимаю с головы потрепанную ленту и завязываю ее на глаза. Крепко, несколько раз проверив мою импровизированную повязку на надежность.

Привычными шагами направляюсь в сторону того места, откуда доносятся приглушенные стенами звуки загинающейся души. Совершенно одинокой, потерявшей в жизни всякую надежду. И мне жаль этого человека ровно до тех пор, пока я не оказываюсь прямо над ним. Дальше уже идет одно отвращение.

— Ты ангел, который пришел за мной? Ты мой ангел-хранитель?.. — заплетающимся языком лепечет человек. По голосу ему чуть за сорок.

Он дышит отрывисто, грубо проталкивая воздух сквозь собственные легкие. Его тело уже больше не держит его — доверившись бетонной стене, он бесформенно растекся у того места, где паркет сливается с обоями. И изо рта его постоянно исходит непонятное бульканье.

— Да, я твой ангел, — с трудом переборов сухость в горле, шепчу я.

— И как… там в реальности? — Меня не покидает чувство, что мужчина сам с трудом понимает, о чем говорит.

— Хреново, — честно отвечаю я и быстрыми отработанными движениями хватаюсь сначала за его пульс, свободной рукой выуживая из заднего кармана джинсов шприц с лекарством.

Я уже готова ввести ему инъекцию, как что-то заставляет меня остановиться. Что-то — сиплый голос наркомана под кайфом.

— Знаешь, раз ты ангел, значит, тебе можно рассказать все?.. Ну как бы я и на работе всегда был полным дерьмом, и с детьми вел себя дерьмово, и в постели тоже был полным дерьмом. Знаешь, чувак, я законченный лузер. А малышка Жи ждала меня на это Рождество. А я не пришел. Вот козел, правда? Подумал: у нас впереди еще куча свободного времени. Что ей будет от того, что я пропущу одно Рождество? Одно-единственное Рождество? Я провел его в компании героина. И, знаешь, потом и этот сукин сын устроил мне скандал… Сказал, что ему, видите ли доза маловата… — Мужчина заходится в кровавом харкающем кашле, и я уже с трудом различаю его следующие слова. Единственное, что я слышу это, — …но ты, знаешь, скажи Жи, что я был для нее плохим отцом. Но я любил ее, черт возьми! Знаешь, тяжело умирать, зная, что Жи будет не с кем оставить…

Затем я понимаю, что несчастный уже не дышит. Передозировка. И моя помощь уже не требуется — шприц с бесцветным ядом бесшумно падает куда-то на пол.

Мне совершенно хреново, и я сама не понимаю, почему. Почему, закрыв лицо ладонями, я истерично сотрясаюсь в беззвучных рыданиях. Не могу понять, почему его последние слова эхом отдаются у меня в голове.

Думаю о том, что таких, как дочь этого наркомана со стажем, по всему миру с каждой минутой становится все больше и больше.

Совершенно внезапно понимаю, что, если потребуется, я убью всех до единого ублюдков в Нью-Йорке, хоть раз произносивших это смертельно-опасное слово. Наркотики. Понимаю, что, если потребуется, я посвящу этому всю жизнь, всю себя. Сделаю из себя ходячее оружие.

Внезапно я начинаю как никогда понимать Джона.

— Забери меня отсюда, пожалуйста… — молю в телефонную трубку я. Полушепотом. Чтобы никто не узнал о моей слабости.

Чтобы никто не услышал.

В комнате тихо, пусто: Лея еще не вернулась. И за стенками тоже почему-то ни звука.

Из моей груди вырывается тихое рычание: вот уже битый час я не могу совладать с собственными перевозбужденными мыслями и спокойно отправить себя спать мертвецким сном.

Джо как будто знает, что я не сплю. Как будто уверен в этом на все сто процентов, черт бы его побрал.

Я кидаю на него рассеянный взгляд и слишком поздно понимаю, что он все заметил.

Он садится рядом со мной, на мою кровать-диван-кушетку, и внимательно смотрит на меня. Не раздраженно, не жалостливо — просто выжидающе.

— И как давно? — просто спрашивает он, мысленно выжигая на моем лбу позорную метку "Лгунья Кесси".

— Четыре дня, — равнодушно бросаю я и для верности пожимаю плечами. Делаю вид, что в этом нет ничего необычного.

— И ты до сих пор мне ничего не сказала? — У него голос сладковато-хриплый, и из его уст этот вопрос звучит унижающе.

— Я тебе ничего не должна говорить, Джо, — язвительно парирую я, делая четкое ядовитое ударение на его имени. Чтобы он понял, что у нас бартер — честный обмен. Он — мне, я — ему. Односторонние сделки с совестью не принимаются.

— Твоя личная жизнь — моя личная жизнь, забыла? — усмехается он.

У меня безумно чешутся руки, и я уже не знаю, что сильнее: я или мое желание врезать ему по смазливой физиономии.

Но вместо того, чтобы продолжать упрекать меня, он просто спрашивает:

— И как я? Таким меня представляла.

Я — неуверенно — киваю.

А он так же — неуверенно — улыбается.

— А ты сильная, Кесси. В моем вкусе.

В его словах неприятный подтекст, двойное дно, можно сказать. Он не давит, нет, но я понимаю: сам он давно уже все решил.

— А не пошел бы ты, Джо?! — вскипаю я, не в силах больше выносить его опасный взгляд.

Вопрос тяжелым облачком повисает в комнате, и я на какой-то момент задерживаю дыхание.

Воздух буквально пропитан желанием, и в таких местах в хороших фильмах, он и она бросаются друг на друга, впиваясь друг друга в страстном поцелуе. Но меня что-то держит.

Посмеиваясь над моей неуверенностью, Джо быстрым рывком валит меня на кровать-диван-кушетку в горизонтальном положении. И он — сверху. И мне кажется, что когда я целую его губы — это губы Кима, когда касаюсь его холодной напряженной спины — я касаюсь оледенелого тела Кима.

Когда тихонько произношу его имя, мне тоже кажется, что с моих губ соскальзывает нечто совсем другое.

Кажется.