Дорогой мистер Гир!

Может быть, Вы считаете, что я слишком спокойно отнесся к смерти отца Макнами?

Или, может быть, Вы думаете даже, что я должен был бы раскаиваться в том, что позволял ему пить виски в непомерном количестве и ни разу не попытался уговорить его пить меньше?

Может быть, Вы считаете, что я должен был насторожиться, когда он назвал наш ужин в ресторане последним?

Может быть, Вы считаете меня несообразительным или бестолковым из-за того, что я раньше не разгадал тайну своего отца?

Вы могли бы задать мне в данный момент миллион разных недоуменных вопросов, и я сознаю, что все они, возможно, были бы вполне справедливы, особенно потому, что из-за особенностей своего ума я не могу дать на них ответы, которые были бы хоть чуточку понятны «нормальным» людям. Но, несмотря на все это, у меня накопилась целая куча вопросов к Вам, Ричарду Гиру, другу далай-ламы, являющемуся мне призраку, моему постоянному корреспонденту, наставнику по ухаживанию за женщинами и предполагаемому другу.

Если отец Макнами был тем Ричардом, к которому мама обращалась перед смертью, если он действительно был моим отцом – в чем я теперь практически не сомневаюсь, – то почему Вы стали являться мне и продолжаете это делать в последние недели?

Может быть, я просто придумал Вас в качестве своего друга?

Может быть, я сошел с ума и воображал Вас: Вы были чем-то вроде моей галлюцинации?

Или же Вы действительно являлись мне, потому что Вы являетесь многим людям, нуждающимся в помощи, потому что это то, чем Вы занимаетесь, когда не снимаетесь в кино?

Может быть, это Ваша религиозная миссия?

Может быть, это какая-то особенность буддизма?

Наверное, Вы скажете, что я обознался и что Ваши появления – просто еще один коан, над которым надо глубоко задуматься, но не рассчитывать на ответ, на решение загадки.

Вселенная икает, а мы, дурачки, пытаемся разобраться почему.

Я уж подумал, не перестать ли писать Вам, особенно в связи с тем, что Вы не показывались в последнее время, хотя нужны мне были как никогда! Но дело в том, что я стал зависеть от этих писем. Когда я все это записываю, освобождая свой мозг от накопившихся там слов, это производит благоприятное воздействие на меня. Это успокаивает меня так, как ничто больше не может успокоить. И к тому же теперь, после смерти моего настоящего отца Ричарда Макнами, Вы – единственное звено, связывающее меня с мамой.

Вы были маминым кумиром.

Ради Вас она бойкотировала Олимпийские игры в Пекине.

У меня сейчас нет никого, кто мог бы заменить Вас, Ричард Гир, и потому, что бы я ни чувствовал по отношению к Вам, я буду продолжать писать.

Как Вы думаете, отец Макнами попал на небо?

Пропускает ли святой Петр сквозь свои жемчужные врата священников, которые нарушают обет безбрачия?

Можно ли считать, что, объявив нашу трапезу в ресторане последним ужином и напившись после этого до смерти, он совершил самоубийство?

Может быть, священники, нарушающие обет безбрачия и помышляющие о самоубийстве, попадают в чистилище?

Или даже в ад?

Но почему я задаю такие вопросы буддисту?

Это смешно.

Вы, наверное, не верите ни в рай, ни в ад, ни в чистилище?

Говоря языком Вашей религии, отец Макнами определенно не достиг нирваны. Как Вы считаете, Ричард Гир? По крайней мере, не в этой жизни. Я полагаю, что выпить две бутылки виски и умереть после этого во сне могут только люди, не достигшие нирваны.

Но в целом он был хорошим человеком. Я думаю, с этим можно согласиться, если мы хотим судить объективно. Как Вы думаете?

Оглядываясь на прошлое, я могу утверждать, что он не был горд тем, что оставил меня. И что бы ни происходило между отцом Макнами и мамой, происходило оно из-за любви. Похоть не пробуждает чувства долга, а отец всегда был очень внимателен к нам.

Какой внутренний разлад он должен был переживать, следуя своему религиозному призванию и одновременно таская с собой нашу семейную фотографию, снятую на вершине колеса обозрения, где он мог свободно обнять нас, не боясь, что его увидят, где на него не давил груз его обета и призвания.

Если Ваш интерес к моим письмам не угас, Ричард Гир, и Вы все еще читаете их, то могу сообщить, что мы втроем – Макс, Элизабет и я – все-таки поехали в церковь Святого Иосифа.

Элизабет вела машину, а я отыскивал дорогу с помощью навигационной системы GPS. Механический женский голос говорил нам, где надо повернуть и какое расстояние осталось до следующего перекрестка, а экран показывал, как мы движемся по карте, связывал нас со спутником, летящим там, в космическом пространстве. Когда я спросил Макса, откуда это маленькое устройство в автомобиле знает, где мы находимся, он ответил, что все это происки пришельцев.

Голос, руководивший нами, явно принадлежал машине, и вместе с тем он был женским. Это было даже как-то оскорбительно. Как может машина иметь пол? И к тому же у нее был американский акцент. Как может машина иметь какую-то национальность? Это нехорошая идея – заставлять машину говорить, как человек, придавать ей видимость человеческой личности. Как Вы считаете?

Храм стоит на холме. Это большое белое здание, состоящее из ступеней, колонн и башен и увенчанное огромным бронзово-зеленым куполом.

Пилигримы, по идее, должны ползти на коленях ко входу по нескончаемым холодным ступеням, превозмогая боль. Такова их епитимья. Вам, Ричард Гир, это может, наверное, показаться странным. Но признайте, что это все-таки не более странно, чем поведение буддистских монахов, обливающих себя бензином и поджигающих самих себя.

Снаружи церковь Святого Иосифа выглядит впечатляюще.

Если сказать, что от ее вида захватывает дух, это не будет преувеличением.

Мы смотрели на церковь с автостоянки.

– Алё… какого… хрена? – медленно произнес Макс со сдержанным благоговением в голосе, заслоняя рукой глаза от холодного зимнего солнца.

– Да, это действительно впечатляет, даже если ты атеист, – сказала Элизабет.

Я понимал, что маме не понравилось бы, что я влюбился в атеистку, тем более открыто заявляющую об этом, и отцу Макнами, скорее всего, тоже. Но их обоих больше не было со мной, я прокладывал себе путь самостоятельно, а когда я посмотрел на Элизабет этим утром, то почувствовал, что мое сердце стремится к ней, и подумал, что мне надо действовать решительно, потому что эти люди – единственное, что у меня осталось, и мне потребуется сила и мужество, чтобы удержать их при себе и победить огромное темное одиночество, которое маячило впереди.

Наступили новые странные времена, и – неважно, по какой причине, – Макс и Элизабет были со мной, помогали мне преодолеть скорбь по поводу утраты отца Макнами и вступить в новую жизнь, так что я твердо решил укреплять наши отношения, невзирая на незначительные различия. Я не верил в пришельцев, но охотно носил на шее три тектитовых кристалла. Они не верили в Бога, но были согласны посетить церковь, посмотреть вместе со мной на хранящееся там сердце католического святого и зажечь свечу в память о недавно скончавшемся отце Макнами. Может быть, они даже преклонят вместе со мной колена, когда я буду молиться за спасение душ мамы и отца.

– Ты думаешь, что встретишь там своего долбаного отца?

Я улыбнулся и пожал плечами:

– Увидим.

Я направился к церкви, но Элизабет схватила меня за плечо и сказала:

– Подожди!

Я повернулся к ней, и она откинула волосы назад, так что я увидел ее ничем не заслоненное лицо, ее глаза, нос и рот. Она была даже красивее, чем я думал. Сердце мое стучало.

– Может быть, лучше отложить этот визит до другого раза? – спросила она. – Учитывая то, что случилось сегодня? Это ведь был ужасный удар, Бартоломью, и мы еще не до конца пережили его. Я даже не знаю, что хуже: найти твоего отца или не найти. И то и другое может оказаться еще одним ударом, и…

– Не волнуйся, все в порядке, – сказал я, глядя в ее глаза, цвет которых был мягким серо-коричневым, как у грибов, которыми посыпана пицца.

Я видел, что Макса это тоже беспокоит.

Может быть, это было еще одним примером маминого принципа «нет худа без добра». Зло обмана отца Макнами и его смерть привели к добру, к тому, что Макс и Элизабет проявляли теперь заботу обо мне. Мне казалось, что это несомненное подтверждение маминой философии, что она оказалась даже мудрее, чем я думал, когда она жила со мной на земле. А это должно было значить немало, потому что я всегда ценил ее очень высоко.

Я сказал своим друзьям, Максу и Элизабет:

– Моего отца не будет в церкви. Но не беспокойтесь. Я уже решил этот вопрос сегодня утром.

– Как ты, блин, можешь быть уверен в этом? – спросил Макс.

– Потому что отец Макнами был моим биологическим отцом.

– Что? – воскликнула Элизабет.

– Алё, блин! – произнес Макс.

Оба смотрели на меня, вытаращив глаза.

– Подсознательно я всегда это подозревал, но убедился только сегодня.

– Каким образом? – спросила Элизабет.

– Он сам сказал мне.

– Когда?

– Но он же, на хрен, был мертв сегодня утром, блин! – воскликнул Макс как раз в тот момент, когда из остановившегося рядом автобуса высыпала группа монахинь в черных одеяниях. Монахини в негодовании уставились на нас.

– Боже благослови вас, сестры! – крикнул я, улыбнулся и помахал им рукой, видя, что они оскорблены сквернословием Макса. Мы-то к нему привыкли, а других это шокировало.

– Боже благослови и вас, – крикнула в ответ монахиня помоложе, после чего почти все они помахали нам.

– Отец Макнами раскрыл мне истину уже с того света, – сказал я Максу и Элизабет.

– Это что, какая-то особенность католической веры? – спросила Элизабет.

Я рассмеялся и неожиданно почувствовал необыкновенную легкость, как будто скинул с себя огромный темный секрет, тяготивший меня столько лет.

Будущее по-прежнему пугало меня, но вместе с тем я чувствовал себя гораздо свободнее, потому что самой большой тайны моей жизни больше не существовало.

Я подумал, не прятал ли я подсознательно тот факт, что мне известна правда; может быть, для того, чтобы защитить отца Макнами. Может быть, даже маленьким мальчиком я понимал, что официальное признание отцом Макнами своего отцовства вызовет грандиозный скандал в нашем приходе и не позволит ему совершить все те добрые дела, которые он совершал как священник. Он имел возможность совершать их в течение почти сорока лет, потому что мама хранила его секрет. Может быть, и я участвовал в этом заговоре, притворяясь, что не знаю правды, тогда как в действительности знал ее. Я уверен, что мама с радостью поддержала бы меня в этом, – да она фактически так и делала, говоря мне, что мой отец был католическим мучеником, погибшим от руки куклуксклановца.

Мы все вместе участвовали в этой игре.

– Может быть, это особенность всей жизни, – ответил я Элизабет, и мы пошли в церковь.

По нескольким эскалаторам мы поднялись в главный храм, называвшийся базиликой. Она была гигантской и отчасти напоминала Царство Небесное, если можно считать Царством Небесным собор, построенный в современном стиле.

– Это напоминает внутренность долбаного космического корабля, – прошептал Макс. И действительно, от огромных бетонных арок и куполов веяло чем-то космическим, а над алтарем даже висело декоративное серебряное кольцо, очень похожее на НЛО.

Я посмотрел на Элизабет. Она крепко сжала кулаки.

В храме были также вырезанные из дерева фигуры всех апостолов в одеяниях библейских времен и с соответствующими прическами, однако изображенные в виде вытянутых в высоту гигантов, каких можно увидеть в кривом зеркале в комнате смеха. Мы легко нашли среди них моего тезку Варфоломея, хотя тут он фигурировал под вторым своим именем Нафанаила. Он держал какой-то лист, а указательным и средним пальцем левой руки изображал знак V, при этом концы пальцев касались подбородка.

– Эти козлы похожи на инопланетян, – прошептал Макс, и я вынужден был согласиться с ним, потому что их костлявые удлиненные фигуры действительно имели неземной вид. – Какого хрена это значит? Зачем делать учеников Иисуса похожими на гигантских долбаных пришельцев?

– Не знаю, – ответил я.

– Отец Макнами мог бы объяснить, – сказала Элизабет.

– Возможно, – прошептал я.

Затем мы рассмотрели пыльные удлиненные деревянные фигуры других апостолов, у которых был суровый и нечеловеческий вид.

Да, они в самом деле походили на инопланетян.

Я подумал, сколько молитв люди посылали из этого храма на небеса, подобно тому как мы посылаем информацию на спутник, когда нам нужно определить направление при движении в автомобиле.

Мы покинули базилику и спустились по эскалаторам в большой зал со свечами, где за деньги можно было зажечь одну из них и обратиться с молитвой к святому Иосифу.

Мы сделали необходимый взнос, зажгли белую свечу в красном стеклянном подсвечнике в память об отце Макнами и помолились святому Иосифу, прося его поговорить со святым Петром и намекнуть, чтобы тот пропустил отца Макнами через жемчужные врата на небо, несмотря на то что, будучи священником, он спал с моей матерью, выпил смертельную дозу виски и не признался мне, что он мой отец. Однако в течение всех этих лет он помогал очень многим прихожанам – и не только прихожанам.

– Отец Макнами был хорошим человеком, – говорил я святому Иосифу и верил в это.

Множество других паломников и прочих людей вокруг зажигали свечи и молились. В этом месте чувствовалась атмосфера святости, и даже Макс сумел воздержаться от употребления нецензурной лексики, что я расценил как знак большого уважения.

Мы проходили мимо стен, на которых висели сотни деревянных костылей и тросточек, оставленных людьми, предположительно вылеченными святым Андре, простым необразованным привратником, который посвятил свою жизнь святому Иосифу и каким-то чудесным образом стал чудотворцем.

Мы посетили место последнего упокоения святого Андре.

Тело его находится в саркофаге из блестящего черного мрамора, установленном под кирпичной аркой. На стене над саркофагом красной краской изображен крест и сделана надпись: «Бедный, скромный, верный служитель Бога».

Но сердце святого Андре хранилось не здесь.

Я спросил одну из посетительниц, где его можно увидеть, и она указала на будку информационного бюро. Служитель показал нам, куда надо идти, по карте, которая обошлась мне в два канадских доллара.

Поднявшись опять на лифте и по лестнице, мы оказались в диорамном павильоне, где за стеклом были представлены спальня святого Андре, изображающий его манекен рядом с креслом и манекен в служебной комнате.

– Какой он был маленький! – сказала Элизабет. – Трудно поверить, что такой хрупкий человечек сотворил столько чудес.

– Да, – сказал я.

Я был полностью согласен с ней. Брат Андре был совсем не похож на человека, способного совершать подвиги. Не то что Вы, Ричард Гир.

А затем, обернувшись, мы увидели это.

То самое место, куда хотел привести меня отец Макнами.

То место, где он впервые услыхал глас Божий.

Напротив застекленной диорамы была устроена ниша, огороженная металлической решеткой. За решеткой находился серый постамент, на котором стоял стеклянный куб с ребрами из резного камня. Внутри куба помещалось человеческое сердце. Ниша была залита красным светом, и создавалось впечатление, что заглядываешь в грудную клетку гиганта, раскрывшего нагрудник доспехов, чтобы продемонстрировать свое сердце.

– Алё, какого хрена? – произнес Макс, вернувшийся к естественной для него манере речи.

– Как ты думаешь, оно настоящее? – прошептала Элизабет.

– Да, – ответил я.

– Интересно, что за козел его вырезал?

– Не знаю, – сказал я, стараясь прогнать мысли о процессе вырезания сердца из трупа и ожившие воспоминания о рассеченном мозге Чарльза Гито, сохраненном навечно в Музее Мюттера.

– Как ты думаешь, что подумали бы инопланетяне, если бы они оказались тут и увидели выставленное на всеобщее обозрение сердце, толпы людей, поклоняющихся ему, зажигающих свечи и молящихся святому Иосифу? – обратился я к Элизабет.

Она не ответила, сжала мой бицепс через пальто, затем повернулась и направилась к выходу.

Макс кивнул мне и последовал за сестрой.

Они поняли, что мне надо побыть одному.

Я долго смотрел на сердце святого Андре, думая о том, что за человек он был.

Говорят, что на его похоронах целый миллион людей прошел мимо его гроба в суровый канадский мороз.

Почему?

Что отличает таких, как он, от людей вроде Макса, Элизабет и меня?

От всего остального мира?

Отец Макнами сказал бы, что вера брата Андре была сильнее, чем у других.

А я подумал, не является ли вера одной из форм притворства.

И еще я подумал о том, что сказал бы мне отец Макнами, если бы он стоял в этот момент рядом со мной перед сердцем брата Андре, в том месте, где он впервые почувствовал свое призвание.

Может быть, он сказал бы, что сожалеет о том, как все вышло, и попросил бы у меня прощения?

Может быть, он признался бы в любви ко мне, его единственному сыну? Может быть, он оставил церковь для того, чтобы официально признать меня своим сыном и стать моим настоящим отцом?

Теперь я никогда уже не получу ответа на эти вопросы. Но, стоя там и глядя на сердце чудотворца, я почувствовал, что это не имеет значения, что моя жизнь наладится, несмотря на то что выбилась сейчас из колеи.

Я нашел Макса и Элизабет на каком-то балконе, с которого открывался вид на Монреаль. Тут прямо дух захватывало – и не только от холода, способного заморозить тебя целиком, начиная с легких и кончая кончиками пальцев на руках и ногах.

– Спасибо, что пришли сюда со мной, – сказал я Максу и Элизабет.

– Никаких проблем, блин, – отозвался Макс.

Элизабет лишь улыбнулась мне.

Мы еще несколько минут полюбовались на заснеженный Монреаль, вдыхая и выдыхая морозный воздух.

У меня было ощущение, что мы не случайно оказались в этом месте в этот момент, что это было предопределено. Я чувствовал, что это как-то очень правильно.

Не знаю, конечно.

Но все-таки, может быть, так оно и было.

Подумав об этом, я решил, что не стоит сейчас искать ответы на кардинальные вопросы бытия – особенно если учесть проблемы, которые нас осаждали, – и разумнее всего выполнить задуманное.

– Поехали в Кошачий парламент, – предложил я.

– В долбаный Кошачий парламент! – откликнулся Макс и тут же устремился к выходу, чтобы поскорее забраться в наш «форд-фокус».

– Мы можем задержаться здесь, Бартоломью, если тебе это необходимо, – сказала Элизабет.

– Нет, я готов ехать.

Тут Элизабет сделала нечто неожиданное – достала серебряную цепочку из кармана пальто и надела мне на шею.

– Еще один тектит, призванный защитить меня от пришельцев? – спросил я.

– Нет, это медаль Святого Андре, которую я купила в сувенирной лавке, – ответила она и ушла вслед за братом.

Я приподнял медаль и рассмотрел ее. На серебре было изображено маленькое сморщенное лицо брата Андре.

Отца Макнами не стало, но я был уверен, что он хочет, чтобы все у меня сложилось наилучшим образом.

И может быть, этот момент с Элизабет на балконе церкви был своего рода доставшимся мне наследством.

Это была приятная мысль.

Я побежал за Элизабет, чувствуя в себе столько энергии, сколько у меня ее в жизни не было, и мы отправились на «форде-фокус» в Оттаву.