Когда сегодня после школы я появился возле станции метро, то, как и рассчитывал, обнаружил там Лорен, которая раздавала брошюры, а вернее, безуспешно протягивала их прохожим, а те, не глядя на нее, молча проходили мимо.

Интересно, что за муру она распространяет сегодня и есть ли в ее брошюрах жуткие картинки: адские языки пламени и кровоточащие раны христианских мучеников?

Но я пришел сюда не затем, чтобы компостировать Лорен мозги, или спорить с ней о религии и логике, или просить об одолжении и тому подобное.

Я просто пришел сказать «до свидания».

Лорен подстригла волосы неровными прядями, и теперь они свисают из-под самопальной вязаной шапочки по типу берета. У нее на лбу словно золотистая шторка. И именно эта шапочка, по-домашнему невзрачная и старомодная, вызывает у меня новый – еще более сильный – прилив чувств к Лорен, пусть даже она теперь и не молится за меня.

Похоже, Лорен невдомек, что она так ужасно отстала от моды. И шапка у нее вовсе не для эпатажа, как у тех девиц из нашей школы, что красят ногти черным лаком. А еще на Лорен кремовый жакет до колен, и издалека кажется, будто на ней что-то вроде платья, совсем как у тех ангелов, что обычно рисуют дети.

Боже, она выглядит грандиозно!

И никто, кроме меня, не обращает на нее никакого внимания.

Я очень пристально наблюдал за ней и теперь могу точно сказать, что мимо нее прошло человек тридцать, не меньше, и каждому из них она протягивала брошюру, но никто, буквально никто, даже не потрудился поднять глаза.

Если честно, я по-прежнему считаю, вся эта ее история с Богом – полная чушь, тут и говорить не о чем, но должен вам сказать, больше всего меня восхищает в Лорен то, что она здесь не из желания доказать свою правоту или благочестие, не из желания заставить людей усомниться в их собственной вере; она вовсе не заинтересована в том, чтобы спорить с кем бы то ни было на такие темы, – и я допускаю, что, даже если подсознательно Лорен, возможно, и стремится доказать, будто ее представления о Боге гораздо важнее, чем представления других людей, она реально волнуется за тех, кто будет буквально вечно гореть в аду, и вовсе не хочет, чтобы с кем-нибудь такое произошло. Словно она живет в сказке и отчаянно пытается помешать большому злому волку сожрать нас или снести наш домик. Мне нравится, что ей, по крайней мере, не наплевать на незнакомых людей, что она, по крайней мере, пытается спасти их, даже если угроза, которую она чувствует, – исключительно плод ее воображения.

Я подхожу к ней, но она не сразу меня замечает.

– Простите, мисс, – снова пытаюсь я подражать Богарту. – Не могли бы вы рассказать мне, как сделать Иисуса Христа моим Господом и Спасителем? Потому что я был…

– Леонард, пожалуйста, перестань, надо мной издеваться, – говорит она, а тем временем еще пять человек проходят мимо, не обращая внимания на ее протянутую руку.

– И сколько человек ты сегодня спасла? – спрашиваю я чисто для поддержания разговора.

– А почему у тебя из-под шляпы больше не торчат волосы? – спрашивает Лорен, и я улыбаюсь: значит, она заметила, что я подстригся.

– Потерял их в неравном бою с ножницами. А ты сдержала свое обещание молиться за меня?

– Каждый день, – отвечает она, и я сразу ей верю.

И очень расстраиваюсь: ведь или она говорит неправду, или молитвы вообще не работают, если учесть то, что я собираюсь сделать.

– Знаешь, я тут смотрел передачу по телику о том, как пришельцы, возможно, прилетели на Землю несколько тысяч лет назад и передали людям информацию о том, что они еще не готовы к проникновению в другие миры – типа космических путешествий, – и поэтому, возможно, люди создали на основе этих идей религию в качестве метафорического объяснения сведений, полученных от пришельцев. Иисус вознесся на Небо. Но обещал вернуться. Разве не похоже на космическое путешествие?

– Зачем ты мне это говоришь?

– Ну, в передаче было выдвинуто предположение, что молитва была способом коммуникации с теми пришельцами. А еще там говорилось, будто перья, что носили на голове индейцы, и королевские короны – это, типа, антенны.

– Что ты имеешь в виду?

И только потому, что мне очень хочется сделать что-нибудь хорошее, перед тем как убить Ашера Била и покончить с собой, я говорю:

– Ну, самое важное то, что ученые продолжают обсуждать глобальную универсальность молитвы и даже используют научные приборы для измерения энергии, выделяемой при одновременном чтении молитвы множеством людей, при этом они выдвигают предположение, что молитва может быть исследована научными методами, что на самом деле она меняет наше окружение путем воздействия на электроны или вроде того и что, возможно, она даже помогает, и неважно, действительно ли мы с кем-то общаемся – с Богом ли, с пришельцами или с собой в процессе медитации. Молитва помогает. По крайней мере, так утверждалось в той передаче. Сила молитвы может быть вполне реальной.

– Она ОЧЕНЬ ДАЖЕ реальная, – говорит Лорен и начинает багроветь. Похоже, я задел ее за живое. – Бог слышит все наши молитвы. Молитва обладает удивительной силой.

– Я знаю, знаю, – пытаюсь успокоить я Лорен, так как она явно понятия не имеет, о чем я толкую, и, хуже того, даже не позволяет себе задуматься над смыслом сказанного, потому что это может развеять ее иллюзии, за которые она усиленно цепляется, дабы иметь моральные силы отбывать свою трудовую повинность – шесть тоскливых часов в неделю – с целью обратить пассажиров подземки в истинных христиан. – Лорен, можно задать тебе вопрос?

Она не отвечает. Правда, ей удается всучить какой-то тетке свою брошюру.

– Иисус любит вас, – говорит ей Лорен.

– Ладно, забудь про всю эту муру насчет пришельцев. А вот что я действительно хочу узнать, прежде чем уйти, чтобы больше никогда тебя не увидеть…

– А куда ты собрался?

Мне не хочется говорить Лорен, что я собрался убить Ашера Била, а затем покончить с собой, так как она явно будет переживать, что я попаду в ад, который, с ее точки зрения, вполне реальное место, поэтому я просто отвечаю:

– Сам не знаю, чего несу. Болтаю всякие глупости, но я хотел тебя попросить…

– Иисус любит вас, – сообщает Лорен очередному прохожему.

– Как думаешь, если бы я был христианином, типа, родился бы в семье вроде твоей, получил бы домашнее образование и меня заставили бы поверить в то, что…

– Никто не заставляет меня насильно во что-то верить. Я верю по доброй воле.

– Да-да. Я знаю. Но я вот что пытаюсь тебе сказать: если бы я был больше похож на тебя, если бы, подобно тебе, я верил в Бога, как думаешь, мы могли бы с тобой встречаться, а может, и пожениться, и родить детишек, и жить долго и счастливо?

Она пристально смотрит на меня, словно пытается принять решение, а затем говорит:

– Ты мог бы прожить такую жизнь, если бы попросил это у Бога. Если бы ты отдал свою жизнь Богу, Он бы позаботился о тебе самым чудесным образом. Он это нам обещает. Если Он печется даже о птахах небесных, представляешь, как Он может позаботиться о нас?

Прямо сейчас я могу привести миллион контрдоводов, поскольку не всем, кто верит в Бога, выпадает жить в пригородах и решать только проблемы богатых стран, как любит говорить Бабак, и вообще, если бы вера в Бога могла реально решить все мои проблемы и позволить мне почувствовать себя лучше, то я точно уже был бы в первых рядах новообращенных. Какой дурак от такого откажется, ведь так?

Но прямо сейчас мне не слишком хочется развенчивать ее богословские теории, меня больше волнует тот факт, что Лорен еще никогда в жизни не целовалась, а я вот могу умереть, так и не поцеловав ее.

– Представь, что я христианин вроде тебя. Просто так, чтобы не вступать в лишние споры. Чисто теоретически. Как думаешь, мы могли бы пожениться и жить обычной жизнью? Возможно, даже в другом мире?

– Почему ты меня об этом спрашиваешь?

Вид у нее и вправду смущенный, словно она в любую минуту готова свалить, поэтому я завязываю с предыдущей темой и говорю:

– Я хочу сделать тебе подарок. – И начинаю рыться в рюкзаке.

– С чего вдруг ты решил сделать мне подарок?

– Не пойми меня превратно, но у меня возникло такое чувство, будто Бог велел мне сделать тебе подарок. – Я, конечно, напропалую вру, но при этом стараюсь сохранять выражение лица в лучших традициях старой голливудской школы, и, чем угодно клянусь, она купилась, потому что очень хотела купиться. – Он говорил со мной. Сказал, что ты усердно молилась. И поэтому Он хочет, чтобы сегодня я подал тебе знак.

Ее губы полуоткрыты, чуть-чуть. Она не пользуется косметикой, поэтому выглядит совершенно естественной, именно так, как я и люблю.

Ее дыхание становится прерывистым, словно ее душа сейчас играет в йо-йо.

Я протягиваю ей маленькую розовую коробочку.

– Леонард, я не знаю, могу ли принять от тебя подарок, – говорит она, но в то же время буквально ест глазами коробочку, будто ей не терпится узнать, что там внутри.

– Это от Бога. Все в порядке.

Она с присвистом втягивает в себя воздух, снимает варежки и начинает разворачивать подарок, а я сразу чувствую себя на седьмом небе от счастья.

Лорен открывает крышку и достает серебряный крестик на серебряной цепочке.

– Я знаю, что ты очень хорошая христианка, поэтому заказал это по Интернету. Он достаточно простой, как раз в твоем стиле, но…

Она надевает цепочку на шею, подносит крестик к лицу, внимательно рассматривает его и лишь потом засовывает под футболку. И ослепительно улыбается:

– Неужели Бог действительно велел купить для меня это?

– Определенно, – самозабвенно вру я. – И я всерьез подумываю о том, чтобы изменить свою жизнь и тем самым избежать ада. Посвятить свою жизнь Иисусу и вообще. Правда, сперва мне надо разобраться с кой-какими делами, но я все равно должен сказать: твоя самоотверженность, сам факт, что ты стоишь здесь три раза в неделю, твоя непоколебимая вера – все это просто потрясающе, и я реально сражен наповал.

У нее распахиваются глаза, и теперь я могу точно сказать, что сделал ее абсолютно счастливой, словно она ждала какого-то сигнала от Бога, типа подтверждения, а я вроде стал ее чудом, поэтому я продолжаю в том же духе, вовсю заливаю ей, что стал другим человеком и теперь хочу прожить достойную жизнь, а потом провести с ней целую вечность в раю.

Если честно, то на душе у меня довольно погано, ведь я уже представляю, как сильно она расстроится, увидев вечерние новости, и каким это будет для нее ударом, и я невольно задумываюсь над тем, поможет ли ей вера выдержать выпавшие на ее долю испытания.

По-моему, Бог – это всего лишь волшебная сказка, но мне реально начинает нравиться то, что Лорен по-настоящему верующая.

Сам не знаю почему.

Это так странно.

Возможно, внутреннее противоречие.

Это как подорванная вера малышей в Санту, когда ты в результате просто представил своих родителей в роли Санты – и волшебство Рождества мгновенно испарилось. Однако при мысли о том, что я могу разрушить истовую веру Лорен, сперва обманув ее, а потом и убив себя, мне становится так паршиво, что я не могу больше ей врать.

– Знаешь, жизнь – реально поганая штука. Поэтому иногда мне трудно верить в Бога, но я стараюсь – ради тебя и, возможно, ради себя, – говорю я и вдруг начинаю, блин, плакать. Причем сам не знаю почему. Черт, просто реву и реву!

Она обнимает меня, а я крепко за нее цепляюсь и всхлипываю прямо ей в шею, пахнущую ванилином, который кладут в выпечку, – ну просто охренительно!

Унылые костюмы и портфели толпами проходят мимо нас, но никто, похоже, не замечает, как я упиваюсь Лорен.

– Пути Господни неисповедимы, – говорит Лорен и по-матерински гладит меня по спине. – Наш мир – трудное испытание. Очень и очень нелегкое. Но я буду продолжать молиться за тебя. Мы можем молиться вместе. Ты можешь ходить со мной в церковь. Это тебе точно поможет. Мой папа тебе поможет.

Она говорит все эти реально хорошие слова, пытаясь успокоить меня единственным известным ей способом, а мне настолько нравится быть в центре чьего-то внимания, что я начинаю целовать ее в шею, а потом – в губы. Наши языки встречаются, и она буквально на долю секунды отвечает на мой поцелуй…

Ее рот такой теплый,

и влажный,

и пахнущий мятой

от жевательной резинки,

которую она жует,

мое сердце

готово

выпрыгнуть

из груди

от прилива

адреналина в крови,

в этом есть

нечто волнующее,

животное,

первобытное,

но не совсем то,

чего я ожидал,

ведь мне казалось,

будто поцеловать Лорен —

это нечто вроде

эпических поцелуев

в фильмах с Богги,

когда вступают

струнные инструменты,

а у меня возникает

головокружение,

совсем как от игры Бабака,

а Лорен,

по идее,

должна остановиться,

поднять на меня

глаза

и сказать:

«Мне нравится.

Мне хотелось бы еще»,

точь-в-точь

как Бэколл

своим знаменитым

хриплым голосом

говорит Богги

в «Глубоком сне»,

и когда я снова

поцелую ее

в блестящие

оливково-серые губы,

ей следует сказать:

«А так еще лучше»,

но вместо этого

есть только

горячечный пот

наших прижатых

друг к другу тел,

которые вроде бы

и не должны

так плотно соприкасаться, —

и она пытается

меня оттолкнуть,

но от волнения

я держу ее еще крепче,

хотя мне хочется

ее отпустить,

хотя я реально

ГОТОВ ЕЕ

ОТПУСТИТЬ! —

но тут она отрывается

от моих губ

и пронзительно вопит:

«Прекрати!» —

и ее визгливый голос

является полной

противоположностью

теплому, сексуальному,

бесстыдному

голосу

Лорен Бэколл,

а когда я продолжаю

целовать ее

в щеку и ухо,

она бьет меня снизу

по подбородку

ребром ладони,

тем самым

возвращая меня

снова в реальность и

по ходу дела

сбивая

с моей головы

богартовскую шляпу.

Я осторожно пячусь и поднимаю шляпу.

Горячая волна превращается в тяжелый ком в груди, и внезапно мне становится так хреново, будто я вот-вот сблюю.

– Какие-то проблемы? – спрашивает возникший как из-под земли охранник метрополитена.

У него на верхней губе редкие усики, которые придают ему вид двенадцатилетнего пацана. И вообще, в своей форме, с маленьким серебряным значком, выглядит он как-то смешно. Даже прикольно. Точно ребенок в маскарадном костюме для Хеллоуина.

– Я просто передаю божественное послание, – отвечаю я, напяливая шляпу.

Что ж, я снова фиглярствую, дабы не дать воли своим истинным чувствам, и прекрасно это понимаю, но ничего не могу поделать.

Лорен смотрит на меня, будто на демона ада или Антихриста, и говорит:

– Зачем ты это сделал?

– А что ты ей сделал? – спрашивает охранник, явно стараясь казаться значительным и крутым.

– Я подарил ей крестик на серебряной цепочке и попытался сказать, что люблю ее – Лорен, я действительно люблю тебя, реально люблю, – а затем страстно поцеловал.

Она осторожно скашивает на меня глаза, и ее мокрые губы невольно приоткрываются.

Она ужасно смущена.

Ну, я вроде как тоже смущен, потому что Лорен мне больше нисколечко не нравится, а с поцелуем вообще получился полный облом.

Я знаю, где-то в глубине души ей понравилось целоваться, так как все нормальные девушки-подростки любят целоваться, но у нее в сердце идет тяжелая нравственная борьба: типа, ей это не должно нравиться, она должна подавлять свои инстинкты, как требует ее религиозное воспитание, а вот это-то и снедает ее изнутри.

Возможно, именно так пытаются оправдать свои действия насильники.

Возможно, я теперь стал монстром.

Потому что сейчас я вижу весь ход ее мыслей – это написано у нее на лице.

Да.

Нет.

Да.

Нет.

Да.

Нет.

Нет.

Нет.

Нет.

Я не могу.

Действительно не могу.

Действительно, несомненно, категорически не могу.

Почему ты так со мной поступил?

Почему заставил испытать все эти чувства?

Почему?!

– Мне надо идти, – говорит Лорен, роняет свои религиозные брошюры и убегает.

Я ненавижу себя.

Она в прямом смысле слова убегает.

Блин, я действительно себя ненавижу!

И я не отваживаюсь ее преследовать, в основном потому, что использовал все имеющееся у меня в наличии мужество на попытку поцеловать ее.

Где-то глубоко внутри мне по-прежнему хочется верить, что целоваться все же было очень приятно. Просто замечательно.

Идеально, совсем как у Богги с Бэколл в черно-белом кино.

Даже несмотря на то, что ничего замечательного в этом не было.

Папа любил говорить, что последняя рюмка перед сном, когда уже не надо напрягаться или о чем-то думать и можно позволить себе впасть в бессознательное состояние, самая приятная, независимо от того, что ты пьешь.

Может, Лорен была моей последней рюмкой перед сном.

Ветер разносит религиозные брошюры по тротуару, точно опавшие листья.

– Тебе стоит поработать над тем, как передавать послания, Ромео, – говорит охранник. – А теперь двигай отсюда.

– Есть! – отвечаю я, а затем, вытянувшись в струнку и сурово сдвинув брови, как в карате, по-военному отдаю парню честь. – Вы делаете очень нужное дело, заставляя людей с пушками держаться подальше от метро. Вы реально фантастический охранник.

Он смотрит на меня и кладет руку на прикрепленную к поясу полицейскую дубинку, которую в силу его молодости ему, возможно, дали вместо пистолета. А затем делает страшное лицо, словно жаждет избить меня до полусмерти. Охранник однозначно пытается меня запугать, что даже не смешно, поскольку я все равно собираюсь себя убить. Но я еще не пристрелил Ашера Била, а принять смерть от руки наемного охранника еще хуже, чем от руки тупоголовых кретинов.

– Ладно-ладно, уже иду, – успокаиваю я охранника, и он от меня отвязывается, потому что это для него самый простой выход.

Ну сколько он здесь может получать? Одиннадцать пятьдесят в час?

За такую зарплату наемный охранник в рамках своих служебных обязанностей вряд ли полезет под пули, да и кто его за это осудит?

Я шагаю прочь, чувствуя, что мой рюкзак явно стал легче.

Я отдал все подарки, и вот настало время убить Ашера Била.

Объявляю вечеринку по случаю дня рождения открытой!

Я вполне готов покончить с этой жизнью.

Ведь так прекрасно наконец получить возможность завершить свой жизненный путь.

Это будет мне лучшим подарком на день рождения; я точно знаю.