Некоторое время Том стоял в растерянности, пока до него не дошло, что лошади, возможно, принадлежали не тем людям, что сидели в салуне, а кому-то другому. Но если так, то чьи же это лошади?

Он посмотрел на отпечатки копыт. Следы подков одной из лошадей напоминали отпечатки у родника.

Повернувшись, шериф зашагал обратно. Если лошади принадлежали людям из салуна, они еще находились в городе… Из города, стоящего на открытой площадке среди прерии, невозможно незаметно выехать днем.

— Гринвуд, вы знаете кого-нибудь из этих людей? — спросил он владельца салуна.

Гринвуд пожал плечами:

— Нет, Том. Но в ту же секунду, как они вошли, я понял, что неприятностей не избежать. Моя профессия заставляет разбираться в таких делах.

— Моя тоже.

— Ты действовал так уверенно.

Теперь плечами пожал Шанаги:

— Я с шестнадцати лет работал вышибалой в барах Бауэри, а там ребята крутые. Я побывал в подобных передрягах пару сотен раз.

— С оружием?

— Иногда с оружием. Но чаще с дубинками или перьями… то есть ножами. Первым надо брать самого подлого. Тогда остальные сразу пасуют. Схема их действий простая: ковбой начинает ссору, а двое других пристреливают меня.

— Даже Риг Барретт не справился бы лучше.

Шанаги посмотрел на Гринвуда:

— Нет? Ну, может, обошелся бы без стрельбы и наверняка знал бы, кто за этим стоит.

— Ты думаешь, есть такой человек?

— Рассудите сами. Ребята не из города. Ограбление планировалось не в городе. Риг получил такую информацию. Так откуда же бандиты узнали, что придет крупная сумма денег? Или их собрал кто-то из местных, или им сообщили из банка, который посылает деньги.

— Жаль, я не видел тех лошадей, — задумчиво произнес Гринвуд.

— Почему?

— Я бы узнал, чьи они. Черт побери, Том, любой на Западе знает лошадей.

— Дьявол! Это, должно быть, то, что имел в виду Карпентер!

— Что имел в виду?

— Недавно он сказал, что для человека с Востока все лошади одинаковые или что-то вроде того. По-моему, он узнал лошадь, на которой ехала та молодая женщина.

— Ты ведь не думаешь всерьез, что она причастна к грабежу? Она же леди.

— Всем хочется иметь много денег. Мне встречалось несколько хорошеньких хладнокровных леди. Я видел их на петушиных и собачьих боях. Это были настоящие приличные леди, и они наслаждались каждой секундой кровавого зрелища.

Шанаги снова вышел на улицу. В эту минуту он пожалел, что у него нет друга, что он не может поговорить ни с Маккарти, ни со стариком Моррисси, ни с тем ветераном, который научил его пользоваться револьвером. Как ему нужен надежный человек, с которым он обменялся бы мыслями, однако Том не имел понятия, вправе ли он положиться на местных.

А если Холмструм? Но спокойный, флегматичный владелец магазина едва ли поймет его.

Карпентер?.. Он повернул в сторону кузницы, и тут до него дошло, что оттуда давно не доносится звона молота. Том ускорил шаг. Возле кузницы стояла незнакомая женщина. Она повернулась и посмотрела в его сторону, прикрыв ладонью глаза от солнца.

— Вы Том? — спросила она, когда он подошел. — Я миссис Карпентер.

— Ищу вашего мужа.

— Я тоже. Принесла ему перекусить, а его здесь нет. Горн почти холодный. Не представляю…

— Куда он может пойти?

— К Гринвуду. Он собирался с ним побеседовать. — Она помолчала. — Шериф, вы не посмотрите в салуне? Леди неприлично показываться в таком заведении.

— Его нет у Гринвуда. Я только что оттуда.

— Шериф, мне страшно. Это на него не похоже. Он… он такой пунктуальный во всем. Если бы куда-нибудь нацелился, меня бы предупредил.

— Мэм? Карпентер не говорил вам о лошади, которую узнал?

— Нет… нет, не помню. Он ходил озабоченный. Это тоже на него не похоже. Мне кажется, что-то его волновало.

— Нас всех что-нибудь волнует, мэм. Всех. — Шанаги помолчал, потом продолжил: — Мэм, вы можете мне помочь.

Жена Карпентера была приятной, симпатичной женщиной. Если бы кто-то спросил ее, чем она занимается, она бы с гордостью ответила: «Я — домохозяйка».

— Вы знаете горожан, а я здесь еще чужой. Во всяком случае, женщины более восприимчивы. В городе что-то происходит. По-моему, кто-то хочет украсть деньги, которые привезут сюда для уплаты за скот и расчета с ковбоями. В банде собрались чужие люди, но в деле определенно замешан кое-кто из горожан. В таком маленьком городе мало секретов, и я прошу вас подумать над моими словами. А пока я поищу вашего мужа. Если он вернется, дайте знать Гринвуду.

— Вы ему доверяете? Он же владелец салуна.

— Я никому не доверяю. Даже вам. Но, по-моему, Гринвуд честный человек.

— Многих честных людей соблазнили деньги. Кому-то нужно побольше, кому-то поменьше, вот и вся разница. Последний год муж работал очень много и заработал семьсот долларов. Достаточно хорошо. Вряд ли мистер Холмструм или мистер Гринвуд заработали больше, поэтому я представляю, что такое двести пятьдесят тысяч долларов.

— Мэм? Большую часть своей жизни я общался с преступниками, но честные люди, которых я знал… не думаю, чтобы кто-нибудь из них продался даже за большую цену. Мне не верится, что ваш муж польстился бы на нечестные деньги.

Она хотела повернуться, но задержалась.

— Шериф, кто та молодая женщина, что живет в отеле и часто ездит верхом?

— Она говорит, что ищет землю под ранчо. Они с отцом хотят купить здесь землю. — Он помолчал. — Но живет она не в отеле.

— Не в отеле? А где же?

— Не имею понятия, мэм. Она всегда аккуратна, ее одежда не пыльная, свежая и чистая. Но живет она не в отеле.

Холмструм стоял за прилавком своего магазина. Близоруко щурясь, он посмотрел на Шанаги и улыбнулся:

— Вот и вы зашли в мой магазинчик, шериф? Чем могу быть полезен?

— Ищу Карпентера.

— Карпентера? Нет, по-моему, сегодня я его не видел. — Он махнул рукой. — Но кто знает? Мы видимся часто, а один день так похож на другой. Он не в кузнице?

Шанаги покачал головой. Ему нравился магазин и приятный запах сухих продуктов, ветчины, свежеотрезанных кусков жевательного табака, новой кожи седел, уздечек и кофе из кофемолки.

— Иногда, шериф, мне кажется, что вы слишком уж беспокоитесь. Когда придут люди Паттерсона, поговорите с ним, может, он вас послушает.

— Может быть. — Том выглянул в окно на пустынную улицу. Дунул ветер, закрутил пыль, затем осторожно опустил ее на дорогу. Шанаги подошел к огромной круглой головке сыра под стеклом, поднял ее и, отрезав для себя кусочек с края, вернулся к прилавку.

— Наверное, мне надо ехать в Нью-Йорк, — пробормотал он. — С тех пор как я здесь появился, думаю не о себе, а о других и становлюсь мягкотелым.

— Наш городок маленький, — согласился Холмструм. — И развлечений маловато.

— Откуда вы родом, Холмструм? Из такого же городишки?

— С фермы, — ответил тот. — На ферме я родился. На ферме я и жил. Работал много — утром, днем и вечером и всегда думал о местах, где живется лучше, чем на ферме. Думал о женщинах, о нежных, теплых, прекрасных, надушенных женщинах. На ферме таких не видел. Моя мама умерла прежде, чем я запомнил ее лицо. Остались одни мужчины. Отец заставлял нас работать. Мы только и делали, что работали.

— Поэтому вы перебрались на Запад?

— Сначала ходил на барже, потом приехал в Чикаго и опять работал. Скопил немного денег. Я всегда обращал внимание на обеспеченных людей и всегда им завидовал, старался попасть туда, где бывали они, и смотрел на них. Это богатые люди. Их женщины нежные и изящные, и, когда они, выходя из карет, проплывали мимо меня, я чувствовал запах их духов. Поэтому сказал себе, что когда-нибудь… — Он прервал свои излияния. — Мальчишеская глупость, вот что это. Теперь у меня есть хорошее дело. Скоро я буду богатым человеком.

— Что случилось с фермой? И вашими братьями, которые там остались?

Холмструм пожал плечами:

— Отец умер. Ферму поделили на пятерых. А братья мои преуспели. У одного магазин, как и у меня. У другого — банк.

Шанаги доел сыр.

— Если бы вы остались, то могли бы стать банкиром. Но никогда не увидели бы всего этого. — Том развел руками.

Холмструм пристально посмотрел на него:

— Вы думаете, что я влюблен в прерию? Ошибаетесь, я мечтаю открыть большое дело в большом городе. И своего добьюсь.

Том усмехнулся:

— И найдете надушенную женщину… или уже нашли?

Холмструм опустил голову и взглянул на шерифа поверх очков.

— Когда-то я думал, что встретил такую женщину. Ей захотелось пойти в какое-нибудь приличное место. Я надел свой новый черный костюм и отвел ее в ресторан. Мы ели и разговаривали, не помню о чем — только о вещах, о которых я не имел ни малейшего представления. — Торговец помолчал. — Я никуда ее больше не водил. А ужин, — добавил он, — стоил столько же, сколько я зарабатывал за неделю. Один ужин! Когда-нибудь все изменится. Я буду часто ужинать в ресторанах и не думать о цене. У меня появится много таких женщин, и они не посмеют плохо обо мне думать.

— А та подумала плохо?

— Я никогда ее больше не видел. Когда приходил, мне говорили, что ее нет дома. Или что она «не принимает».

— Не повезло. Но такое может случиться с каждым. — Шанаги подумал о Джейн Пендлтон. Какой же дурак Холмструм! С ним такого не выйдет. Ни за какие коврижки! Он не даст сделать из себя дурака.

К ужину весь город знал, что Карпентер исчез. Все лошади стояли на месте. Седло висело на месте. Револьвер, винтовка, ружье — все было на месте. Но Карпентер как в воду канул.

Когда Шанаги вошел в ресторан, судья сидел за одним из столиков. Том запомнил его с того самого вечера, когда какой-то человек пришел сказать, что Риг Барретт не приехал. Увидев Тома, судья кивнул и протянул руку.

— Шериф? Я судья Макбейн. То есть судья по необходимости. Когда-то в Иллинойсе я действительно был судьей, а здесь — всего лишь адвокат, пытающийся заработать себе на жизнь.

— Нам нужен судья, и нам нужен суд.

— Наверное, вы правы. Иногда я думаю, чем меньше законов, тем лучше. Мы, американцы, любим жить по заведенному порядку, хотя другие нации о нас другого мнения.

Макбейн был небольшим, коренастым мужчиной с выпирающим животиком и густыми усами, закрывавшими верхнюю губу и большую часть нижней. Жилет пересекала массивная золотая цепочка, на которой в качестве брелоков висели золотой самородок и лосиный зуб.

— До меня дошло, что пропал наш кузнец.

— Да, его никто не видел с утра. Но в городе все лошади на месте.

Судья погладил указательным пальцем усы, вначале справа, потом слева.

— Он ко мне заходил. — Как бы между прочим заметил Макбейн. — Утверждал, что лошади тех людей, которых вы привязали на улице, исчезли.

— Да.

Судья взглянул своими слегка выпуклыми глазами на Шанаги.

— Мне кажется, — продолжил он тихим голосом, — что шериф, разыскивающий пропавшего человека, должен осмотреть каждую конюшню в городе. Если он не найдет Карпентера, то уж лошади объявятся обязательно. Их клеймо ему что-нибудь да скажет.

— Конечно! — Шанаги вспыхнул и сокрушенно покачал головой. — Для меня все внове, судья, но почему же я сам не додумался до такого простого решения?

— У меня постоянно получается так же, — с улыбкой ответил Макбейн.

Шериф встал.

— Судья? Вы меня извините?

Позже он подумал: «Как это я вспомнил, что нужно извиниться?»

Том не подозревал, что в городе так много конюшен, но там, где много ездят на лошадях, должно быть место, где их держать.

В девятой по счету конюшне, стоявшей возле заброшенного корраля, он обнаружил свежий навоз и денники, где недавно стояли лошади. Теперь они исчезли.

Он уже готов был уйти, когда заметил носок ботинка, который виднелся из-под кучи сена — им второпях закидали труп.

Том знал, кого найдет, еще до того, как разворошил сено.

Карпентера.