Америка, Австралия и Океания

Ланда Диего де

Непомнящий Николай Николаевич

Ратцель Фридрих

Лангло-Паркер Кэтрин

Мифы и легенды народов мира — величайшее культурное наследие человечества, интерес к которому не угасает на протяжении многих столетий. И не только потому, что они сами по себе — шедевры человеческого гения, собранные и обобщенные многими поколениями великих поэтов, писателей, мыслителей. Знание этих легенд и мифов дает ключ к пониманию поэзии Гёте и Пушкина, драматургии Шекспира и Шиллера, живописи Рубенса и Тициана, Брюллова и Боттичелли. Настоящее издание — это попытка дать возможность читателю в наиболее полном,

литературном

изложении ознакомиться с историей и культурой многочисленных племен и народов, населявших в древности все континенты нашей планеты.

В данный том вошли мифы, легенды и сказания американский индейцев, а также аборигенов Австралии и многочисленных племен, населяющих острова Тихого океана, которые принято называть Океанией.

 

МИФЫ И ЛЕГЕНДЫ НАРОДОВ МИРА

  

АМЕРИКА. АВСТРАЛИЯ И ОКЕАНИЯ

 

Диего де Ланда

БОГИ И ЛЮДИ МАЙЯ

Перевод Ю. Кнорозова

 

Постройки и одежда

[1]

Некоторые юкатанские старики говорят, слыхав от своих предков, что эта страна была заселена неким народом, пришедшим с востока, который был спасен Богом, открывшим ему двенадцать дорог через море. Если бы это было истинно, тогда пришлось бы считать, что все жители Индий происходят от евреев, а для того, чтобы пересечь пролив Магеллана, они должны были идти, распространившись более чем на две тысячи лиг по стране, где сейчас управляет Испания.

В этой стране только один язык, что очень удобно для сношений, хотя на побережьях есть некоторые отличия в словах и в манере говорить. Жители берегов также более изящны в обращении и языке, женщины покрывают грудь, чего не делают остальные [женщины] внутри [страны].

Женщина с сумкой за плечами

При постройке дома покрывали соломой, которая у них была очень хороша и в большом количестве, или листьями пальмы, подходящей для этого. У них были очень высокие крыши, чтобы они не протекали от дождя. Затем строили стену посредине, вдоль, разделявшую весь дом, и в этой стене оставляли несколько дверей в половину, которую они называли задней комнатой (las espaldas de la casa), где находились их кровати. Другую половину они очень красиво белили известью, а у сеньоров эти половины были разрисованы с большим изяществом. Эта половина служила приемной и помещением для гостей. Эта комната не имела дверей, но была открыта во всю длину дома, а очень низкая крыша спереди [служила] для защиты от солнца и дождя. Говорят, что [это делалось] также, чтобы изнутри дома господствовать над врагами в случае необходимости.

Простой народ строил за свой счет дома сеньоров. Так как дверей не было, они считали тяжелым преступлением причинять вред в домах других. Они имели заднюю дверцу для необходимого пользования. У них есть кровати из прутьев (de varillas), с циновкой сверху, где они спят, покрываясь своими накидками из хлопка. Летом они спят обычно в [передних] побеленных [комнатах] на циновках, особенно мужчины. С другой стороны дома все население делало посевы для сеньоров. Они возделывали их и собирали урожай в количестве, которого было достаточно ему и его дому. Когда была дичь или рыба или когда приносили соль, всегда давали часть сеньору, потому что эти продукты они всегда добывали сообща.

Если сеньор умирал, хотя ему наследовал старший сын, других сыновей всегда очень почитали, поддерживали и считали сеньорами. Остальных знатных, низших, чем сеньоры, поддерживали всеми этими вещами, соответственно тому, каковы они были, или по милости, которую им оказывал сеньор. Жрецы жили своими службами и жертвами. Сеньоры управляли селениями, улаживая тяжбы, распоряжаясь и приводя в порядок дела своих общин (sus republicas). Все это делали руками наиболее знатных, которые были очень влиятельны и уважаемы, особенно люди богатые. Их посещали, и они имели дворы (tenian palacio) в своих домах, где договаривались о делах и сделках, главным образом по ночам. Если сеньоры выходили из поселения, они вели с собой большую свиту, и так же было, когда они выходили из своих домов.

Индейцы Юкатана — люди хорошо сложенные, высокие, быстрые и очень сильные, но обычно кривоногие, ибо в детстве матери переносят их с места на место, посадив верхом на бедра. Они считают изящным быть косоглазыми, что делают искусственно их матери, подвешивая им, еще совсем маленьким, к волосам шарик (un pegotillo) из смолы, который спускается у них между бровей, доходя до глаз. Так как он постоянно двигается там, качаясь, они становятся косыми. У них головы и лбы сплющены с детства, что также дело их матерей. Они имеют уши, проколотые для серег и очень изрезанные из‑за жертвоприношений. Они не носят бороды и говорят, что их матери им прижигают в детстве лица горячими тряпками, чтобы у них не появлялись волосы. Сейчас они носят бороды, хотя очень жесткие, как конский волос.

Они носят волосы, как женщины; на макушке они выжигают как бы большую тонзуру, поэтому [волосы] ниже [ее] растут сильно, в то время как волосы тонзуры остаются короткими. Они их заплетают и делают из них гирлянду вокруг головы, оставляя позади хвостик наподобие кисточки.

Мужчины все пользуются зеркалами, но не женщины. Также они говорят о рогатом, что жена поставила ему зеркало в волосы над затылком. Они мылись часто, не заботясь прикрыться перед женщинами, кроме того, что можно прикрыть рукой. Они любители хороших запахов и поэтому употребляют букеты цветов и пахучих трав, оригинально и искусно составленные. Они имели обыкновение красить в красный цвет лицо и тело; это придавало им очень дурной вид, но считалось у них очень изящным.

Их одеждой была лента (un liston) шириной в руку, которая им служила шароварами и чулками. Они ею обвертывали несколько раз поясницу таким образом, что один конец спускался спереди, а другой сзади; их жены тщательно отделывали им эти концы узорами из перьев. Они носили плащи длинные и квадратные, и их завязывали на плечах; носили сандалии из тростника или кожи оленя, жестко выделанной, и не употребляли другой одежды.

 

Пища и питье

Главной пищей является кукуруза, из которой они делают различные кушанья и напитки. При этом напиток, как они его пьют, служит им [одновременно] пищей и питьем. Индианки кладут кукурузу на ночь размокать в воду с известью; утром она там делается мягкой и наполовину сваренной, и таким образом отделяется шкурка и корешок. [Затем] они ее размалывают между камнями. Они дают ее наполовину размолотой рабочим, путникам и мореплавателям большими комками (grandes pelotas) и [целыми] ношами (cargas). Она сохраняется несколько месяцев и только скисает. Они берут комок и растворяют его в сосуде из скорлупы плода, растущего на дереве, с помощью которого Бог снабдил их сосудами. Они пьют эту жидкость и съедают остаток. [Это] вкусная и важная пища. Из более [мелко] размолотой кукурузы они выжимают молоко, сгущают его на огне и делают как бы кашу (сото poleadas) на утро. Ее пьют теплой, а то, что осталось от утра, заливают водой, чтобы пить днем, ибо у них не принято пить чистую воду. Они также варят кукурузу, размалывают и разводят водой и, примешивая туда немного индейского перца или какао, получают очень освежающий напиток.

Доставание меда из улья

«Владычица пчел»

Они делают также из кукурузы и размолотого какао особую пену, очень вкусную, с которой справляют свои празднества. Они добывают из какао масло, напоминающее коровье, и из этого масла и кукурузы делают другой напиток, вкусный и ценимый. Они делают [еще] другой напиток из вещества размолотой кукурузы, очень освежающий и вкусный.

Они делают разного рода хлеб, хороший и здоровый, но его плохо есть, когда он холодный. Поэтому индианки занимаются его приготовлением два раза в день. Не удается приготовить [из кукурузы] муку, которую можно было бы месить, как пшеничную, и если иногда делается хлеб, как пшеничный, ничего не получается.

Они тушили овощи и мясо крупной дичи и птиц, диких и домашних, которые многочисленны, и рыбу, которой много. Таким образом, они имеют хорошую пищу, особенно после того, как стали разводить свиней и птиц из Кастильи.

Утром они пьют теплый напиток с перцем, как это было сказано, днем пьют другие, холодные, а ночью едят тушеное мясо.

Если нет мяса, они делают соусы из перца и овощей. У них нет обычая мужчинам есть с женщинами; они едят отдельно на земле или в лучшем случае на циновке в качестве стола. Они едят много, когда имеют [пищу]; когда же нет, очень хорошо выносят голод и обходятся очень немногим. Они моют руки и рот после еды.

 

Пиршества

,

музыка и танцы

Они татуировали себе тела и чем больше [татуировались], тем более считались храбрыми и мужественными, ибо татуировка была большим мучением и делалась следующим образом: татуировщики покрывают часть, которую хотят [татуировать], краской (con tinta), а затем они надрезывают осторожно рисунок, и, таким образом, от крови и краски на теле остаются следы. Это делается понемногу из‑за сильной боли. Они даже становятся после [этого] больными, ибо татуированные места воспаляются и выступает жидкость. Несмотря на это, они насмехаются над теми, кто не татуируется.

Горны майя (роспись на стене храма)

Они очень гордились обходительностью, грацией и природным изяществом. Сейчас они едят и пьют, как мы. Индейцы были очень распущенны в питье и пьянстве, и у них от этого случалось много дурного; так, они убивали друг друга, насиловали в кроватях бедных женщин, ожидавших встретить своих мужей, [вели себя] даже с отцами и матерями, как в доме своих врагов, и поджигали их дома. Кроме всего этого, они разорялись от пьянства. Когда оргия была общей и с жертвоприношениями, ее оплачивали все; когда же она была частной, издержки нес тот, кто ее устраивал, с помощью своих родичей.

Они делали вино из меда и воды и определенного корня одного дерева, выращиваемого для этого, который делал вино крепким и очень вонючим. Они ели, [развлекаясь] танцами и зрелищами (con vailes у regozijos), сидя попарно или по четыре. После еды виночерпии (los escancianos), которые не имели обыкновения опьяняться, приносили несколько больших кувшинов (artezones) для питья, пока не начинались ссоры, и тогда женщины должны были отводить своих пьяных мужей домой. Они растрачивали на оргии то, что заработали за много дней торговли. У них было два обычая устраивать праздники: первый — обычай сеньоров и людей знатных — обязывал каждого гостя устроить другой такой же пир. Каждому из гостей давали жареную птицу, хлеб и напиток какао в изобилии, а в конце пира они имели обычай давать каждому плащ, чтобы покрыться, скамеечку и сосуд, очень изящный по возможности. Если один из них умирал, то обязан был устроить пиршество его дом или родичи. Другой обычай был между родственниками, когда их дети вступали в брак или праздновали память дел своих предков, и он не обязывал возместить [пир]; однако, если сто [гостей были приглашены] к индейцу на праздник, то каждый [из них] приглашал [его], когда устраивал праздник или женил детей. Они очень чувствительны к дружбе и сохраняют память об этих пирах, хотя бы и далеких одни от других. На этих праздниках им подают напитки красивые женщины, которые, подав сосуд, поворачиваются спиной к тому, кто его взял, пока он его не осушит.

Золотой перстень, кольцо и медные колокольчики из Священного колодца в Чичен-Ице

Индейцы имеют очень приятные развлечения; в особенности комедианты (farsantes) представляют с большим изяществом, настолько, что испанцы нанимали их для того, чтобы они видели шутки испанцев с их служанками, супругами и с самими [индейцами] по поводу хорошего или плохого прислуживания, и затем они это представляли с таким искусством, как настоящие испанцы.

У них есть маленькие барабаны (atabales), по которым бьют рукой, и другой барабан — из полого дерева с низким и унылым звуком. По нему бьют довольно длинной палкой с набалдашником из смолы одного дерева на конце. У них были трубы (trompetas), длинные и тонкие, из полого дерева, с длинными и кривыми тыквами на конце. У них был еще инструмент из панциря целой черепахи, очищенного от мяса. По нему били ладонями рук, и звук его заунывный и печальный. У них были свистки (chiflatos) из берцовых костей оленей и больших раковин и флейты (flautas) из тростника. На этих инструментах аккомпанировали танцорам.

Два танца (vailes) были особенно мужественны и достойны внимания. Один — это игра с тростником, почему они его называют коломче (Colomche), что и значит «тростник». Чтобы его исполнить, собирается большой круг танцоров вместе с музыкантами, которые им аккомпанируют. Следуя ритму [музыки], из круга выходят двое, один с пучком стеблей и танцует с ними, держась прямо (en hiesto), другой танцует на корточках (en cuclillas), оба согласно ритму круга (танцоров). Тот, который со стеблями, бросает их изо всех сил в другого, а последний с большой ловкостью отбивает их с помощью небольшой деревяшки (con un palo pequeno). Кончив бросать, они возвращаются, следуя ритму, в крут, и танцуют другие, делая то же самое.

Есть другой танец, когда танцуют восемьсот и больше или меньше индейцев с небольшими флажками, с военными широкими шагами и звуками (con son у passo largo de guerra). Среди них нет ни одного, кто бы нарушил ритм.

В своих танцах они тяжелы, ибо в течение целого дня не перестают танцевать, и им приносят есть и пить. Мужчины не имели обыкновения танцевать с женщинами.

 

Ремесла, торговля, земледелие и суд

Ремесленниками (los officios) у индейцев были гончары и плотники, которые много зарабатывали, делая идолов из глины и дерева, с соблюдением многочисленных постов и обрядов. Были также хирурги (cirujanos), или, лучше сказать, колдуны (hechizeros), которые лечили травами и многочисленными суеверными обрядами; и также были все остальные ремесла.

Занятием, к которому они наиболее склонны, была торговля. Они вывозили соль, ткани и рабов в землю Улуа и Табаско, обменивая все это на какао и камешки (cuentas de piedra), которые служили у них монетами. На них они имели обыкновение покупать рабов и другие камешки, изящные и красивые, которые сеньоры носили на себе как драгоценности на праздниках. У них были еще изделия из красных раковин в качестве монет и украшений. Они их носили в плетеных кошельках. На рынках они торговали всеми вещами, какие были в стране. Они продавали в кредит, давали взаймы и платили честно, без ростовщичества.

Прежде всего они были земледельцами и занимались сбором кукурузы и урожая прочих посевов. Они их сохраняли в очень удобных подвалах (silos) и амбарах (trojes), чтобы продать в свое время. Мулов и быков у них заменяли люди. На каждого мужчину с женой они имели обычай засевать участок в 400 [квадратных] ступней, который они называли хум-виник (hum‑uinic), измеряемой шестом в 20 ступней, 20 в ширину и 20 в длину. Эти индейцы имеют хороший обычай помогать друг другу взаимно во всех своих работах. Во время посева те, у кого не хватает своих людей для работы, объединяются по 20 и больше или меньше и работают вместе, сообразно размеру [участков] и количеству работы у всех, и не бросают, пока не покончат со всеми [участками]. Земли сейчас общие, и первый занявший их владеет ими. Они сеют во многих местах, чтобы в случае недорода с одного [участка] возместить с другого. Обрабатывая землю, они только собирают сорную траву и сжигают ее перед посевом. Они работают с половины января до апреля и сеют с началом дождей.

При посеве они носят маленький мешок (un taleguillo) за плечами, делают отверстия в земле заостренной палкой и кладут туда 5-6 зерен, зарывая их затем той же палкой. Во время дождей [посевы] всходят изумительно.

Они соединяются также по 50 и больше или меньше для охоты. Мясо оленей жарят на решетках (assan parrillas), чтобы оно не испортилось. Приходя в селение, они делают подарки сеньору и дружно распределяют [остальное]. То же делают с рыбой.

При посещениях индейцы всегда приносят с собой подарки согласно своему званию; посещаемый делает соответственный подарок. На этих визитах третьи [лица] говорят и слушают с вниманием, сообразно с тем, кто говорит, но, однако, все называют друг друга на «ты». При вежливом разговоре самый низший из уважения повторяет название должности или достоинства старшего. Они имеют обычай помогать тому, кто сообщает вести, придыхательными звуками в горле, как бы говоря: так, хорошо. Женщины кратки в своих речах, и не было обычая рассуждать с ними, особенно если они бедные. Поэтому сеньоры высмеивали братьев, которые выслушивали с вниманием бедных и богатых без различия.

Обиды, которые они причиняли друг другу, приказывал удовлетворить сеньор селения обидчика. Но это был повод и средство для больших раздоров. Если [обидчик] был из того же селения, их разбирал судья (el juez) в качестве посредника, устанавливал убытки и назначал удовлетворение. Если [обидчик] не был в состоянии возместить [убытки], ему помогали родственники и друзья. Обычным поводом для возмещения было случайное убийство кого‑либо или когда муж или жена повесились по какому‑либо поводу, вызвавшему этот случай, если кто‑либо причинил пожар дому или имению, ульям или посевам кукурузы. Другие обиды, причиненные со злым умыслом, удовлетворялись всегда кровью и дракой.

Юкатанцы очень щедры и гостеприимны, так что никто не войдет в их дом, чтобы ему не дали еду и питье, которые они имеют, днем — их питье, ночью — их пищу. Если же не имеют, ищут ее по соседству. В дороге, если собираются люди, то делятся со всеми, хотя бы их доля стала из‑за этого гораздо меньшей.

 

Имена. Порядок наследования

Их счет ведется по 5 до 20, по 20 до 100, по 100 до 400 и по 400 до 8000. Этим счетом они широко пользовались для торговли какао. У них есть другой счет, более длинный, который они продолжают до бесконечности, считая 8 тысяч 20 раз, что составляет 160 тысяч, затем, возвращаясь к 20, они умножают 160 тысяч на это число и так продолжают умножать на 20, пока не получат громадной цифры. Они считают на земле или на чем‑либо гладком.

Они очень заботятся о знании своего происхождения (el origen de sus linajes), особенно если происходят от какого‑либо майяпанского дома, и стараются узнать это у жрецов, что является одной из их наук. Они очень гордятся мужами, которые были выдающимися в их родах (en sus linajes). Имена отцов сохраняются у сыновей, у дочерей же нет. Своих сыновей и дочерей они всегда называли именем отца и матери; имя отца [употребляется] как собственное (сото proprio) и имя матери как нарицательное (сото apellativo) следующим образом: сына Чель и Чан они называли На Чан Чель (Nachanchel), что значит «сын таких‑то». По этой причине индейцы говорят, что [лица] одного имени — родственники (deudos), и считают себя таковыми. Поэтому, когда они приходят в незнакомое место и нуждаются [в помощи], они тотчас называют [свое] имя, и, если там есть кто‑либо [того же имени], их немедленно принимают и обходятся со всяческой любовью. Также ни мужчина, ни женщина не вступали в брак с кем‑либо того же имени, ибо это у них было большим бесчестием (imfamia). Сейчас имена, [полученные] при крещении, [являются] именами собственными.

Иероглифы дней майя

Индейцы не разрешали дочерям наследовать вместе с братьями кроме как по благосклонности или по доброй воле — тогда им давали что‑либо [в наследство]. Остальное делили братья поровну, но тому, кто помог наиболее значительно увеличить имущество, давали соответственное возмещение (la equivalencia). Если были только дочери, то наследовали двоюродные братья (los hermanos) или ближайшие родственники. Если их возраст не позволял передать им имущество, его передавали опекуну из наиболее близких родственников, который давал матери средства на их воспитание, ибо был обычай не оставлять ничего во власти матери; или же отбирали детей, особенно если опекунами были братья умершего. Когда наследники достигали [надлежащего] возраста, опекуны отдавали им имущество. Не сделать этого было большим позором и причиной многих раздоров. Передача наследства производилась в присутствии сеньоров и знатных, за вычетом того, что давалось на воспитание. Не давали ничего из урожаев с наследственных участков, равно как с пасек и деревьев какао, ибо говорили, что достаточно было держать это в сохранности. Когда умирал сеньор и не имел сыновей, чтобы управлять [после него], но имел братьев, правил старший из братьев или наиболее предприимчивый. Наследника знакомили с обычаями и празднествами, для того [чтобы он знал их], когда станет мужем. Эти братья, даже когда наследник уже правил, рапоряжались всю свою жизнь. Если [умерший] не имел братьев, жрецы и знатные люди выбирали подходящего для этого человека.

 

Брак

В древности они вступали в брак в 20 лет, сейчас — [в возрасте] от 12 до 13. Поэтому сейчас они разводятся более легко, так как женятся без любви, не зная брачной жизни и обязанностей супругов. Если отцы не могли их уговорить возвратиться к женам, то они искали им новых и новых. С такой же легкостью бросают своих жен мужчины, имеющие детей, не боясь, что другие возьмут их в жены или что они позднее возвратятся к ним. При всем этом они очень ревнивы и не переносят спокойно, когда их жены неверны. Сейчас, когда они видели испанцев, убивающих за это своих [жен], они начали грубо обращаться [с женами] и даже убивать их. Если дети еще маленькие, когда они разводятся, они их оставляют матерям; если большие, то юноши [идут] с отцами, а девушки с матерями.

Хотя развод был вещью столь общей и обычной, старики и те, кто держался лучших обычаев, считали его дурным. Многие никогда не имели больше одной жены, которую никогда не брали того же имени со стороны отца. Это было у них делом очень бесчестным. Если женились на свояченицах (cunadas), женах своих братьев, это считалось дурным. Они не женились на мачехах, на свояченицах — сестрах своих жен (cunadas hermanas de sus mugeres), на тетках — сестрах своих матерей, и если кто‑либо делал это, считали дурным. Со всеми остальными родственницами со стороны матери они вступали в брак, хотя бы это была двоюродная сестра (prima hermana).

На отцах лежала большая забота отыскать [сыновьям] вовремя жен их положения и состояния и, если могли, из той же местности. У них считалось неудобным (poquedad) искать жен для себя или отцам [заботиться] о замужестве своих дочерей. Чтобы договориться об этом, отыскивали сватов, которые бы вели это дело. Условившись и договорившись, сговаривались о церемонии и приданом (las aras у dote), которое было очень невелико. Отец юноши давал его отцу невесты (а1 consuegro), а свекровь, кроме того, [давала] в приданое (de dote) одежды невестке (a la nuera) и сыну. Когда наступал день [свадьбы], они собирались в доме отца невесты и там было приготовлено угощение. Приходили гости и жрец; собрав новобрачных и их родителей, жрец утверждал их бракосочетание, раз к этому хорошо отнеслись родители и было хорошо для них, и они отдавали юноше его жену в эту же ночь, если он был готов к этому (si era para ello). Затем устраивался обед и званый пир. С этого времени впредь зять оставался в доме тестя, работая 5 или 6 лет на тестя. Если он не делал этого, его выгоняли из дому. Матери заботились, чтобы жена всегда давала мужу есть в знак брака.

Вдовы и вдовцы вступают в брак без праздника и торжеств. Достаточно вдовцу прийти в дом вдовы, быть принятым и получить еду, чтобы брак считался совершенным. Это приводит к тому, что они расходятся с такой же легкостью, как сходятся.

Юкатанцы никогда не берут более одной [жены], как случается в других странах, когда имеют многих сразу. Иногда отцы договариваются о браке своих малолетних детей до того, как они достигли [соответствующего] возраста, и считаются свойственниками (сото suegros).

 

Крещение

Крещения нет ни в какой части Индий, кроме Юкатана, [где оно существует] под названием, которое означает «родиться снова или второй раз». Это то же самое, что в латинском языке renascor, ибо в языке Юкатана сихил (zihil) значит «родиться снова или другой раз» и употребляется [это слово] только в глагольном сочетании; так, капут сихил (caput zihil) значит «родиться снова». Мы не могли узнать о его происхождении, кроме того, что это обычай, который всегда существовал. Они к нему испытывали столько благоговения, что никто не забывал получить [крещение], и такое уважение, что имевшие грехи или склонные совершить их исповедовались в них особо жрецу при получении его. Они настолько верили в [крещение], что не повторяли его ни в каком случае. Они полагали, что через него получают предрасположение (una previa disposicion) быть добрыми в своих обычаях и не быть совращенными демонами в мирских делах. Посредством этого и хорошей жизни они надеялись достигнуть блаженства (la gloria), в котором, как и в блаженстве Мухаммеда (Mahoma), они пользовались бы пищей и напитками.

У них был следующий обычай, чтобы приготовиться к совершению крещения. Индианки растили детей до возраста 3 лет и имели обыкновение на голову мальчика прикреплять к волосам на темени белую штучку (una contezuela). Девочки носили пояса (zenidas) на бедрах, очень низко, с тонкой веревкой и привязанной к ней раковиной, которая у них приходилась на скромную часть. У них считалось грехом и большим бесчестьем снимать ее с девочки до крещения, которое они получали всегда от 3 до 12 лет, и их никогда не выдавали замуж до крещения.

Когда кто‑либо хотел крестить своего сына, он шел к жрецу и сообщал ему о своем намерении. Последний объявлял в селении о крещении и о дне, в который это совершится. Они всегда заботились, чтобы это не был несчастный (aciago) день. Сделав это, тот, кто устраивал праздник, то есть тот, кто завел об этом беседу, выбирал по своему вкусу знатного человека селения (un principal del pueblo), чтобы тот ему помогал в его занятии и связанных с ним делах. Затем они имели обыкновение избирать четырех других людей, старых и уважаемых, которые помогали жрецу в день праздника в церемониях, и их выбирали всегда вместе со жрецом, по его вкусу. Об этих выборах всегда знали отцы всех детей, которых должны были крестить, ибо праздник был всеобщий. Тех, кого выбирали, называли чаками (chaces). Отцы детей и служители (los officiales) постились три дня перед праздником, воздерживаясь от женщин.

В [назначенный] день все собирались в дом того, кто устраивал праздник, и приводили всех детей, которые должны были получить крещение. Их помещали во внутреннем дворе (el patio) или на площадке у дома, которая была очищена и усеяна свежими листьями. Они становились по порядку в ряд, мальчики и девочки отдельно. О них заботились в качестве крестных отца и матери (com padrinos) старая женщина при девочках и мужчина при мальчиках.

Затем жрец совершал очищение дома, изгоняя из него демона. Чтобы изгнать его, ставили четыре скамеечки в четырех углах двора, на которые садились четыре чака с длинной веревкой, протянутой от одного к другому таким образом, что дети оставались замкнутыми внутри веревки. Затем, перешагивая через веревку, входили в середину крута все отцы детей, которые постились. Перед этим или после в середину ставили другую скамеечку, на которую садился жрец с жаровней (un brasero) и небольшим количеством размолотой кукурузы и благовоний. Туда подходили по порядку мальчики и девочки, и жрец клал им в руку немного размолотой кукурузы и благовоний, а они [бросали их] в жаровню, и так делали все. Совершив эти курения, брали жаровню, в которой они это делали, и веревку, которой чаки их окружали, вливали в сосуд немного вина и давали все это одному индейцу, чтобы он унес это из селения; ему советовали не пить и не оглядываться назад на обратном пути. После этого они говорили, что демон изгнан.

Дойдя до этого, подметали двор, очищали его от листьев дерева, которое называется кихом (cihom), и разбрасывали листья другого дерева, которое они называют копо (соро), и клали несколько циновок, пока жрец одевался. Одевшись, он выходил в плаще из красных перьев, украшенном (labrado) разноцветными перьями, по краям у него свисали другие большие перья, и как бы с колпаком (coroza) на голове из таких же перьев, а внизу плаща [у него было] много поясов из хлопка, [свисавших] до земли, как хвосты. [У него было] в руке кропило (un isopo) из короткой палки со многими узорами (muy labrado), и, как борода или волосы, у кропила [были] особые хвосты змей, подобных гремучим змеям. Он был так же важен, как папа при короновании императора. Замечательная вещь, какое удовольствие доставляли им наряды. Чаки тотчас шли за детьми и клали всем на голову белые ткани, принесенные для этого их матерями. Они спрашивали у тех, которые были большими, не совершили ли они греха или нечистого (feco) прикосновения; если они это совершили, они признавались им и их отделяли от других.

Сделав это, жрец приказывал людям замолчать и сесть и начинал благословлять детей со многими молитвами и посвящать их кропилом с большой торжественностью. Окончив свое благословение, он садился, и вставал распорядитель (el principal), которого отцы детей выбирали для этого праздника, и с костью (con un guesso), которую ему давал жрец, шел к детям и прикасался ко лбу каждого девять раз костью. Затем он смачивал ее в сосуде с водой, который держал в руке, и смазывал им лоб, черты лица и между пальцами ног и рук, при всем этом не говоря ни слова. Эту воду они делали из определенных цветов и из какао, размоченного и растворенного в девственной воде, как говорили, взятой из углублений деревьев или камней в лесах.

Когда было окончено это помазание, вставал жрец и снимал у них с головы белую ткань и другие, которые у них были накинуты на плечи, где каждый носил небольшую связку очень красивых перьев птиц и несколько [зерен] какао. Все это собирал один из чаков. Затем жрец отрезал у детей каменным ножом штуку (1а cuenta), которую они носили прикрепленной к голове. После этого шли все остальные помощники жреца с пучками цветов и трубкой (un humaco), которую индейцы употребляют для курения, прикасались девять раз каждым из этих [предметов] к каждому ребенку и затем давали ему понюхать цветы и потянуть из трубки. Затем собирали подарки, которые приносили матери, и давали немного каждому ребенку, чтобы съесть там, ибо подарки были съестные. Брали хороший сосуд с вином и тотчас же приносили его в жертву богам и с набожными мольбами просили их принять этот маленький дар от этих детей. Позвав другого служителя, который им помогал и которого они называли кайом (Сауот), они давали ему [сосуд], чтобы он выпил его. Он делал это без отдыха, ибо, говорят, это было бы грехом.

Сделав это, они отпускали первыми девочек. Матери снимали с них сначала шнур (el hilo), который они носили прежде обвязанным вокруг талии, и раковину, которую они носили в знак чистоты. Это было как бы разрешением уже выйти замуж, когда пожелают отцы. После того как мальчики оставались одни, пришедшие отцы шли к груде накидок (las mantillas), которые они принесли, и делили их собственноручно между присутствующими и служителями. Затем они оканчивали праздник обильной едой и питьем. Они называли этот праздник Эм К'у (Emku), что означает «нисхождение бога». Тот, кто побудил его устроить и нес расходы, кроме трех дней поста, которые он соблюдал, постился еще девять [дней], и это они делали неукоснительно.

 

Исповедь, статуи богов, жречество

Юкатанцы, конечно, знали, когда они поступали дурно, и так как они верили, что дурные поступки и грехи причиняют им смерть, болезни и страдания, у них был обычай исповедоваться, существовавший у них еще [до христианизации]. Таким образом, когда из‑за болезни или по другому случаю они были в опасности умереть, они исповедовались в своих грехах, а если были небрежны, то им напоминали ближайшие родственники или друзья. Тогда они публично рассказывали свои грехи; если там был жрец — то ему, без [него] — отцам и матерям, жены — мужьям, а мужья — женам.

Грехи, в которых они обычно каялись, были: кража, человекоубийство, плотский грех и лжесвидетельство. После этого они считали себя в безопасности, и часто, если избегали опасности, были раздоры между мужем и женой из‑за несчастий, которые с ними случались, и с теми, которые их причинили.

Они исповедовались в своих слабостях, кроме тех, которые они совершили со своими рабынями, так как они говорили, что законно употреблять свои вещи по желанию. Грех помышлением не исповедовали, хотя считали дурным; в своих советах и проповедях они советовали избегать его.

Посты, которые они главным образом соблюдали, были: [воздержание] от соли в тушеном мясе и от перца, что им тяжело, и они воздерживались от женщин перед всеми своими праздниками.

Овдовевшие не вступали в брак один год, чтобы не знать мужчины или женщины в это время, и тех, которые этого не соблюдали, считали нескромными и [полагали], что с ними случится что‑либо дурное. Во время некоторых постов при их праздниках они не ели мяса и воздерживались от женщин. Получение должности на праздниках всегда было связано с постами, равно как и должности общины (de republica). Некоторые [посты] столь долгие, что продолжались до трех лет, и нарушить все эти [посты] было большим грехом.

Они были столь преданны своим идолопоклонническим молитвам, что во время нужды, вплоть до женщин, детей и девушек, все занимались этим, то есть жгли курения и умоляли бога освободить их от зла и сдержать демона, который им его причинил.

Путники в дороге также носили курения и тарелочку (un platillo), на которой их сжигали. Ночью, куда бы они ни прибывали, они ставили три маленьких камня, клали на них немного курения и ставили их перед другими тремя ровными камнями, на которые бросали курение, прося бога, которого они называли Эк'Чуах (Еk‑chuah), о благополучном возвращении в свои дома, где не было недостатка [в тех], кто делал для них еще столько же [курений] и даже больше.

У них было множество идолов и храмов, пышных на свой лад, и даже, кроме общих храмов, сеньоры, жрецы и знатные люди (gente principal) имели молельни (oratorios) и идолов в доме для своих частных молитв и жертв. Они испытывали к Косумелю и к колодцу (росо) Чичен-Ицы такое уважение, как мы к местам паломничества в Иерусалиме и Риме. Они также ходили посещать и приносить дары, главным образом на Косумель, как мы в святые места; те же, которые не шли, всегда посылали свои дары. Те, которые шли, имели обычай входить также в покинутые храмы, когда проходили мимо них, чтобы молиться и жечь копал.

Бог Сак Шиб Чак

Бог Эк Шиб Чак

Бог К’ан Шиб Чак

Бог Чак Шиб Чак

Они имели столько идолов, что им даже не хватало для них богов; поэтому не было животных или рептилий, статуй которых они не делали бы, и все их делали наподобие своих богов и богинь. У них были некоторые идолы из камня, но очень мало, другие [делались] из дерева и небольшого размера, хотя не такого, как из глины. Идолы из дерева уважались настолько, что они наследовались и поэтому считались главным в наследстве. Идолов из металла они не имели, потому что прежде металла не было.

Они хорошо знали, что идолы были вещами мирскими, мертвыми и без божества, но их почитали за то, что они изображали, и поэтому их делали со столькими церемониями, особенно идолов из дерева.

Из них наибольшими идолопоклонниками были жрецы, чиланы, колдуны и лекари, чаки и наконы (nacones). Обязанностью жрецов было заниматься их науками и обучать им, объявлять об опасностях и средствах от них, провозглашать и закрывать праздники, приносить жертвы и управлять их святынями. Обязанностью чиланов было давать жителям ответы от демонов, и они были настолько почитаемы, что, случалось, их носили на плечах. Колдуны и лекари лечили кровопусканиями, делаемыми в части, где болит у больного, и бросали жребий, чтобы предсказывать, при исполнении своих обязанностей и в других случаях. Чаки — это четыре старых человека, избираемые всегда заново, чтобы помогать жрецу хорошо и полностью проводить праздники. Наконы — два должностных лица. Один — постоянный и малоуважаемый, ибо это был тот, кто рассекал грудь лицам, которых приносили в жертву. Другой был выборный капитан для войны и некоторых праздников, он избирался на три года и пользовался большим уважением.

 

Жертвоприношения

В одних случаях они приносили в жертву собственную кровь, разрезывая уши кругом лоскутками, и так их оставляли в знак [жертвы]. В других случаях они протыкали щеки или нижнюю губу, или надрезали части своего тела, или протыкали язык поперек с боков и продевали через отверстие соломинку с величайшей болью. Или же надрезывали себе крайнюю плоть, оставляя ее, как и уши. В этом ошибся историк Индий, сказавший, что у них есть обрезание.

В других случаях они делали бесчестное и печальное жертвоприношение. Те, кто его совершал, собирались в храме, где, став в ряд, делали себе несколько отверстий в мужских членах, поперек сбоку, и, сделав [это], они продевали [через них] возможно большее количество шнурка (de hilo], сколько могли, что делало их всех связанными и нанизанными; также они смазывали кровью всех этих членов [статую] демона. Тот, кто больше сделал, считался наиболее мужественным. Их сыновья с детства начинали заниматься этим, и ужасная вещь, как склонны они были к этому.

Женщины не применяли этих кровопролитий, хотя они были достаточно набожны. Кроме того, кровью всех животных, которых они могли добыть, как птицы небесные, земные звери и водяные рыбы, они всегда намазывали лицо идолов. И они приносили в жертву другие вещи, которые имели. У некоторых животных вырывали сердце и его приносили в жертву, других целыми, одних живыми, других мертвыми, одних сырыми, других вареными. Они делали также большие приношения хлебом и вином и всеми видами кушаний и напитков, которые они употребляли.

Чтобы делать эти жертвоприношения, во дворах храмов были воздвигнуты узорные деревянные возвышения (unos altos maderos у lagrados у enhiesto), и около ступенек храма у них был круглый широкий пьедестал (una реапа) и посредине камень в четыре или пять пядей высотой, немного обтесанный. На верху лестниц храма был другой такой же пьедестал.

Кроме праздников, на которых, чтобы их отпраздновать, приносили в жертву животных, также из‑за какого‑либо несчастия или опасности жрец или чиланы приказывали им принести в жертву людей. В этом участвовали все, чтобы купить рабов; или же некоторые по набожности отдавали своих детей (sus hijitos), которых очень услаждали до дня и праздника их [жертвоприношения] и очень оберегали, чтобы они не убежали или не осквернились каким‑либо плотским грехом. Между тем их водили из селения в селение с танцами, они помогали жрецам, чиланам и другим должностным лицам.

Когда наступал день, они собирались во дворе храма и, если его надлежало принести в жертву стрельбой из лука, его раздевали догола, мазали тело лазурью [и одевали ему] убор (una сого9а) на голову. Приблизившись к демону, народ исполнял торжественный танец с ним, все с луками и стрелами, вокруг столба, и, танцуя, поднимали его на нем и привязывали, все время танцуя и все смотря на него. Поднимался нечистый жрец (el suzio del sacerdote), одетый и со стрелой; была ли это женщина или мужчина, ранил его в скромную часть, извлекал кровь, спускался и смазывал ею лицо демона, сделав определенный сигнал танцующим. Они начинали пускать в него стрелы по очереди, когда танцуя проходили с быстротой; сердце же его было отмечено белым знаком, и таким образом они превращали всю его грудь в мишень, [выглядевшую], как щетина из стрел.

Если должны были ему вырвать сердце, его приводили во двор с большой пышностью, в сопровождении народа, вымазанного лазурью и в его головном уборе (su coroza). Затем его приводили к круглому возвышению, которое было местом принесения жертв. Жрец и его служители мазали этот камень в голубой цвет и изгоняли демона, очищая храм. Чаки брали несчастного, которого приносили в жертву, с большой поспешностью клали его спиной на этот камень и хватали его за руки и за ноги все четыре, так что его перегибали пополам. Тогда након-палач подходил с каменным ножом и наносил ему с большим искусством и жестокостью рану между ребрами левого бока, ниже соска, и тотчас помогал ножу рукой. Рука схватывала сердце, как яростный тигр, и вырывала его живым. Затем он на блюде (un plato) подавал его жрецу, который очень быстро шел и мазал лица идолам этой свежей кровью.

В других случаях это жертвоприношение совершали на камне на верху лестниц храма (grada alta) и тогда сбрасывали тело уже мертвое, чтобы оно скатилось по ступенькам. Его брали внизу служители и сдирали всю кожу целиком, кроме рук и ног, и жрец, раздевшись догола, окутывался этой кожей. Остальные танцевали с ним, и было это для них делом очень торжественным.

Резьба на притолоке

Этих принесенных в жертву сообща они имели обычай погребать во дворе храма или съедали их, разделив среди тех, кто заслужил (que alcançavan), и между сеньорами, а руки и ноги и голова принадлежали жрецу и служителям. Этих принесенных в жертву они считали святыми. Если они были рабами, взятыми в плен на войне, их сеньор брал кости, чтобы извлекать во время танцев как трофей в знак победы.

В других случаях они бросали живых людей в колодец Чичен-Ицы, полагая, что они выйдут на третий день, хотя они никогда более не появлялись.

 

Оружие и войска

У них было оружие для нападения и защиты. Для нападения были луки и стрелы, которые они носили в своих колчанах, с кремнями (con pedernales) в качестве наконечников и зубами рыб, очень острыми; ими они стреляли с большим искусством и силой. Их луки были из превосходного желто-бурого дерева удивительной прочности, скорее прямые, чем изогнутые, а тетивы — из их конопли (canamo). Длина лука всегда несколько меньше, чем тот, кто его несет. Стрелы из тростника, очень тонкого, который растет в лагунах, длиной свыше пяти пядей. Они пригоняли к тростнику кусок тонкой палочки, очень прочной, к которой был прикреплен кремень. Они не употребляли и не знали применения яда, хотя имели в изобилии [яды], которыми [можно отравить стрелы].

У них были топорики (hachuelas) из определенного металла такой формы, которые прилаживали к деревянной рукоятке. Они служили оружием и для обработки дерева. Лезвие делали ударами камня, так как металл мягкий. У них были короткие дротики (languelas) в один эстадо [длиной] с наконечниками из твердого кремня, и они не имели другого оружия, кроме этого.

Для защиты у них были щиты (rodelas), которые они делали из расщепленного тростника, тщательно сплетенные, круглые и отделанные кожей оленя. Они делали панцири, стеганные из хлопка и крупной соли, набитой в два ряда или слоя, и они были крепчайшие (Hazian xacos de algodon colchados у sal рог moler). Некоторые сеньоры и капитаны имели как бы шлемы (moriones) из дерева, но их было немного. С этим оружием они ходили на войну; плюмажи (plumajes) и шкуры тигров и львов надевали те, кто их имел.

У них были всегда два капитана: один — постоянный и наследственный, другой — избранный со многими церемониями на три года, чтобы устроить праздник, который справлялся в их месяц Паш и приходился на 12 мая, или в качестве капитана другого отряда на войне. Они называли его након; он не должен был в эти три года знать женщину, даже собственную [жену], и есть мясо; они оказывали ему большое почтение и давали ему для еды рыб и игуан, которые подобны ящерицам. Он не опьянялся в это время и имел в своем доме сосуды и вещи для своего пользования отдельно; ему не служили женщины, и он не общался много с народом.

Когда три года проходили, [все было], как прежде. Эти два капитана обсуждали военные дела и приводили свои дела в порядок. Для этого в каждом селении были люди, избранные как солдаты, чтобы при нужде прийти на помощь с оружием; их называют хольканы (holcanes), и [если] не хватало этих, собирали еще людей, приводили в порядок и делили между собой. С высоко поднятым знаменем во главе они выходили в глубоком молчании из селения и так шли атаковать своих врагов, с громкими криками и жестокостями, где заставали врасплох.

На дорогах и в проходах враги выставляли против них лучников в укреплениях (defensas), обычно сделанных из камня или из дерева и кольев. После победы они вырывали у мертвых челюсть и, очищенную от мяса, держали в руке. Во время своих войн они приносили большие жертвы из добычи, а если брали в плен какого‑либо выдающегося человека, его тотчас приносили в жертву, потому что не хотели оставлять [в живых] того, кто мог бы причинить вред после. Остальные люди, взятые в плен, были во власти того, кто их захватил.

Изображение на золотом диске, найденном в «Колодце смерти» в Чичен-Ице

Этим хольканам, кроме военного времени, не платили жалованья, а тогда капитаны им давали известную [сумму] денег, но немного, потому что она была из их [средств]; если не хватало, то селение ему помогало. Селение давало им также пищу, и ее приготовляли для них женщины; ее носили на спине из‑за недостатка [вьючного] скота, и поэтому их войны длились недолго. Закончив войну, солдаты совершали многие бесчинства в своих селениях, пока сохранялся дух войны; сверх того, они привыкали к служению и усладам, и если кто‑либо убил [на войне] какого‑нибудь капитана или сеньора, его очень почитали и чествовали.

 

Наказания. Воспитание детей

У этого народа остался от [времен] Майяпана обычай наказывать прелюбодеев следующим образом: производя расследование и уличив кого‑либо в прелюбодеянии, начальники (los principales) собирались в доме сеньора; приведя прелюбодея, привязывали его к столбу и передавали его мужу виновной женщины; если тот его прощал, [виновный] был свободен, если же нет, то убивал его большим камнем, [брошенным] в голову с высоты. Для жены достаточным возмездием было бесчестие, которое было велико, и обычно за это их бросали.

Наказанием человекоубийцы была смерть от преследований родственников [убитого], хотя бы [убийство] было случайным, или иначе [он должен был] уплатить за убитого. Кражу искупали и наказывали обращением в рабство, хотя бы была очень маленькая кража, и поэтому у них было столько рабов, особенно во время голода, и из‑за этого мы, братья, столько трудились при крещении [индейцев], чтобы они дали им свободу.

Если они были сеньорами или людьми знатными (gente principal), собиралось все селение; схватив его, они в наказание надрезывали (labravan) ему лицо от подбородка до лба по бокам, что у них считалось большим бесчестием.

Юноши очень уважали стариков и спрашивали у них советов, а они таким образом хвастались [мудростью] стариков (sejactavan deviejos). [Старики] говорили юношам, что так как они больше их видели, им следует верить, и если они это делали, то остальные им больше доверяли. Они были настолько уважаемы при этом, что юноши не обращались к старикам, кроме как в неизбежных делах, [например] юноши при женитьбе; с [людьми] женатыми [они общались тоже] очень мало.

Поэтому был обычай в каждом селении иметь большой выбеленный дом, открытый со всех сторон, в котором юноши собирались для своих развлечений (sus passatiempos). Они играли в мяч, в игру с бобами, как в кости, и во многие другие [игры]. Они спали там же вместе почти всегда до женитьбы. Если я слышал, что в других местностях Индий обычен гнусный грех в подобных домах, то в этой земле я не слышал, чтобы они совершали таковой, и полагаю, что они не делают этого, ибо говорят об удрученных этим гибельным несчастьем, что они не являются [такими] любителями женщин, какими были эти. Ибо в эти места они приводили публичных женщин и в них пользовались ими. Несчастные, которые среди этих людей занимаются этим ремеслом, хотя они получали от них вознаграждение (gualardon), но было столько юношей, которые их посещали, что они доводили их до изнеможения и смерти. [Юноши] раскрашивали себя в черный цвет до вступления в брак и не имели обыкновения татуироваться до брака или же [татуировались] немного. В остальных вещах они следовали всегда своим отцам, привыкали быть столь же хорошими идолопоклонниками, как они, и помогали им много в работах.

Индианки воспитывали своих детей очень сурово, ибо четырех или пяти дней от роду новорожденного клали растянутым в маленькую кровать (un lecho), сделанную из прутьев, и там, [повернув] ртом вверх, они ему клали голову между двумя дощечками, одна на затылке, другая на лбу, между которыми ее сжимали с силой, и держали его там в мучениях, пока, по прошествии нескольких дней, голова его не становилась сплющенной и деформированной (lana у enmoldada), как это у них было в обычае. Было столько неудобства и опасности для бедных детей, что некоторые рисковали погибнуть; автор этой [книги] видел, как у одного голова продырявилась позади ушей, и так должно было происходить со многими.

Они растили их обнаженными (en cueros) и только с 4-5 лет давали им накидку (una mantilla) для сна и несколько поясков (listoncillos), чтобы прикрыть наготу, подобно своим отцам, а девочек они начинали покрывать от пояса (de la cinta) вниз. Они сосали долго, ибо матери никогда не переставали давать им молоко, пока могли, хотя бы они были 3 или 4 лет, почему и было среди них столько людей очень крепких (de de buenas fuergas). Они росли два первых года удивительно красивые и упитанные. Затем от непрерывных купаний их матерями и от солнца они становились смуглыми (morenos). Они были все время детства живыми и резвыми, всегда ходили с луком и стрелами, играя друг с другом, и так они росли, пока не начинали следовать образу жизни юношей, держать себя более на их манер и оставлять детские дела.

 

Женская одежда и косметика

Индианки Юкатана в общем лучшего сложения (de mejor dispusicion), чем испанки; они крупнее, хорошо сложены и не имеют таких бедер, как негритянки. Кичатся красотой те, кто ее имеет, и действительно они не безобразны. Они не белые, но смуглого цвета, больше по причине солнца и беспрерывного купанья, чем по своей природе. Они не подправляют лица, как наш народ, и считают это бесстыдством. У них есть обычай подпиливать себе зубы, оставляя их как зубы пилы, и это они считают изящным; занимаются этим ремеслом старухи, подпиливая их с помощью определенных камней и воды.

Они прокалывали ноздри через хрящ, чтобы вставить в отверстие камень янтарь, и считали это нарядным. Они прокалывали уши, чтобы вставить серьги, подобно своим мужьям. Они татуировали себе тело от пояса вверх, кроме грудей из‑за кормления, более изящными и красивыми рисунками, чем мужчины. Они купались очень часто в холодной воде, как мужчины, но не делали это с достаточной скромностью, ибо им случалось обнажаться догола у колодца, куда они приходили за водой для этого. У них был еще обычай купаться в горячей воде с паром (en agua caliente у fuego), но это происходило редко и больше для здоровья, чем для чистоты.

Они имели обычай натираться красной (Colorado) мазью, как мужья, а те, кто имел возможность, добавляли пахучую камедь, очень липкую; я считаю, что это жидкий янтарь (liquidambar), который на своем языке они называли иш махме (iztahte). Этой камедью они смазывали особый брусок (ladrillo), вроде мыла, украшенный изящными узорами; им они смазывали груди, руки и плечи и делались нарядными и надушенными, как им казалось; он сохранялся у них много [дней], не выдыхаясь, соответственно качеству мази.

Они носили очень длинные волосы и делали и делают [сейчас] из них очень изящную прическу, разделив на две части, и заплетали их для другого рода прически. Заботливые матери имеют обыкновение ухаживать за девушками брачного возраста столь усердно, что я видел многих индианок с такими редкими прическами, как у испанских модниц. У девочек, пока они не выросли, волосы заплетаются в четыре или в два рожка, что они считают красивым.

Индианки побережья и провинции Бак'халаль и Кампече более приличны в своей одежде, ибо кроме покрывала (la cobertura), которые они носят от середины [туловища] вниз, они прикрывают груди, связывая их двойной накидкой (una manta), пропущенной под мышками. Все остальные не носят более одной одежды наподобие мешка, длинного и широкого, открытого с обеих сторон; он доходил у них до бедер, где был в обтяжку. У них не было иной одежды, кроме накидки (1а manta), в которой они всегда спят; они имели обыкновение, когда шли в дорогу, носить [ее] сложенной вдвое или скатанной и так ходили.

 

Нравы и занятия женщин

Они считали себя добрыми и имели основание, ибо перед тем, как они узнали наш народ, по словам стариков, которые теперь на них жалуются, они были удивительно [целомудренны], чему я приведу два примера.

Капитан Алонсо Лопес де Авила, зять аделантадо Монтехо, захватил во время войны в Бак'халале одну молодую индианку, очень красивую и изящную женщину. Она обещала своему мужу, опасаясь, что его убьют на войне, не знать другого [мужчины], если его не будет. Поэтому она предпочла скорее лишиться жизни, чем быть опозоренной другим мужчиной; за это ее затравили собаками.

Мне самому жаловалась одна индианка, еще не крещенная, на одного крещеного индейца, который был влюблен в нее, ибо она была прекрасна; однажды, дождавшись отсутствия ее мужа, он ночью появился у нее в доме. После того как он объявил со многими любезностями о своем желании и не достиг ничего, он пробовал дать подарки, которые для нее принес, и так как не имел успеха, пытался изнасиловать ее. Но хотя он был великан и трудился над этим всю ночь, он не добился от нее ничего, кроме гнева, столь большого, что она пришла ко мне жаловаться на низость индейца, и было это так, как я сказал.

Они имели обычай поворачиваться спиной к мужчинам, когда их встречали в каком‑либо месте, и уступать дорогу, чтобы дать им пройти; то же самое, когда они давали им пить, пока они не оканчивали пить. Они обучают тому, что знают, своих дочерей и воспитывают их хорошо по своему способу, ибо бранят (rinen) их, наставляют и заставляют работать, а если те виноваты, наказывают, щипая их за уши и за руки. Если они видят их поднимающими глаза, то сильно бранят и смазывают им глаза перцем, что очень больно; если они нескромны, их бьют и натирают перцем другое место в наказание и стыд. Они говорят как большой упрек и тяжелое порицание непослушным девушкам, что они напоминают женщин, воспитанных без матери.

Они очень ревнивы, некоторые настолько, что налагали руки на тех, кто вызвал ревность, и столь гневны и раздражительны, хотя [вообще] достаточно кротки, что некоторые имели обыкновение драть за волосы мужей, делая это, впрочем, с ними изредка.

Они большие труженицы и прилежные [хозяйки], потому что на них лежало большинство самых важных работ по обеспечению пищей их семей, воспитанию детей и платежу их налогов (tributos); при всем этом они, если нужно, носят иной раз на спине большие тяжести, обрабатывают и засевают свои поля. Они удивительно бережливы, работают ночью в часы, которые у них остались от домашних дел, и ходят на рынки покупать и продавать свои поделки.

Они разводят птиц для продажи и для еды, кастильских и местных. Они разводят птиц [также] для забавы и ради перьев, чтобы украшать ими свои нарядные одежды. Разводят других домашних животных, из которых козлят кормят грудью, благодаря чему их выращивают настолько ручными, что они не убегают в лес, хотя их водят по лесам и выращивают в них.

Они имеют обычай помогать друг другу ткать и прясть и расплачиваются этими работами, как их мужья работами в поле. Во время этих работ они всегда шутят, рассказывают новости и иногда немного сплетничают. Они считают очень неприличным смотреть на мужчин и смеяться с ними; одно это настолько нарушало приличия, что и без других вольностей их считали порочными. Они танцевали отдельно свои танцы (vailes), а некоторые с мужчинами, в особенности один, который они называли наваль (naual), не очень скромный. Они очень плодовиты, рано рожают и хорошие кормилицы по двум причинам: во-первых, питье, которое они пьют теплым по утрам, дает много молока, [а во-вторых], постоянное размалывание кукурузы и отсутствие стягивающей груди [одежды] делает их груди очень большими, почему в них и появляется много молока.

Они также опьянялись на пирах, но одни, ибо они едят отдельно, и не напивались так, как мужчины. Они хотят иметь много сыновей (hijos), те, у которых их не хватает; они просили их у своих идолов с дарами и молитвами; теперь они просят их у Бога.

Они благоразумны и разговорчивы с теми, кто их понимает, и удивительно щедры. Они плохо сохраняют тайну и не столь чисты сами и в своих делах, хотя купаются, как горностаи.

Они были очень набожны и религиозны и также очень почитали своих идолов, возжигая им свои курения и принося им в дар одежду из хлопка, кушанья и напитки; их обязанностью было приготовлять жертвенные кушанья и напитки, которые индейцы приносили в жертву на праздниках, но при всем этом они не имели обычая проливать свою кровь [в жертву] демонам и никогда не делали этого. Им также не позволяли приходить в храмы при жертвоприношениях, кроме определенного праздника, когда допускали некоторых старух для справления его. Во время родов они обращались к колдуньям, которые их заставляли верить в свои обманы и клали им под кровать (la сата) идола одного демона, называемого Иш Ч'ель; они говорили, что это богиня деторождения (de hazer las criaturas).

Новорожденных детей тотчас обмывают; когда их наконец освобождали от пытки сдавливания лба и головы, шли с ними к жрецу, чтобы он посмотрел их судьбу, указал будущее занятие и дал имя, которое они должны были носить во время своего детства. Ибо они привыкли называть своих детей разными именами, пока они не крестились и не стали большими, затем они оставляли эти [имена] и начинали называть их именем отцов, пока они не вступали в брак, и [после этого] они назывались именем отца и матери.

 

Похороны

Эти люди крайне боялись смерти, и это они обнаруживали во всех служениях, которые они совершали своим богам и которые были не для другой цели и не ради другого дела, а только чтобы они даровали им здоровье, жизнь и пищу. Но когда приходила смерть, нужно было видеть сожаление и плач их по своим покойным и общую печаль, которую это им причиняло. Они оплакивали их днем в молчании, а ночью с громкими и очень горестными криками, и печально было слышать их. Они ходили удивительно грустными много дней; соблюдали воздержание и посты по покойному, особенно муж или жена, и говорили, что его унес дьявол, ибо они думали, что от него приходит к ним все дурное и особенно смерть.

Бог смерти

Умерших они завертывали в саван (amortajavan), набивая им рот размолотой кукурузой, которая служит им пищей и питьем и которую они называют к'ойем (koyem), и с ней несколько камешков, из тех, что они употребляют как монеты, чтобы в другой жизни у них не было недостатка в пище.

Они погребали [умерших] внутри своих домов или позади их, помещая им в могилу несколько своих идолов; если это был жрец, то несколько книг, если колдун, то его колдовские камни и снаряжение (peltrechos). Обычно они покидали дом и оставляли его необитаемым после погребения. Иначе было, когда в нем жило много людей, в чьем обществе они отчасти теряли страх, который вызывал у них мертвец.

Что до сеньоров и людей очень знатных, они сжигали их тела, клали пепел в большие сосуды и строили над ними храмы, как показывают сделанные в древности, которые встречались в Исамале. В настоящее время бывает, что пепел кладут в статуи, сделанные полыми из глины, если [умершие] были великими сеньорами.

Остальные знатные люди делали для своих отцов деревянные статуи, у которых оставляли отверстие в затылке; они сжигали какую‑нибудь часть тела, клали туда пепел и закрывали его; затем они сдирали у умерших кожу с затылка и прикрепляли ее там, погребая остальное по обычаю. Они сохраняли эти статуи с большим почитанием между своими идолами.

У сеньоров древнего рода Коком они отрубали головы, когда те умирали, и, сварив их, очищали от мяса; затем отпиливали заднюю половину темени, оставляя переднюю с челюстями и зубами. У этих половин черепов заменяли недостающее мясо особой смолой (de cierto betun) и делали их очень похожими [на таких], какими они были [при жизни]. Они держали их вместе со статуями с пеплом и все это хранили в молельнях своих домов, со своими идолами, с очень большим почитанием и благоговением. Во все дни их праздников и увеселений они им делали приношения из своих кушаний, чтобы они не испытывали недостатка в них в другой жизни, где, как они думали, покоились (descanzavan) их души и пользовались их дарами.

Этот народ всегда верил в бессмертие души более, чем многие другие народы, хотя не имел такой культуры (policia). Ибо они верили, что была после смерти другая жизнь, более хорошая, которой наслаждались души, отделившись от тела. Эта будущая жизнь, говорили они, разделяется на хорошую и плохую жизнь, тягостную и полную отдыха. Плохая и тягостная, говорили они, для [людей] порочных; хорошая и приятная для тех, кто хорошо жил по своему образу жизни. Наслаждения (los descansos), которых, по их словам, они должны были достичь, если были хорошими, заключались [в том, чтобы] идти в место очень приятное, где никакая вещь не причиняла им страдания и где было изобилие очень вкустной пищи и дерево, которое они называли там Яшче (Yaxche), то есть сейба, очень прохладное и с большой тенью, под ветвями которого, в тени, они отдыхали и веселились все время.

Наказание за дурную жизнь, которое, по их словам, должны были получить злые, состояло [в том, чтобы] идти в место более низкое, чем [какое‑либо] другое, — они его называют Метналь (Mitnal), что означает ад, — и в нем подвергаться истязаниям демонов и мукам голода, холода, усталости и печали. Они считают, что в этом месте находится демон, князь (principe) всех демонов, которому они все подчиняются, и называют его на своем языке Хун Ахау (Hunhau).

Они говорят, что эти жизни, хорошая и плохая, не имеют конца, ибо не имеет его душа. Они говорили также и считали вполне достоверным, что в этот их рай шли те, которые повесились. И поэтому были многие, которые из‑за небольшой печали, тягости или болезни повесились, чтобы избавиться от них и идти блаженствовать в свой рай, где, говорили они, выходила их принимать (a llevar) богиня виселицы, которую они называли Иш Таб (Ixtab). Они не помнили о воскресении тел и не могут объяснить, от кого они получили сведения об этом их рае и аде.

 

Н. Непомнящий

БЕЛЫЕ БОГИ ИНДЕЙЦЕВ

 

 

Пропавшая экспедиция

[2]

Когда немецкий путешественник прошлого века Генрих Барт впервые обнаружил в Сахаре наскальные изображения влаголюбивых животных и рассказал об этом в Европе, его подняли на смех. После того как другой немецкий исследователь, Карл Маух, поделился с коллегами своими впечатлениями о гигантских сооружениях Зимбабве, его окружила стена холодного молчания и недоверия. Англичанина Перси Фосетта, путешествовавшего по Бразилии в начале нашего века, ждала та же неблагодарная участь, если бы он не исчез навсегда в джунглях, оставив лишь книгу путевых заметок, которую назвали потом «Неоконченное путешествие».

Вот что сообщал в ней Фосетт: «На Кари живут белые индейцы, — сказал мне управляющий. — Мой брат однажды отправился на баркасе вверх по Тауману, и в самых верховьях реки ему сказали, что поблизости живут белые индейцы. Он не поверил и только посмеялся над людьми, которые это говорили, но все‑таки отправился на лодке и нашел безошибочные следы их пребывания.

…Потом на него и его людей напали высокие, красивые, хорошо сложенные дикари, у них была чистая белая кожа, рыжие волосы и голубые глаза. Они сражались как дьяволы, и когда мой брат убил одного из них, остальные забрали тело и убежали».

Нефритовая статуэтка «птичьего человека», найденная в Сан-Андрес-Тустла

Перечитывая комментарии к дневникам, с горечью убеждаешься, насколько глубоко за последние десятилетия в сознание людей проникло недоверие к свидетельствам очевидцев, в частности путешественников.

Впрочем, это можно понять— слишком много за это время родилось подделок и мистификаций, дискредитировавших истинное положение того или иного вопроса. Фосетту не верят. Вернее, верят, но очень немногие. Может быть, это объясняется таинственностью и кажущейся нереальностью событий, описываемых в книге?.. «Здесь я снова услышал рассказы о белых индейцах. Я знал человека, который встретил такого индейца, — сказал мне британский консул. — Эти индейцы совсем дикие, и считается, что они выходят только по ночам. Поэтому их зовут «летучими мышами». «Где они живут?» — спросил я. «Где‑то в районе потерянных золотых приисков, не то к северу, не то к северо-западу от реки Диамантину. Точное местонахождение их никому не известно. Мату-Гроссу — очень плохо исследованная страна, в гористые районы на севере еще никто не проникал… Возможно, лет через сто летающие машины смогут это сделать, кто знает? »

Летающие машины смогли сделать это через три десятка лет. В 1930 году американский летчик Джимми Энджел, пролетая над районами Гран Сабана, обнаружил огромные неизвестные провалы в земле и гигантский водопад. И это в век, когда, как считается, все уголки Земли уже открыты и исследованы…

 

Успех конкистадоров

…Все началось с Колумба. «Мои посыльные сообщают, — писал он 6 ноября 1492 года, — что после долгого марша нашли деревню на 1000 жителей. Местные встретили их с почестями, поселили в самых красивых домах, позаботились об их оружии, целовали им руки и ноги, пытаясь дать им понять любым способом, что они (испанцы. — Я. Я.) — белые люди, пришедшие от бога. Около 50 жителей попросили моих посыльных взять их с собой на небеса к звездным богам». Это первое упоминание о почитании белых богов у индейцев Америки. «Они (испанцы. — Я. Я.) могли делать все что угодно, и никто им не препятствовал; они резали нефрит, плавили золото, и за всем этим стоял Кецалькоатль…» — писал вслед за Колумбом один испанский хронист.

Бесчисленные легенды индейцев обеих Америк повествуют о том, что некогда на берегах их страны высадились белые бородатые люди. Они принесли индейцам основы знаний, законы, всю цивилизацию. Они прибыли на больших странных судах с лебедиными крыльями и светящимся корпусом. Подойдя к берегу, корабли высадили людей — голубоглазых и светловолосых — в одеяниях из грубого черного материала, в коротких перчатках. На лбу у них были украшения в форме змеи. Эта легенда почти без изменений дошла до наших дней. Ацтеки и тольтеки Мексики называли белого бога Кецалькоатль, инки — Кон-Тики Виракоча, для чибча он был Бочика, а для майя — Кукулькан…

Много лет занимаются этой проблемой ученые. Собраны обширные данные устных традиций индейских племен Центральной и Южной Америки, археологические свидетельства и материалы средневековых испанских хроник. Рождаются и гибнут гипотезы…

В письме Колумба ясно видно то благоволение и почтение, которое было оказано первым испанцам на американской земле. Мощная цивилизация ацтеков с прекрасной военной организацией и многомиллионным населением уступила немногочисленным испанцам. В 1519 году отряд Кортеса свободно шел через джунгли, поднимаясь к столице ацтеков. Ему почти не препятствовали…

Войска Писарро также использовали, как могли, заблуждение инков. Испанцы ворвались в храм в Куско, где стояли золотые и мраморные статуи белых богов, разбили и потоптали украшения, поражаясь странному поведению инков. Им, испанцам, не оказывали сопротивления. Жители Перу опомнились слишком поздно…

Детали конкисты хорошо описаны во многих книгах, и останавливаться на них нет смысла. Но далеко не везде содержатся попытки как‑то объяснить непонятное поведение индейцев.

Испанцы и тласкаланцы сражаются с ацтеками. Рисунок из древнемексиканской рукописи

Ацтекские жрецы высчитали, что белый бог, покинувший их в год Ке-Акатль, вернется в этот же «особый» год, повторявшийся каждые 52 года. По странному стечению обстоятельств Кортес высадился на американском берегу как раз при смене определенных жрецами циклов. По одежде он тоже почти полностью «совпадал» с легендарным богом. И понятно, что индейцы нисколько не сомневались в божественной принадлежности конкистадоров. А когда засомневались, было уже поздно.

Еще один интересный факт. Правитель ацтеков Монтесума послал одного из своих сановников (история сохранила его имя — Тендиле или Теутлите) к Кортесу с подарком — головным убором, наполненным золотом. Когда посланник высыпал украшения перед испанцами и все сгрудились посмотреть, Тендиле заметил среди конкистадоров человека в шлеме, отделанном тончайшими золотыми пластинами. Шлем поразил Тендиле. Когда Кортес предложил ему отнести ответный дар Монтесуме, Тендиле умолил его дать только одну вещь — шлем того воина: «Я должен показать его правителю, ибо эта каска выглядит точно так же, как та, что однажды надел белый бог». Кортес отдал ему шлем с пожеланием, чтобы его вернули наполненным золотом…

Чтобы понять индейцев, нам нужно перенестись во времени и пространстве — в Полинезию первых веков нашей эры.

 

Шествие бородатых богов

Современные ученые сходятся во мнении, что расовая принадлежность полинезийцев до сих пор неясна. Несмотря на то что они обязаны своим происхождением двум, а может быть, и нескольким расам, смешавшимся между собой, среди них и поныне часто встречаются люди с ярко выраженной доликоцефалией (длинноголовые) и светлой, как у южных европейцев, пигментацией. Сейчас уже по всей Полинезии обнаружен так называемый арабско-семитский тип (термин Т. Хейердала): с прямым носом, тонкими губами и прямыми рыжими волосами. Эти черты отмечали еще первые европейские путешественники на всем протяжении от острова Пасхи до Новой Зеландии, так что говорить о каких‑либо поздних смешениях с европейцами в данном случае нельзя. Люди этого странного типа, называемые полинезийцами «уру-кеу», произошли, по их мнению, от древней светлокожей и беловолосой «расы богов», первоначально населявших острова.

На острове Пасхи, наиболее удаленном от Полинезии и приближенном к Америке клочке суши, сохранились предания о том, что предки островитян пришли из пустынной страны на востоке и достигли острова, проплыв 60 дней в сторону заходящего солнца. Сегодняшние островитяне — смешанные в расовом отношении — утверждают, что часть их предков имела белую кожу и рыжие волосы, в то время как остальные были темнокожими и черноволосыми. Это засвидетельствовали первые европейцы, побывавшие на острове. Когда в 1722 году остров Пасхи впервые посетил голландский корабль, то на борт в числе прочих жителей поднялся белый человек, а об остальных островитянах голландцы записали следующее: «Среди них есть и темно-коричневые, как испанцы, и совсем белые люди, а у некоторых кожа вообще красная, как будто ее жгло солнце…»

Из ранних сообщений, собранных в 1880 году Томпсоном, стало известно, что страна, находящаяся, по легенде, в 60 днях пути на восток, называлась также «место захоронений». Климат там был так жарок, что люди умирали и растения сохли. К западу от острова Пасхи на всем огромном протяжении до Юго-Восточной Азии нет ничего, что могло бы соответствовать этому описанию: берега всех островов закрыты стеной тропического леса. Зато на востоке, там, где и указывали жители, лежат прибрежные пустыни Перу, и нигде больше в районе Тихого океана нет местности, которая лучше бы соответствовала бы описаниям легенды, чем перуанское побережье, и по климату, и по названию. Вдоль пустынного берега Тихого океана расположились многочисленные захоронения. Сухой климат позволил сегодняшним ученым детально изучить погребенные там тела. По первоначальным предположениям находящиеся там мумии должны были дать исследователям исчерпывающий ответ на вопрос: каков был тип древнего доинкского населения Перу? Однако мумии сделали все наоборот — они только задали загадки. Вскрыв захоронения, антропологи обнаружили там типы людей, доселе не встречавшихся в древней Америке. В 1925 году археологи открыли два больших некрополя на полуострове Паракас в южной части центрального перуанского побережья. В захоронении лежали сотни мумий древних сановников. Радиокарбонный анализ определил их возраст — 2200 лет. Рядом с могилами исследователи нашли в больших количествах обломки твердых пород деревьев, которые обычно использовались для постройки плотов. Когда мумии вскрыли, то обнаружилось разительное отличие их от основного физического типа древнеперуанского населения.

Вот что писал тогда американский антрополог Стюарт: «Это была оторванная группа крупных людей, абсолютно не типичных для населения Перу». Пока Стюарт изучал их кости, М. Троттер делала анализ волос девяти мумий. По ее данным, цвет их в целом красно-коричневый, но в отдельных случаях пробы дали очень светлый, почти золотой цвет волос. Волосы двух мумий вообще отличались от остальных — они вились. Далее Троттер установила, что форма среза волоса у различных мумий разная, и в захоронении встречаются практически все формы… Еще один показатель — толщина волос. «Она здесь меньше, чем у остальных индейских, но и не такая маленькая, как у средней европейской популяции (например, голландцев)». Сама Троттер, сторонница «однородного» населения Америки, попыталась оправдать столь неожиданное для самой себя наблюдение тем, что смерть‑де меняет форму волос. Но ей возразил другой авторитет в этой области, англичанин Доусон: «Я считаю, что после смерти с волосами не происходит сколько‑нибудь значительных изменений. Вьющиеся остаются вьющимися, гладкие — теми же гладкими. После смерти они становятся ломкими, но цветовых изменений не происходит».

Франсиско Писарро писал об инках: «Правящий класс в перуанском королевстве был светлокожим, с кожей цвета спелой пшеницы. Большинство вельмож удивительно походили на испанцев. В этой стране я встретил индейскую женщину такую светлокожую, что поразился. Соседи зовут этих людей «детьми богов…»

Можно предположить, что эти слои придерживались строгой эндогамии и говорили на особом языке. Таких членов королевских семей было к приходу испанцев 500. Хронисты сообщают, что восемь правителей инкской династии были белыми и бородатыми, а их жены — «белыми, как яйцо». Один из летописцев, Гарсильясо де ла Вега, сын инкской царицы, оставил впечатляющее описание, как однажды, когда он еще был ребенком, другой сановник повел его в царскую усыпальницу. Ондегардо (так его звали) показал мальчику одну из комнат дворца в Куско, где вдоль стены лежало несколько мумий. Ондегардо сказал, что это бывшие инкские императоры и он спас их тела от разложения. Случайно мальчик остановился перед одной из мумий. Волосы ее были белы как снег. Ондегардо сказал, что это мумия Белого инки, восьмого правителя Солнца. Так как известно, что умер он в юном возрасте, то белизна его волос никак не может быть объяснена сединой…

Kодка

Сопоставив данные о светлопигментированном элементе в Америке и Полинезии с легендами острова Пасхи о родине на востоке, можно предположить, что белокожие люди шли из Америки в Полинезию (а не наоборот, как считают некоторые исследователи). Одно из доказательств тому — сходный обычай мумификации тел умерших в Полинезии и Южной Америке и полное отсутствие его в Индонезии. Распространившись на берегах Перу, способ мумификации знати был перенесен мигрантами (белыми?) на разрозненные и не приспособленные для этого островки Полинезии. Две мумии, найденные недавно в пещере на Гавайских островах, «продемонстрировали» в мелочах все детали этого обычая в древнем Перу…

Значит, белые божества индейцев жили в Перу?

Достаточно поверхностного знакомства с огромной и разножанровой литературой по истории Перу, чтобы обнаружить там множество упоминаний о бородатых и белокожих индейских богах…

Уже упоминаемый нами Писарро и его люди, грабя и ломая инкские храмы, оставляли подробные описания своих действий. В храме Куско, стертом с лица земли, стояла огромная статуя, изображавшая человека в длинном одеянии и сандалиях, «точно такая же, что рисовали испанские художники у нас дома»…

В храме, построенном в честь Виракочи, тоже стоял великий бог Кон-Тики Виракоча — мужчина с длинной бородой и гордой осанкой, в длинном балахоне. Современник событий писал, что когда испанцы увидели эту статую, то подумали, что святой Бартоломей дошел до Перу и индейцы создали монумент в память об этом событии. Конкистадоры были так поражены странной статуей, что не разрушили ее сразу, и храм на время миновала участь других подобных сооружений. Но скоро и его обломки растащили в разные стороны нищие крестьяне.

Обследуя территорию Перу, испанцы наткнулись и на огромные мегалитические сооружения доинкских времен, также лежавшие в развалинах. «Когда я спросил местных индейцев, кто построил эти древние памятники, — писал испанский хронист Съеса де Леон в 1553 году, — они отвечали, что это сделал другой народ, бородатый и белокожий, как мы, испанцы. Эти люди прибыли задолго до инков и осели здесь». Насколько сильно и живуче это предание, подтверждает свидетельство перуанского археолога Валькарселя, который через 400 лет после де Леона слышал от индейцев, живших близ руин, что «эти сооружения были созданы народом-чужестранцем, белым, как европейцы». Озеро Титикака оказалось в самом центре «деятельности» белого бога Виракочи, ибо все свидетельства сходятся в одном — там, на озере, и в соседнем городе Тиауанако была резиденция бога. «Они рассказали также, — продолжает де Леон, — что на озере, на острове Титикака в прошлые века жил народ, белый, как мы, и один местный вождь по имени Кари со своими людьми пришел на этот остров и вел войну против этого народа и многих убил…» В особой главе своей хроники, посвященной древним сооружениям Тиауанако, де Леон говорит следующее: «Я спросил местных жителей, были ли эти строения созданы во времена инков. Они посмеялись над моим вопросом и заявили, что им доподлинно известно, что все это сделано задолго до власти инков. Они видели на острове Титикака бородатых мужчин. Это были люди тонкого ума, пришедшие из неведомой страны, и было их мало, и убито их много в войнах…»

Когда француз Банделье 350 лет спустя принялся за раскопки в этих местах, легенды были еще живы. Ему рассказывали, что остров в древние времена населяли похожие на европейцев люди, они женились на местных женщинах, и дети их стали инками… Информация, собранная в различных районах Перу, расходится лишь в деталях… Инка Гарсильясо расспрашивал своего царственного дядю о ранней истории Перу. Тот отвечал: «Племянник, с удовольствием отвечу на твой вопрос, и то, что я скажу, ты навеки сохрани в своем сердце. Знай же, что в древние времена весь этот район, тебе известный, был покрыт лесом и зарослями, и люди жили, как дикие звери — без религии и власти, без городов и домов, без обработки земли и без одежды, ибо не умели они выделывать ткани, чтобы сшить платье. Они жили по двое или по трое в пещерах или расселинах скал, в горах под землей. Они ели черепах и коренья, фрукты и человеческое мясо. Тело свое они прикрывали листьями и шкурами животных. Они жили как звери и с женщинами обращались тоже как животные, ибо не умели жить каждый с одной женщиной…» Де Леон дополняет Гарсильясо: «Непосредственно после этого появился белый человек высокого роста, и обладал он большим авторитетом. Говорят, он во многих поселках научил людей нормально жить. Везде они называли его одинаково — Тикки Виракоча. И в честь него создали они храмы и воздвигли в них статуи…»

Когда хронист Бетансос, принимавший участие в первых перуанских походах испанцев, спросил у индейцев, как выглядел Виракоча, они ответили, что он был высокого роста, в белом одеянии до пят, волосы закреплялись на голове тонзурой, ходил он важно и в руках держал что‑то, похожее на молитвенник. Откуда же пришел Виракоча? На этот вопрос единого ответа нет. «Многие считают, что его имя — Инга Виракоча, и означает это «морская пена», — замечает хронист Сарате. Гомара же утверждает, что, по рассказам старых индейцев, он перевел своих людей через море.

Легенды индейцев чиму повествуют о том, что белое божество пришло с севера, со стороны моря, а затем поднялось к озеру Титикака. «Очеловечивание» Виракочи наиболее четко проявляется в тех легендах, где ему приписывают различные, часто земные качества — называют его умным, хитрым, добрым, однако при этом величают Сыном Солнца…

Многие легенды сходятся на том, что он приплыл на камышовых лодках к берегам озера Титикака и создал мегалитический город Тиауанако. Отсюда он посылал бородатых послов во все концы Перу, чтобы те учили людей и говорили, что он — их творец. Но в конце концов, недовольный поведением жителей, он решил покинуть их земли. Во всей огромной инкской империи вплоть до прихода испанцев индейцы единодушно называли путь, по которому уходили Виракоча и его сподвижники. Они спустились к тихоокеанскому побережью и ушли по морю на запад вместе с солнцем. Как мы видим, они ушли в сторону Полинезии, а пришли с севера…

На севере инкского государства, в городах Колумбии, жили чибча, еще один загадочный народ, достигший к приходу испанцев высокого уровня в культуре. Его легенды также содержат сведения о белом учителе Бочика. Описание его то же, что и у инков. Он правил ими много лет, и его назвали также Суа, то есть «солнце» на местных диалектах. К ним он пришел с востока…

К востоку от области чибча, в Венесуэле и соседних областях, мы снова наталкиваемся на свидетельства пребывания таинственного странника. Его называли Тсума (или Суме) и сообщали, что он обучил их земледелию. По одной из легенд, он велел всем людям собраться вокруг высокой скалы, встал на нее и поведал им законы и наставления. Пожив с людьми, он покинул их.

Непосредственно к северу от Колумбии и Венесуэлы в районе сегодняшнего Панамского канала живут индейцы куна. Они сохранили сообщения о том, что после сильного наводнения пришел некто и обучил людей ремеслам. С ним было несколько молодых сподвижников, распространявших его учение.

Еще дальше на севере, в Мексике, к моменту испанского вторжения цвела высокая цивилизация ацтеков. От Анауака (современный Техас) до Юкатана ацтеки говорили о белом боге Кецалькоатле. По преданиям, он был пятым правителем тольтеков, прибыл из Страны восходящего солнца (конечно, ацтеки имели в виду не ту страну, которую подразумеваем под этим названием мы) и носил длинную накидку. Он долго правил в Толлане, запретив человеческие жертвоприношения и проповедуя мир. Люди больше не убивали животных и питались растительной пищей. Но это длилось недолго. Дьявол заставил Кецалькоатля предаться тщеславию и погрязнуть в грехах. Однако скоро ему стало стыдно за свои слабости, и он решил покинуть страну. Перед уходом бог заставил улететь всех тропических птиц и превратил деревья в колючие кустарники. Он исчез в южном направлении…

«Карта сегунда» Кортеса содержит отрывок речи Монтесумы: «Мы знаем из письмен, доставшихся нам от предков, что ни я, ни кто‑либо другой, населяющий эту страну, не являются ее коренными жителями. Мы пришли из других земель. Мы знаем также, что ведем свой род от правителя, подчиненными которого мы являлись; он пришел в эту страну, он снова захотел уйти и забрать с собой своих людей. Но они уже женились на местных женщинах, построили дома и не захотели идти с ним. И он ушел. С тех пор мы ждем, что он когда‑нибудь вернется. Вернется как раз с той стороны, откуда пришел ты, Кортес…» Какой ценой расплатились ацтеки за свою «сбывшуюся» мечту, нам уже известно…

Как доказали ученые, соседи ацтеков — майя также не всегда жили в сегодняшних местах, а мигрировали из других районов. Сами майя рассказывают, что их предки приходили дважды. Первый раз — это была наиболее крупная миграция — из‑за океана, с востока, откуда были проложены 12 нитей-путей, и вел их Ицамна. Другая группа, меньшая, пришла с запада, и среди них был Кукулькан. У всех них были ниспадающие одежды, сандалии, длинные бороды и непокрытые головы. О Кукулькане вспоминают как о строителе пирамид и основателе города Майяпака и Чичен-Ицы. Он же научил майя пользоваться оружием… И снова, как и в Перу, он покидает страну и уходит в сторону заходящего солнца…

Путешественник, едущий из Юкатана на запад, непременно должен проехать через область Цельталь в джунглях Табаско. Легенды населения этих мест хранят сведения о Вотане. В далекие эпохи Вотан пришел с востока. Его послали боги, чтобы разделить землю, раздать ее человеческим расам и каждой дать свой язык. Страна, откуда он пришел, называлась Валум Вотана. Когда посольство Вотана прибыло в Цельталь, люди находились «в плачевном состоянии». Он распределил их по деревням, обучил выведению культурных растений и изобрел иероглифическое письмо, образцы которого остались на стенах их храмов. Говорят также, что он написал там свою историю. Миф кончается очень странно: «Когда наконец подошло время печального ухода, он не ушел через долину смерти, как все смертные, а прошел сквозь пещеру в подземный мир».

Но в действительности таинственный Вотан ушел не под землю, а на плоскогорье Соке и получил там имя Кондой. Соке, о мифологии которых почти ничего не известно, были соседями жителей Цельталя. По их легенде, пришел отец бог и научил их жить. Они тоже не верили в его смерть, а считали, что он в легком золотом одеянии удалился в пещеру и, заделав отверстие, ушел к другим народам…

К югу от майя Соке жили киче Гватемалы, по культуре близкие к майя. Из их священной книги «Пополь-Вух» мы узнаем, что их народ также был знаком со странником, проходившим через земли. Киче называли его Гутумац.

Таким образом, белый бородатый бог прошел от берегов Юкатана через всю Центральную и Южную Америку до перуанского побережья и уплыл в сторону Полинезии. Это засвидетельствовали легенды индейцев и хроники ранних испанских наблюдателей. А остались ли какие‑нибудь археологические свидетельства на этот счет? Или, может быть, белокожие и бородатые пришельцы были лишь призраком, продуктом воспаленного ума индейцев?

Средневековые испанцы разрушили не все статуи. Кое‑что жителям удалось спрятать. Когда в 1932 году археолог Беннет делал раскопки в Тиауанако, то наткнулся на красную каменную статуэтку, изображавшую бога Кон-Тики Виракоча в длинном одеянии, с бородой. Его балахон был украшен рогатыми змеями и двумя пумами — символами высшего божества в Мексике и Перу. Беннет указывал, что эта статуэтка была идентична найденной на берегу озера Титикака — на полуострове, ближе расположенном к острову того же названия. Другие подобные изваяния находили вокруг озера. На перуанском побережье Виракочу увековечили в керамике и рисунках — камня для статуэток там не было. Авторы этих рисунков — ранние чиму и мочика. Подобные вещи встречаются в Эквадоре, Колумбии, Гватемале, Мексике, Сальвадоре. (Заметим, что бородатые изображения отмечал еще А. Гумбольдт, разглядывая рисунки древних манускриптов, хранившихся в Имперской библиотеке Вены в 1810 году.) До нас дошли и цветные фрагменты фресок храмов Чичен-Ицы, повествующие о морской битве черных и белых людей. Эти рисунки не разгаданы до сих пор…

Белые бородатые божества индейцев… Кецалькоатль, Кукулькан, Гугумац, Бочика, Суа… Что же говорят обо всем этом ученые?

Несомненно, широкий крут источников указывает на распространение в Новом Свете светлопигментированного населения. Но когда это было? Откуда оно произошло? Как могло это кавзазоидное (по определению Хейердала) меньшинство сохранить свой расовый тип в течение длительной миграции от Мексики до Перу и Полинезии, проходя через районы, населенные многочисленными индейскими племенами? На последний вопрос можно ответить простым упоминанием европейских цыган — ситуация была приблизительно такая же. Строгое соблюдение эндогамии — брака внутри этнических групп — способствовало сохранению антропологического типа. «Говорят, что солнце женилось на своей сестре и велело делать то же самое своим детям», — гласит индейская легенда, записанная в 1609 году…

«Никаких белых индейцев, о которых пишет Фосетт в своей книге, в Америке нет»… Видимо, все‑таки есть. В 1926 году американский этнограф Гаррис изучал индейцев Сан-Бласса и писал, что волосы у них цвета льна и соломы и комплекция белого человека. Совсем недавно французский исследователь Омэ описал встречу с индейским племенем вайка, волосы у которых были каштанового цвета. «Так называемая «белая раса», — писал он, — имеет даже при поверхностном обследовании массу представителей среди амазонских индейцев». Американская сельва обладает способностью изоляции не меньшей, чем остров, причем изоляции многовековой…

Мы подняли лишь несколько свидетельств испанских хронистов, только часть легенд американских индейцев и малую толику археологических и антропологических свидетельств — надводную часть айсберга… Кем были эти белые бородатые боги? Что не инопланетяне — это точно. Их происхождение явно земное. Древние творцы мегалитических сооружений Старого и Нового Света? Народы моря? Критяне? Финикийцы? А может быть, и те и другие? На этот счет существует много интересных точек зрения. Но это уже тема отдельного большого разговора…

 

С. Созина

ДОЛИНА ЗАМКОВ

История «Долины замков», которую правдиво и без утайки рассказал достославный дон Хуан де Гуатавита

[3]

 

РАССКАЗ ПЕРВЫЙ,

повествующий о начале распри между великим сипой и великим саке и о том, как приход суачиас положил конец их лютой вражде

Люди, называющие себя христианами, часто говорили мне, что у нас, муисков, нет в прошлом ничего достойного упоминания, что наше прошлое полно несуразиц и нелепиц. Я, чистокровный индеец Гуаска Паусо, перворожденный из рода Орла, хочу поведать о том, что хранили в памяти наши предки и мудрые жрецы. Мы не умели записывать слова, как это принято было у европейцев, поэтому древние предания обо всем, что давным-давно совершилось на земле муисков, и есть наша история.

Никто из наших отцов — блюстителей старины — не помнит, когда муиски заселили эти благодатные долины и горы. О тех далеких временах ходила среди нас удивительная молва. Вот как, по рассказам, сотворялся мир.

Вначале была ночь, и только ночь. Но однажды родился свет, и им овладел Чиминигагуа — существо все могущее и великое. Чиминигагуа сперва обучал свет служить ему, а потом создал больших птиц. И разнесли они в своих клювах клочки света во все концы вселенной и озарили самые дальние ее уголки. Владыка всего сущего, Чиминигагуа, сотворил также Солнце, Луну и все прекрасное в этом мире. А чтобы земля не пустовала, он населил ее людьми. Мужчин он сделал из желтой глины, а женщин — из побегов одной высокой травы.

Недалеко от Тунхи поднимаются скалистые горы, почти всегда скрыты они в тумане. В горах этих есть ложбина, а в ложбине маленькое озеро. Из него, говорят, после того как появился свет и было создано все сущее, вышла одна женщина. Звали ее Бачуе, что значит «выступающие груди». Бачуе велела людям поклоняться Солнцу и Луне и научила их жить по закону. Но еще долго люди жили в невежестве. И вот однажды в селение близ Боготы пришел старец с бородой и длинными волосами до плеч. И пришел он с востока, из мест, где зарождается Солнце. Одни звали его Бочика, другие — Уе или Немтерекетеба. Этот Бочика научил муисков многим полезным делам — ткать красивые вещи и прикрывать ими наготу, возделывать йомги и абу — так муиски называют картофель и маис, — делать разноцветные горшки, ковать украшения из золота.

Так прожил он много лет и, повелев муискам хранить верность его заветам, умер во владениях касика Согамосо. С тех пор правители Согамосо считают себя потомками Бочики и унаследовали от него волшебный дар: могут они насылать и дождь и град, засуху, подвластны им солнце, луна и звезды.

Толкуют, будто со дня смерти Бочики до прихода испанцев в нашу землю минуло ни много ни мало, а двадцать раз по 60 лет. Но этот срок так велик, что я сомневаюсь, мог ли кто‑либо его высчитать.

Однако миром и благоденствием недолго наслаждался наш народ. Вскоре появилась прекрасная женщина — Уитака. Она совратила муисков, научила их пить да плясать, и вскоре забыли они заветы мудрого Бочики.

Тогда возмущенный Чибчачум, бог — покровитель муисков, решил наказать легковерных людей. Он запрудил реки Сопо и Фунсу и затопил долину, в которой лежало селение Богота. А Уитаку превратил в сову и дозволил ей появляться на глаза людей только в полу-ночную пору. Всем жителям пришлось уйти в горы, и там стали люди умирать от голода. И взмолились они тогда к Бочике. И явился он в образе человека, попирающего радугу, и бросил свой золотой посох на берег реки Фунсы. Разверзлись скалы, и ушли прочь лишние воды. А там, где упал посох, родился могучий водопад Текендама. И ныне он краса и гордость наших мест.

Святые отцы — католики, насмехаясь над нами, говорили, что все эти сказания — пустые бредни. Но многим ли отличается от наших сказаний повесть о сотворении мира, записанная в священной книге христиан Библии? И разве не сказал христианский Бог Ною после потопа: «И положу радугу в тучах, и будет она знаком союза между Мною и землей»?

Когда на нашей земле появились чужеземцы из‑за океана, они встретили здесь множество касиков, которым простой народ платил дань. И все эти касики служили и подчинялись двум разным владыкам, самым могущественным и великим. Один из них, сипа Тискесуса, правил землями южных муисков, и столица его называлась Богота. Другой — великий саке Кемуинчаточа — повелевал северными муисками и сидел в городе Тунхе.

Были и независимые касики, но их становилось все меньше, а поскольку сипа и саке все время враждовали, малым касикам приходилось туго. Волей-неволей примыкали они либо к сипе, либо к саке, и семена раздора прорастали повсюду, и не было мира на земле муисков. И борьба эта велась издавна и переходила по наследству от древних к их потомкам.

Однако так было не всегда. Старики говорили, что в давнюю пору не было ни сипы, ни саке. Тогда все племена жили привольно и каждое селение признавало лишь своего касика. Его любили, почитали и платили ему в знак признания легкую дань.

В те времена не было властителя более могущественного, чем наш далекий предок касик Гуатавиты. И признавали его муиски вождем не потому, что он угнетал их свободу. Они чтили касика Гуатавиты как правителя древнего и знатного рода. К тому же в его владениях лежало озеро Гуатавита, а место это издревле почитали священным все муиски.

О той незапамятной старине в народе ходило много удивительных сказаний. Особенно много наслышался я о самых первых саке, творивших будто бы дивные чудеса. Вот одно лишь сказание из множества о великом саке Гаранчаче. Говорят, что некогда жили люди вокруг Тунхи и не было над ними никакого властителя. И были они очень набожны и, дабы не прогневить Солнце, каждое утро посылали на священный холм самых красивых невинных девушек, и светило радовалось их красоте. И вот одна из этих девушек родила «чуекиту» — большой красивый изумруд. Счастливая мать приложила его к груди, и через несколько дней стал он младенцем. Нарекли его Гаранчачей и воспитали в доме касика как сына Солнца. А когда минуло ему 24 года, стал он править в Тунхе и подчинил себе многие племена. И стал он, этот Гаранчача, большим тираном и не разрешал говорить с ним иначе, как прильнув грудью к земле. Строго карал он даже за самые легкие проступки, обременял подданных чрезмерными податями, а тех, кто не платил, вешал или сажал на кол.

Гаранчача воздвиг своему отцу — великому Солнцу — огромный храм, где в положенные дни приносил обильные жертвы. Дорогу к храму его слуги устилали тонкими раскрашенными плащами. Процессия двигалась так медленно, что три дня шла к святилищу, другие три дня Гаранчача в одиночестве молился там и три дня уходило на обратный путь.

И, рассказывают, так он почитал богов, что десять раз за ночь ходил в священную долину Ирака на реке Согамосо молиться в храмах и святилищах. За это рвение Солнце дало ему и его наследникам дар превращать людей в змей, ящериц, гусениц. И жил он будто бы 250 лет.

Поистине древний и знатный род царствовал в Тунхе. Настало время, и прославленные владыки возжелали покорить соседние племена. Первую кровь пролил саке Мичуа. И здесь от сказок и преданий я перехожу к событиям, которые хорошо помнили все.

Итак, саке Мичуа первый решил силой оружия покорить соседей. Он рубил головы касикам и капитанам, защитникам древних вольностей, а их подданных увечил, отрезая им носы, уши, руки и ноги; совершал он и иные жестокости. Все признали его верховным господином и покорились ему. Но очень скоро у саке появился соперник. Поднял голову Сагуанмачика — «Разъяренная пума». Он начал править в 1470 году, за 67 лет до появления на нашей земле европейцев. От предков достались ему сильное войско и тучные, благодатные поля вокруг Боготы. Сагуанмачика возвысился еще больше и захотел отложиться от правителя Гуатавиты, которому платил дань. Скоро представился и случай. Подданные Гуатавиты индейцы Сутагао и Паска, жившие на юге страны, восстали против своего господина. Собрав 30 тысяч воинов, Гуатавита послал Сагуанмачику против непокорных индейцев. Сипа разбил врагов и с богатыми трофеями вернулся домой. На победном пиру Сагуанмачика, похваляясь своей удалью воинской, говорил, что ему, а не трусливому Гуатавите пристало быть повелителем всех окрестных племен. Узнал об этой дерзости Гуатавита и призвал к ответу неверного вассала. Но тот не явился. Тогда Гуатавита осадил Боготу. Поход этот удачи ему не принес. Гуатавитяне были разбиты, отступили, воины же сипы проникли в их владения.

Пришлось Гуатавите обратиться за помощью к своему союзнику, грозному саке Мичуа. И вот саке Мичуа отправил послов к Сагуанмачике со строгим наказом явиться к нему и объяснить, как тот посмел вторгнуться на земли своего повелителя Гуатавиты. Но непочтительный сипа дурно обошелся с посланцами саке Мичуа и отказался явиться к нему. Этим нанес он владыке владык тяжкое оскорбление.

Издавна у нас существовал обычай избирать среди мудрых и многоопытных старцев самых искусных, чтобы могли они достойно справляться с обязанностями «кеме» — так называли мы послов. И были это лучшие знатные люди, приближенные к правителю, члены его семьи и дома.

Перед началом войны было принято обмениваться посольствами. Кеме по очереди излагали требования и претензии враждующих сторон, объявляли войну и просили о перемирии. Соперники с почетом встречали послов противной стороны, воздавали им почести и одаривали их подарками. Сагуанмачика изгнал послов Мичуа и нарушил тем самым древний обычай. Решив наказать выскочку, Мичуа с войском в 40 тысяч человек двинулся против недруга. Но воины, которые охраняли границы владений сипы, не дали пройти войску саке, и тот, убоявшись врага, уклонился от боя.

Более шестнадцати лет длилась передышка. За это время Сагуанмачика не единожды подвергался нападению свирепых панче и подвластных племен, которые никак не хотели смириться с тяжелым рабством.

Все эти годы Сагуанмачика готовился к решительной схватке с воинами Мичуа. Около 1490 года близ селения Чоконты, а оно лежит на самой границе владений сипы и саке, произошла долгожданная встреча грозных соперников. На высоких холмах лицом к лицу сошлись два войска — 50 тысяч воинов сипы и 60 тысяч воинов саке. Однако битва длилась недолго. Ярость бойцов была так велика, что оба правителя были убиты в первые же минуты боя. А после смерти вождей сражение прекращалось — таков был стародавний обычай. Все жители от мала до велика облачились в знак траура во все черное. Великие жрецы совершили торжественное погребение погибших владык.

Место убитого сипы занял его племянник Немекене, что значит «Кость пумы». За время своего правления он прославился среди муисков как смелый воин и как мудрый муж. Его соперником был восемнадцатилетний Кемуинчаточа, который правил северными муисками долгих 40 лет, до появления христиан. Прежде всего Немекене укрепил границы своих владений. Своему наследнику племяннику Тискесусе он поручил привести к покорности восставших индейцев Фусагасуги, которые отказались выплачивать дань. Виновников смуты принесли в жертву, многим воинам в назидание отрубили руки.

Сам Немекене, возглавив другую часть войска, отправился на запад против грозных панче и прогнал их прочь. А на севере между тем появились новые враги. Индейцы Сипакиры и Немокона, владельцы соляных копей, решили, что самое время напасть на сипу. Но его воины были наготове. Они рассеяли противников и преследовали их до самой ограды касика. И стал с тех пор Немекене хозяином этих обильных земель.

Гуатавита воспользовался тем, что великий сипа сражался с врагами на севере, юге и западе, и, желая вернуть былую свободу, перестал платить ему дань. Таким образом, Немекене вынужден был вновь пойти войной на Гуатавиту и союзных с ним вождей. Это были опасные враги, потому что они всегда могли ударить ему в спину. Тогда сипа задумал покорить Гуата-виту не силой, а хитростью. Подданные Гуатавиты повсеместно славились как искусные ювелиры. И тот охотно отпускал своих мастеров для работы в чужих владениях, но требовал, чтобы в обмен за одного мастера ему присылали двух слуг. И вот Немекене вызвал к себе около тысячи ювелиров-гуатавитян. А к Гуатавите явились две тысячи отборных воинов сипы и до поры до времени служили ему так, как если бы он был их владыкой. Но они только ждали сигнала о нападении. Не желая проливать лишнюю кровь, сипа решил подкупить вассала Гуатавиты касика Уэски, который охранял дорогу к селению Гуатавиты. Частыми подарками и лестью Немекене склонил его к измене, и тот пропустил ночью воинов сипы и сам присоединился к нападающим. Спящего Гуатавиту захватили врасплох вместе с его многочисленной семьей. Он и вся его родня — жены, братья, племянники и сыновья были убиты. Так легко досталась Немекене победа над богатой и многонаселенной провинцией.

Оставив в ней гарнизон из опытных воинов, Немекене решил одним ударом покончить с соседом и союзником Гуатавиты касиком Убаке. Шесть или семь лун (месяцев) защищался Убаке, но скоро понял, что не одолеть ему Немекене, и стал он просить мира. Убаке признал власть сипы не только над собой, но и над всеми своими вассалами. Он согласился и на то, чтобы сипа оставил воинские гарнизоны везде, где пожелает, но с условием, чтобы Немекене взял себе в жены двух его дочерей. Этим побежденный касик рассчитывал смягчить бремя рабства. Великий сипа милостиво оставил себе старшую дочь Убаке, которая стала его наложницей, а младшую отдал брату, назначив его править покоренной провинцией Гуатавиты. Воины Убаке долгих 20 дней оплакивали свой разгром, убитых собратьев и тех, кого увели в рабство. С великой скорбью просили они у Солнца прощения за грехи, из‑за которых впали к нему в немилость.

Теперь, решил Немекене, настало время померяться силами с великим саке Кемуинчаточей. Созвал он всех союзных и зависимых вождей и дал им 30 дней срока. И обратился он к ним с такими словами: «Тот касик, который в самый краткий срок соберет опытных и отважных воинов и лучше вооружит их, станет возлюбленным нашим братом и будет награжден знаками отличия. Тем самым смогу я на деле оценить, какие чувства вы питаете ко мне и сколь охотно мне служите».

И так велика была слава Немекене, что в указанное время в ограду его явилось великое множество касиков, каждый со своим отрядом. Лучшие, прославленные в боях воины отозвались на призыв своего повелителя. А вооружены они были тяжелыми боевыми палицами из пальмовой древесины, длинными пиками и копьями, на которые насажены острые наконечники из закаленного на огне черного дерева. У каждого через плечо переброшена длинная толстая веревка — ею надлежало вязать пленников. С поясов свешивались панцири броненосцев — в них лежали камни для пращей и маленькие стрелы для копьеметалок. Все запаслись деревянными щитами, которые были обтянуты шкурами ягуаров, оленей и пум. У многих были такие же шлемы. Самые знаменитые воины прикрыли грудь и спину простеганными накидками из хлопка. У каждого отряда были свои знамена и знаки различия, особые флажки на пиках и палатки для военачальников. В окружении главных вождей Немекене устроил генеральный смотр воинов, что собрались на равнине перед Боготой. И радость наполнила его сердце.

Затем, как требовал обычай, принесли пленников в жертву Солнцу и богам войны, чтобы успешен был военный поход. Жрец-прорицатель вопросил великих богов и сказал, что удача ждет войско и что в поход надо выступать без малейшего промедления.

Огромное войско, за которым шли носильщики с провиантом и военным снаряжением, вторглось во владения могущественного вассала саке Турмеке. И хотя хозяин Тунхи был богаче сипы и у него было больше вассалов, но в одиночку и он не мог справиться с Немекене. Кемуинчаточа отправил к касикам Гамесы, Согамосо, Туитамы и Сачики посольства, призвав дать совместный отпор грозному врагу.

Армии встретились на равнине, разделенной небольшой речкой. Перед началом битвы соперники обменялись посольствами. Сипа велел передать такие слова: «О Тунха, мудрый повелитель, сдается мне, ты так уверен в своей силе, что тщишься соперничать со мной! Ты, о муж, дающий советы другим! К тебе обращаюсь я: не подвергай себя риску. Путями более благоразумными, чем война, ты добьешься господства над подвластными народами; не вовлекай же их в битвы, в которых я всегда побеждаю. Известно всем, что я владыка всех гор и долин. Не искушай же судьбу и признай мою власть, ибо знатен и славен мой род. Внемли моему гласу, и я прощу тебя, и тебе уготовано будет достойное место на всех торжествах. Пойдешь же супротив меня, не избежишь моего гнева! Еще есть время, подумай, прежде чем начнется сражение и не кинутся на тебя те разъяренные, которых я веду. Сожаление движет мною, ибо не хочу я смерти стольким славным воинам».

На следующий день Немекене получил ответ от саке Кемуинчаточи. Он гласил: «Великий Немекене! Странно мне, что такой владыка, как ты, предлагает покориться без боя… Ты говоришь, что я должен пасть к твоим ногам, ибо род твой знатен, но мой род еще древнее. Пусть битва решит исход нашего спора, пусть каждый на деле покажет свою мощь и докажет знатность крови и происхождения. А если тебе жаль губить воинов, поступи, как отважный муж. Выйдем бороться один на один, померяемся силами, и пусть тот, кто не возьмет верха, станет данником победителя и признает его своим владыкой». Уверенный в себе сипа принял вызов и вознамерился тотчас же сразиться с Немекене, но вожди отговорили его от столь неразумного поступка. Такой великий повелитель, как Богота, сказали они, не может снизойти до боя с касиком, судьба которого уже предрешена.

И битва началась. Ярость сражающихся была велика. Поле покрыли короны и щиты из золота, плюмажи из перьев вперемешку с трупами убитых. Крики нападающих и стоны раненых заглушали могучие звуки морских раковин, которыми музыканты подбадривали воинов. Сипа и саке находились в гуще боя, вдохновляя своих воинов. Телохранители и стражи защищали владык, которые восседали в отделанных золотом носилках. И вот неожиданно острая стрела вонзилась Немекене в грудь. Вытащив стрелу собственными руками, сипа понял, что рана его смертельна. Он собрал всех военачальников и повелел им отомстить за свою смерть и не прекращать битвы до победы, которая казалась ему совсем близкой. Однако весть о том, что сипа тяжело ранен, вызвала смятение в его войсках. Воины дрогнули, а затем пустились в бегство. Бойцы саке преследовали врагов по пятам вплоть до самой Чоконты.

Немекене вернулся в Боготу, и хотя жрецы и пытались его исцелить, но смерть пришла к нему на пятый день. Это произошло за 14 лет до появления испанцев, в 1522 году. Не удалось великому сипе стать единовластным хозяином «Долины замков».

Племянник и наследник убитого Тискесуса, хотя и не был так отважен и мудр, как Немекене, с первых же лет своего правления начал готовиться к войне с саке, ибо жаждал возмездия. Рассказывали мне, что Тискесуса (а означает это «Великий, носящий благородные украшения на лбу») как‑то увидел знамение. В доме отдохновения близ селения Туны была у него купальня. И однажды ему привиделось, что вода, в которой он омывал свое тело, окрасилась в цвет крови.

Ужас объял Тискесусу. Но жрецы истолковали все это как благоприятное знамение. Они сказали: «О великий! Радуйся! Ты искупался в крови презренного Тунхи». Однако нашелся жрец из Убаке по имени Попон, который часто общался с демоном. Он предрек Тискесусе, что тот будет купаться не в чужой, а в собственной крови, ибо его убьют пришельцы из других земель. Впоследствии тот жрец упорно сопротивлялся крещению, и только перед самой смертью стал пономарем. Так мудрый прорицатель предрек Тискесусе гибель от рук христиан. Но тогда сипа ему не поверил.

Гигантские стены самой большой военной крепости инков Саксауман

Настал 1536 год. Собрав большое войско, Тискесуса решил наконец покончить с саке. Кемуинчаточа узнал об этом через своих соглядатаев, которые тайно шныряли в стане сипы и обо всем доносили своему великому повелителю.

Новый правитель Гуатавиты Гуаска Тикисоке тяжело переносил позорное иго рабства, столь недостойное славы его предков. В нем горела святая жажда мести за смерть своих близких, погубленных Немекене. Вот почему, как только стало известно о вызове, который бросил сипа его старому союзнику и покровителю саке из Тунхи, Парящий орел поспешил ему на подмогу.

И вот снова над полями «Долины замков» заколыхались боевые стяги, разнеслись трубные звуки морских раковин, оповещая всех о великом сражении. Но нет, на этот раз не скрестились в крепком ударе боевые топоры и палицы. И не потому, что трусы завелись на той или другой стороне: на поле вышла процессия жрецов в черных и оранжевых одеяниях. Призвав к себе военачальников, они объявили, что битву придется отложить, ибо настало время паломничества к священным озерам. Пришлось сипе и саке согласиться на короткое перемирие. Три дня народ муисков, оставив все свои дела и нарядившись во все лучшее, приносил жертвы и совершал праздничные возлияния. И было общее веселье.

В ночь перед паломничеством сипа Тискесуса призвал к себе своих боевых капитанов и сказал им коротко, но настойчиво: «Завтра вы начнете священный бег, однако знаем ли мы намерения наших врагов?! Спрячьте оружие под плащами, и если на нас нападут — мы будем защищаться. Если же вы увидите, что враги безоружны, — смело нападайте на них сами, и так победим мы меньшей кровью». Капитаны передали приказ сипы всем воинам и велели держать его в строгой тайне.

На следующий день ликующий народ муисков могучим потоком устремился к священным озерам. И вот тогда‑то по сигналу сипы его воины и напали на своих противников. Они не боялись совершить это святотатство, ибо пообещал им сипа прощение грехов, заверив, что сами боги на их стороне. Подданные Кемуинчаточи в смятении бежали к своим домам. Тискесуса праздновал победу. Он считал, что сбылась давняя мечта его предков повелевать всеми долинами и землями муисков.

И тут случилось непредвиденное. К сипе прибыли два посла от саке. Но не весть о повинной принесли они. Воистину чудно было слушать то, что рассказывали кеме. А сообщили они вот что: «О великий! Стало известно, что в твои владения со склонов Опона спустились люди, которых прежде никто не знал и не видел и у которых на лице много волос. А вместе с ними пришли звери, очень большие и ужасные видом. И звери эти громко голосят, но речь их нам непонятна. Эти люди собираются наложить дань на твои земли, как это ты сам делаешь в своих владениях. Наши жрецы вопрошали богов: кто эти люди? И ответили боги: они послали своих сыновей, чтобы наказать тебя и твоих подданных за все твои святотатства». Разгневанный Тискесуса прогнал послов саке и выслал своих лазутчиков разузнать все подробности. Вскоре те вернулись и подтвердили прежние сообщения слово в слово: «Послы говорили правду, о великий, сыны Солнца — их восемь раз по двадцать и странные звери — их три раза по двадцать вторглись в наши земли и беспрепятственно продвигаются к тебе».

Пришлось великому сипе забыть о своих дерзновенных помыслах и обороняться от новых невиданных врагов. Но он остался один на один с ними. Подвластные касики и капитаны были рады избавиться от тирании Тискесусы, они не хотели защищать его из‑за высокомерия и надменности, с которыми сипа обращался со своими индейцами. Однако бедные индейцы! Избавившись от одного гнета, они вскоре попали в еще худший. И напрасно радовался старый саке Кемуинчаточа посрамлению своего давнего недруга и обидчика. Несчастный, думал ли он, что его ждет подобная же судьба! Только гордый Дуитама вовремя разгадал этих презренных суачиас, но что он мог поделать один! Разброд погубил страну муисков. Когда же правители поняли, какие беды несет им иго европейцев, было уже поздно. Сыновья Солнца стали полными хозяевами наших жизней.

 

РАССКАЗ ВТОРОЙ,

где речь пойдет о том

,

как правили великие владыки многочисленным народом муисков и в каком страхе и покорности их держали

Мне не раз приходилось слышать, как христиане ругали нас, муисков, и называли народом дерзким и непочтительным. Так скажу я: мало в словах этих правды. Ибо смирению и покорности нас учили с самого детства. И так уж повелось издавна, что младшие повиновались старшим, дети — родителям, жены — мужьям. Что же до правителей, больших и малых, то перед ними муиски испытывали благоговейный трепет. И столь велико было это преклонение, что христианам казалось оно неслыханным и невиданным.

Ни один муиск не посмел бы взглянуть в глаза своему повелителю. И мы немало удивлялись, как вольно и несдержанно вели себя испанские солдаты, когда близко подходили к генералу Кесаде, трогали его за руки и смотрели прямо в лицо. И сколько раз я сам говорил Кесаде, чтобы он наказал наглецов, но он лишь усмехался и говорил, что они, христиане, не видят в этом ничего зазорного.

Для муиска взглянуть в глаза владыки — значило содеять великое святотатство. Ведь правители были люди самой знатной и древней крови, они высоко стояли над простым народом, они беседовали с богами и дарована им была магическая сила.

Вот почему древний обычай требовал, чтобы к правителю обязательно являлись с подарком. Вошедший должен был упасть на колени поодаль от трона, повернуться спиной к правителю и пасть ниц. При дворе же великого сипы полагалось каждому просителю иметь тяжкий груз на спине, дабы всем воочию было видно, сколь принижен перед ликом владыки его подданный.

Вот почему среди муисков существовало наказание, которое было для нас хуже любой смерти. Так, если вор, предупрежденный дважды, не возвращался к добропорядочной жизни, его приводили к касику, силой поворачивали голову и заставляли взглянуть в глаза повелителя. Затем виновного отпускали домой. Страшнее позора нельзя было представить. С этого дня никто во всей округе не разговаривал с ним, никто не помогал ему на поле, никто не сватал за него своих дочерей, род его прекращался. И провинившийся Сам искал себе смерти.

Все, что окружало правителя, почиталось священным. И если великого сипу одолевал кашель, то особа, к нему приближенная, вставала на колени и, отвернув лицо, с трепетом принимала мокроту в тонкий платок.

Стоит ли говорить, с каким почтением и страхом выслушивались все приказания великих. Испанцы такого и в жизни не видывали, хотя и превозносили перед нами свои порядки.

Множество касиков управляло народом. Но не все они были равно именитыми, ибо одни были более, другие менее знатного рода. Так, касик Тибакуя был на испанский манер как бы коннетаблем (главнокомандующим армией); касикам Гуатавиты, а значит, и мне, равнялись по знатности герцоги; касик Субы был как бы вице-королем, ну а самого великого сипу можно было сравнить разве только с испанским королем.

Титул «касик» был нам неведом, его принесли с собой испанцы и стали так называть всех наших правителей от мала до велика. Мы же самых главных называли «усаке», и были это вожди древних и многочисленных племен, главы знатных родов и особо отличившиеся военачальники. Сипа Тискесуса был «усаке усакия» — что значит великий из великих.

Знатных усаке окружали зависимые вожди низшего ранга — «сибин тиба», и прозвали их испанцы капитанами. Без этих капитанов правители не решали ни одного важного дела, а прежде советовались с ними, сзывая их в свою ограду: нужно ли заключать мир или начинать войну.

Но, пожалуй, больше всех почитали муиски воинов-атлетов гуеча («приносящих смерть»). Храбрейшие из храбрых становились гуеча и получали почетное право обрить голову обсидиановыми ножами. Другие же высокородные лица носили длинные волосы и весьма заботились о том, чтобы они всегда были иссиня-черного цвета. Седина считалась неприличной, так как напоминала всем о старости и близкой смерти.

Часть рельефа «Большого дворца» в Паленке

И были эти гуеча великанами. В бою они сражались с пикой в одной руке и с боевой палицей в другой. А волосы они потому и обрезали, чтобы сподручней им было наносить удары и чтобы не могли их самих схватить за волосы и захватить в плен. Доверенные слуги выискивали гуеча в больших и малых селениях и, найдя, представляли великому сипе. Им отводили особые кварталы в селениях, где они набирались силы и ловкости, учились искусству побеждать врага. Потому гуеча доверяли самые важные дела, они охраняли сон правителей и сопутствовали им в походах. В битвах гуеча сражались отрядами, по 50 человек в каждом, и любимые цвета их знамен были красный и черный. Кровь и смерть означали эти краски.

Самые же прославленные воины жили в Фоске, Тибакуе и других селениях, лежащих на самой границе с землями ужасных панче. Собиралось там временами до 5 тысяч гуеча. После первых сражений и первых пленных, отбитых у панче, гуеча прокалывали себе в ушах отверстия. В них они вставляли тончайшие золотые трубочки по числу убитых и плененных врагов. У самых заслуженных гуеча побед бывало так много, что золотые трубочки вставлялись в крылья носа, в губы и в щеки, так что лицо такого гуеча щетинилось золотыми блестками. Великие сипы так ценили своих гуеча, что постоянно награждали их дорогими подарками, раздавали им выгодные должности, назначая править покоренными племенами, посылали им красивых наложниц. На славных же пирах они занимали самые почетные места — по правую руку от правителя.

Но сколько бы ни говорили мы о величии и могуществе знатных касиков, оно не было бы столь полным, если бы не почитали их и не боялись пуще смерти простые индейцы, слуги и купкуа — те, кому разрешалось сидеть только около самого входа в дом; и не имели эти купкуа никаких прав, кроме одного — умереть, когда этого захочет их хозяин и повелитель. Этих «увходасидящих» испанцы называли рабами. Правители муисков добывали себе рабов в боях и походах. Сипа Тискесуса, похваляясь своими воинами, говорил: «Вот мои храбрые мужи, все, кто приносит мне птиц, летающих в небе, кто умерщвляет и берет в плен бесчисленных врагов, восстающих против моей власти, кто добывает нам рабов у многих народов, наших недругов». Рабы были носильщиками и домашними слугами, сопровождали вождей в их походах и выполняли все их прихоти. Красивые пленницы пополняли гаремы знатных правителей и воинов. Жизнь раба не представляла никакой ценности, и их владельцы распоряжались ею как хотели. Самых знатных пленных оставляли для жертвоприношений на случай закладки нового дома касика или храма или на случай битвы, и победы. Пленным касикам имели обыкновение выкалывать глаза. Их оставляли в живых, чтобы глумиться над ними в дни великих празднеств. И так росла слава правителей, окруженных рабами и простыми людьми.

Цветущими полями славилась «Долина замков». С утра до вечера работали там в поте лица земледельцы. Сперва они обрабатывали земли правителей и жрецов и уж потом только переходили на свои поля. Другие лепили из глины красивые горшки и посуду. Золотых дел мастера трудились у своих горнов, выделывая из золота фигурки священных птиц, зверей и насекомых, чтобы украшали себя люди и ублажали своих богов.

А когда наступало время, приносили они в амбары и житницы своих касиков много всевозможной снеди. Приносили початки золотистой и медно-красной абы, корзины йомги (испанцы их называли земляными орехами), связки листьев агавы — из нее делалось целебное питье, битую птицу и кроликов, пчелиный мед и оленину — украшение стола великих правителей, плащи и пояса из хлопчатой ткани, тыквенные бутылки, белоснежную соль.

Не забывали и о воинских доспехах: несли пики и палицы, толстые нагрудники, шлемы и щиты. Так оделял своих правителей каждый народ всем тем, что водилось и произрастало на его земле. Но больше всего ценились золотые украшения — браслеты и носовые подвески, короны-полумесяцы, плащи всех цветов и размеров, благословенные богами и правителями изумруды. Так наполнялись доверху амбары и житницы, радуя сердца владык, потому что можно было теперь устраивать пиры, воевать с соседями, воздвигать роскошные храмы и оделять подарками верных воинов и капитанов.

На стеле изображен правитель, принимающий дань от «низших» людей

Но у простых людей были и другие повинности. Они возводили и подновляли дома правителей и стены дворцов и храмов, прокладывали новые дороги и следили за старыми, смотрели, чтобы не осыпались террасы на склонах гор. Словом, служили касику верой и правдой. А когда в ограде правителя трубили священные морские раковины, созывая воинов в поход за данью и рабами, все союзные и вассальные касики быстро откликались на этот зов. Так было заведено исстари и совершалось из года в год на нашей земле.

С радостью подчинялись своим правителям люди, и не было в их сердцах зависти, и не знали они лени. И так продолжалось до той поры, пока сипа и саке не обложили данью многие прежде независимые племена. Под тяжестью дани стали роптать народы. И, чтобы взыскать положенное, не раз приходилось подневольным касикам прибегать к силе.

А действовали они таким образом. Когда какой‑нибудь индеец опаздывал с уплатой подати, посылал к нему касик своего слугу с дикой кошкой, медведем или пумой, звери же эти содержались во дворце для особых целей. Слуга привязывал зверя к двери дома должника, сам же устраивался рядом. И доколе провинившийся не вносил недоимки, должен он был кормить зверя кроликами и голубями, а слугу одевать и ублаготворять. Все это накладывало на бедного индейца столько забот, что впредь он не запаздывал с уплатой подати. Когда же при дворе касика не было диких зверей, пользовались другим способом. Если после отсрочки дань не выплачивалась, в дом приходил сборщик податей и заливал водой очаги. Огонь не разрешалось разводить до тех пор, пока долг не погашался полностью. Вот почему должник торопился: ведь без очага нет и жизни. Теперь понятно, откуда у индейских правителей собирались огромные богатства — золотые украшения и изумруды. О сокровищах этих, которые хранились в потаенных местах, знали только жрецы да особо доверенные слуги. Когда стало ясно, что суачиас — обыкновенные люди, а не посланцы богов, и к тому же очень жадные до золота и изумрудов, правители решили не уступать им своих богатств.

Первым тайно пришел к моему дяде Гуатавите касик Симихака. Он нагрузил сокровищами 40 рабов и попросил его, как главного хранителя священного озера, принести все эти драгоценности в жертву великой женщине-змее, чтобы силой своих чар изгнала она бородатых из пределов нашей земли. Исполнил он волю правителя Симихаки в следующую же ночь. А за ним последовали и другие. Много золота навсегда скрылось в глубоких водах Гуатавиты.

Но были и такие касики, которые зарывали свои сокровища в землю, надеясь, что когда‑нибудь они выкопают их и принесут в жертву богам, как и положено. Чтобы скрыть подземные тайники, убивали рабов, которые закапывали сокровища. Так, известно мне, что касик из Чиа нагрузил 100 рабов и отправил их в горы. После того как работа была закончена, рабы эти, так же как и два капитана, указавшие им место захоронения клада, были на пути домой тайно убиты.

Уж кому-кому, а мне все это ведомо доподлинно: ведь старый Гуатавита поступил таким же образом. Он отобрал сотню самых крепких своих рабов, вызвал сборщика податей и повелел ему уложить в мешки золотые украшения, бесценные плюмажи из перьев священных птиц, сосуды с золотым порошком, которые предназначались для меня, его наследника. Затем указал одну недоступную и неприметную для глаз пещеру. Люди перенесли туда сокровища моих предков, не ведая, какая судьба им уготована. Никто из них не вернулся. Об этом позаботились 50 самых верных гуеча. После того как все узнали, какой грабеж учинили испанцы в столице старого саке и как погиб храм великого Солнца в Согамосо, так же поступили многие правители. И напрасно европейцы ищут наши сокровища. Их надежно хранит земля муисков.

Правда, случалось и иначе, находились и такие легковерные правители, которых обводили вокруг пальца не знающие стыда испанские солдаты и даже католические святые отцы, большие любители индейских сокровищ.

Так, знаю я, что старый касик Убаке был очень дружен с отцом Франсиско Лоренсо, большим знатоком наших языков и обычаев. Стало тому известно, что у старика Убаке есть тайное святилище, но путь к тайнику знал лишь жрец, который его охранял. Тогда Лоренсо подкрался незаметно к хижине, где жил жрец, и забрался на дерево. Он хорошо знал, как индейцы беседуют со своими богами, и обратился к хранителю сокровищ, как того и требовал обычай. Сперва пораженный жрец обомлел и лишь на третий призыв отозвался:

— Я здесь, владыка. Приказывай!

— О том, что ты охраняешь, доведались испанцы. Они хотят прийти и лишить меня сокровищ. Перенеси их.

— А куда, о владыка?

— В пещеру, что в лесу за твоим домом.

— Твоя воля — закон, о владыка.

После этих слов жрец поспешно удалился, а хитрый монах слез с дерева и спрятался у входа в пещеру. Пять раз входил в нее индеец, сгибаясь под тяжестью нош. А вечером Лоренсо обнаружил там пять мешков с фигурками из золота. Потом он эти фигурки переплавил и получил 6 тысяч песо. Вот как обманывали нас бесстыдные белые.

Но не только сокровищами владели правители муисков. Боги даровали им многие привилегии и почести, дабы знал простой народ свое место на земле.

Сипа передвигался с пышностью, достойной его великого сана. Специальные слуги несли его на деревянных носилках, обитых в несколько слоев золотым листом. Это были «стражи носилок», их избирали из числа знатных юношей. Они подолгу учились своему делу, чтобы и в воздухе чувствовал себя сипа столь же незыблемо, как и на земле. Перед ним шла многочисленная свита, разгоняя встречных.

Рабы и слуги очищали дорогу от камней и мусора, покрывали ее плащами и цветами. Остатки этих дорог и по сей день сохранились близ Боготы.

Дворцы и храмы строили и украшали лучшие мастера, ибо великолепие дома владыки — его честь и слава. Гаремы знатных касиков были многочисленны, десятки красивых женщин с радостью служили своим владыкам. Так, только в ограде сипы Тискесусы под строгим надзором жили 400 наложниц, которых свозили к нему со всех земель.

Помимо дворцов как в Боготе, так и в других селениях сипа имел летние резиденции в укромных местах, где он отдыхал со своим двором и женщинами. В местечке Табио сипа купался в горячих источниках. В долину Тинансуку сипа приезжал, когда зной выжигал поля вокруг Боготы.

Золотые украшения, отраду богов, и цветной хитрой раскраски плащи носили только правители и их родичи. Плащи не обертывали вокруг тела, а набрасывали на плечи так, что концы их волочились, подметая землю.

Простолюдины носили грубые белые плащи. Мои же предки ввели такой порядок: заслуженных воинов у нас награждали расписными плащами. Того же, кто осмеливался нарядиться в цветной плащ без разрешения, правитель Гуатавиты карал штрафом. Особо выдающимся касикам даровалось право передвигаться в роскошных носилках, и был это высший знак почета.

Для простого юноши срок затворничества, когда жрецы раскрывали ему тайны древних обрядов и церемоний, длился 20 дней. У знатных же юношей обряды посвящения растягивались на долгие месяцы, что отвечало их высокому положению. Будущих же правителей еще в отрочестве отвозили в уединенные храмы, где они жили многие годы.

Затворничество это было очень строгим. Наследнику заказано было глядеть на солнце, поэтому он выходил из дому только ночью; из страха перед жестоким наказанием он избегал соприкасаться с женщинами. В определенные дни жрецы избивали своего воспитанника тяжелыми палками. Как только юноше исполнялось 16 лет, ему просверливали уши и ноздри и вдевали в них золотые подвески. С этого времени он мог украшать себя золотыми нагрудными пластинами и браслетами. Все эти испытания закаляли тело и душу знатных затворников. Лишь пройдя суровый искус, могли они справедливо, достойно и мудро повелевать своими подданными.

Только при дворах правителей лакомились сочным и ароматным оленьим мясом. Со времен Немекене простые индейцы лишились права охоты на этого королевского зверя. И хотя оленей было великое множество и ходили они стадами, словно овцы, делая потраву на полях, без дозволения сеньора никто не мог поднять на них руку. Простой народ кормился кроликами да птицей. Обычно каждый касик держал у себя в доме искусных охотников, которые забивали столько оленей, сколько было надобно хозяину. На случай войны запасались копченой олениной, которую раздавали воинам перед битвой.

Однако тот, кто жил с почетом в окружении богов и прославленных воинов, должен был так же пышно и достойно умирать. После смерти тело касика переходило во власть жрецов. Они извлекали внутренности и высушивали тело на медленном огне. Затем его натирали смолой мокоба. В желудок, глаза, рот, ноздри и уши покойного закладывали золотые шарики и изумруды. (Испанцы узнали об этом обычае и выискивали царские захоронения, чтобы очистить покойников, напичканных драгоценностями.)

Благородные останки обертывались погребальными мантиями, и на некоторые из них шло по 30 вар тонкой благоуханной ткани; потом тело клали в чехол из оленьих шкур. Чехол обвязывали частой веревочной сетью, а сверху к нему прикрепляли восковую маску умершего.

Не так давно около селения Суэски открыли большую пещеру, вход в которую был завален каменной плитой. Это было древнее кладбище знатнейших людей. Там нашли 150 мумий, и они сидел по кругу, как бы воздавая посмертные почести тому, кто пребывал в середине. А находилась там мумия последнего касика Суэски прославленного Суамене, друга генерала Кесады. Так что всякий нынче может убедиться, что все рассказанное мной — правда.

Индейцы же Боготы покойников хоронили иначе. С момента воцарения сипы жрецы готовили ему тайное место для погребения. Когда сипа умирал, тело его помещали в выдолбленный ствол священной пальмы. Снаружи и изнутри ствол покрывали тонкими золотыми пластинами в три слоя. Затем гроб опускали в глубокую яму и засыпали его тонким слоем песка. Сверху же укладывали убитых жен, слуг и рабов, верно служивших своему повелителю при жизни. После чего яму тщательно заравнивали землей, чтобы скрыть всякие следы захоронения. Порой отводили на могилу воды ближайшего ручья, чтобы навсегда утаить от людских глаз место успокоения великого владыки.

Но хотя и велика была честь последовать за своим хозяином в мир иной, а расставаться с жизнью никому не хотелось. Чтобы облегчить женщинам и рабам прощание с землей, их опаивали настоем из табака, дурман-травы тектек и сапкуа. Но случалось, и этого было мало. Многие успевали прийти в себя и умирали в отчаянии, как призналась в этом одна индианка. Христиане откопали ее спустя день после того, как она была похоронена в могиле почившего касика Убаке. Женщину вытащили полумертвой: на голове у нее были глубокие следы от ударов, которые ей нанесли жрецы, прежде чем засыпать землей.

Христиане возмущались, рассказывая об этой истории, но ведь мы, муиски, верим, что наши правители живут и на том свете. А коли так, то справедливо ли лишать их общества тех, кто ревностно и с любовью служил им на земле!

Правители муисков умели держать в страхе своих подданных. В моих долинах, где повелевал я и мой род, строго каралось любое нарушение древних законов. Ведь наша земля была святая, и на ней не было места отступникам. Если мужчина совершал легкий проступок, то он обязан был поститься дней пять или же его заставляли стоять на коленях с вытянутыми вперед руками. Стоило ему опустить руки, слуги били его по локтям. Воров лупили палкой и заливали им глаза водой с перцем. Женщин сажали на два часа на холодный с острыми выступами камень. Трусов заставляли носить женскую одежду и делать женскую работу, доколе угодно было касику. Беглецов, покинувших поле боя раньше своих капитанов, бросали на съедение диким зверям. В других владениях у простых индейцев отрубали руки, носы, уши, выкалывали им глаза.

Великие и малые правители устраивали во дворцах особые загоны, где содержались разные дикие звери. Обреченного на смерть могли посадить в этот загон, других же бросали в глубокие ямы с водой, где плавали ядовитые змеи. Яму накрывали каменной плитой, и смерть погребенного под ней была так же мучительна, как и позорна.

Но был и другой вид казни — преступнику отрубали голову или сажали на кол. Христиане сперва премного удивлялись обилию этих кольев в наших селениях. Генерал Кесада даже говорил мне, что, по его мнению, на дорогах нашей земли встречается больше столбов и больше висельников, чем на его родине в Испании. Чаще всех так казнил своих людей грозный саке Кемуинчаточа. Когда испанцы овладели его столицей, они набрели к западу от города на холм, весь уставленный высокими, в человеческий рост, столбами. На каждый из них было насажено обнаженное тело индейца. Ходил слух, что такой смертью карал он всех, даже и родичей, за малейшее ослушание. Пораженные христиане так и назвали это зловещее место «холмом виселиц».

Но был среди муисков правитель, который держал в страхе индейцев и не прибегая к жестоким казням. Я говорю о касике священной для всех нас долины Согамосо. Все в округе почитали его и стремились заручиться его благосклонностью. Говорили, что он мог по желанию вызвать дождь, снег или град, наслать страшную хворь. И после прихода христиан правитель Согамосо, в язычестве Номпаним, а в христианстве дон Алонсо, поднимался на гору в красном плаще и рассеивал по ветру красную охру, давая этим понять всем, что вскоре людей поразит кровавый понос. В другой раз, одетый в белый плащ, он разбрасывал пепел и объявлял при этом, что скоро наступит засуха и все умрут с голоду. Чтобы пророчества его были более внушительны, он придавал лицу суровое и мрачное выражение.

И хотя много лет живет новой жизнью Долина замков, а правители Согамосо и поныне путают своих подданных. Так, нынешний касик дон Фелипе острастки ради говорит своим индейцам гневно: «Вы, собаки, потеряли страх. Забыли, видно, что все мне подвластно: могу накликать на вас зловонную чуму, наслать черную оспу, ломоту в суставах, жар-горячку и другие страшные недуги. Забыли вы, что это я, всемогущий, создал все, что дает всходы, — травы, овощи и злаки». Вот почему дона Фелипе боятся, как никакого другого правителя, не только индейцы, но и сами католики, которые, я заметил, не менее суеверны, чем мы, индейцы.

Известно мне, что генерал Кесада казнил за разные проступки своих военачальников. У нас же таких порядков не было. Никакие законы и кары, обычные для всех, на знатных не распространялись. А уж если правитель нарушал обычай, смерти он не боялся, ибо не о плоти своей, а о чести заботились сильные мира сего. Любой провинившийся касик предпочел бы лишиться рук и ног, чем расстаться с длинными волосами или показаться на людях в разорванном плаще. Ведь волосы и плащи они приносили в жертву, и кто терял их, тот обрекал себя не только на позор и бесчестье, но и утрачивал благосклонность богов.

Правда, иногда касиков наказывали их жены, но это случалось редко. Свидетелем одного из таких случаев стал генерал Кесада. Он со смехом поведал мне о нем. Как‑то на второй год конкисты он зашел в ограду касика Суамене, что правил индейцами Суэски, и обомлел: Суамене защищал лицо и голову от ударов плетками и палками, которые сыпались на него со всех сторон. При этом он был крепко привязан к столбу. И колотили его девять женщин — его жены. За день до этого Суамене попробовал испанский сапкуа — и опьянел. Это серьезный проступок, ведь пить разрешалось только в дни великих побед и праздников. Жрец приговорил касика к наказанию палками, повелев исполнить приговор его женам. И били они своего мужа, как показалось Кесаде, весьма старательно. Но зато никто, кроме них, не видел позора касика Суамене, и была в этом высшая справедливость.

Как только христиане обосновались на наших землях и узнали наши порядки, они стали наказывать непослушных правителей индейским способом — обрезали у них волосы или разрывали их великолепные плащи. Но скоро касики притерпелись к этим оскорблениям. Тогда испанцы стали заключать их в тюрьмы. И постепенно правители утратили в глазах индейцев свою былую мощь. Так покончили с теми, кто был нашей честью и славой, на кого уповали великие боги и возлагала надежды свои многолюдная земля муисков.

 

РАССКАЗ ТРЕТИЙ,

в котором будет поведано

,

сколь трудолюбив и искусен был народ муисков и как привольно жил он в благодатной Долине замков

Много дурного говорили о муисках испанцы, не считали индейцев за людей и рассказывали всякие небылицы, возводя на них хулу и напраслину. Будто мы безрассудны и бесчувственны, как ослы, трусливы, как змеи, и грязны, как свиньи, не признаем ни закона, ни веры. Будто бы есть среди нас люди престранного сложения, вроде тех, о которых говорил отец Антонио Даса. И индейцы эти зовутся тутанучас, что значит «ушастые», и уши у них будто такие длинные, что волочатся они по земле и под ними могут‑де спрятаться пять человек сразу; что есть среди нас и такие, что живут на берегу большого озера, а спят под водой, а иные индейцы якобы берут в дорогу цветы и фрукты, чтобы нюхать их, и в этом вся их еда. И много другого несуразного можно было услышать от белых людей. Горько вспоминать мне об этом.

Лучше расскажу я о том, что они в один голос одобряли и хвалили. О плодородной Долине замков с ее благодатным климатом. Испанцы всегда с ужасом вспоминали о жаре на берегах Магдалены. Когда я спрашивал у генерала Кесады, что ему больше всего понравилось у нас, он неизменно ответствовал: «Ваш свежий воздух, ваше ласковое солнце, легкие дожди; эти благословенные Богом места по сердцу нам, европейцам».

Что и говорить, прав был главный суачиа. Наша земля холодна, но не слишком, холод не причиняет никакого беспокойства людям, так же, впрочем, как и солнечный зной. Что зимой, что летом у нас и не очень холодно, и не очень жарко. Лето — это когда нет дождя, хотя идет снег и прохладно, зима — когда идет дождь, хотя и жарко. Октябрь и март — самые дождливые месяцы, январь и август — самые сухие. Две зимы и два лета бывали у нас каждый год. Этой завещанной богами смене дождей и засух и подчинялись все земледельческие работы муисков.

Муиски не знали ни пшеницы, ни ячменя, и то и другое привезли с собой христиане. Хотя христианам был люб их хлеб, но и наш ценили они высоко. Удивлялись они, что мы его ели и зрелым, и зеленым, что он созревал и в жарких, и в холодных землях, долго хранился без порчи, давал высокие урожаи. И называли мы наш хлеб — аба, христиане же прозвали его маисом. И было у нас 13 сортов маиса с белыми, желтыми, розовыми, светло-красными, пурпурными и даже черными зернами.

Початки женщины варили, получалась ароматная похлебка. Зерна мололи и из полученной муки делали больос — небольшие булочки или лепешки. Их заворачивали в маисовые листья, опускали в котел с водой или поджаривали, и был это «индейский хлеб». Мягкая и нежная каша из кукурузной муки и поныне называется в деревнях «индейской кашей».

Из заквашенных на воде зерен муиски приготовляли горячительный напиток — сапкуа, христиане прозвали его чичей. Ее пили на всех празднествах, будь то сватовство, жертвоприношение, день сева или урожая и т. д. Индейцы верили, что в сапкуа заключена магическая сила, приносящая победу над врагами и благополучие в жизни. Из маисовой соломы плели циновки и ковры, корзинки и мешки. Да, были мы, муиски, маисовым народом.

Очень часто в наших котлах варились йомги, второй наш хлеб. Христиане сначала не верили, что эти круглые крепкие клубни годны в пищу. На йомги испанцы натолкнулись сразу, как только поднялись в наши горы. Первую же долину, покрытую зеленой кудрявой ботвой, христиане окрестили «Долиной земляных орехов». Это и был картофель. Индейцам были известны многие сорта картофеля, различались они по цвету: белый, желтый, фиолетовый, и у всех вкусные мучнистые клубни. А один мой приятель — испанец дон Родригес так описывал нашу йомги своему земляку, который жил в Испании: «Картофель — это род земляной груши, он, коли сварить его, нежен, как печеный каштан, и кожи на нем не больше, чем на трюфелях, а растет он под землей. И корни дают куст, как у мака».

Помимо картофеля муиски выращивали набо, по вкусу она напоминала христианам репу. Любили мы и кжу. Муиски умело отмачивали ее ядовитые корни и жарили их. Сажали мы ибиа — сладкую репу, ямс, рубию, а она похожа на брюкву. Очень нравились христианам наши томаты, фасоль, тыква. Особенно пристрастились они к любимой нашей приправе — перцу ахи, без которого не обходилось ни одно кушанье. А на ананасы, гуайяву спрос был особенно велик.

Но что немало поразило пришельцев, так это то, что мы имели обыкновение нюхать пахучие сушеные листья и получали от этого большое удовольствие. Иногда мы размельчали эти листья в порошок, закладывали его в короткие каменные трубки и поджигали. И дым этот радовал сердце и был угоден богам. Испанцы назвали эти листья табаком и вскоре стали заправскими курильщиками. Наилучшие сорта табака выращивали индейцы под Тунхой. В первые же годы своего правления испанцы построили там мельницу и на ней мололи табачный лист. Потом они стали вывозить его в Испанию, зелье это там называлось «табаком из Тунхи», и цена его была очень высока.

Год муисков — сокам — состоял из 12 месяцев. В январе во всех долинах готовили земли для посевов, чтобы засеять их «к ущербу луны» в марте, до начала дождей первой зимы. Сначала сажали картофель, закладывая по одному клубню в каждую ямку, выбирая для этого самые солнечные дни января, месяца сухого и жаркого. На посев шел самый мелкий картофель. В марте пробивались маленькие ростки, к концу июля урожай уже поспевал. В первых числах июля индейцы имели обыкновение обрывать цветы и листья ботвы, оставляя один главный стебель, так как от этого, по нашему мнению, клубней становилось больше и они быстрее росли. В начале августа, в разгар второго лета, муиски вновь сажали картофель, но уже на другое поле. Таким образом, собирали два урожая в год — второй урожай в декабре, и картофеля у всех было вдоволь. Маис родился единожды в году, созревая только через десять месяцев после посева, то есть в ноябре — декабре.

Странно нам было видеть, как сеют свою пшеницу христиане, разбрасывая зерна по вспаханному полю. Индейцы никогда так не делали. Муиски аккуратно укладывали несколько маисовых зерен в одну лунку и засыпали ее горсткой земли. Но прежде собирались сильные мужчины со своими семьями и насыпали высокие гряды шириной в три шага и высотой в две ладони. Такая гряда называлась сука (большая дорога), были и гряды, разделенные на две половины — сынка (маленькая дорога).

Бог кукурузы

С началом новой жизни мы перестали делать эти суны. Много сил и времени отнимали они у земледельцев. Но кое-где на склонах гор еще видны остатки длинных гряд. Словно змеи, они многорядно опоясывают склоны и задерживают дождевые воды. Индейцы же гуане так любили свою землю, что постоянно ее поили, отводя воду из рек на свои поля по длинным и глубоким канавам.

Чтобы все посаженное нами росло и приумножалось, было принято перед посевом посыпать землю толченой солью. И еще завещал нам великий Бочика, чтобы не подходили мы близко к полям, пока не заручимся согласием женщин. Ведь сеять, обрабатывать поля, собирать и хранить урожай — это не мужское дело. А все потому, что если сажают женщины, то маис вырастает с двумя или тремя початками, юка — с двумя или тремя корнями. Удел женщин рожать, и они поэтому знают, как вырастить во множестве любые коренья и плоды. Вот почему у нас без жен и дочерей никогда не начиналась работа в полях.

Зверей же и птиц было вдоволь на нашей земле. Ловили мы разных обезьян, медведей, муравьедов, тапиров, охотились на фуко (испанцы прозвали их кроликами) и на кури — по виду крыс, а также на пекари — диких свиней. Благородные же олени — ксика — бродили по горным лесам и долинам огромными стадами, как теперь бродят овцы. И хватало их правителям муисков в изобилии, так же как сейчас христианам — свиней и коров, которых они привезли из Испании. На прудах и озерах разводили жирных уток. Что же касается рыбы, то ею кишели все ручьи и реки. Рыбка гуапча длиной с пядь — обычная пища жрецов — пришлась по вкусу христианам.

В отличие от испанцев муиски редко употребляли камень для построек. Дерево, глина и тростник вот из чего возводились дома простых людей и дворцы знати, крепости и храмы. Лишь только наши северные соседи — индейцы лаше — строили из грубого песчаника квадратные домики, крытые соломой.

Курение

От скромных жилищ простых индейцев дворцы правителей отличались не только большими размерами, но и стенами… В ограде, которая окружала мою столицу, было 12 ворот, охраняемых верной стражей. В каждом из четырех углов ограды возвышались столбы высотой в семь-восемь вар ярко-красного цвета. Некоторые столбы оканчивались деревянными клетками. Эти пурпурные сверкающие столбы, видные издалека, мы называли «красными руками солнца», а клетки, устроенные на их верхушках, — «сиденьями солнца». Ведь в них помещались знатные рабы, чтобы отдать по капле свою кровь владыке вселенной — Солнцу. И было это так. Выбирали самого красивого и родовитого пленника. Связанного по рукам и ногам, жрецы поднимали и усаживали его в «сиденье солнца» таким образом, чтобы открытой оставались только грудь и голова жертвы. Затем самые прославленные воины и вожди забрасывали пленника стрелами. Тот, кто первым попадал в сердце или глаз, награждался знаками отличия. О нем пели весь год на праздниках и торжествах. Как только жертва испускала дух, воины бросали свои священные луки. В продолжение всей этой церемонии жрецы, что стояли у подножия «руки солнца», собирали по капле жертвенную кровь. И была она угодна и приятна великому Солнцу, и люди поэтому радовались от всей души. Вот каково было назначение красных столбов, которые так удивляли пришельцев.

Дома наши и дворцы строились надолго. И чтобы всем, кто жил под крышами новых домов, сопутствовала удача, обычай, древний, как само солнце, требовал совершить жестокий обряд. Прежде чем опустить опоры дома в заготовленные для них ямы, приносили человеческую жертву, чтобы умилостивить всемогущих богов. Под центральный столб нового дома правителя закладывали тело молодой знатной девушки. И считалось для нее великой честью умереть за благополучие всего народа. Затем начинался многодневный праздник, на который приглашались жители всего селения, а также бродячие шуты и затейники.

И все время, пока пировали, пели и плясали в новом доме касика его гости, у ворот ограды стояли два старых индейца. Тела их были обнажены, и не полагалось им ни еды и ни питья. Накрытые громадной сетью, которой обычно ловят птиц, старики играли на флейтах грустные мелодии. И знаменовали эти старцы неминучую смерть, которая всегда на ногах, всегда на готове собирать в свою страшную сеть бедных людей, лишая их всех мирских радостей.

Чем еще богата была земля муисков, так это ремеслами. Золотые руки были у наших людей, и прославили они себя далеко вокруг. И пожалуй, искуснее всех были горшечники и ювелиры-гуатавитяне. И говорю я об этом без ложной скромности, ибо и сейчас еще могут подтвердить все индейцы, что лучшие золотые украшения, радость живых и мертвых, самую красивую посуду делали у нас. Наши ювелиры как прославленные мастера золотых дел расходились по соседним землям и подолгу жили там, выделывая на своих горнах удивительные украшения: короны, тяжелые серьги, оттягивающие до плеч уши знатных правителей и воинов, причудливые нагрудные пластины, жезлы и другие знаки власти. Особенно дорого ценились браслеты и бусы из нанизанных на золотые шнурки маленьких фигурок лягушек, ящериц, змей, всевозможных птиц, обезьян, рыб. И были золотые фигурки священными, ибо многие наши боги принимали облик этих зверей. И каждый, кто хотел заслужить благосклонность богов, имел обыкновение сплошь увешивать свою грудь и руки этими священными связками.

Славились также и другие золотые вещицы, без которых не обходился ни один индеец, как бы ни был он беден. И назывались они чунсо, христиане же переделали их на свой лад — в тунхо. Так вот, их очень смешили наши чунсо.

Чунсо — это человечек размером с ладонь. Из золотой проволоки делались рот, нос и уши. Руки-проволочки держали разные предметы: если это воин — копьеметалку или лук и стрелы, если правитель — скипетр; чунсо-женщина в руках имела ребенка или ткацкий станок. И сотни таких чунсо христиане отыскали в храмах, озерах, святилищах и алтарях. И было им непонятно, почему мы закапываем золотых человечков и прячем их в жертвенных копилках, и удивлялись они, до чего же похожи на нас эти человечки.

Наполовину угадали правду христиане. Чунсо действительно были нашими подобиями. А как могло быть иначе? Если просила женщина удачи в ткацком ремесле, то заказывала деревенскому ювелиру чунсо-женщину с прялкой в руках. Просил земледелец урожая и получал от ювелира чунсо-мужчину с мотыгой и киркой. А славные воины заказывали чунсо с веревкой через плечо, чтобы взять в плен знатных иноплеменников. И когда о чем‑либо просили богов, то оставляли им в знак памяти свое чунсо. Без этих человечков ни одно моление не доходило до богов. Вот почему нашим ювелирам всегда хватало работы.

Правда, они делали вещи не из чистого золота, а всегда пополам с медью и называли этот сплав тумбагой. И был этот сплав прочный и твердый, но не радовал глаз цветом.

И, чтобы придать блеск изделию из тумбаги или скверного золота, применяли наши ювелиры тайный способ. Есть у нас одна трава. Берут ее, с положенными молитвами выжимают из нее сок и смазывают им изделие. Затем подносят изделие к огню и высушивают. И чем больше соку пошло на вещь, тем больше времени надо держать ее над огнем. А чем больше она накаляется, тем ярче горит, как будто бы сделана вещица из самого что ни на есть чистого золота.

Получая от нас украшения, испанцы обычно переплавляли их в слитки. «Чистое» золото на глазах превращалось в чистую медь. Вот и сердились они, но при этом не могли надивиться мастерству наших ювелиров. Все умели муиски: и лить, и чеканить золото, сваривать лист с листом, тянуть тончайшую проволоку. И делали все это муиски получше, чем европейцы.

Пленник

Самые лучшие гончары жили в селениях Тинхака, Токансипа, Гуатавита и Гуаска. Рядом с этими селениями располагались древние копи, где и по сей день индейцы добывают прекрасную глину. Бесчисленное множество кувшинов для переноски воды и чичи, горшков для варки, чаш, блюд, подносов, котлов, кадильниц и жаровен расходилось из этих мест по всем долинам. Посуду расписывали яркими красками: белой, желтой, красной, серой, коричневой и черной в двухтрех оттенках. Когда открывались богатые ярмарки, невозможно было пройти мимо гончарного ряда, казалось, сама радуга Кучавира разбросала там свои цвета. Но особенно почитаемыми среди гончаров были те, которые изготовляли большие сосуды-копилки, в которых хранились жертвоприношения. И были эти сосуды сделаны в виде человеческих фигур. Многие из них имели отверстие на голове или на животе, куда и складывались золотые чунсо и изумруды. Одни копилки стояли вдоль стен храмов, другие закапывались по шею в пол. Как только такая копилка наполнялась доверху, жрецы прятали ее в потаенном месте.

Из всех ремесел пуще всего славилось ткацкое. Известно, что хлопок растет только в теплых землях. Там и были у нас поля, которые приходилось защищать от грозных панче.

Много хлопка вывозили из льяносов, что на востоке от нас. За каждую ношу хлопка-сырца, а ноша — это кипа, которую может унести на себе человек, давали один плащ… Доставив хлопок домой трудными переходами, муиски пряли его, ткали и раскрашивали. Из одной поклажи можно было изготовить один большой плащ и четыре маленьких. У муисков ткали только женщины. Они постоянно сидели за станком, выделывая плащи, платки, пояса, ленты и другие вещи для своих детей и мужей.

Муиски изготовляли разные ткани: и очень тонкие, из которых делались плащи для всяких надобностей, и грубое, толстое полотно, которое не пропускало воду. Оно шло на мешки, на военные палатки-навесы для вождей, ими покрывали стены крепостей для защиты от дождя и солнца.

Но больше всего любили мы плащи «бой». Были они прямоугольные, края обрубали и обшивали. Обычно плащ был длиной около трех вар, ширина же его в зависимости от станка колебалась от одной до полторы вары. И мужчины и женщины одним таким плащом обертывали тело, прикрывая грудь и ноги ниже колен. Второй маленький плащ — чиркате накидывали на плечи. Большая заколка — mono, золотая, серебряная, медная, а то и костяная, кто какую сможет приобрести, соединяла концы чиркате. Обуви не знали, ходили босиком. Для покраски полотна в красный, голубой, черный и прочие цвета ткачихи пользовались тем, что давала им природа. Так, например, из сочных плодов дерева биха, подобного гранатам, получали жидкость красного цвета, которая шла на окраску тканей и тела. Черный и голубой цвета они получали из индиго.

Плащ расписывали от руки различными узорами. Вдоль всей его длины наносили полосы — мауре, узкие ленты незамысловатого рисунка, чаще всего красные и черные. Узоры простые, но очень красивые. Чем больше было полосок на плаще, тем дороже он ценился. Но обычно их было не больше четырех, и цена за каждую была строго определена Краски же на ткани были столь яркими и прочными, что ни время, ни дожди ничуть не вредили им. Раскрашенные плащи служили наградой лучшим певцам и бегунам на религиозных празднествах. Плащами одаривали своих невест женихи, плащами выплачивалась дань. Одним словом, с плащом индеец не расставался со дня рождения до смертного часа.

На плащи у нас можно было приобрести все, что запросит душа. Захватив в плен саке Тунхи и его дворец, испанцы выбросили бессчетное множество плащей, тканей, цветных бус. Только потом пришельцы поняли, что на них они приобрели бы втрое больше золота, чем награбили.

С появлением христиан за ткацкие станки сели и мужчины и дети. Теперь в каждом доме сушатся и отбеливаются длинные полотна. Многими податями обложили нас новые хозяева. И платим мы им плащами и поясами из хлопка. Одно золотое песо приравнено к пяти варам ткани. И в Тунхе плащей скопилось уже столько, что нужно строить новые хранилища. А испанцы ненасытны, им подавай новые и новые полотна.

Древнемексикаяские золотые украшения

Была и еще одна вещь, всем очень нужная. Я говорю о соли. Близ селений Немокона и Сипакиры во владениях сипы Боготы находились целые горы каменной соли и соленые озера. Соленую воду разливали по огромным кувшинам. Долгое время соль в них оседала, доколе не застывала в твердую массу. Когда же этот осадок измельчали, то получался мелкий порошок с приятным вкусом. А в соленой горе муиски прорубали узкие проходы и каменными топорами отбивали целые куски драгоценной соли. Из‑за соляных разработок не раз вспыхивали войны между саке Тунхи и сипой Боготы. Тот, кто владел солью, был всесилен. Это сообразили испанцы. Придя к нам, они прервали торговлю солью. Тем самым они вынудили воинственных панче им покориться. Как ни грозен был отряд капитана Ванегаса, оружием он завоевать этот народ не смог. Только пообещав индейцам соль, он вынудил их пойти на мировую. Панче, когда испанские послы вручили им дары, отвергли бусы и украшения, но сразу же схватили кусочки соли.

Но чем поистине была богата Новая Гранада, это россыпями изумрудов. «Зеленый лед» сопровождал испанских солдат с первых же их шагов по земле муисков. Мне самому с восторгом говорил генерал Кесада о великих богатствах, которые достались испанцам в нашей стране. Изумрудами же, считал он, Долина замков богата так, что в сравнение с нею не идет никакое Перу. И едва ли кому приходилось слышать о чем‑либо подобном со дня сотворения мира.

Последней перуанской империей, завоеванной инками, была Чиму. Ее искусство оказало большое влияние на развитие ремесел у инков. Гордостью столицы империи города Чан-Чана были не только ювелирные изделия из золота, но и великолепные рельефы и узоры

Еще более утвердился Кесада в своем мнении, когда поднялся на знаменитый холм Итоко, что во владениях индейцев мусо. А холм этот отличался от всех других тем, что, кажется, весь был нашпигован изумрудами. Да, это была настоящая гора изумрудов. Зеленые камни зарождались в прослойках голубой клейкой глины, которая своим цветом спорила с небом. И появлялись они сразу, как птенцы из яйца, готовыми, сияя всеми восемью своими гранями, которые природа отшлифовала так, как этого не сделал бы ни один самый искусный ювелир. Камни появлялись на свет прозрачно-белыми, но со временем начинали темнеть, пока не становились совершенно зелеными. Часто встречались наполовину белые, наполовину зеленые изумруды. И такие запрещалось трогать. Обычно камни вырастали гнездами, но попадались и одиночки, были они очень крупные, и потому называли мы их «сипами». Незадолго до прихода христиан холм Итоко был окружен индейцами-людоедами мусо, и муискам, как это ни прискорбно, пришлось оставить изумрудную гору в руках врагов.

Были у нас и другие изумрудные копи во владениях касика Сомондоко. Его подданные добывали камни во время дождей или сразу же после них. Счастливые индейцы Сомондоко собирали так много зеленых камней, что продавали их всем желающим. Священный камень изумруд считался излюбленным приношением великим богам.

Сомондокцы никого не допускали на свою изумрудную гору. Они усиленно распространяли слух, будто любого чужеплеменника, который только осмелился бы взглянуть на место разработки драгоценного камня, через месяц настигнет смерть. Сдается мне, что сомондокцы нарочно пугали завистников, которые заглядывались на их богатства.

Кроме изумрудов муиски добывали из земли блестящий черный камень, который давал ровное жаркое пламя. Близ селений Топаги, Гамесы, Таско и в других местах были прорыты узкие, но глубокие канавы длиной от 100 до 200 вар. В них и добывался этот камень. Он согревал дома в холодное время, а вечерами разгонял ночную тьму. Хорошо служил этот чудо-камень и ювелирам, которые растапливали им свои горны, и тем, кто выпаривал соль в глиняных кувшинах.

Ткацкий станок

А сейчас я хочу рассказать о том, что более всего радовало сердце каждого муиска, будь то бедный или знатный. И была этим любимым делом торговля. Существовал древний обычай, по которому каждый четвертый день в славном городе Тунхе открывался рынок, и туда приходило бессчетное множество людей всех племен. Являлось также много касиков и вождей, чтобы поглядеть на властителя Тунхи и справить свои дела.

Не только близкие, но и дальние племена торговали с нами. Индейцы Сомондоко снабжали всю страну изумрудами, индейцы Немокона продавали соль. Морские раковины, предмет особой гордости муисков, служившие нам музыкальными инструментами и украшением для жилищ, доставлялись с восточных гор, из‑за которых поднимается солнце. Золото в слитках и в песке поступало от индейцев с другого берега Великой реки. Индейцы северных племен, например люди сутагао, приносили на обмен смолу, меха, агаву — из нее плели веревки и сети, а также коку, биху и мед. Индейцы гуане сперва покупали соль у южных муисков и затем перепродавали ее за золото северным племенам; индейцы читареры торговали причудливо раскрашенными калебасами.

Самым знаменитым был рынок под городом Велесом, в селении Сорокота, на берегу реки Суарес. Здесь раз в восемь дней собиралось великое множество народа из Боготы, Тунхи, Согамосо и соседних с муисками земель. Индейцы жарких и высокогорных долин обменивались тем, что им давала богатая природа. Все товары раскладывали по кругу на огромном камне. Это предвещало счастливый исход всех сделок. Индейцы торговали спокойно, не повышая голоса.

Денег мы не знали, вместо них в ходу были изумруды, плащи и хлопчатые ткани, а иногда небольшие золотые слитки, по форме сходные с монетами, которые стали чеканить при христианах. Впервые Кесаде подарили такие монеты в селении Гуачета. Во дворцах и сипы и саке испанцы нашли золотые сосуды тонкой работы, наполненные маленькими круглыми дисками. Соизмерялись они особым способом: вставлялись между указательным и большим пальцем руки. В случае если диск был слишком велик, его обмеряли специальными лентами. И называли христиане наши диски индейской монетой. И очень они были похожи на испанское песо, только что не стояло на них печати. Мы быстро поняли значение денег и сами стали плавить золото и делать из него настоящие монеты. Потом их пускали в оборот, торгуя между собой и с испанскими купцами.

Вскоре таких денег накопилось столько, что испанское песо обесценилось. Появились фальшивомонетчики, которые на наших слитках низкопробного золота (а они всегда делались из сплава с медью) ставили королевское тавро. Тогда власти спешно приказали собрать всю индейскую монету и промаркировать ее или же принимать ее от индейцев из расчета за одно испанское песо полтора песо индейского.

Муиски были великими ростовщиками. Так, если за товар в срок не платили, то каждый следующий месяц плата за него возрастала наполовину. У нас положено было честно платить долги. Как бы ни был болен, беден или пьян индеец, но, когда нужно было сказать, сколько он должен или сколько должны ему, он говорил чистую правду.

У нас был обычай строго различать дни работы и дни праздников. И мы ни в коем случае их не смешивали. Так, каждый месяц делился на три части, по десять дней в каждой. Первые десять дней мужья не соединялись со своими женами, а все это время жевали коку, смешанную с дурман-травой, чтобы облегчить душу и тело от забот и волнений и предстать чистыми перед лицом грозных наших богов. Следующие десять дней все работали в поле, строили дороги, подновляли дома и приумножали таким образом свои богатства. А последние десять дней отдавались отдыху, домашним радостям и торговле. И такой порядок соблюдали все племена, только у некоторых перемена состояния наступала не через десять дней, как у нас, гуатавитян, а через три или семь дней. Вот почему народ муисков был крепок телом и духом и не знал праздности и лени. Прилежны были наши женщины, трудолюбивы земледельцы, закалены и выносливы воины, мудры жрецы и правители.

 

РАССКАЗ ЧЕТВЕРТЫЙ,

в котором будут раскрыты таинства индейской веры и вся правда о «позолоченном человеке»

Католические святые отцы, которые наводнили Новую Гранаду, без конца бранили нас прескверными словами за то, что мы плохо молимся своему новому Богу Христу и грешим против Божественных заповедей, втайне поклоняясь идолам. Да, есть правда в этих словах. Я сам, хотя и прошел обряд крещения, а до сих пор, крестясь на деревянного Христа, мыслями обращаюсь к великому Бочике и всемогущему Солнцу. Только напрасно нас называют безбожниками. Это у испанцев есть лишь один Бог, да и вспоминают они о нем только по воскресеньям. Мы же, муиски, народ богобоязненный, и не проходило дня и часа, чтобы мы не приносили жертв и не воскуряли благовония в честь наших могучих покровителей. И было их много у нас оттого, что одному божеству не по силам уследить за всем, что творится на земле, под землей и на небесах.

Вот уже много десятков лет католические отцы, как злые собаки-ищейки, выискивают и вынюхивают места, где еще сохраняются наши священные алтари и жертвенники. И хотя жрецы через каждые восемь дней переносят их с одного потаенного места на другое, нетронутых святилищ остается все меньше. Не так давно отец Алонсо Ронкилья привез в Боготу три сотни идолов и под горестные вопли индейцев, которых нарочно согнали на главную площадь, бросил статуи в жаркий костер. Да и сейчас по округе рыщут целые отряды охотников за индейскими идолами. Третьего дня отец Мансера напал на верный след и в поздний час ночи ворвался в укромную пещеру около селения Рамирики. Там при свете чадящих факелов увидел он индейцев, коленопреклоненных перед королевским орлом из дерева в три метра ростом. Вокруг него стояли другие образы. Всех их испанцы вытащили наружу, разрубили на куски и бросили в костер, который тут же разожгли. Индейцы схватились было за палки, видя смерть любимых богов, да устрашились они мушкетов. И так каждый день. Погибают наши боги, вместе с ними медленной смертью умирает народ муисков. Когда откроют и осквернят мое святилище, умру и я.

Великое множество богов, и добрых и мстительных, в облике птиц и зверей окружало нас, муисков. Обо всех рассказать нет никакой возможности, только о самых великих поведаю я. Очень почитали мы прародительницу муисков Бачуе, являвшуюся нам в образе змеи, и видели мы в ней саму матерь-землю, которая посылает своим детям обильные плоды, не давая им умереть с голоду.

Бачуе владела даром покровительствовать плодам, ей приносили в жертву смолу и плоды пальмы.

Ее божественный супруг великий Бочика властвовал над всеми стихиями, и не было ему равных среди богов. И часто являлся он людям в облике царственного орла. Высший среди всех, он покровительствовал только знатным правителям и славным воинам-гуеча. Моления простых индейцев не доходили до его державных ушей. Милосердный Чибчачум, который был покровителем, опорой народа Боготы, защищал торговцев, ювелиров и земледельцев.

Радуга Кучавиры покровительствовала роженицам и страдающим лихорадкой, ей приносили в жертву золото низкого качества, изумруды и бусы. Кучавиру боялись. Появление в небе ее семицветного плаща вызывало ужас среди индейцев, ибо, по нашим представлениям, приносила она людям смерть.

Часть фрески в Кабахе

Был у муисков бог веселья Ненкатакоа. Отвечал он за порядок в религиозных шествиях и на всевозможных празднествах. Помимо этого он помогал доставлять лес с гор и из жарких земель для постройки храмов и дворцов. В жертву принимал только чичу и вместе с нами напивался допьяна на наших праздниках. Изображали мы его в виде медведя, покрытого плащом, из‑под которого торчал хвост. Было у него и другое имя — Фо, лисица, и ее облик мог он принимать. И был он богом ткачей и художников, которые раскрашивали плащи.

Грозные Гигвае и Чибафруиме, жестокие боги войны, носили на плечах шкуры пум и ягуаров, а головы их закрывали маски в виде морд этих страшных зверей. Ненасытна была их утроба. Они умиротворялись, лишь когда к их ногам складывали головы военнопленных. А без их помощи ни один задуманный поход не бывал удачен.

И еще много можно было бы рассказать о наших богах, да нетерпение заставляет меня перейти к тем из них, кому мы обязаны жизнью. Речь пойдет о богах-вседержителях, великих Суа и Чиа — Солнце и Луне. Не было пределов их величию, от них зависело — жить или умереть народу муисков. Вот почему мы всегда заботились, чтобы днем и ночью их благотворные лучи освещали нас и нашу землю, чтобы не теряли они ни на минуту своей благодетельной силы. А для этого Солнце и Луну нужно было постоянно кормить человеческой плотью и кровью. Верили мы — если не жертвовать Солнцу невинных юношей, наступит конец света, все живое исчезнет с лица земли. Вот почему часто проливалась человеческая кровь на жертвенных холмах. Ибо так необъятно величие Суа, что не было на свете стен, которые могли бы вместить его сияние и благодать. Около каждого селения выбирались одинокие холмы и утесы. Вершины их первыми встречали утренние солнечные лучи и поэтому посвящались могущественному Солнцу.

Лучшими, самыми угодными Солнцу жертвами считались мальчики, которых доставали далеко на востоке у чужих племен. Называли их моха или гуеса — бездомными. Неутомимые торговцы покупали шестисемилетних гуеса и так почитали их, что переносили на своих плечах, не разрешая им касаться грешной земли. Они стоили очень дорого: только правители сильных и больших племен могли приобрести такого мальчика, чтобы вымолить у Солнца расположение к своему народу. Лишь немногие правители, такие, как сипы Боготы, покупали сразу двух или трех солнечных мальчиков.

Они жили в святилищах, где им воздавали божеские почести. Индейцы считали, что гуеса умели беседовать с Солнцем и передавать ему просьбы жрецов, молившихся о благе людей. Одной из главных обязанностей мальчиков было петь священные гимны. Когда начинали звучать их высокие, чистые голоса, индейцы плакали. По утрам жрецы носили гуеса на руках к источнику или на речку, чтобы они могли омыть лицо и тело. Их необычайно нежили, и никто, даже сам правитель, не мог есть с ними из одного блюда. Но если жрецы узнавали, что кто‑нибудь из гуеса познал женщину, его изгоняли из святилища и он становился таким же юношей, как и все прочие.

Но вот приходила пятнадцатая весна, и гуеса достигал возраста, когда великий Суа призывал его к себе, чтобы обрести в его невинной крови и плоти свою бескрайнюю силу и могущество. Наступал у людей великий праздник. Лучшими благовониями и маслами умащивали тело солнечного юноши, наряжая его в богатые одежды. Длинная процессия жрецов, подняв гуеса высоко над головой, медленно и торжественно несла его в последний путь к священному холму. И бывало это в дни, когда боги очищали небо от самых легких облаков, чтобы ничто не мешало великому Солнцу принять к себе желанную жертву. На роскошный плащ опускали гуеса. Тягучие, грустные звуки флейт оглашали окрестности. И знали все, что жрецы, облаченные во все черное, рассекают в эти минуты грудь жертвы и извлекают из нее еще живое, бьющееся сердце! Теперь сердце поместят в священный сосуд, кровью же окропят все выступы солнечного холма. Тело юноши хоронили с почетом в пещере или оставляли непогребенным на вершине. Жрецы возвращались несколько дней спустя и, если не находили останков, радовались, считая, что Солнце удовлетворено и будет и впредь давать людям свет, тепло и обильную жизнь. Повинуясь этому обычаю, индейцы бросали к ногам испанцев тела мальчиков, ибо приняли они поначалу пришельцев за сыновей Солнца.

Жертвенная миска в виде рыбы, используемая инкскими жрецами во время религиозных обрядов

И хотя оспаривать заветы богов считается непростительным грехом у нас, муисков, но должен признать я, что сомнение давно поселилось в моем сердце. Теперь, когда многое прожито и недалеко свидание с самим Гуахайоке, демоном смерти, сдается мне, что жрецы напрасно проливали кровь в честь великого Суа. Ведь от гнева всесильных европейцев он так и не смог нас спасти. Да и от засухи, и от недородов слишком часто страдали наши земли. Поэтому повелел я своему народу заменить кровь людей на кровь священных попугаев. И стали жрецы приносить в жертву Солнцу попугаев по 100-200 штук за один раз. Но прежде птиц обучали говорить на нашем языке, чтобы Солнце думало, что и они люди.

Но Суа принимал с благосклонностью и другие жертвы. В его честь сжигали в жертвенном огне изумруды. Чем могущественнее был правитель, тем больше и лучшего качества камни бросал он в пламя, посвященное Солнцу.

У муисков было множество храмов в больших и малых селениях, вдоль дорог, на берегах рек, озер, на священных холмах. Это были обычные дома или хижины. Пол был покрыт мягкой плетенкой и уставлен скамейками. На них лежали различные фигуры из золота, меди, дерева, глины, из нитей хлопчатника и воска, изображавшие богов. Эти фигуры мы приносили всегда парами — женский идол вместе с мужским, и служили они символами плодородия. Дворцы правителей и ворота храмов соединяли ровные дороги с валами по обеим сторонам.

Жрецы ехчки, или, как называли их христиане, хеке, считались людьми святыми и непорочными. Сан жреца переходил по материнской линии от дяди к племяннику, сыну его старшей сестры. Хеке — высшие жрецы — молились за целые племена и народы. Каждая община выделяла лучшие земли, чтобы кормить жреца, женскую прислугу и всех его помощников. Ведь не могли жрецы марать себя простой земной работой, так как они разговаривали с великими богами.

В особых зданиях при храмах — кука помещались маленькие мальчики — будущие жрецы. Жили они в строгом уединении, вдали от людских глаз, не зная мирских забот. И потчевали их только кашей из кукурузной муки, без всякой соли. Впрочем, иногда им разрешалось подобрать какую‑либо птицу или выловить рыбу из ручья. Старые жрецы наставляли их обрядам и церемониям, толковали им о верованиях, старинных преданиях, учили исчислять время, лечить недуги, беседовать с богами, произносить магические слова-заклинания.

Когда юноше-жрецу исполнялось 16 лет, ему прокалывали нос и уши и вставляли в них серьги и кольца из золота. Потом его вели к ближайшей протоке, где он омывал тело и наряжался в новые плащи. Оттуда он следовал со своей свитой в дом правителя, который возводил его в сан хеке, передавая ему право управлять божественными делами на своей земле. Это событие отмечалось как большой праздник, ибо все считали, что молодой жрец, полный сил и способностей, принесет удачу людям, вымолив ее у богов.

Жрец был обречен на безбрачие, иначе он лишался своего сана. Мы полагали, что святой человек, советчик людей в серьезных делах, приносящий жертвы богам, не должен предаваться похоти. Обычно жрец на людях говорил редко и мало, часто постился, подвергал свое тело истязаниям, теряя при этом много крови. Сон его был краток. Большую часть ночи он проводил, молясь богам и жуя листья коки.

И говорили нам жрецы, что души после смерти покидают тело, спускаются под землю оврагами с желтой и черной глиной, а затем переправляются через большую реку на лодках из паутины. Вот почему индейцы никогда не убивали пауков, чтобы не иссякла паутина на земле и чтобы легок был путь в иную жизнь, к месту, где все пьют, пляшут и веселятся.

Все, о чем я рассказываю, знали и видели многие католики. И часто они смеялись над нами, называя нас невеждами и скудоумами. Однако то же самое я мог бы сказать и о них. Ибо многие их заблуждения сродни нашим. Так, католики считали слюну целебной; верили, что наилучшее лекарство от всех болезней делается из крови змеи с добавлением еще семидесяти трех разных разностей. Я видел сам, как они пытались исцелиться порошком из высушенных глаз раков. Испанцы считали, что можно избавиться от конвульсий, если посадить паука в мешок, и от лихорадки, если повесить на шею цепочку кораллов. Тот же, кто окутает шею волосами индейской женщины, спасется от ревматизма. Змея же, положенная на плечи, будто бы излечивает зоб. И многое другое вспоминается мне, из чего заключаю я, что каждый народ заблуждается по-своему.

Так что много богов повелевало муисками, и потому великое множество больших и малых жрецов служило им в храмах, не зная покоя ни днем, ни ночью. Но были у муисков и такие боги, которых они делали собственными руками. Эти идолы были небольшие — у кого из золота, а если индеец был победнее, то и из глины или дерева, с отверстием в животе, в которое вкладывались золото и изумруды. Индейцы настолько почитали этих идолов, что всегда носили их с собой — и в поле, и на рынок, и на войну в небольшой плетеной корзинке под левой рукой. Особенно набожным были подданные саке. Рассказывали мне, что в пылу сражений с испанцами воины саке частенько роняли свои священные корзинки. Удивленные испанцы поднимали смешных божков, чтобы получше рассмотреть их. Индейцы же прекращали бой, полагая, что пришельцы отбирают идолов, чтобы молиться им. Из‑за этой неосторожности многие индейцы погибали.

Да, набожным и богобоязненным слыл народ муисков. Мы не только носили с собой своих богов, чтобы ни на минуту не расставаться с ними, но и повсюду видели их, куда бы ни падал взгляд. И казалось индейцам, что вся природа населена духами, требующими, чтобы их почитали. И поклонялись мы озерам и протокам, горам и скалам, если была у них причудливая форма. Особенность, которую они имели, казалась нам достойной почитания.

Но более всего на свете муиски почитали воду, живительную воду, сестру радости и дарительницу жизни. Во всякой воде таился для нас сокровенный смысл, ибо приносилась она в жертву великим божествам, озерная же гладь почиталась превыше всего.

Богата озерами земля муисков. Куда ни взгляни, тут и там в распадках между горами, на вершинах холмов голубеют большие и малые озера. И каждое из них — это слеза прекрасной Чии, грустящей по ночам о своем блистательном солнечном супруге. У каждого племени муисков было свое священное озеро. На севере славилось озеро Фукене, и было оно обиталищем бога Фу. На маленьких островках, рассеянных по водной глади, в святилищах жили жрецы. Множество паломников сходилось на берега Фукене, чтобы принести свои жертвы хозяину воды. На юге знаменита была лагуна Эбаке. Большое озеро Суэска почитали жившие окрест индейцы. Озеро Тота привлекало всех своей красотой. Но самым известным считалось озеро Гуатавита, все признавали могущество женщины-змеи Фуратены, поселившейся в чудесных водах этого озера. И так велика была слава озер у муисков, что неустанно тянулись они к их берегам.

Раз в три года в феврале — марте наступал великий день — супа кухума, день «великой дороги», начиналось паломничество к священным озерам. И соединялись все муиски в братскую семью, и забывали они о старых распрях и кровных обидах. И боги, видя это, также радовались и переставали строить козни друг другу. Всякая вражда и боевые действия прекращались на срок паломничества. Подданные сипы и саке, их союзники и соседи становились участниками праздничного шествия, и длилось оно целых 20 дней. Жители севера начинали паломничество с озера Фукене, а жители юга — с Эбаке.

Долина замков приходила в движение. Везде толпились люди в праздничном убранстве, одни встречались с другими, одаривая друг друга богатыми подарками. Встречи превращались в веселые праздники, желтая сапкуа лилась рекой, и забывали индейцы о строгих предписаниях, которых они придерживались в обычное время. Да, в эти дни боги сквозь пальцы смотрели на нарушения древних запретов. А сколько драгоценных даров бросали ликующие паломники в озерные воды! Сколько лакомств скармливали они рыбам, обитавшим в священных водах, которые ходили там огромными косяками! Однако ловить рыбу запрещалось под страхом смерти. И старались все перещеголять друг друга, чтобы завоевать милость богов и привлечь их на свою сторону. И говорили мне старики, что священные воды с такой радостью принимали в свое лоно людские дары, что обычно спокойная и гладкая их поверхность покрывалась волнами. И чем выше были волны, тем пуще бились сердца людей, ибо значило это, что боги довольны. А когда боги довольны — и человек счастлив.

Но было еще одно, что любили наблюдать наши могущественные боги, — священные бега. Муиски считали, что в беге человек набирается мужества и силы, уподобляется птицам небесным, ближайшим помощникам богов. Один из богов, по имени Чакен, что значило «бегущий», больше всего любил бегать с нами по священным холмам и дорогам, помогая самым выносливым. И мы всегда знали, что рядом с тем, кто первым поднимался на священную вершину, всегда стоял легконогий Чакен.

Так преданны были муиски этому искусству, что обучали ему своих детей с самого нежного возраста, чтобы, возмужав, могли они сравниться с самими богами. Священные бега устраивались на всех празднествах — строили ли новый дом правителю, радовались ли хорошему урожаю, поклонялись ли озерам. Если паломники обнаруживали близ озер святые холмы и пещеры, к ним тоже совершались бега.

Обычно состязались мужчины и девушки группами по шесть человек. Сам правитель намечал крут, которым должны были следовать бегуны. Первого, кто достигал священной вершины, премировали золотой короной, которую он получал право надевать на религиозных церемониях и в битвах. И приносила она ему славу и удачу. Индейцы верили, что войско, в котором сражаются прославленные бегуны, не знает поражения, ибо бегуны были любимцами и избранниками богов. Девушек награждали плащами. Та, которая прибегала первой, получала шесть плащей, вторая — пять, последняя — только один. Победительница получала право носить свои плащи так, чтобы края их подметали за ней землю. И все расступались перед ней, потому что такие женщины считались между нами отмеченными божьей благодатью. Борьба часто была столь ожесточенной, что многие участники умирали, ведь им приходилось пробегать одну-две, а порой и четыре лиги, и при этом без остановки. И бежали они так легко и стремительно, что со стороны казалось, будто они парят над землей. Всех умерших во время священных бегов, а также жертв чересчур обильных возлияний (многих убивала желтая сапкуа) как «святых мучеников» хоронили в пещерах, которые с тех пор становились священными. Покойникам жертвовали плащи, золото, изумруды.

Так проходили 19 дней «великой дороги». Наступал и день двадцатый, самый торжественный. Простые индейцы отправлялись к своим потухшим очагам. Все достойные, от глав маленьких общин до великих вождей и знатных воинов, собирались на священных берегах озера Гуатавиты. Великая змея, которая предвещала голод и болезни людей и смерть правителей, призывала к себе самых лучших своих сыновей, чтобы принять от них жертвенные дары.

День и ночь жгли благовония в огромных жаровнях у самой воды. День и ночь поднимались к небу дымки от курящегося моке, запах которого был так угоден богам. Рано утром на озере появлялись большие плоты. На них плыли жрецы и с молитвами бросали на дно богатые приношения. Каждый из них просил покровительства у женщины-змеи, исполняя пожелания простых людей. Сверкающие изумруды, дорогие бусы и ожерелья, золотые короны медленно и бесшумно исчезали в глубинах озера. Некоторым казалось, будто они слышали, как со стуком распахивались ворота подводного дворца. Это выходила из них прекрасная Фуратена, чтобы полюбоваться на сокровища, которые посылали ей люди. После окончания церемонии начинался трехдневный праздник, которым и заканчивалось паломничество.

Но бывали и другие случаи, когда тот или иной правитель, каждый на своем священном озере, приносил положенные жертвы. Так поступали все властители, если была у них нужда в заступничестве хозяина заветных вод. Только простые индейцы не могли заплывать в эти озера, и они кидали свои приношения прямо с берега, стоя к озеру спиной, ибо опасна была для глаз непосвященных озерная гладь.

Вот почему и в моей земле было принято время от времени нарушать благоговейную тишину озера Гуатавиты. По нескольку раз в году мои предки вверяли себя легкой, зыбкой бальсе, чтобы с ее помощью добраться до середины священных вод и вопросить Фуратену о будущем, ниспослать ей мольбу о богатом урожае, испросить избавления от тяжкого недуга. И так велики были доброта и щедрость женщины в облике змеи, что все наши просьбы она выполняла. И год от года земля ее сыновей и дочерей становилась богаче и обильнее, и росла ее слава у близких и далеких наших соседей.

Давно не принимает жертв прохладное лоно озера Гуатавиты. Когда я покинул свое суровое обиталище, где жил в заточении, долины и горы уже не принадлежали муискам. Мои подданные гуатавитяне были или убиты, или раздарены новым хозяевам. Погиб мой великий предок Парящий орел, и никто не знал, где он захоронил наши сокровища. И хотя я стал правителем, но не мог совершить священного омовения. Однако нельзя было нарушить древний обычай. В ночь перед избранием тихо выплыл я на середину озера. Не было на мне золотого покрова, и не стояли на плоту блюда с богатыми приношениями. И воззвал я к великой Фуратене, чтобы благословила она меня править моим поверженным народом. Но не ответила мне женщина-змея. Покинула свою обитель всемогущая Фуратена. Не могла пережить она горькие страдания своих сыновей и дочерей. Осквернен и опозорен был ее дом. И видели люди, как однажды нечто огромное и темное вынырнуло из озерных вод. И были это извивающиеся кольца огромной змеи. Быстро поплыла она к берегу и вышла на отмель молодой и прекрасной женщиной. Печально было ее лицо, из глаз струились слезы. Последний раз взглянула она на встревоженные волны и обратилась в камень. Из‑под тяжелого его основания вскоре забил звонкий ручей.

Стали приходить к этому камню индейцы, веря, что в нем омертвела Фуратена, бывшая владычица озера. И омывали они лицо ее слезами, чтобы отогнать все несчастья. А еще говорят, что сторожит каменная владычица сокровища подводного дворца. Нет числа этим богатствам. Сам же дворец покоится на золотых сваях, золотые столбы сияют в ограде, золотые щиты и пластины свешиваются с ворот и тихо звенят при движении волн. Змеятся дорожки, выложенные изумрудами, золотыми песчинками вытканы узоры на стенах покоев. А в главном зале на помосте лежат золотые покровы правителей из рода Орлов, всех тех, кого благословляла Фуратена править своим народом. Вот какие драгоценности охраняет от глаз людей хозяйка озера, навечно обратившаяся в береговой камень.

Жадные испанцы давно замыслили добраться до священных недр озера. Первым за это недостойное дело взялся капитан Ласаро Фонте, самый отчаянный воин в отряде генерала Кесады. Как только уехал Кесада в Испанию, Ласаро согнал окрестных индейцев и принялся рыть канаву на берегу озера. Но работа не ладилась. Кто‑то по ночам засыпал все то, что землекопы прокладывали за день. Так и отказался испанец от своей затеи.

Но вскоре нашелся другой стяжатель — недостойный брат генерала Кесады, Эрнан. Всем была известна его жадность до золота. Собрал он своих рабов-индейцев и под страхом смерти заставил их рыть многие рвы и канавы. Хотел он понизить воды озера. Ему удалось достать несколько золотых рыб и птиц, и эта добыча стоила 4 тысячи песо. Однако важные дела вынудили его покинуть озеро, и больше он туда не возвращался. Потом, говорят, его убило небесным огнем, и была это месть великой женщины-змеи.

Но судьба этих нечестивых католиков не стала уроком для других. И вот недавно объявился некто Антонио Сепульведа. Много дней ходил он по берегу, что‑то высматривая и высчитывая. Говорят, он подписал договор с самим испанским королем Филиппом II, и король дозволил ему осушить озеро Гуатавиту. И действительно, согнал испанец множество людей, и принялись они рыть огромную канаву. Вскоре ее заполнили озерные воды. И обнажились прибрежные скалы, дотоле скрытые от глаз людских. Сперва Сепульведа выловил старые башмаки. И все смеялись над ним. Потом в водорослях стали попадаться золотые змейки, орлы, бусы и ожерелья. Всего Сепульведа достал золота на 12 тысяч песо. А однажды сеть принесла маленькую сумку с большим изумрудом. Возликовал испанец и решил провести второй канал, чтобы забраться еще глубже. Но не хватило у него денег на эту работу. И сколько он потом ни копил, сколько ни сквалыжничал, а не по карману оказалась ему эта затея. Так и умер он в нищете, всеми забытый. И снова свершилась воля хозяйки сокровищ владычицы Фуратены.

Как только испанцам стало известно, что были у нас и другие священные озера, принялись они рыскать по их берегам в надежде на легкую добычу. Не всем прошло это даром. Некто Карриага целыми днями нырял в воды Эбаке, сделав себе плот из надутых оленьих шкур. И однажды озеро выбросило его наверх посиневшего, с пустыми глазницами. И говорили индейцы, что хозяин озера взял душу, а тело послал людям в назидание охотникам за индейскими сокровищами. И с тех пор перестали испанцы тревожить озера, опасаясь злой гибели.

На этом кончаю я свое повествование о народе муисков. Такова была его история. И да не забудут ее наши дети и дети наших детей! Пусть знают они свое начало, свои корни и пусть чтут своих славных предков. Об одном жалею я, что не передам моему племяннику и наследнику Диегито священной тотумы, полной золотого песка, дабы мог он совершить желанное омовение. Прервались наши традиции…

Силы изменяют мне. Большой паук уже выткал свою волшебную пелену в углу моего дома. Пора готовиться в далекий путь, в другую жизнь. Демон смерти Гуахайоке призывает старого индейца. Меня похоронят по христианскому обычаю, предадут мое тело бренной земле без украшений, жен и верных слуг. Не возложат на веки мои изумруды, чтобы светили они мне в дальней дороге. Но недаром я кормил паука его любимыми яствами. Будет душа моя плыть в паутинном челне. Он доставит меня в край, где я снова стану тем, кем был в далекие времена, и воссоединюсь с моими предками.

Я, дон Хуан де Гуатавита, говорю всем — оставайтесь, я ухожу в страну вечной радости. Все, что поведал я, — чистая правда, и пусть страшный гнев богов обрушится на тех, кто добавит к моей повести хоть одно слово лжи.

 

ПОПОЛЬ-ВУХ

Пер. Р. Кинжалова