Северная Корея: вчера и сегодня

Ланьков Андрей Николаевич

Что мы знаем о Северной Корее? Что знает подавляющее большинство российских граждан об этой стране, которая расположена по соседству и даже имеет с нами небольшую общую сухопутную границу? Пожалуй, не будет преувеличением сказать, что почти ничего.

Несмотря на известные трудности, автору удалось побывать в КНДР и провести там без малого год. Объединив полученные впечатления от поездки и результаты работы с обширными архивными материалами по истории Северной Кореи, автор написал книгу, в которой читатель впервые может познакомиться с непредвзятой историей КНДР.

(Примечание составителя файла: обложка взята из издания 2005 года.)

 

Андрей Ланьков

Северная Корея: вчера и сегодня

 

КРАТКОЕ ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

Предлагаемая вашему вниманию книга вышла в 1995 году в издательстве «Восточная литература» (бывш. Главная Редакция Восточной литературы издательства «Наука»). Тираж у нее был обычный для наших бурных дней — 700 экземпляров, поэтому для большинства интересующихся Северной Кореей читателей она к сожалению осталась недоступной.

После выхода книги в свет я продолжал заниматься историей Северной Кореи и, разумеется, накопил немало нового материала, а также обнаружил ряд неточностей в издании 1995 года. В 1997–1999 годах, во время работы над новой книгой по истории Северной Кореи (уже на английском языке), я время от времени возвращался к старой рукописи и в результате сделал в ней довольно много изменений, с которыми хотелось бы ознакомить читателей. Поскольку по финансовым соображениям о переиздании книги речи идти не может, то лучшим выходом из положения стал Интернет. Сеть сделала возможным и использование иллюстраций.

 

1. ОТ АВТОРА

Что мы знаем о Северной Корее? Что знает подавляющее большинство российских граждан об этой стране, которая расположена совсем по соседству и даже имеет с нами небольшую (всего 14 км) общую сухопутную границу? Пожалуй, не будет преувеличением сказать, что почти ничего. До середины 80-х гг. советские газеты и журналы писали о КНДР мало и почти исключительно в комплиментарном стиле, лишь иногда позволяя себе намеки на реальное положение дел. Нельзя сказать, чтобы читатели так уж верили этим хвалебным сообщениям. Само низкое качество северокорейской пропаганды приводило к тому, что любой советский человек, в руки которого попадал вышедший в КНДР журнал или книга, начинал относиться к этой стране с немалой иронией. Трудно ведь было воспринять всерьез те написанные на ломанном русском языке панегирики в честь Ким Ир Сена и его сына-наследника Ким Чжон Ира, коими заполнялись страницы подобных изданий. Тем не менее, никакой серьезной информации о том, что же в действительности происходит в Северной Корее, советский читатель не получал. После 1991 года ситуация изменилась, но не так сильно, как может показаться на первый взгляд. На смену былому комплиментарному стилю пришло огульное высмеивание Северной Кореи. Нельзя не признать, что оснований для всяческих шпилек и подколов северокорейская действительность дает немало. Однако журналистское зубоскальство — не лучший способ понять, что происходит в этой стране.

Конечно, изучать Северную Корею довольно сложно. Причина этого ясна — сам характер северокорейского общества, политика информационной самоизоляции, проводимая северокорейскими властями. Северная Корея до сих пор в очень большой степени остается замкнутой страной, страной-отшельником. Иностранцев в Корее очень мало, а положение их — весьма своеобразное, ибо они изолированы от местного населения, наверное, много больше, чем в любой другой стране. Корейские газеты и журналы заполнены патетическими речами, славящими сверхчеловеческую мудрость Вождя-отца и Руководителя-сына, но практически не отражают реальную жизнь страны. Корейские публикации на исторические темы также посвящены исключительно прославлению Вождя и, вдобавок, полностью фальсифицированы, так что описание одних и тех же событий может кардинально меняться каждые несколько лет. Даже самая безобидная статистика строго засекречена, а умышленное искажение того немного, что-таки публикуется, очевидно даже неспециалисту.

Автору этих строк в 1984–1985 гг. удалось побывать в КНДР и провести там без малого год. Увиденное там заинтересовало меня настолько, что с тех пор я стал собирать материалы по северокорейской истории, а примерно с 1987 г. начал более основательно заниматься проблемами прошлого и настоящего этого государства. За это время автором был написан ряд статей и книга (изданная на корейском языке в Сеуле и впоследствии переведенная в Японии), посвященные северокорейской проблематике. Настоящее издание — это попытка свести наиболее интересные из этих статьей воедино, чтобы сделать их более доступными для интересующихся Северной Кореей читателей.

В этот сборник вошло 9 статей по проблемам истории и современного положения Северной Кореи, изначально для самых разных советских и зарубежных изданий. Однако этот сборник — отнюдь не автоматическая перепечатка ранее написанных рукописей, все вошедшие в него статьи подверглись тщательной переработке и существенному расширению, общий объем их увеличился примерно в полтора раза. В то же время из статей убрана часть повторений, а рассказы о событиях, которым полностью или частично посвящены другие статьи, по возможности удалены или сокращены. Однако некоторые из повторов все-таки оставлены в статьях. Сделано отчасти из-за того, что без этого многие статьи потеряли бы внутреннюю связность, а отчасти — для того, чтобы читатель мог знакомиться со статьями сборника не подряд, а выборочно, так как он сочтет удобным или нужным, для чего необходимо, чтобы каждая отдельная статья сохраняла определенную долю самостоятельности.

Главной проблемой, встающей перед историком, пытающимся заниматься прошлым и настоящим Северной Кореи, является, конечно, хроническая нехватка надежных источников. КНДР — страна абсолютной, всеохватывающей секретности, СССР сталинского периода по сравнению с ней — едва ли не открытое общество. Публикуемые там материалы по новой и новейшей истории заведомо скудны и полностью фальсифицированы в угоду политическим потребностям минуты. Разумеется, смешно говорить о какой-либо архивной работе в условиях современной Северной Кореи. Вопреки общепринятым представлениям, не лучшим образом обстоят дела и с бывшими советскими архивами. Хорошо известно, что в начале 1990-х их с большими фанфарами открыли для исследователей, но куда меньше людей знает, что в середине 1990-х процесс раскрытия архивов был сначала приостановлен, а потом — без лишнего шума повернут вспять. Тем не менее, автору удалось добыть немало новых архивных документов, которые широко используются в данной книге. Немалую роль сыграли и интервью с участниками событий — дипломатами, военными, политэмигрантами, многие из которых живут в России и иных республиках бывшего СССР.

Большое значение имеют также и публикации северокорейской и советской прессы. Зачастую, несмотря на все содержащиеся в них умолчания, они содержат любопытный материал. Порою весьма важны даже не сами факты, а манера их подачи, нюансы в стиле изложения, которые зачастую более значимы, чем сама передаваемая информация. Наконец, при подготовке статей огромную помощь оказали уже опубликованные исследования по Северной Корее, принадлежащие перу как советских/российских, так и зарубежных (японских, американских и южнокорейских) исследователей.

В заключение хочется подчеркнуть, что серьезное изучение Северной Кореи только начинается. По сути все, что делается и будет еще сделано до падения кимирсеновского режима и Объединения страны, следует считать заведомо предварительной работой, которая только подготавливает настоящие исследования, от начала которых нас отделяет еще немалое время. Тем не менее, нужна и эта черновая работа, ибо без нее будет трудно разобраться в том материале, который окажется в распоряжении ученых после Объединения страны.

Настоящая книга — это лишь промежуточный этап работы, которая только начинается, поэтому автор надеется на то, что читатель будет помнить об этом обстоятельстве, о предварительном, получерновом характере предлагаемых его вниманию материалов, и проявит при их оценке определенную снисходительность.

***

Наконец, автору хотелось специально обратиться к тем участникам описываемых событий, в руки которых попадет эта книга: если у Вас есть какие-то замечания и поправки, если Вы хотите что добавить или Вы с чем-то не согласны, пожалуйста, пишите. Сейчас еще не поздно восстановить картину многого из того, что происходило в Корее 1940-50-х гг., эти события не должны быть забыты, и огромную помощь в этом могут оказать именно воспоминания их участников. Автор очень надеется на помощь и содействие своих будущих читателей в дальнейших исследованиях.

 

2. СЕВЕРНАЯ КОРЕЯ 1945–1948 ГГ.: РОЖДЕНИЕ ГОСУДАРСТВА

Вот уже 46 лет на территории Корейского полуострова существуют два государства — Корейская республика на Юге и КНДР на Севере. Раскол Кореи и поныне остается одной из самых сложных проблем АТР, источником постоянной политической нестабильности в этом обширном регионе. Истоки нынешней сложной ситуации следует искать в событиях первых послевоенных лет, когда при прямой поддержке США и СССР в двух частях Корейского полуострова возникли два независимых и враждебных друг другу государства. В настоящей статье автору хотелось бы остановиться на тех событиях, что происходили на Севере Корейского полуострова в 1945–1948 гг. и предшествовали провозглашению КНДР. Главная наша цель — проследить, как формировался северокорейский государственный и партийный аппарат, как на Севере Корейского полуострова было создано «государство народной демократии».

***

Для Советского Союза война на Дальнем Востоке началась 9 августа, а уже вечером 11 августа, на исходе второго дня боев, части 25 армии пересекли китайско-корейскую границу в районе Кенхына. В течение нескольких последующих дней сопротивление японских гарнизонов к северу от 38-й параллели было подавлено. 15 августа японское командование объявило о капитуляции своих войск в Корее, хотя локальные столкновения с отдельными японскими частями и подразделениями, не подчинившимися приказу о капитуляции, продолжались еще несколько дней.

Почти все боевые действия на территории Корейского полуострова вели части 25-й армии 1-го Дальневосточного фронта. Поэтому нет ничего удивительного в том, что именно на эту армию и была возложена задача установления контроля над занятой территорией и создания там временной оккупационной администрации. 10 августа, то есть накануне начала боевых действий в Корее, в состав 25-й армии входили 17-й, 39-й и 88-й стрелковые корпуса, 386-я и 393-я стрелковые дивизии, и 10-й механизированный корпус, а также ряд других частей.  Командующим 25-й армией был генерал-полковник И. М. Чистяков, членом военного совета — генерал-майор Н. Г. Лебедев. В апреле 1947 года командующим армией вместо И. М. Чистякова был назначен генерал-лейтенант Г. П. Коротков. Из этих генералов, однако, северокорейскими делами всерьез занимался один Н. Г. Лебедев — профессиональный политработник, умный, энергичный, с большим вкусом к политической деятельности.

Кроме Н. Г. Лебедева, в первые годы после войны огромную роль в корейских делах играли еще два человека: прибывший в Корею в октябре 1945 года генерал-майор Андрей Алексеевич Романенко, который стал главой Советской гражданской администрации, и генерал-полковник Терентий Фомич Штыков, Член Военного Совета 1-го Дальневосточного фронта, который с первых же дней советской оккупации находился в Пхеньяне и оказывал определяющее влияние на выработку всех важнейших политических решений советских властей, равно как и на их проведение в жизнь. Фактически именно он являлся реальным высшим руководителем Северной Кореи в 1945–1947 гг. Это его назначение определялось причинами как формальными — он был старше по званию и должности, чем все остальные действовавшие в Корее советские генералы, так и неформальными — до войны Т. Ф. Штыков был крупным партийным функционером, работал в Ленинграде вторым секретарем обкома и был тесно связан с А. А. Ждановым, который в первые послевоенные годы занимал одно из высших мест в советской партийно-правительственной иерархии.

Вообще говоря, биография Т. Ф. Штыкова была достаточно типична для советских руководителей «сталинского призыва». Родился Штыков в 1907 г. в крестьянской семье. Подобно многим своим сверстникам, он отправился в город в поисках лучшей жизни, и вскоре стал рабочим на одном из ленинградских заводов. Там он вступил в партию (в 1929 году) и вскоре стал профессиональным партработником. К 1938 г. Т. Ф. Штыков, которому тогда был всего 31 год, уже занимал немалый пост второго секретаря Ленинградского обкома. К 1945 году войны Т. Ф. Штыков был генерал-полковником, то есть имел высшее звание, на которое в те времена только мог рассчитывать политработник (кроме него, во всей Советской Армии к концу войны такое звание имели всего лишь три политработника). Через Т. Ф. Штыкова осуществлялась прямая связь между советскими властями в Пхеньяне и высшим советским руководством — Ждановым и даже Сталиным в Москве. Наконец, большую роль в советской администрации играли 3 человека, о биографии которых известно очень мало: А. М. Игнатьев, Г. М. Баласанов, Г. Ф. Шабшин (Куликов). Баласанов и Куликов были сотрудниками советских разведывательных служб, а полковник А. М. Игнатьев занимался в основном проблемами корейских коммунистов и был ключевой фигурой в создании северокорейского партийного аппарата, «крестным отцом» Трудовой партии Кореи.

Заметная роль в советской политике в Северной Корее принадлежала и группе сотрудников 7-го отдела Политуправления 25-й армии. В советской армии «7-е отделы» занимались пропагандой на войска и населения противника, а случае оккупации той или иной территории советскими войсками именно они обычно отвечали за поддержание контактов с местными властями. В большинстве своем эти люди имели неплохое образование, и неплохо разбирались в местной политике. Из этих офицеров следует упомянуть Г. К. Меклера и В. В. Ковыженко (последний был по образованию японистом).

Вообще говоря, в первые послевоенные годы советская политика в Корее определялась в основном местными военными властями. Конечно, важные решения утверждались ЦК, однако в целом решающую роль в стране играли военные. Порою высшие партийные инстанции сами не имели достаточной информации о положении дел в Северной Корее. В 1948 г. сотрудники международного отдела ЦК даже официально жаловались Суслову на то, что военные власти и «аппарат политического советника» (то есть местное представительство МГБ) плохо информируют Москву о происходящих в Корее событиях.

Нетрудно заметить, что среди тех людей, которые волею обстоятельств в конце лета 1945 года оказались вершителями судеб Северной Кореи не было никого, кто до этого занимался бы вопросами международных отношений и внешней политики, не говоря уж о проблемах Кореи и стран Дальнего Востока. Насколько автор может судить из проведенных им бесед и доступных ему документов, 25-я армия готовилась к предстоящим действиям в Корее, рассматривая их как чисто военную операцию, в то время как политический ее аспект полностью игнорировался. Похоже, что так же обстояло дело и на более высоком уровне. Состояние советского практического корееведения к 1945 году было плачевным. До войны решающую роль в выработке советской политики по отношению к Корее (надо сказать, довольно пассивной) играл аппарат Коминтерна и те, довольно многочисленные, специалисты из числа советских корейцев, которые тогда работали в армии, разведке, внешнеполитических ведомствах. Однако в 1937 г. все советские корейцы были насильно выселены с Дальнего Востока. Партийные работники и военные корейского происхождения были в своем большинстве арестованы и погибли в тюрьмах. Одновременно была почти полностью разгромлена Корейская секция Коминтерна, уцелело лишь несколько человек, находившихся в это время на нелегальной работе в самой Корее, Манчжурии и Японии. Масштабные расправы прошли и в соответствующих отделах разведывательных служб, также в значительной части состоявших из советских корейцев. Поскольку тогда Корея находилась под властью Японии, всем им, как легко можно догадаться, было предъявлено обвинение в шпионаже в пользу Японии. Спастись смогли только единицы, да и то лишь в результате чрезвычайно счастливого стечения обстоятельств.

Несколько больше повезло тем, кто был подальше от особо опасных в те годы военно-политических проблем: партийным функционерам, администраторам, педагогам, научно-техническим специалистам. Кое-кто из них избежал расправы, и даже после переселения, уже в Средней Азии, продолжал занимать достаточно заметные посты. Многие из них впоследствии работали и в Корее, сыграли свою (зачастую немалую) роль в ее истории, но в первые месяцы после Освобождения никого из этих людей там еще не было. Правда, в составе советских войск было некоторое количество военнослужащих, корейцев по национальности. По большей части это были те корейцы, что к моменту переселения 1937 года жили вне Дальнего Востока, избежали статуса спецпереселенцев и в силу этого могли служить в армии. Однако мне не попадалось свидетельств о том, что кто-то из них привлекался советским командованием для решения сколь-нибудь серьезных политических вопросов. В отдельных случаях они могли быть переводчиками — и не более того. Похоже, что когда 25-я армия вступила на территорию Северной Кореи, в ее составе не было ни одного квалифицированного специалиста по этой стране. Отсутствовали даже и переводчики с корейского: армия готовилась воевать с японцами и корейский фактор вообще не принимался всерьез. В ходе подготовки к корейской кампании эта страна рассматривалась как театр военных действий, а не как арена будущих политических схваток. Фактически руководители 25-й армии почти ничего не знали о той стране, полновластными правителями которой они, почти неожиданно для себя, вдруг оказались.

Показательно, что даже важнейшее политическое решение — поручить оккупацию Кореи частям 25-й армии — было принято, как можно понять из воспоминаний ее командира И. М. Чистякова, только около 25 августа, то есть уже после окончания боевых действий. В этот день командующий 1-м Дальневосточным фронтом маршал К. А. Мерецков вызвал И. М. Чистякова и, сообщив ему об этом решении, предложил на выбор два возможных места будущей дислокации штаба: Хамхын и Пхеньян. И. М. Чистяков выбрал Пхеньян. Возможно, это полуслучайное решение предопределило положение будущей северокорейской столицы. Надо сказать, что чем бы ни руководствовался И. М. Чистяков в своем выборе (скорее всего, решающую роль сыграли чисто военные соображения), но с позиций сегодняшнего дня он представляется достаточно удачным: из всех городов, оказавшихся в советской зоне оккупации, Пхеньян был не только крупнейшим, но и одним из старейших. Вдобавок, этот город являлся и одной из исторических столиц Кореи, что также отчасти придавало некоторую легитимность разместившемуся там правительству. Однако, повторяем, И. М. Чистяков тогда вряд ли был осведомлен обо всех этих деталях.

Говоря о деятельности советских властей на территории Северной Кореи за весь период от их освобождения страны и до провозглашения КНДР, следует иметь в виду, что стоявшие перед ними задачи можно было разделить на две взаимосвязанные, но все-таки весьма отличающиеся друг от друга группы: экономические и политические.

В экономическом отношении советские власти должны были поддерживать функционирование северокорейской экономики, обеспечивать потребности населения в продовольствии и товарах первой необходимости, организовать проведение неотложных восстановительных работ и поддержание общественного порядка. Это было непростая задачей. Отступая, японцы нанесли корейской экономике огромный ущерб. По подсчетам советского командования, неоднократно цитировавшихся в советских публикациях, из существовавших к тому времени на территории Северной Кореи 1034 мелких и средних предприятий были выведены из строя 1015. Кроме того, большинство среднего и практически весь высший технический персонал состоял из японцев, которые либо выехали из страны к моменту вступления туда советских войск, либо не собирались в ней оставаться и в буквальном смысле слова «сидели на чемоданах».

Необходимо было и навести порядок, не в последнюю очередь — среди собственных солдат. Как ни прискорбно, но поведение советских войск в начальный период оккупации было далеко не образцовым. Многочисленные свидетели отмечают, что первые дни пребывания советских частей в Корее ознаменовались рядом, мягко говоря, неприятных происшествий, и что мародерство со стороны советских солдат было если и не массовым, то весьма распространенным явлением. Эти обвинения вполне можно было бы считать тенденциозными и продиктованными пропагандистскими соображениями, если бы они не исходили частично и от тех, кто относился к Советскому Союзу и к его корейской политике достаточно доброжелательно. Автору этих строк во время его бесед с пожилыми корейцами приходилось и самому слышать о случаях мародерства со стороны советских войск в первые недели оккупации. Однако решительные меры, принятые советским командованием уже в сентябре, позволили восстановить порядок среди своих войск.

Главными задачами для советского руководства являлись, конечно, политические. Советское командование должно было провести то, что в западной и южнокорейской литературе довольно метко называется или «коммунизацией» страны, то есть обеспечить приход к власти того режима, который бы в наибольшей степени устраивал советское руководство. Было бы преувеличением считать, что у советских оккупационных с самого начала имелся какой-то план или программа действий. Возможно, что поначалу Москва не исключала того, что оккупация Кореи будет только кратковременной. Однако начиналась Холодная война. Логика глобальной конфронтации, равно как и стремление «помочь прогрессивным силам», не оставляли творцам советской политики особого выбора: уже к началу 1946 г. стало ясно, что и интересы Советского Союза, и «прогресса» (как их понимали тогда в СССР) требовали создания в Северной Корее просоветского режима. Корея всегда воспринималась как потенциальный плацдарм для атаки на Советский Союз со стороны Японии. После 1945 г. Япония превратилась в передовую американскую базу, и это сделало создание «защитного буфера» в Северной Корее весьма актуальным. Разумеется, Советский Союз не возражал бы и против установления дружественного (желательно — коммунистического) правительства на всем Корейском полуострове. Однако было ясно, что США вряд ли допустят подобного поворота событий. Посему Советский Союз уже зимой 1945/46 гг. приступил к созданию сепаратного северокорейского правительства. Справедливости ради надо отметить, что и американские власти на Севере занимались примерно тем же самым, и примерно в такие же сроки.

Итак, главной целью советской политики было создание дружественного СССР режима. Строго говоря, такой режим вовсе не обязательно должен был быть коммунистическим и, уж тем более, не было особой надобности копировать тогдашние советские порядки с той тщательностью, с которой это делалось во всех странах, оказавшихся под советским контролем после победы СССР во Второй мировой войне. Однако в большинстве этих государств советская сталинская политическая и экономическая система оказалась скопированной вплоть до мелочей. Особой политической необходимости в этом не было, но само это копирование вполне объяснимо. Во-первых, те, кто реально отвечал за проведение советской политики в оккупированных странах, сами считали советскую систему чуть ли не венцом творения, а в ее наибыстрейшем утверждении во всех концах Земли видели кратчайший путь к достижению всеобщего процветания. Возможно, что не все они были искренни, но выражать какие-либо сомнения на сей счет было делом весьма опасным. Во-вторых, главной опорой советских войск почти повсюду становились местные коммунисты, для которых Советский Союз служил недосягаемым идеалом, а все существовавшие там формы политической и общественной организации — безусловно образцовыми и находящимися вне критики. Порою местные коммунисты были, так сказать, «большими католиками, чем папа римский», и копировали московские образцы даже более ревностно, чем хотелось их советским советникам.

Ситуация в Корее не была чем-то уникальным. Похожее положение существовало не только в Корее, но и во многих других государствах, оказавшихся к концу войны под контролем советских вооруженных сил. Однако обстановка, сложившаяся в Корее к 1945 г., во многом отличалась от той, что существовала в странах Восточной Европы. Во всех странах Восточной Европы к моменту прихода туда советских войск уже существовали местные коммунистические партии. В некоторых странах они представляли из себя немалую силу, в других же были малочисленны, но существовали они везде. Поэтому в Восточной Европе при осуществлении политики «советизации» советское военное и политическое руководство опиралось преимущественно на местных коммунистов и их организационные структуры. В Корее на первых порах это было почти невозможно. Коммунистическое движение в Корее было очень слабо и, вдобавок, почти не имело связей с СССР. Компартия Кореи, созданная в 1925 г., еще в 1928 г. была распущена специальным решением Исполкома Коминтерна. Причиной этого необычного шага стали раздиравшие партию фракционные распри. Немногочисленные разрозненные коммунистические группы существовали в глубоком подполье в тридцатые годы, но почти все они действовали в южной части страны. Влияние коммунистов в Северной Корее было незначительным, подавляющему большинству народа местные коммунистические лидеры были абсолютно неизвестны. Куда большим авторитетом пользовались правые националисты, но и они не представляли из себя серьезной сплоченной политической силы. В силу этого советским властям пришлось создавать себе искусственную опору. Они не могли ограничиваться поддержкой местных коммунистических групп, но был вынуждены активно формировать эти группы сами. Одновременно, советские власти старались достичь взаимопонимания с местными националистами, которых поначалу казалось возможным привлечь на свою сторону.

Главным и общепризнанным лидером националистов на Севере в 1945 г. был Чо Ман Сик, которого в то время часто называли «корейским Ганди». Чо Ман Сик родился в 1882 г., в детстве получил традиционное конфуцианское образование, но позднее перешел в христианство. Он закончил юридический факультет японского Университета Мэйдзи, в Пхеньяне же он работал директором школы и активно участвовал в националистическом движении, решительно выступая за ненасильственное сопротивление колонизаторам. В двадцатые годы Чо Ман Сик стоял у истоков движения за экономическое самоусиление, был руководителем ряда крупных националистических организаций. Особую известность он приобрел во время войны, когда японские власти попытались заставить корейцев сменить свои традиционные фамилии на японские. Чо Ман Сик демонстративно отказался это сделать.

В момент, когда стало известно о капитуляции Японии, Чо Ман Сик находился вне Пхеньяна, но получив это известие, он тут же прибыл в город и днем 17 августа сформировал там орган местного самоуправления, который стал называться Южнопхенанским комитетом по подготовке независимости. Произошло это с молчаливого согласия японской администрации. Японцы понимали неизбежность ухода из Кореи и стремились обеспечить максимально возможную стабильность на те несколько дней, которые должна была занять эвакуация. В составе Комитета была 9 отделов (общий, охраны общественного порядка, пропаганды, просвещения, экономики, финансов, повседневной жизни, местного управления и иностранных дел). Кроме самого Чо Ман Сика, в Комитет поначалу входило двадцать человек, в большинстве своем представлявших различные националистические организации. Только трое его членов были коммунистами: Ли Чу Ен (зав. общим отделом), Хан Чэ Док (зав. отделом пропаганды) и Ким Кван Чжин (без конкретного поручения). В то же время за бортом этого административного органа казались наиболее влиятельные деятели северокорейского коммунистического подполья того времени: Хен Чун Хек, Ким Ен Бом и Пак Чон Э. Как отмечает Э. ван Ри, это слабое, по сравнению с Сеулом, представительство коммунистов в самодеятельных органах местного самоуправления в целом отражало реальную особенность политической ситуации в Пхеньяне: заметно большее, чем в Сеуле, влияние правых сил. В свете последующих событий это может показаться парадоксальным, но Пхеньян в августе 1945 г. был оплотом правых, в то время как в Сеуле коммунисты тогда были если не ведущей, то очень заметной политической силой.

Пхеньянский комитет не был уникальным явлением: в течение второй декады августа подобные органы корейского самоуправления возникать повсеместно, как на Севере, так и на Юге Кореи. Иногда это происходило под контролем, а то и по прямой инициативе советских военных (в Наджине, Унги, Чхонджу и иных портах восточного побережья), чаще — совершенно самостоятельно, в условиях образовавшегося после ухода японцев вакуума власти, а временами — даже параллельно с еще продолжавшей функционировать колониальной администрацией. Вне зависимости от конкретных обстоятельств своего возникновения, эти комитеты появлялись достаточно спонтанно и пользовались широкой народной поддержкой. Во главе их обычно становились авторитетные деятели националистического движения, но и влияние коммунистов там было, особенно на Юге, достаточно заметным. На первых порах эти органы местного самоуправления носили самые разные названия: «комитеты по подготовке к восстановлению государственности», «комитеты обеспечения порядка», «национальные административные комитеты» и. т. д. Однако вскоре, с сентября, за ними окончательно закрепилось наименование «народные политические комитеты». В южнокорейской историографии принято считать, что это название было введено в обиход советским властями. Видимо, так оно и было, очень уж слово «народный» было популярно в советском политическом лексиконе тех лет («народная демократия», «народная армия» и т. п.), но нельзя полностью исключить и того, что первым этот термин употребил кто-то из корейских коммунистов, а уж потом понравившееся название закрепили за всеми вновь образующимися органами самоуправления. С октября 1945 г. народные политические комитеты стали именоваться просто «народными комитетами».

Как только 26 августа в Пхеньян, ставший временной столицей Северной Кореи, прибыл штаб 25-й армии, депутация Южнопхенанского комитета по подготовке независимости встретилась с советским командованием. Сначала члены Комитета попытались установить контакт с самим И. М. Чистяковым, но тот от обстоятельной беседы уклонился. Как сам он написал в своих воспоминаниях: «После короткого разговора я понял, что проблем тут так много, и они так сложны, что без товарищей из Военного Совета нам… не обойтись». Скорее всего, профессиональный военный И. М. Чистяков решил не связываться с чисто политическими делами, которые по тем суровым временам могли казаться и достаточно небезопасными. Поэтому он перепоручил контакты с северокорейцами своему комиссару Н. Г. Лебедеву. На встрече, состоявшейся 28 или 29 августа, произошла беседа члена Военного Совета 25-й армии Н. Г. Лебедева с представителями Комитета по подготовке независимости, носившая ознакомительный характер. На ней руководители Комитета обратились к советскому командованию с просьбами о помощи в решении текущих дел, состоялось взаимное знакомство.

В ряде западных и южнокорейских работ содержится иная версия того, что произошло тогда: утверждается, что на встрече присутствовал генерал И. М. Чистяков, который потребовал изменить состав Комитета и ввести в него коммунистов. Судя по всему, здесь существуют определенные неточности. С большой долей уверенности можно утверждать, что И. М. Чистяков вовсе не участвовал во встрече 29 (28?) августа. Об этом вполне определенно говорил и он сам (в своих мемуарах), и Лебедев (в беседах со мной). Оснований не верить им в данном случае нет никаких: они могли бы умолчать о том, что произошло на встрече, но не самом участии в ней Чистякова. Сомнительно и предположение Э. ван Ри о том, что в действительности заявление И. М. Чистякова о необходимости введения в состав Комитета коммунистов могло быть сделано им во время его первой встречи с членами Комитета, ибо к тому времени у И. М. Чистякова совсем не было никакой информации о том, что происходит в стране, да, вдобавок, надо учесть и его откровенное нежелание «лезть в политику», которое достаточно хорошо чувствуется даже в мемуарах. Скорее всего, заявление с требованием преобразовать Комитет по подготовке к восстановлению государства в Народный комитет и провести в связи с этим изменения в его составе было сделано от имени советского командования (очень возможно, что даже от имени И. М. Чистякова), но не лично им, а кем-то другим, вероятнее всего — Н. Г. Лебедевым. Не исключено также, что это требование было высказано не во время встречи 29 августа, а несколько позднее, в первых числах сентября. Косвенным подтверждением последнего предположения служит то обстоятельство, что ни Н. Г. Лебедев, ни И. М. Чистяков, говоря о встрече 29 (28?) августа, не упомянули преобразование комитета среди обсуждавшихся на ней вопросов.

В то же время первая встреча с членами Комитета дала Лебедеву возможность поближе приглядеться к ним. Чо Ман Сик произвел на Н. Г. Лебедева особо неприятное впечатление. Это отношение чувствуется и в его докладе И. М. Чистякову, который впоследствии тот сам привел в своих воспоминаниях, чувствовал его и автор этих строк во время своих бесед с Н. Г. Лебедевым. Вот как, например, передает И. М. Чистяков слова Н. Г. Лебедева о поведении Чо Ман Сика: «Во время беседы Чо Ман Сик сидел в кресле неподвижно, с закрытыми глазами. Можно было подумать, что он спит. Лишь изредка, молча, еле заметно Чо Ман Сик кивал головой в знак согласия или качал головой, возражая. Вел он себя как старший по возрасту среди присутствовавших, видимо, полагая, что чем меньше будет говорить, тем выше будет его авторитет». Поведение Чо Ман Сика было вполне понятно и обычно для любого высокопоставленного пожилого корейца, будучи главой делегации и, до некоторой степени, всей местной администрации, он, в соответствии с вековыми корейскими стереотипами, мог и даже должен был вести себя только так. Однако подобное поведение не могло вызвать симпатий у советских офицеров, привыкших к иному стилю отношений.

Тем не менее, на первых порах советская администрация не оставляла надежды привлечь на свою сторону Чо Ман Сика, который, как было ясно всем, являлся на тот момент самой популярной политической фигурой в Пхеньяне. Осенью 1945 г. советские офицеры неоднократно встречались с лидером северокорейских националистов и пытались уговорить его встать во главе формирующейся северокорейской администрации, но все эти переговоры шли очень трудно. Человек весьма правых взглядов, с неприязнью относившийся к коммунистам, Чо Ман Сик если и был согласен сотрудничать с советскими властями, то только на своих, довольно жестких, условиях, которые предусматривали, в первую очередь, сохранение за ним немалой автономии. Тем не менее, именно Чо Ман Сик был поставлен во главе «Административного бюро 5 провинций» — временного органа самоуправления на территории Северной Кореи, об организации которого было объявлено 8 октября 1945 г. на организованной советскими властями встрече представителей народных комитетов 5 провинций Северной Кореи. Создание этого органа было примечательно еще и потому, что оно являлось первой советской попыткой сформировать своего рода северокорейское «протоправительство».

Предпринимавшиеся на первых порах попытки привести к власти в Пхеньяне человека, не слишком тесно связанного с коммунистическим движением, имели под собой определенные основания как доктринального, так и практического характера. Во-первых, развертывающиеся тогда на Севере процессы рассматривались как «народно-демократическая», а не «социалистическая» революция. Считалось, что она должна была решать лишь национальные и общедемократические задачи, и таким образом создать условия для перехода к собственно социалистическим преобразованиям. Поэтому во главе режима на данном этапе было предпочтительнее иметь деятеля националистического направления, хотя и «прогрессивного». Во-вторых, советскому командованию приходилось учитывать, что влияние коммунистов, особенно на Севере, было невелико. Поэтому представлялось весьма желательным опереться на авторитет Чо Ман Сика и других известных националистических лидеров и попытаться работать с ними. Поэтому в Северной Корее, как и в некоторых странах Восточной Европы, советские власти взяли курс на создание коалиционного режима, в котором коммунисты играли бы заметную роль, но все равно действовали бы в тесном сотрудничестве с «прогрессивными» националистами. Такой режим мог стать переходом к чисто коммунистическому режиму (именно в таком качестве он, скорее всего, и мыслился), однако этот переход мог занять не один год.

Одновременно с попытками создать какие-то зачатки новой, просоветски ориентированной местной власти, советское военное командование занялось и организацией собственного аппарата управления. На первых порах представителями советского командования на местах были военные коменданты, но они в своем подавляющем большинстве были кадровыми офицерами и ни по своему опыту, ни по подготовке никак не подходили для решения многочисленных и весьма сложных политических и хозяйственных задач. Поэтому в начале октября была создана Советская Гражданская Администрация, которая взяла на себя все текущее управление хозяйственной и политической жизнью Северной Кореи. Официально Советская Гражданская Администрация, которую мы далее будем сокращенно именовать СГА, была создана 3 октября 1945 г. Ее руководителем был назначен А. А. Романенко, но вся ее деятельность протекала под постоянным личным контролем Т. Ф. Штыкова. Несмотря на свое название, Советская Гражданская Администрация была чисто военной организацией, все ее сотрудники были кадровыми офицерами Советской Армии. В тех случаях, когда СГА требовались специалисты (например, переводчики с корейского), их находили в СССР, потом призывали в армию, и уже только после этого, в качестве военнослужащих, отправляли в Северную Корею.

15 ноября в СГА были созданы 10 департаментов, которые должны были взять на себя руководство различными сферами жизни Северной Кореи и играть роль квази-министерств. Это были департаменты промышленности, транспорта, связи, финансов, земли и леса, торговли и заготовок, здравоохранения, просвещения, юстиции и полиции, просвещения. Как пишет в своих воспоминаниях Б. В. Щетинин, сам активно участвовавший в создании СГА, количество служащих в каждом департаменте колебалось от 7 до 50. Это были почти исключительно корейцы, хотя в особых случаях допускалось и использование старых специалистов-японцев. Разумеется, отбор на службу проводили советские офицеры, которые исходили в первую очередь из того, казался ли кандидат им «прогрессивно и демократически настроенным» или нет. Важно, что, по словам Б. В. Щетинина, «департаменты были наделены правами издавать приказы и распоряжения, обязательные для всех провинциальных народных комитетов». Таким образом, органы местной самодеятельной администрации оказались в прямом директивном подчинении у советских оккупационных властей, стали как бы их представителями на местах.

Однако советское командование довольно быстро убедилось, что блок с местными националистами создать не удается. Чо Ман Сик пытался использовать свое положение для того, чтобы проводить свою линию, которая все чаще и чаще противоречила планам советских властей. В обстановке нарастающих противоречий советским властям пришлось заняться поиском новых политических комбинаций. Впрочем, к концу сентября 1945 года положение на северокорейской политической сцене существенно изменилось: на ней появились новые силы. С конца августа в Пхеньян из-за границы стали приезжать советские корейцы и жившие в эмиграции корейские коммунисты.

С начала осени 1945 г. военкоматы в советской Средней Азии стали мобилизовывать советских корейцев (главным образом тех, кто занимал более или менее заметное положение, имел неплохое образование и считался «политически грамотным») и отправлять их в Пхеньян, в распоряжение штаба 25-й армии. Кроме этого, военные приступили к поискам тех советских корейцев, которые в то время уже служили в Советской Армии. Они также отправлялись в Пхеньян. Первая группа советских корейцев прибыла туда в начале сентября 1945 г. В условиях, когда подавляющее большинство советских офицеров не имело никаких представлений о Корее, эти люди оказывались консультантами, от которых порою зависело принятие важнейших решений. За первой группой последовали другие и к концу 1945 г. в Северной Корее находилось по меньшей мере несколько десятков советских корейцев. К моменту провозглашения КНДР их уже было уже нескольких сотен.

Одновременно с советскими корейцами в Пхеньян осенью 1945 г. стали возвращаться из эмиграции и тюрем корейские коммунисты. Как уже говорилось, коммунистическое движение в Корее было слабым, основную деятельность корейские коммунисты вели в эмиграции. После роспуска Компартии Кореи в 1925 г. и почти поголовного уничтожения корейской секции Коминтерна в годы сталинских репрессий связь между различными группами корейских коммунистов была окончательно нарушена. К 1945 г. в корейском коммунистическом движении существовало три группировки, которые были почти не связаны друг с другом — яньаньская, маньчжурская (или партизанская) и внутренняя.

Во внутреннюю группировку входили те корейские коммунисты, которые не покинули страну и в тяжелейших условиях японского гнета и полицейских преследований продолжали подпольную деятельность в самой Корее (главным образом, в Сеуле и южных районах страны). Сразу же после Освобождения, в конце августа 1945 г., представители разрозненных коммунистических организаций собрались в Сеуле и объявили о воссоздании Компартии Кореи. Во главе партии встал ветеран коммунистического движения Пак Хон Ен.

Другой группировкой корейских коммунистов была так называемая «яньаньская фракция», состоящая из тех корейских коммунистов, которые находились в эмиграции в Китае, но, в отличие от Ким Ир Сена и его людей, не принимали участия в партизанской войне в Манчжурии (хотя многие из них и служили в частях Китайской Красной Армии и даже занимали там заметные посты). Поскольку с 1935 г. штаб-квартирой китайских коммунистов была Яньань, то большинство эмигрировавших в Китай в 20-30-х корейских коммунистов-интеллектуалов в конце концов оказалось там, что и определило название их фракции. Руководителем яньаньцев считался Ким Ду Бон, однако в действительности этот крупный ученый-лингвист, кажется, был почти символической фигурой и реальной практической политикой и администрированием практически не занимался. В Пхеньян Ким Ду Бон и другие руководители «Лиги независимости» прибыли в декабре 1945 г.

Третьей группировкой корейских коммунистов была так называемая «маньчжурская» или «партизанская» фракция, во главе которой стоял Ким Ир Сен. О его биографии до 1945 г. мы говорим в другом месте, а здесь стоит лишь упомянуть, что Ким Ир Сен, в прошлом — заметный командир действовавших в Манчжурии антияпонских коммунистических сил, провел 1941–1945 г. в СССР, где он был капитаном Советской Армии. Вместе со своими бывшими партизанами, которые тоже служили в советских вооруженных силах, Ким Ир Сен прибыл во Владивосток, а оттуда на пароходе «Пугачев» добрался до Вонсана. В Пхеньян Ким Ир Сен приехал в конце сентября 1945 г. и, надо признать, его появление там оказалось весьма кстати.

К этому времени советским властям стало ясно, что попытки наладить сотрудничество с местными националистами и лично с Чо Ман Сиком не приводят к успеху и необходимо искать другую фигуру, на которую можно было бы опереться в проведении своей политики на Севере Корейского полуострова. Не исключено, что на первых порах такая фигура мыслилась как своего рода «дополнение» к Чо Ман Сику, который все равно считался бы формальным руководителем Северной Кореи. Наиболее очевидной кандидатурой мог бы показаться Пак Хон Ен, лидер Коммунистической Партии Кореи, но с точки зрения советских военных у него было несколько серьезных недостатков. Находившийся в Сеуле Пак Хон Ен был, во-первых, недостаточно хорошо известен советскому руководству, во-вторых, казался слишком ненадежным из-за своих сравнительно слабых связей с СССР, в-третьих, в прошлом (в начале 1930-х гг.) он был связан с Коминтерном, что могло не понравиться Сталину и его окружению, недолюбливавшему бывших коминтерновцев. О каком-либо кандидате из числа собственно советских корейцев, которые в подавляющем большинстве впервые прибыли в Корею и были совершенно неизвестны там, не могло быть и речи. Таким образом, появление молодого и энергичного капитана Советской Армии Ким Ир Сена, в прошлом — довольно известного командира маньчжурских партизан, а ныне — помощника коменданта города Пхеньяна, действительно пришлось весьма кстати. Выбор пал на него, и после серии консультаций с Москвой принято решение о всяческой поддержке Ким Ир Сена как будущего лидера Северной Кореи.

Первым известным нам событием, которое могло указывать на начинающееся выдвижение Ким Ир Сена стала встреча Чо Ман Сика, Ким Ир Сена и Г. К. Меклера (в то время — подполковника, начальника 7-го отдела политотдела 25-й армии), состоявшаяся вечером 30 сентября в пхеньянском «заведении» «Хвабан», типичном для Дальнего Востока «веселом доме», который представлял из себя гибрид ресторана, увеселительного заведения и борделя высшего класса. Сам факт организации важной политической встречи в подобном месте может вызвать у западного читателя некоторое удивление, но в действительности в этом-то как раз нет ничего странного: именно в таких заведениях на Дальнем Востоке испокон веков и организовывались неофициальные встречи политиков и интеллигентов. Встреча, в которой в качестве переводчика участвовал также и майор М. Кан, была связана с предпринимавшимися в то время советским командованием попытками привести к власти на Севере Чо Ман Сика. Как вспоминает Г. К. Меклер: «Я главным образом просил Чо Ман Сика сотрудничать с советской администрацией, а он требовал помощи в «строительстве единого национального государства». Сам факт приглашения Ким Ир Сена на эту встречу показывал, что он начал привлекать все большее внимание советских военных властей.

Серьезная беседа в веселом доме. Г. К. Меклер (в центре), Чо Ман Сик (по правую руку от него) и Ким Ир Сен (по левую, сосредоточенно орудует палочками) во время встречи 30 сентября. На заднем плане — девицы заведения…

В этой обстановке произошло первое публичное выступление будущего руководителя КНДР перед жителями Пхеньяна на митинге 14 октября в честь Советской Армии. Современная северокорейская казенная историография утверждает, разумеется, что сам этот митинг был созван в честь Ким Ир Сена. Влияние этих утверждений столь велико, что даже Г. К. Меклер и некоторые другие участники событий в своих воспоминаниях называют его именно «митингом в честь Ким Ир Сена». Однако сообщения современных событию советских изданий и сделанные во время самого мероприятия фотографии не оставляют сомнений в том, какой характер носил митинг в действительности. По-видимому, то обстоятельство, что впоследствии митинг всегда называли именно «приветственным митингом в честь Ким Ир Сена» привело к определенной аберрации памяти у многих очевидцев. Тем не менее сам факт, что в качестве «представителя благодарного корейского народа» выступил именно Ким Ир Сен, говорит об очень многом.

Впоследствии официальная пропаганда утверждала, что в митинге участвовало 100 тыс. человек. Это, конечно, преувеличение, но не вызывает особых сомнений, что митинг был массовым, и что количество участников измерялось десятками тысяч. Открывший митинг И. М. Чистяков представил собравшимся Ким Ир Сена как «национального героя» и «знаменитого партизанского вождя». Это, конечно, было некоторым преувеличением: многие из собравшихся о Ким Ир Сене до этого времени и не слышали, а для большинства он был полулегендарным героем, почти фольклорным персонажем. После этого Ким Ир Сен, одетый в позаимствованный специально для этого случая у М. Кана штатский костюм, но с орденом Красного Знамени на груди (впоследствии в Северной Корее все снимки этого выступления издавались в отретушированном виде, без иностранного ордена на груди Великого Вождя Корейского Народа) произнес речь в честь Советской Армии. Речь эта была написана в политотделе 25-й армии по-русски и переведена на корейский кем-то из советских офицеров-корейцев (возможно, Чон Тон Хеком). В силу этого в речи было много специфических оборотов, используемых в советских политических материалах на корейском языке, но мало знакомых или даже вовсе непонятных большинству слушающих пхеньянцев, на которых они производили странное впечатление. Одновременно с Ким Ир Сеном с речью на митинге выступил и Чо Ман Сик, который, будучи главой Временного Административного комитета 5 провинций, являлся формальным руководителем местной администрации. Следует обратить внимание и на то, что председателем митинга был новоизбранный руководитель Северокорейского бюро Компартии Кореи Ким Ен Бом. Это еще раз указывало на статус Ким Ир Сена как одного из трех высших лиц Северной Кореи, но еще даже не «первого среди равных» (таковым на тот момент, скорее всего, мог считаться Чо Ман Сик).

Ким Ир Сен выступает на митинге 14 октября. Впоследствии эта фотография неоднократно переиздавалась в КНДР — но без советских генералов за спиной Вождя и с заретушированным советским орденом на его костюме

К моменту своего выступления на митинге Ким Ир Сен уже занимал один немаловажный пост, о чем, впрочем, собравшиеся в подавляющем большинстве еще не знали. 13 октября в Пхеньяне было создано Северокорейское бюро Компартии Кореи, которое подчинялось располагавшемуся в Сеуле ЦК Компартии во главе с Пак Хон Еном и должно было координировать деятельность коммунистов в районах, оказавшихся под советским контролем. Подчиненное положение бюро было подчеркнуто направленной после его создания в Сеул телеграммой, в которой выражалась «поддержка правильной линии т. Пак Хон Ена». Официально о создании бюро было объявлено лишь через неделю, 20 октября. Причины этой задержки не ясны.

С совещанием 13 октября связана и другая загадка. Начиная с 1958 г. северокорейская историография стала утверждать, что совещание состоялось 10 октября. Впоследствии этот день стал одним из северокорейских официальных праздников. Не ясно, чем был вызван пересмотр даты. Надо отметить и то, что в современной официальной северокорейской историографии (начиная с 1956 г.) умышленно искажается название этого важного органа, с создания которого там не без оснований начинают отсчет истории правящей Трудовой партии Кореи. Современные северокорейские историки называют его «Организационное бюро компартии Северной Кореи» (Пук чосон конъсанданъ чочжик вивонхве), вместо правильного «Северокорейское бюро компартии Кореи» (Чосон конъсанданъ пук чосон пунгук). Причина этого позднейшего переименования вполне понятны: таким образом затушевывается зависимость этого органа от сеульского ЦК Компартии Кореи, во главе которого тогда стоял Пак Хон Ен, впоследствии объявленный американским и японским шпионом и павший жертвой репрессий.

Председателем бюро избрали Ким Ен Бома, который еще в 30-е гг. был направлен в Корею Коминтерном для нелегальной работы (разумеется, об этом назначении позднейшая северокорейская историография не упоминает, а представляет дело так, как будто Ким Ир Сен стал главой северокорейской партийной организации в момент ее создания). Честно говоря, не совсем понятно, чем объяснить такое возвышение Ким Ен Бома, человека, который по складу своего характера явно не подходил для подобной работы. По воспоминаниям дочери А. И. Хегая Майи Хегай, отношение к Ким Ен Бому в кругах корейской правящей элиты было в конце 40-х гг. откровенно ироническим, хотя и добродушным, да и сам он, любитель холодной лапши и старинной архитектуры, отнюдь не стремился к вершинам власти. Видимо, кратковременное возвышение Ким Ен Бома — человека милого, спокойного и отнюдь не склонного к участию в политических интригах — следует просто списать на ту неразбериху, что царила в те первые недели после Освобождения. Что же до будущего «Великого Вождя и Солнца Нации», то Ким Ир Сен сначала просто вошел в состав бюро в качество одного из его членов, а через 2 месяца сменил Ким Ен Бома на посту председателя, став, таким образом, высшим руководителем северокорейских коммунистов. Формальное решение о назначении Ким Ир Сена руководителем северокорейского бюро было принято на проходившем 17–18 декабря 1945 г. Третьем расширенном пленуме Исполкома Северокорейского бюро Компартии Кореи, хотя, разумеется, фактически все было решено в кабинетах советских политиков и генералов существенно раньше.

О создании Компартии официально было объявлено уже после того, как 13 октября было опубликовано соответствующее распоряжение советских военных властей, разрешивших создание партий. Вслед за созданием Северокорейского бюро Компартии последовало возникновение и других партий. Так, 3 ноября 1945 г. Чо Ман Сик создал свою партию, получившую название Демократической. На первых порах Чо Ман Сик рассчитывал, по-видимому, превратить ее в реальную политическую организацию преимущественно националистического направления, но подобное развитие событий никак не входило в планы советской администрации. Под давлением военных властей первым заместителем председателя партии стал старый соратник Ким Ир Сена, участник партизанского движения в Манчжурии и офицер 88-й бригады Цой Ен Ген, который в свое время был учеником Чо Ман Сика. Главой секретариата Демократической партии стал другой коммунист-партизан Ким Чхэк. Таким образом, партия эта с момента своего возникновения оказалась под надежным контролем. Другой партией, возникшей в первые месяцы после Освобождения, стала партия Чхондоге-Чхонъуданъ (Партия молодых друзей небесного пути), которая объединила сторонников специфического корейского религиозного учения Чхондоге. Партия эта была создана 5 февраля 1946 г. с согласия советских военных властей.

Не следует считать, что утверждение новой власти на Севере шло гладко, хотя, по-видимому, с самого начала формирующийся режим пользовался поддержкой значительной части населения. Тем не менее, не обходилось и без кризисов. Наиболее серьезным из них стали события в г. Синыйчжу на самой корейско-китайской границе, где 23 ноября произошли студенческие волнения под антикоммунистическими лозунгами, подавленные местными силами безопасности при участии советских войск. Несколько позже, в марте 1946 г., студенческие волнения произошли и в Хамхыне, крупном городе на северо-восточном побережье страны.

К началу 1946 г. Ким Ир Сен, ставший в декабре 1945 г. руководителем северокорейских коммунистов, возглавил и формирующийся государственный аппарат страны. Давно назревавший конфликт между советским командованием и националистическими группировками в народных комитетах разразился в самом начале 1946 г., когда в Корее стали известны результаты Московского совещания министров иностранных дел СССР, США и Англии. На этом совещании было, в частности, решено установить над Кореей совместный протекторат великих держав (сроком на пять лет). Это решение вызвало массовые протесты националистов и их сторонников как на Севере, так и на Юге страны. Националисты увидели в решении о протекторате попытку оттянуть предоставление стране независимости, заменить былое японское господство новым, советско-американским. Примерно также восприняло это решение и большинство корейцев, так что демонстрации против протектората были невиданно многолюдными. На первых порах против протектората на Юге выступили даже коммунисты, но через несколько дней, получив новые распоряжения из Москвы, они совершили поворот на 180 градусов.

В Пхеньяне решение о протекторате привело к своего рода правительственному кризису и к окончательному разрыву между советской администрацией и националистами. Когда в начале января советское командование обратилось к Административному Комитету 5 провинций с требованием выразить поддержку решениям Московского совещания, входившие в состав комитета националисты наотрез отказались это сделать. Чо Ман Сик, который был председателем комитета, в знак протеста против решений Московского совещания о протекторате подал в отставку, вслед за ним так же поступили и почти все другие члены комитета, стоявшие на националистических позициях. Через несколько дней (если не часов) Чо Ман Сик был арестован. Созданная им правонационалистическая Демократическая партия потеряла какое-либо самостоятельное значение после того, как в феврале 1946 г. вместо Чо Ман Сика (обвиненного не только в «связях с южнокорейскими реакционерами», но и в «тайном сотрудничестве с японцами») под советским давлением ее председателем стал Цой Ен Ген, в прошлом — маньчжурский партизан и близкий друг Ким Ир Сена, который, как мы помним, был введен в состав руководства партии именно с целью контроля над Чо Ман Сиком. Таким образом, произошел окончательный разрыв между коммунистами и советским командованием — с одной стороны и националистами — с другой.

Надо сказать, что ушедшие в нелегальную оппозицию правые националисты не смирились с происходящим на Севере и попытались организовать сопротивление советским властям и формирующемуся под их покровительством коммунистическому режиму. Активную поддержку им оказывали и их единомышленники с Юга. Опубликованные в последнее время в Южной Корее материалы показывают, что именно им принадлежит сомнительное первенство в деле развязывания террористических операций. Уже в феврале 1946 г. руководство только что сформированного в Сеуле при Временном правительстве Корейской Республики (официально не признававшееся право-националистическое правительство в изгнании, которое осенью 1945 г. вернулось в Корею) Отдела политической разведки отправило на Север группу своих агентов с целью организации убийства ряда крупнейших руководителей северокорейского режима во главе с Ким Ир Сеном. Покушения на всех этих деятелей действительно произошли весной 1946 г., но ни одно из них не увенчалось успехом. В частности, попытка убить Ким Ир Сена 1 марта 1946 г. во время его выступления на митинге была сорвана благодаря мужеству и находчивости советского офицера Я. Т. Новиченко, которому удалось схватить брошенную южнокорейским агентом в Ким Ир Сена гранату. Весной того же года засланные с Юга террористы организовали ряд атак на других северокорейских руководителей.

Советские документы говорят о появлении в разных частях страны листовок, отдельных акциях неповиновения. В целом, однако, новый режим (вопреки утверждениях южнокорейских пропагандистов) не встретился с серьезным сопротивлением. Большинство жителей Северной Кореи если и не стали его сторонниками, то, по крайней мере, не были готовы активно выступать против него. Это становится особенно очевидным, если сравнить положение на Севере с ситуацией на Юге, где левая оппозиция уже к концу 1946 г. развернула настоящую гражданскую войну против местных властей. В акциях протеста на Юге участвовали сотни тысяч, если не миллионы корейцев, а многие тысячи уходили в горы и вступали в партизанские отряды коммунистов. Ничего подобного на Севере не происходило. Было бы упрощением списывать это только на эффективность северокорейского репрессивного аппарата (и Юг в те времена был далеко не образцом демократии, а тамошняя полиция едва ли отличалась особой гуманностью). Скорее всего, популярность северокорейского режима была реальной. Он казался (а на том этапе и действительно был) гораздо более эффективным и гораздо менее коррумпированным, чем его соперник в Сеуле. Земельная реформа, новое законодательство (очень демократическое на бумаге), немалые усилия по развитию национальной культуры и образования — все это заставляло корейцев верить в то, что новые люди в Пхеньяне действительно стремятся улучшить жизнь большинства народа. Вдобавок, политическую напряженность снимало и то, что недовольные всегда могли «проголосовать ногами», перейдя через 38-ю параллель на Юг.

Отставка Чо Ман Сика и националистических лидеров привела к распаду «Административного бюро 5 провинций», однако советские власти не оставляли попыток создать в Северной Корее протоправительство. На месте Административного бюро 5 провинций в феврале 1946 г. был создан Временный народный комитет Северной Кореи, главой которого был назначен Ким Ир Сен. Из 17 членов комитета 12 были членами Компартии Кореи, а двое представляли Демократическую партию, которая после устранения Чо Ман Сика перестала быть самостоятельной политической организацией и превратилась в марионеточную псевдопартию. В состав Временного народного комитета входило 10 департаментов и 3 бюро, которые выполняли функции министерств и были созданы на базе соответствующих департаментов СГА.

После создания этого комитета руководство СГА заявило, что в целом оно выполнило свою задачу и что отныне власть в стране переходит в руки местных административных органов, а соответствующие учреждения СГА берут на себя по преимуществу консультативные функции. Объявлялось, что под контроль Временного народного комитета передаются департаменты СГА, суд и прокуратура. Заявление это во многом носило пропагандистский характер и не совсем соответствовало истине: фактический контроль над принятием текущих решений еще некоторое время оставался в руках СГА (в частности, именно советскими властями была подготовлена и весной 1946 г. успешно проведена радикальная аграрная реформа). В то же самое время бесспорно, что и молодой северокорейский государственный аппарат с этого времени постепенно начинал играть возрастающую роль в жизни страны.

Весной 1946 г. была создана Компартия Северной Кореи, которая превратилась в самостоятельную организацию, независимую от сеульского ЦК. Это обеспечивало пхеньянскому руководству большую свободу рук, а советским властям — лучший контроль над происходящим. Бывшее Северокорейское бюро Компартии Кореи стало ЦК Компартии Северной Кореи. Судя по всему, переход от Бюро к Компартии происходил постепенно, а не был результатом какого-то одного решения. В некоторых южнокорейских работах, в частности, говорится, что решение о создании самостоятельной Компартии было принято уже в декабре 1945 г. Однако это не так, ибо, как отметил Ким Чхан Сун, вплоть до 29 января 1946 г. северокорейская официальная печать употребляла только термин «Северокорейское бюро», потом некоторое время использовалась нейтрально-расплывчатая формула «коммунистические организации северной части [страны]», и лишь с 17 апреля в ней появился термин «Компартия Северной Кореи». Скорее всего, создание независимой Компартии произошло не одномоментно, а представляло из себя довольно растянутый во времени процесс. Косвенные доказательства в пользу этого предположения можно найти в советском документе от 20 мая 1946 г., в котором говорится: «Коммунистическая партия… составляет часть компартии Кореи, однако в настоящее время, в связи с разделом Кореи на советскую и американскую зоны оккупации является КАК-БЫ (выделено мной — А. Л.) самостоятельной политической партией в Северной Корее». Ясно, что и для автора документа — офицера 25-й армии, и, следовательно, весьма информированного человека — статус компартии Севера на тот момент казался неясным.

Вернувшиеся из Китая коммунисты из яньаньской группировки, во главе которых стоял Ким Ду Бон, в своем большинстве не вступили в Компартию Северной Кореи, а на базе созданной еще в Яньани «Лиги Независимости» образовали 16 февраля 1946 г. собственную Новую Народную Партию. По своей программе эта партия была довольна близка к коммунистам, хотя по сравнению с ними была несколько более умеренна во многих вопросах, что, как отмечают южнокорейские исследователи, способствовало ее авторитету среди относительно зажиточных слоев, в том числе и среди интеллигенции. Появившиеся в последнее время сведения заставляют предполагать, что само создание этой партии с менее радикальной, чем у коммунистов, программой было задумано советскими властями. Партия эта должна была стать противовесом Демократической партии, которая к тому времени уже была по сути разгромлена, но все равно еще воспринималась как потенциальная угроза. Считалось, что Новая Народная партия может привлечь к себе крестьянство, мелкую буржуазию, интеллигенцию, и таким образом отвлечь их от Демократической партии и, говоря шире, правых националистов в целом.

Как известно, доктрина «народно-демократической революции», которой руководствовались советские военные администраторы и местные коммунисты, требовала объединения всех легальных политических организаций в единый блок, который бы признавал «направляющую и руководящую роль» коммунистической партии. Подобные блоки под разными названиями были созданы во всех странах, оказавшихся после окончания войны под советской оккупацией. Не стала исключением и Северная Корея. 22 июля 1946 г. в Пхеньяне был основан Единый Демократический Национальный Фронт, объединивший все партии страны на платформе признания руководящей роли коммунистов. После создания Единого фронта все существующие в стране партии оказались под жестким формальным контролем коммунистического руководства (а, фактически, также и советских властей).

Почти сразу же после этого произошло и объединение Новой Народной и Коммунистической партий. К сожалению, мы сейчас мало знаем о тех действиях, которые предпринимались советской администрацией, чтобы ускорить объединение партий, хотя эти действия, бесспорно, оказали на развитие ситуации решающее влияние. Весьма вероятно, что распоряжение о слиянии партий было получено Ким Ир Сеном от советских властей во время его тайной поездки в Москву и переговоров со Сталиным в июле 1946 г., но утверждать это со всей определенностью сложно: документы об этом важнейшем визите пока недоступны. В любом случае, нет сомнений в том, что вопрос о слиянии партий (от кого бы ни исходила инициатива), в Москве обсуждался всерьез.

Формально дела обстояли следующим образом: 23 июля 1946 г., через день после создания Единого Демократического фронта, состоялось заседание бюро Центрального комитета Новой Народной партии. На нем заместитель председателя партии Чхве Чхан-ик официально внес предложение об объединении партий. Как и следовало ожидать, Центральный Комитет послушно проголосовал за это предложение. После этого Ким Ду Бон обратился к Ким Ир Сену с письмом, в котором содержалось официальное предложение об объединении обеих партий. 24 июля в 8:30 утра собрался пленум ЦК Компартии, который, конечно, без особых дебатов принял соответствующее решение. Всего лишь через час, в 9:30, Ким Ир Сен официально выразил свое согласие. 27 июля состоялась встреча представителей ЦК обеих партий, а 28 — заседание специально созданной комиссии по объединению. Наконец, 29 июля 1946 г. на совместном пленуме ЦК Новой народной партии и Компартии Северной Кореи было официально объявлено об их объединении и принято соответствующее заявление. В течение следующего месяца было проведено слияние провинциальных, уездных, городских парторганизаций.

В целом создание единой левой партии было вполне стандартным политическим ходом, к которому левые силы и советская администрация прибегали после войны практически повсеместно. Единые партии были созданы в Польше, Венгрии, Чехословакии, Румынии, Болгарии, то есть во всех странах «народной демократии». Единственным исключением была Албания, где сливаться коммунистам было не с кем (за отсутствием иных левых партий), однако и там Коммунистическая партия сменила свое название на более нейтральное — «Партия Труда». Однако всюду слияния партий произошли только в 1948 году. Исключением были две «разделенные» страны — Восточная Германия и Северная Корея, где слияние левых партий произошло полутора-двумя годами раньше, в 1946 г.

28-30 августа 1946 г. в Пхеньяне прошел первый съезд объединенной партии, которая получила название Трудовая партия Северной Кореи (ТПСК). В момент создания партия насчитывала около 170 тысяч членов (134 тысячи из в Компартии и 35 тысяч — из Новой Народной Партии). . Почетным председателем Первого съезда был избран Сталин. На съезде состоялись выборы ЦК и руководящих органов новой партии. Первым председателем ЦК ТПСК стал, однако, не Ким Ир Сен, как можно было бы ожидать, а бывший лидер Новой Народной партии Ким Ду Бон. Ким Ир Сен, потеряв (временно) высший партийный пост, остался, однако, главой исполнительной власти — Временного Народного Комитета Северной Кореи. Можно предположить, что назначение Ким Ду Бона председателем ТПСК было сделано, чтобы успокоить яньаньцев и подчеркнуть их равенство с представителями советской и партизанской группировок. Ким Ир Сен был избран его заместителем, но довольно быстро выяснилось, что реальный контроль над партийными делами находится в руках Ким Ир Сена и его ближайших помощников из числа маньчжурских партизан и советских корейцев (в первую очередь — А. И. Хегая, обладавшего большим опытом партийно-административной деятельности), в то время как сам Ким Ду Бон остается лишь символической фигурой. Отчасти это может быть объяснено постоянной поддержкой Ким Ир Сена советским властями, а отчасти — и явным нежеланием самого Ким Ду Бона заниматься текущей административной деятельностью.

Несколько позже слияние левых партий произошло и на Юге, но вплоть до 1949 г. ТПК Северной и Южной Кореи оставались самостоятельными партиями, хотя и действовали в тесном контакте: нелегальные поездки лидера южнокорейских коммунистов Пак Хон Ена в Пхеньян были частым явлением, первая из них состоялась, возможно, еще в октябре 1945 г. , а в 1946–1948 гг. в связи с усилением антикоммунистической кампании на Юге большинство руководителей Трудовой Партии Южной Кореи перешло на Север. Впрочем, и Ким Ир Сен также поддерживал контакты не только с командованием 25-й армии. Летом 1946 г. состоялся секретный визит Ким Ир Сена и Пак Хон Ена в Москву и их тайная встреча со Сталиным, на которой обсуждались перспективы политической ситуации в Корее (в частности, необходимость формального объединения Коммунистической и Новой Народной партий).

С лета 1946 г., когда стало ясно, что принятый на Московском Совещании план установления над Кореей совместной опеки и формирования единого общекорейского правительства окончательно сорвался, на Севере началось формирование независимого государства. Аналогичные процессы пошли и на Юге, где пришедшая к власти при прямой поддержке американский оккупационных властей группировка Ли Сын Мана также стала проводить линию на создание «своего» государства в южной части полуострова. В то же самое время оба формирующихся режима не признали друг друга и выдвинули претензии на право считаться единственным законным правительством на всей территории Корейского полуострова.

Сущность политики, которая проводилась Советской Гражданской Администрацией в Корее — иногда прямо, а иногда — через полностью контролировавшуюся ею в то время систему народных комитетов, невозможно понять, если не обратиться к ряду постулатов советского официального марксизма тех лет и в первую очередь — к теории «народно-демократической революции». Происходившие в Корее события воспринимались именно как «народно-демократическая» революция, которая лишь потом должна будет перерасти в «социалистическую». Теория «народно-демократической революции» предусматривала, что вслед за созданием «народно-демократической власти» на основе единого фронта в стране должен быть проведен определенный набор общедемократических реформ: ликвидация помещичьего землевладения, частичная национализация промышленности и особенно банковско-кредитных учреждений, установление равноправия мужчин и женщин, провозглашение общедемократических свобод (впрочем, объявленные свободы по большей части оставались на бумаге или понимались как право народа действовать в поддержку нового режима, но никак не выступать против него). В то же время «народно-демократическая» революция не предусматривала чисто социалистических преобразований. Частная собственность на этом этапе могла сохраняться, о коллективизации сельского хозяйства не было и речи. В большинстве своих действий советская администрация следовала предписаниям теории народно-демократической революции.

5 марта 1946 г. был опубликован и с этого же дня вступил в силу Закон о земельной реформе. Издан он был от имени Народного комитета Северной Кореи и подписан Ким Ир Сеном, однако, по воспоминаниям В. П. Ковыженко, закон разрабатывался в СГА и его реальными авторами были два консультанта по аграрным отношениям, специально приглашенные из Ленинграда. Закон предусматривал конфискацию и перераспределение всех земель, принадлежавших японским физическим и юридическим лицам, всех земель, владельцы которых сами не занимались земледелием, а сдавали их в аренду, и, наконец, что было самым важным, всех земельных владений площадью свыше 5 чонбо (1 чонбо * 0, 99 га). Конфискованные земли должны были распределяться среди беднейшего крестьянства. Контроль над проведением реформы формально возлагался на народные комитеты, но на практике они действовали в самом тесном контакте (и, скорее всего, под практическим руководством) органов СГА и военных властей на местах (полный текст Закона о земельной реформе см., напр.: ).

Реформа должна была быть завершена, как предусматривал 17 пункт Закона, не позднее чем в марте 1947 г. Однако на практике провести ее удалось много быстрее и основные мероприятия были закончены уже в конце марта 1946 г., перед началом полевых работ (скорее всего, такой темп реформы и предусматривался — хотя и не декларировался — изначально). Успешное проведение реформы не могло не способствовать укреплению позиций нового режима на Севере и росту его популярности на Юге, где земельный вопрос стоял тогда очень остро.

В августе 1946 г. началась и национализация промышленности. Как и земельная реформа, это важнейшее мероприятие было от начала и до конца подготовлено СГА, хотя и проводилось от имени местных властей. Формально национализации подлежали только предприятия японских фирм и сотрудничавших с японскими властями корейских капиталистов, так что национализация могла считаться частью «народно-демократической» программы. Однако в условиях колониальной Кореи подавляющее большинство крупных и средних предпринимателей не могло не сотрудничать с японским властями, так что фактически национализирована оказалась вся крупная и почти вся средняя промышленность. Эти мероприятия привели к тому, что экономические структуры Севера и Юга стали все более отличаться друг от друга. В то время как на Юге сохранялась капиталистическая рыночная экономика, Север постепенно переходил к плановому хозяйству советского типа (первый народнохозяйственный план был принят в феврале 1947 г.). Декабрь 1947 г. ознаменовался проведением денежной реформы, которая привела к введению на Севере собственной валюты и еще большему разрыву экономик Севера и Юга.

Уличная сцена в Пхеньяне, 1948 г.

5 сентября 1946 г. Временный народный комитет принял решение о проведении 3 ноября выборов в волостные, уездные и городские народные комитеты. Это был еще один важный шаг на пути складывания на Севере собственной государственной структуры. Существовавшие до этого народные комитеты даже формально не были выборными органами. Они создавались местными политическими активистами из числа коммунистов и националистов и, получили одобрение советских властей, приступали к своей деятельности. Хотя уже с февраля 1946 г. все важнейшие законодательные акты в Северной Корее издавались от имени народных комитетов, юридический статус этих органов был не ясен и даже, отчасти, сомнителен. С проведением выборов народные комитеты могли уже с некоторой долей правдоподобия претендовать на статус законных местных органов власти, выбранных демократическим путем. В то же время разгром единственной влиятельной антикоммунистической организации — Демократической партии и существование полного контроля над ситуацией со стороны советских военных властей и комитетов ТПСК делал выборы пустой формальностью, гарантируя ТПСК уверенное большинство на всех уровнях.

Чтобы исключить какие-либо «случайности» в ходе выборов, были приняты и дополнительные меры как политического, так и административного характера. На выборах ТПСК выставила своих кандидатов от имени Единого демократического национального фронта, куда входили также контролируемые ею и советскими военными властями партии и общественные организации. Таким образом, в каждом округе был только один кандидат, представлявший Единый фронт — то есть, фактически, все легально действующие партии и организации. Избиратель мог выбрать одну их трех альтернатив: голосовать за официального кандидата; голосовать против него (не имея при этом возможности поддержать какую-либо другую кандидатуру); не голосовать вообще. Идея была скопирована с незабвенного «нерушимого блока коммунистов и беспартийных», просуществовавшего в Советском Союзе почти полвека. Вдобавок, хотя выборы и считались тайными, но для голосовавших «за» и голосовавших «против» были установлены разные урны (белые и черные соответственно). Это означало, что фактически голосование не было тайным, и власти могли легко выявлять строптивых и брать их на заметку. Уклонение от участия в выборах в подобной ситуации тоже было небезопасным: ведь было ясно, что человек уклоняется не от участия в выборах вообще, а от голосования за официального кандидата.

Не удивительно, что выборы прошли в условиях воистину «небывалой активности». В голосовании, по официальным данным, приняли участие 99,6 % зарегистрированных избирателей, из которых 97 % проголосовало за предложенных свыше кандидатов. Среди избранных 3549 депутатов 50, 1 % были беспартийными, 31,8 % представляли ТПСК, 10,0 % — реформированную и обезглавленную Демократическую партию и 8,1 % — партию Чхондоге-Чхонъуданъ. Нет особых сомнений, что места были распределены заранее, как это происходило во время «выборов» в Советском Союзе (для выборов 1947 года, как мы увидим, этому предположению есть и документальное подтверждение). Однако показательно, что руководство ТПСК и советские власти сочли необходимым дать обеим некоммунистическим партиям столь заметное представительство. До установления фактической монополии ТПСК на власть было еще далеко.

Хотя и в своей речи на заседании избирательной комиссии накануне выборов, и в выступлениях, посвященных их итогам, Ким Ир Сен говорил о том, что выборы должны способствовать скорейшему выполнению решений Московского совещания и созданию общекорейского правительства, на деле их проведение означало дальнейшую легитимизацию сепаратного северокорейского государства. 17 февраля 1947 г. в Пхеньяне открылся l Съезд народных комитетов, которые символизировали местную законодательную власть (излишне говорить, что реальная власть принадлежала партийному аппарату, как это и предусматривали сталинские представления об обществе и государстве). От имени съезда было сформировано новое северокорейское правительство и избран Народный комитет Северной Кореи — своего рода протопарламент. Главой правительства остался Ким Ир Сен. Местными органами власти стали городские, уездные, провинциальные народные комитеты, система которых была законодательно признана в начале 1947 г.

Разумеется, все эти мероприятия проводились с согласия или, чаще, по прямой инициативе советских властей. Так, решение о проведении I Съезда народных комитетов принадлежит Т. Ф. Штыкову (он сделал на этот счет подробные записи в своем дневнике). 19 декабря он обсудил свой план с двумя другими советскими военными — маршалом К. А. Мерецковым и генералом А. А. Романенко. Было решено, что на съезд направят 1153 депутата, которых надлежало избрать тайным голосованием. Они, в свою очередь, и должны были избрать Народный Комитет Северной Кореи, в который надо было включить 231 человека. О том, что на деле представляло из себя эти «выборы», ясно из того, что советские генералы тут же распределили между партиями места на съезде. Было решено, что Трудовая Партия получит 35 % мест, Партия Чхондоге и Демократическая партия — по 15 %, и, наконец, 35 % составят «беспартийные депутаты». Позаботились генералы и о женщинах, которых должно было быть 15 %. Было обговорено даже социальное происхождение депутатов: рабочих — 40 человек, крестьян — 50 человек, интеллигентов — 45 человек, торговцев — 10 человек, предпринимателей — 7 человек, религиозных деятелей — 10 человек, ремесленников — 10 человек. Короче говоря, генералы следовали советской модели, когда итоги выборов заранее определялись партийными инстанциями, а потом на места спускалась разнарядка с указанием сколько представителей тех или иных возрастных, и профессиональных групп следует «избрать».

Выборы 13 мая 1947 года. На избирательном участке.

Одновременно с созданием государственных и партийных структур и экономическими реформами на Севере началось формирование собственных вооруженных сил и служб безопасности. Первые подразделения северокорейской армии были созданы еще в 1946 г. под непосредственным руководством советских военнослужащих. На первых порах открытое формирование собственных вооруженных сил на Севере могло бы привести к осложнениям в отношениях с американской оккупационной администрацией на Юге, поэтому создавались они в целях маскировки под видом полицейских подразделений и частей железнодорожной охраны. Даже северокорейский флот вначале создавался под такой же вывеской, в качестве морских патрульных сил. В любом случае, к февралю 1948 г. северокорейская армия уже не только реально существовала, но и обладала довольно серьезным военным потенциалом, вполне достаточным для того, чтобы доставить немало хлопот своему южному соседу. Официально же о создании собственной северокорейской армии было объявлено только 8 февраля 1948 г. Случилось это после того как 3 февраля в Москве Советское Политбюро приняло решение «РАЗРЕШИТЬ (курсив мой — А. Л.) Народному Комитету Северной Кореи создать Департамент национальной обороны и в день окончания сессии Народного Собрания провести в городе Пхеньяне митинг и парад корейских национальных войск».

Значительное число младших корейских офицеров прошло подготовку в СССР и Китае, генералы же в большинстве своем были выходцами из партизан или же бывшими офицерами вооруженных сил Компартии Китая. Советских корейцев в армии было довольно мало, причем почти все они находились на нестроевых должностях — результат репрессий 1937 г., которые привели к гибели почти всех строевых советских офицеров-корейцев. Во главе Генерального штаба встал бывший маньчжурский партизан Кан Гон, служивший вместе с Ким Ир Сеном в 88-й бригаде.

Северокорейская полиция и служба безопасности также возникла еще в 1946 г., когда в составе Временного народного комитета Северной Кореи было образовано бюро безопасности, во главе которого на первых порах встал Цой Ен Ген. Впрочем, фактически на местах отряды по поддержанию общественного порядка действовали и ранее (именно силами таких отрядов были, например, в ноябре 1945 г. подавлены массовые антикоммунистические студенческие выступления в Синыйчжу). Вскоре, однако, контроль над службой безопасности оказался в руках приехавшего из СССР в 1947 г. Пан Хак Се. Почти сразу после приезда он возглавил созданный в Бюро безопасности Отдел политической охраны государства, который и стал первым учреждением политической полиции и контрразведки на Севере. Впоследствии Пан Хак Се на протяжении всей своей жизни оставался одним из руководителей северокорейского репрессивного аппарата. В отличие от большинства своих коллег — руководителей спецслужб в иных сталинистских режимах — Пан Хак Се не погиб от руки своих же коллег, а дожил до весьма преклонных лет и умер в 1992 году.

Советские власти оказывали северокорейскому руководству разнообразную поддержку и помощь в решении возникающих проблем, самой острой из которых была, пожалуй, кадровая. В условиях колониального режима корейцы, как правило, не могли получить высшего и среднего специального образования. Немногочисленные квалифицированные специалисты-корейцы были в своем большинстве выходцами из привилегированных слоев, представители которых весьма неодобрительно относились к происходящему на Севере и уже с весны 1946 г. стали уезжать в оккупированную американцами Южную Корею, что еще более обостряло нехватку кадров. Было, правда, и встречное движение: миграция левых интеллигентов на Север, где, как они надеялись, «их таланты будут поставлены на службу народу». Некоторые из тех, кто перешел тогда на Север, впоследствии оставили немалый след в культурной и научной жизни Севера (балерина Чхве Сын Хи, историки Пэк Нам Ун и Пак Си Хен), однако большинство их очень скоро, уже в середине 1950-х гг., стало жертвами репрессий, которые последовали за падением группировки Пак Хон Ена. В любом случае, приток квалифицированных кадров на Север был меньше их оттока оттуда.

В немалой степени помогли решению кадровых проблем советские корейцы, которые приезжали на Север в значительных количествах и там занимали в первую очередь посты, требующие специальной подготовки. С 1946 г. началось обучение корейских студентов в советских вузах. Уже в 1947/48 гг. в советские вузы было принято 120 корейских студентов и 20 аспирантов. Большое значение имело создание в Пхеньяне университета имени Ким Ир Сена (лето 1946 г.) и ряда других вузов, занятия в которых начались с середины сентября того же года и шли при активном участии советских преподавателей. Летом 1946 г. СГА также открыла в Пхеньяне Высшую школу кадровых работников, где преподаватели — советские корейцы обучали будущих северокорейских руководителей по программам, довольно близким к тем, что использовались в советской системе партийной учебы. Вдобавок, с 1948 г. существовала и школа для корейских руководящих работников в Нагорном, под Москвой, где в условиях повышенной секретностипроводилась ускоренная идеологическая подготовка высших северокорейских кадров.

В сентябре 1947 г. в Кандоне под Пхеньяном было создано Кандонское политическое училище, готовившее кадры для нелегальной деятельности на юге страны. Директором этого училища стал советский кореец Пак Пен Юль. В 1946–1948 гг. Трудовая партия оставалась на Юге одной из важнейших политических сил и пользовалась, как это признавали даже ее противники, массовой поддержкой. Трудовая партия имела разветвленную систему нелегальных комитетов, действовавших по всей стране. Уже с 1947 г. руководство партии, действовавшее в тесном контакте с северокорейскими властями и советским командованием, сделало ставку на вооруженные методы борьбы с южнокорейским режимом, всемерное развертывание партизанского движения.

Особую роль в поддержке партизанского движения и, шире, вообще нелегальной оппозиции играла деятельность Кандонского политического училища. На первых порах в училище принимались руководители провинциального и уездного уровня, которые после трехмесячной подготовки забрасывались в Южную Корею. Часть обучавшихся в училище (по данным южнокорейского историка Ким Нам Сика — около 60 человек) предназначалась для руководства партизанским движением и поэтому они наряду с общеполитическими предметами изучали и то, что могло понадобиться будущему партизанскому командиру, в первую очередь — военное дело. Особенно активно стали заниматься подготовкой партизанских командиров в училище с конца 1948 г., когда партизанское движение на Юге, и до этого довольно сильное, еще более активизировалось. В это время училище была реорганизовано. В нем создали три отделения: политическое, готовившее специалистов по ведению разведывательных операций, военное, в котором учились будущие командиры партизан, и смешанное. Организовано было училище по военному образцу, его слушатели были разделены на отделения, взводы и роты. В сентябре 1949 г. в училище было уже около 1200 человек. Ученики пользовались псевдонимами, называть свои настоящие имена и рассказывать о своей биографии друг другу не рекомендовалось.

Важным симптомом углубляющегося раскола Кореи стало постепенное прекращение любых контактов между двумя частями страны. Вплоть до конца декабря 1945 г. передвижение людей и грузов между советской и американской зонами оккупации почти не ограничивалось, однако впоследствии и американо-южнокорейские, и советско-северокорейские власти, опасаясь проникновения нежелательных лиц и идей, стали постепенно ограничивать свободу пересечения 38-й параллели, которая шаг за шагом превращалась в тщательно охраняемую государственную границу. Впрочем, торговля через 38-ю параллель, хотя и носила контрабандный характер, но продолжалась вплоть до начала Корейской войны, причем в довольно значительных масштабах.

Таким образом, к концу 1947 г. на севере Корейского полуострова фактически уже существовало отдельное государство со всеми необходимыми атрибутами: со своим правительством, финансами, законодательством, армией и полицией. Аналогичные процессы происходили и на Юге, так что окончательное конституирование двух государств и раскол Кореи были совершенно неизбежны. Более того, еще до окончательного оформления обеих государств в обеих частях страны началась подготовка к вооруженному конфликту. Как сообщает бывший начальник оперативного управления северокорейского Генштаба Ю Сон Чхоль, северокорейские генералы начали планировать войну с Югом уже в 1947 г.

На этой фотографии, сделанной в мае 1947 г., видно совмещение того, что всего лишь через год с небольшим станет несовместимым: портреты Сталина и Ким Ир Сена — с одной стороны, и флаг «тхэгыкки», будущий символ сеульского правительства — с другой

Принятый на I съезде ТПСК партийный устав требовал проведения съездов партии ежегодно (пункт 9 первой редакции Устава). Однако характерной чертой всей истории ТПК стало игнорирование предусмотренной уставом очередности съездов. Фактически за полвека существования ТПК ни один из ее съездов не был проведен в сроки, предписываемые уставом. Начало этой традиции была положено в 1948 г., когда 27 марта, с более чем полугодовым опозданием против положенного срока, начал свою работу очередной, II съезд ТПК, заседавший в течение 4 дней. Съезд этот стал последним крупным мероприятием ТПСК, проведенным до официального провозглашения КНДР. Сейчас, при внимательном чтении материалов съезда, нельзя не обратить внимание на ряд содержащихся в них моментов, в которых внимательный наблюдатель уже тогда мог бы угадать приближение Корейской войны. С отчетным докладом ЦК на съезде выступал Ким Ир Сен, остававшийся еще заместителем Председателя ТПК (главой партии считался Ким Ду Бон). Говоря о Северной Корее, Ким Ир Сен впервые назвал ее новым термином — «база демократии» (минчжу кичжи) — словосочетание, заставляющее вспомнить о китайских «революционных базах», районах, контролируемых коммунистами в годы гражданских войн.

Из проводившихся северокорейскими властями в конце 1947 — начале 1948 гг. мероприятий по подготовке к провозглашению независимого северокорейского государства особое символическое значение имела разработка северокорейской Конституции, о начале работы над которой было объявлено в конце осени 1947 г. Этот шаг означал, что провозглашение отдельного северокорейского государства можно было считать решенным вопросом. 18 ноября Ш сессия Верховного народного собрания Северной Кореи приняла официальное постановление о начале разработке Конституции и избрала Временную конституционную комиссию с Ким Ду Боном во главе. В начале февраля проект Конституции, основой для которого послужила советская Конституция 1936 г. (с поправками, продиктованными концепцией «народно-демократической революции»), был, опять-таки по советскому образцу, опубликован для «всенародного обсуждения». Кстати сказать, решение не принимать Конституцию в феврале, а провести ее «всенародное обсуждение» было принято по указанию советского Политбюро (решение советского Политбюро от 3 февраля).

Однако, помимо стандартного спектакля со «всенародным обсуждением», проект Конституции прошел более серьезную проверку. Он был отправлен на экспертизу в Москву, где сотрудники ЦК КПСС внимательно изучили его. Сотрудники отдела внешней политики ЦК КПСС предложили более дюжины поправок. В целом проект получил негативную оценку: «Основной недостаток проекта временной конституции Корейской Народно-Демократической Республики заключается в том, что он неполно, а иногда и неправильно отражает существующие социально-экономические отношения и уровень развития народной демократии в стране. Редакция большинства статей неудовлетворительная». Однако последнее слово принадлежало высшей инстанции — советскому Политбюро, а точнее — самому Сталину. Как видно из дневника Т, Ф. Штыкова (копия в архиве автора) в ночь с 23 на 24 апреля на «ближней даче» состоялось продолжительное совещание по вопросам корейской политики, в котором участвовали Сталин, Молотов, Жданов и сам Штыков. Речь шла, в том числе, и о новой Конституции. По каким-то причинам Сталин не согласился с критикой проекта, и предложил лишь частичные поправки. 24 апреля Политбюро в целом утвердило представленный Пхеньяном проект, внеся в него лишь три поправки (статья 2 и статья 14 были переписаны в Москве полностью, статья 6 — дополнена). Соответствующее решение, подписанное лично Сталиным, и было передано в Пхеньян.

Официальное одобрение Конституция получила 28 апреля 1948 г., когда в Пхеньяне открылась Специальная сессия Верховного народного собрания (указание принять Конституцию было за три дня до этого дано советским Политбюро). В июле следующая, V сессия «постановила», что в период до Объединения страны Конституция будет действовать только в ее северной части. После этого стало окончательно ясно, что северокорейское руководство не собирается признавать существующую на Юге администрацию и считает себя единственной законной властью на территории всего Корейского полуострова. Поскольку руководство провозглашенной 15 августа 1948 г. в Сеуле Корейской республики заняло точно такую же, если не даже более непримиримую позицию, то ситуация еще более накалилась. Ведь в условиях взаимного непризнания война между Севером и Югом становилась с точки зрения обоих государств делом вполне законным и конституционным, это была бы всего лишь своего рода полицейская акция по наведению порядка и восстановлению юрисдикции законной власти на территории, захваченной кучкой изменников при поддержке иностранных государств.

25 августа 1948 г. в Корее были проведены выборы в Верховное народное собрание. Эти выборы по своей организации следовали к советской модели, что видно хотя бы из того, что в них, по официальным сообщениям, приняло участие 99,97 % зарегистрированных избирателей. В то же время определенные отличия от «выборов без выбора» еще существовали: на 212 депутатских мест от Северной Кореи претендовали 227 человек, то есть кандидатов было все-таки чуточку больше, чем мест.

Однако напомним еще раз, что КНДР создавалось не как сепаратное северокорейское государство. С самого начала КНДР четко заявила, что считает себя единственной законной властью на всей территории Корейского полуострова. Об этом недвусмысленно говорила и Конституция, в соответствии с которой даже столицей страны считался не Пхеньян, а Сеул (положение, существовавшее до 1972 г.). Одним из главных обвинений, высказывавшихся северокорейской пропагандой против сеульского режима было как раз проведение им в мае 1948 г. сепаратных парламентских выборов. В этих условиях было решено придать выборам 25 августа видимость общекорейских и таким образом противопоставить их незаконным и сепаратным майским выборам в Южной Корее. Еще 24 апреля соответствующие рекомендации были приняты советским Политбюро и направлены в Пхеньян.

На прошедшей в Пхеньяне конференции находившихся на Севере представителей южнокорейских политических группировок было объявлено, что выборы на Юге будут нелегальными и пройдут в два этапа. Сначала в каждом уезде следовало избрать по 7–8 представителей, которые потом, собравшись в северокорейском г. Хэчжу, и должны были бы избрать в ВНС 360 депутатов от южнокорейских провинций. Разумеется, «нелегальные» выборы в Южной Корее едва ли следует принимать всерьез, но и считать их полностью фикцией тоже, пожалуй, не следует, ибо левые силы действительно провели там немалую работу. Активисты левых организацией обычно собирали голоса, обходя дома избирателей. Конечно, посещали они в основном тех, кто симпатизировал левым (в противном случае они могли попросту нарваться на донос), так что об объективности собранных голосов говорить никак не приходится, но, тем не менее, в этой своеобразной «избирательной кампании» участвовало немало людей. На основании собранных материалов было избрано около 1100 выборщиков, которые, собравшись в Хэчжу 21–26 августа, и избрали 360 депутатов.

2 сентября 1948 г. в Пхеньяне открылась I сессия Верховного народного собрания I созыва, в работе которой участвовали 572 депутата. Сессия 8 сентября окончательно утвердила Конституцию, а на следующий день, 9 сентября, официально провозгласила Корейскую Народно-Демократическую Республику. Любопытно и симптоматично, что даже само это название было предложено ген. Н. Г. Лебедевым, который отверг предлагавшийся корейцами вариант «Корейская народная республика» (напомним, что Китайской Народной Республики в то время еще не существовало).

Главой первого Кабинета министров КНДР был назначен Ким Ир Сен, Председателем же Президиума ВНС, то есть главой законодательной власти, остался Ким Ду Бон. В кабинет вошло 19 человек — 17 министров, Председатель кабинета и три его заместителя, двое из которых по совместительству занимали и министерские посты.

Провозглашением Корейской республики и КНДР завершился период формирования на Корейском полуострове двух враждебных друг другу государств, началась эпоха раскола Кореи, отмеченная кровавой бурей 1950–1953 гг. и десятилетиями взаимной подозрительности и напряженности, затянувшимися до наших дней. Осенью 1948 г. началась новая эпоха Корейской истории.

 

3. КИМ ИР СЕН: ПОПЫТКА БИОГРАФИЧЕСКОГО ОЧЕРКА

Личность правителя всегда оказывает немалое влияние на судьбу страны — с этим, пожалуй, не решится спорить даже самый убежденный сторонник исторического детерминизма. В особой степени относится это к диктатурам, особенно таким, в которых власть правителя практически не ограничена ни традицией, ни влиянием сильных зарубежных «покровителей», ни каким-то, пускай и слабым, общественным мнением. Одним из примеров такой диктатуры является Северная Корея — государство, во главе которого 46 (а фактически — 49) лет стоял один и тот же человек — «Великий Вождь, Солнце нации, Маршал Могучей Республики» Ким Ир Сен. Он возглавил это государство в момент его создания, и, судя по всему, «Могучая Республика» ненадолго переживет своего бессменного руководителя.

Полвека находиться на высшем государственном посту — редкость в современном мире, отвыкшем от долгих монархических правлений, и уже один этот факт делает биографию Ким Ир Сена вполне достойной изучения. Но надо помнить, что Северная Корея — государство во многих отношениях уникальное, что не может не привлекать еще больше внимания к личности ее руководителя. Вдобавок, биография Ким Ир Сена почти неизвестна советскому читателю, который до недавнего времени был вынужден довольствоваться лишь краткими и весьма далекими от истины справками «Ежегодников БСЭ» и других подобных изданий.

Говорить и писать о биографии северокорейского диктатора действительно трудно. В детстве Ким Ир Сен — сын скромного сельского интеллигента — не привлекал к себе ничьего особого внимания, в молодости ему — партизанскому командиру — совсем незачем было афишировать свое прошлое, а в зрелые годы, став правителем Северной Кореи и оказавшись в неизбежной круговерти интриг, он тоже был вынужден, с одной стороны, оберегать свою жизнь от посторонних взглядов, а с другой — собственными руками и руками своих официальных историографов творить себе новую биографию, которая сплошь и рядом расходилась с реальной, но зато куда более соответствовала требованиям политической ситуации. Ситуация эта часто менялась — менялась и официальная версия биографии «Великого Вождя, Солнца Нации». Поэтому то, что корейские историки писали о своем лидере в 50-е гг. мало похоже на, то что они пишут сейчас. Прорваться через завалы противоречивых и по большей части весьма далеких от истины утверждений официальной северокорейской историографии весьма сложно, а то и просто невозможно, надежных же документов, касающихся биографии Ким Ир Сена, особенно в молодые годы, сохранилось очень немного. Таким образом, человек, которому в современном мире принадлежит рекорд продолжительности пребывания на высшем государственном посту, и поныне во многом остается загадочной фигурой.

Рассказ о жизни Ким Ир Сена в силу этого будет сплошь и рядом полон неясностей, недомолвок, сомнительных и ненадежных фактов. Тем не менее, за последние десятилетия усилиями южнокорейских, японских и американских ученых (среди последних надо назвать в первую очередь профессора Со Дэ Сука в США и профессора Вада Харуки в Японии) удалось установить многое. Советские специалисты — как ученые, так и практические работники — зачастую были куда более информированы, чем их зарубежные коллеги, но по понятным причинам им до недавнего времени приходилось хранить молчание. Тем не менее, автору данной статьи в ходе проводимых им разысканий также удалось собрать определенный материал, который вместе с результатами работ зарубежных исследователей лег в основу данной статьи. Особую роль среди собранного материала играют записи бесед с теми участниками рассматриваемых событий, которые в настоящее время живут в нашей стране.

***

О семье Ким Ир Сена и его детстве известно немного. Хотя корейскими пропагандистами и официальными историографами написаны десятки томов на эту тему, но в них едва ли возможно отделить истину от позднейших пропагандистских наслоений. Родился Ким Ир Сен 15 апреля 1912 года (дата иногда ставится под сомнение) в Мангендэ — небольшой деревне под Пхеньяном. Чем занимался его отец Ким Хен Чжик (1894–1926) — сказать с определенностью трудно, так как за свою короткую жизнь Ким Хен Чжик сменил не одно занятие. Чаще всего в появлявшихся время от времени в советской печати биографических справках о Ким Ир Сене его отца называли сельским учителем. Это и звучало хорошо (учитель — профессия благородная и, с официальной точки зрения, вполне «благонадежная»), и не было лишено оснований — временами Ким Хен Чжик действительно преподавал в начальных школах. Но в целом отец будущего Великого Вождя относился к той низовой (по сути — маргинальной) корейской интеллигенции, которая то учительствовала, то находила себе какую-нибудь конторскую службу, то как-то иначе зарабатывала на жизнь. Сам Ким Хен Чжик, помимо преподавания в школе, занимался и траволечением по рецептам дальневосточной медицины.

Семья Ким Ир Сена была христианской. Протестантизм, проникший в Корею в конце XIX века, получил немалое распространение на севере страны. Христианство в Корее воспринималось во многом как идеология модернизации, и, отчасти, современного национализма, поэтому и не удивительно, что очень многие корейские коммунисты. Отец Ким Ир Сена сам окончил основанную миссионерами школу, и поддерживал связи с христианскими миссиями. Разумеется, сейчас тот факт, что отец Ким Ир Сена (как, впрочем, и его мать) был не просто верующим протестантом, но и христианским активистом, всячески замалчивается, а его связи с религиозными организациями объясняются лишь стремлением найти легальное прикрытие для революционной деятельности. Мать Ким Ир Сена — Кан Бан Сок (1892–1932) была дочерью местного протестантского священника. Кроме Ким Ир Сена, настоящим именем которого было Ким Сон Чжу, в семье было еще двое сыновей.

Как и большинство семей низовой корейской интеллигенции, Ким Хен Чжик и Кан Бан Сок жили небогато, временами просто нуждаясь. Северокорейская историография утверждает, что родители Ким Ир Сена — особенно его отец — были заметными руководителями национально-освободительного движения. Впоследствии официальные пропагандисты стали заявлять, что Ким Хен Чжик был вообще главной фигурой во всем антиколониальном движении. Разумеется, это не так, но отношение к японскому колониальному режиму было в этой семье, безусловно, враждебным. В частности, по сравнительно недавно опубликованным данным японских архивов, Ким Хен Чжик действительно принимал участие в деятельности небольшой нелегальной националистической группы, созданной весной 1917 г. Северокорейские историки утверждают, что Ким Хен Чжик даже был арестован за свою деятельность и провел некоторое время в японской тюрьме, но не ясно, насколько эти утверждения соответствуют истине.

По-видимому, именно желание уехать из оккупированной захватчиками страны, соединенное со стремлением избавиться от постоянной нужды, заставило родителей Ким Ир Сена, подобно многим другим корейцам, в 1919 или 1920 г. переехать в Маньчжурию, где маленький Ким Сон Чжу начал учиться в китайской школе. Уже в детстве Ким Ир Сен в совершенстве овладел китайским, на котором свободно говорил всю жизнь (до старости, по слухам, его любимым чтением оставались классические китайские романы). Правда, на некоторое время он возвращался в Корею, в дом деда, но уже в 1925 г. покинул родные места, чтобы вновь вернуться туда через два десятилетия. Однако и переезд в Маньчжурию, похоже, не слишком улучшил положение семьи: в 1926 г. в возрасте 32 лет умер Ким Хен Чжик и 14-летний Ким Сон Чжу осиротел.

Уже в Гирине, в старших классах школы Ким Сон Чжу вступает в подпольный марксистский кружок, созданный местной нелегальной организацией китайского комсомола. Кружок был почти сразу же раскрыт властями, и в 1929 г. 17-летний Ким Сон Чжу, который был самым младшим из его членов, оказался в тюрьме, где провел несколько месяцев. Официальная северокорейская историография, разумеется, утверждает, что Ким Ир Сен был не просто участником, но и руководителем кружка, что однако, полностью опровергается документами.

Вскоре Ким Сон Чжу вышел на свободу, но с этого момента его жизненный путь круто изменился: не окончив, по-видимому, даже школьного курса, молодой человек ушел в один из многочисленных партизанских отрядов, действовавших в тогдашней Маньчжурии, чтобы сражаться с японскими захватчиками и их местными сторонниками, бороться за лучший мир, более добрый и справедливый, чем тот, который он видел вокруг себя. В те годы это был путь, по которому шли многие и многие молодые люди Китая и Кореи, те, кто не хотел или не мог подлаживаться к захватчикам, делать карьеру, служить или спекулировать.

Начало 30-х гг. было временем, когда в Маньчжурии развертывалась массовое антияпонское партизанское движение. Участие в нем принимали и корейцы, и китайцы, представители всех действовавших там политических сил: от коммунистов до крайних националистов. Молодой Ким Сон Чжу, который еще в школьные годы был связан с комсомольским подпольем, вполне естественно оказался в одном из созданных Компартией Китая партизанских отрядов. О раннем периоде его деятельности известно мало. Официальная северокорейская историография утверждает, что с самого начала своей деятельности Ким Ир Сен возглавлял созданную им Корейскую Народно-Революционную Армию, которая действовала хотя и в контакте с частями китайских коммунистов, но в общем вполне самостоятельно. Эти утверждения, разумеется, не имеют никакого отношения к действительности. Никакой Корейской Народно-Революционной Армии просто никогда не существовало, миф о ней — это лишь часть кимирсеновского мифа, возникшая к конце 1940-х гг. и окончательно утвердившаяся в северокорейской «историографии» десятилетием позже. Корейская пропаганда всегда стремилась представить Ким Ир Сена в первую очередь национальным корейским вождем, и поэтому старалась скрыть те связи, которые в прошлом существовали между ним и Китаем или Советским Союзом. Поэтому северокорейская печать не упоминала ни членство Ким Ир Сена в Китайской Компартии, ни его службу в Советской Армии. В действительности же Ким Ир Сен вступил в один из многочисленных партизанских отрядов китайской компартии, членом которой он и стал вскоре после 1932 г. Примерно в это же время он принимает и тот псевдоним, под которым ему предстоит войти в историю — Ким Ир Сен.

Молодой партизан, по-видимому, показал себя неплохим военным, так как продвигался он по службе неплохо. Когда в 1935 г., вскоре после того, как ряд партизанских отрядов, действовавших близ корейско-китайской границы, был объединен во Вторую отдельную дивизию, в свою очередь входившую в состав Объединенной Северо-Восточной Антияпонской Армии, Ким Ир Сен был политкомиссаром 3-го отряда (примерно 160 бойцов), а уже 2 года спустя мы видим 24-летнего партизана на посту командира 6-й дивизии, которую обычно так и называли «дивизией Ким Ир Сена». Конечно, название «дивизия» не должно вводить в заблуждение: в данном случае это грозно звучащее слово означало лишь сравнительно небольшой партизанский отряд в несколько сотен бойцов, действовавший близ корейско-китайской границы. Тем не менее, это был успех, который показывал, что молодой партизан обладал и некоторым военным дарованием, и качествами лидера.

Самой известной из операций 6-й дивизии стал рейд на Почхонбо, после удачного проведения которого имя Ким Ир Сена получило определенную международную известность. В ходе этого рейда около 200 партизан под командованием Ким Ир Сена пересекли корейско-китайскую границу и утром 4 июня 1937 г. внезапно атаковали пограничный городок Почхонбо, уничтожив местный жандармский пост и некоторые японские учреждения. Хотя современная северокорейская пропаганда и раздула масштабы и значение этого рейда до невозможности, вдобавок приписав его совершение никогда не существовавшей Корейской Народно-Революционной Армии, но и в действительности этот эпизод был немаловажен, ибо партизанам почти никогда не удавалось пересекать тщательно охранявшуюся корейско-маньчжурскую границу и проникать на собственно корейскую территорию. И коммунисты, и националисты действовали на китайской территории. После рейда на Почхонбо, слухи о котором распространились по всей Корее, о «полководце Ким Ир Сене» заговорили всерьез. О рейде и его организаторе стали писать газеты, а японская полиция включила его в число особо опасных «коммунистических бандитов».

В конце 30-х гг. Ким Ир Сен встретил свою жену — Ким Чжон Сук, дочь батрака из северной Кореи, которая в 16 лет вступила в партизанский отряд. Правда, похоже, что Ким Чжон Сук была не первой, а второй женой Ким Ир Сена. Его первая жена — Ким Хе Сун — тоже воевала в его отряде, но в 1940 г. попала в плен к японцам. Впоследствии она жила в КНДР и занимала различные ответственные посты среднего уровня. Справедливы ли эти слухи — сказать сложно, но, как бы то ни было, официальная северокорейская историография утверждает, что первой женой Ким Ир Сена была именно Ким Чжон Сук, мать нынешнего «наследного принца» Ким Чжон Ира. Судя по воспоминаниям тех, кто встречался с ней в 40-е гг. это была тихая женщина невысокого роста, не очень грамотная, не владеющая иностранными языками, но приветливая и жизнерадостная. С ней Ким Ир Сену довелось прожить самое бурное десятилетие своей жизни, в течение которого он из командира маленького партизанского отряда превратился в правителя Северной Кореи.

К концу 30-х гг. положение маньчжурских партизан резко ухудшилось. Японские оккупационные власти решили покончить с партизанским движением и с этой целью в 1939–1940 гг. сосредоточили в Маньчжурии значительные силы. Под натиском японцев партизаны несли тяжелые потери. К тому времени Ким Ир Сен был уже командиром 2-го оперативного района 1-й армии, ему подчинялись партизанские части в провинции Цзяндао. Его бойцам не раз удавалось наносить ответные удары по японцам, но время работало против него. К концу 1940 г. из числа высших руководителей 1-й армии (командующий, комиссар, начальник штаба и командиры 3 оперативных районов) в живых остался только один человек — сам Ким Ир Сен, все же остальные были убиты в боях. Японские каратели с особой яростью развернули охоту на Ким Ир Сена. Положение становилось безвыходным, силы таяли на глазах. В этих условиях в декабре 1940 г. Ким Ир Сен вместе с группой своих бойцов (около 13 человек) прорывается на север, переходит Амур и оказывается в Советском Союзе. Начинается период его эмигрантской жизни в СССР.

Надо сказать, что долгое время как среди корееведов, так и среди самих корейцев циркулировали слухи о якобы произошедшей в СССР «подмене» Вождя. Утверждалось, что настоящий Ким Ир Сен — герой Почхонбо и комдив Антияпонской объединенной армии погиб или умер около 1940 г., а с этого времени под именем Ким Ир Сена действовал уже другой человек. Слухи эти зародились в 1945 г., когда Ким Ир Сен вернулся в Корею и многие поразились молодости бывшего партизанского командира. Свою роль сыграло и то, что псевдонимом «Ким Ир Сен» с начала 20-х гг. пользовалось несколько партизанских командиров. Убежденность в якобы произошедшей подмене была в то время на Юге так велика, что эта версия без всяких оговорок попала даже в американские разведывательные донесения. Чтобы бороться со слухами, советские военные власти даже организовали показательную поездку Ким Ир Сена в его родную деревню, в которой его сопровождали корреспонденты местной печати. Сильно отдающая романами Дюма-отца гипотеза, которую по политико-пропагандистским соображениям особо поддерживают некоторые южнокорейские специалисты, едва ли имеет отношение к действительности. Мне приходилось беседовать с теми, кто в свое время провел рядом с Ким Ир Сеном годы эмиграции, а также и людьми, отвечавшими за находившихся на советской территории партизан и в силу этого часто встречавшимися с будущим Великим Вождем еще во время войны. Все они единодушно отвергают эту версию как несерьезную и лишенную оснований. Такого же мнения придерживается и крупнейшие специалисты по корейскому коммунистическому движению Со Дэ Сук и Вада Харуки. Наконец, опубликованные недавно в Китае дневники Чжоу Бао-чжуна также опровергают большинство аргументов, которыми пользуются сторонники теории «подмены». Таким образом, легенда о корейской «железной маске», весьма напоминающая авантюрные романы, едва ли может считаться достоверной, хотя, безусловно, извечная привязанность людей ко всяческим тайнам и загадкам неизбежно будет временами способствовать очередному оживлению разговоров на эту тему и даже появлению соответствующих «сенсационных» журналистских публикаций.

К началу 40-х на советскую территорию перешло уже немало маньчжурских партизан. Первые случаи таких переходов известны уже с середины 30-х годов, а после 1939 г., когда японцы резко увеличили размах своих карательных операций в Маньчжурии, уход остатков разбитых партизанских отрядов на советскую территорию стал нормальным явлением. Перешедших обычно подвергали кратковременной проверке, а потом их судьбы складывались по-разному. Некоторые из них поступали на службу в Красную Армию, другие же, приняв советское гражданство, вели обычную жизнь крестьян или, реже, рабочих. Поэтому переход Ким Ир Сена и его людей через Амур в конце 1940 г. не был чем-то необычным или неожиданным. Подобно другим перебежчикам, Ким Ир Сен оказался на некоторое время интернирован в проверочном лагере. Но поскольку к тому времени имя его пользовалось уже определенной известностью (по крайней мере, среди «тех, кому положено»), то процедура проверки не затянулась и уже через несколько месяцев двадцатидевятилетний партизанский командир становится слушателем курсов при Хабаровском пехотном училище, на которых учится до весны 1942 г. Пожалуй, впервые после десяти лет опасной партизанской жизни, полной скитаний, голода, усталости Ким Ир Сен смог отдохнуть, почувствовать себя в безопасности. Жизнь его складывалась удачно. В феврале 1942 г. (по некоторым данным — в феврале 1941 г.) Ким Чжон Сук родила сына, которого назвали русским именем Юра и которому через десятилетия суждено было стать «Любимым Руководителем, Великим Продолжателем Бессмертного Чучхейского Революционного Дела» Ким Чжон Иром.

Летом 1942 г. советское командование приняло решение сформировать из перешедших на советскую территорию маньчжурских партизан специальную часть — 88-ю отдельную стрелковую бригаду, которая располагалась в поселке Вятск (Вятское) близ Хабаровска. Именно в эту бригаду летом 1942 г. получил назначение молодой капитан Советской Армии Ким Ир Сен, которого, впрочем, тогда чаще называли по китайскому чтению его именных иероглифов — Цзинь Жичэн. Командиром бригады стал известный маньчжурский партизан Чжоу Баочжун, который в Советской Армии получил звание подполковника. Большинство бойцов бригады составляли китайцы, так что основным языком боевой подготовки был китайский. Бригада состояла из четырех батальонов, а ее численность, по разным оценкам, составляла от 1000 до 1700 человек, из которых примерно 200–300 были советскими военнослужащими, направленными в бригаду в качестве инструкторов и контролеров. Партизаны-корейцы, большая часть которых еще в 30-е годы воевала под командованием Ким Ир Сена или вместе с ним, входили в первый батальон, командиром которого и стал Ким Ир Сен. Корейцев этих было немного, по оценкам Вада Харуки, от 140 до 180 человек.

Потекла обычная монотонная и довольно тяжелая жизнь части, находящейся во время войны в глубоком тылу, жизнь, хорошо знакомая многим и многим советским сверстникам Ким Ир Сена. Как ясно из рассказов людей, которые в тот период служили вместе с Ким Ир Сеном или имели доступ к материалам 88-й бригады, она, несмотря на свой специфический состав, вовсе не была частью спецназначения в современном понимании. Ни по своему вооружению, ни по организации, ни по боевой подготовке она принципиально не отличалась от обычных частей Советской Армии. Правда, временами некоторые бойцы бригады отбирались для выполнения разведывательно-диверсионных операций в Маньчжурии и Японии. Советская литература тех лет много говорила об акциях японских диверсантов на советском Дальнем Востоке: взрывах поездов, плотин, электростанций. Надо сказать, что советская сторона отвечала японской полной взаимностью и, судя по воспоминаниям ветеранов 88-ой бригады, не только разведывательные, но и диверсионные рейды в Маньчжурию были обычным делом. Однако подготовку к этим рейдам вели не в Вятске, а в других местах и отобранные для участия в этих акциях бойцы покидали 88-ую бригаду. Сам Ким Ир Сен за время войны ни разу не покинул расположение своей бригады и не побывал ни в Маньчжурии, ни, тем более, в самой Корее.

Ким Ир Сену, которому пришлось воевать с семнадцати лет, похоже, нравилось та тяжелая, но упорядоченная жизнь кадрового офицера, которую он вел в эти годы. Некоторые из тех, кто служил вместе с ним в 88-ой бригаде, сейчас вспоминают, что уже тогда будущий диктатор производил впечатление человека властолюбивого и «себе на уме», но вполне возможно, что это восприятие продиктовано последующими событиями, которые не добавили у многих советских сослуживцев Ким Ир Сена симпатии к бывшему батальонному командиру. Как бы то ни было, и Ким Ир Сен был весьма доволен службой, и начальство не жаловалось на молодого капитана. За время жизни в Вятске у Ким Ир Сена и Ким Чжон Сук родилось еще двое детей: сын Шура и дочь. Детей называли русскими именами, и это, пожалуй, говорит о том, что в те годы для Ким Ир Сена возвращение на родину представлялось по меньшей мере проблематичным. По воспоминаниям, Ким Ир Сен в это время достаточно ясно видит свою будущую жизнь: служба в армии, академия, командование полком или дивизией. И как знать, повернись история чуть иначе, очень может быть, что где-нибудь в Москве жил бы сейчас пожилой отставной полковник или даже генерал-майор Советской Армии Ким Ир Сен, а его сын Юрий работал бы в каком-нибудь московском НИИ и в конце восьмидесятых, подобно большинству столичных интеллигентов, скорее всего, с энтузиазмом участвовал бы в многолюдных шествиях «Демократической России» и подобных организаций (а потом, можно предположить, кинулся бы в бизнес, но едва ли бы там преуспел). В тот момент никто не мог предсказать, какая судьба ждет командира первого батальона, так что подобный вариант, пожалуй, казался наиболее вероятным. Однако жизнь и история повернулись иначе.

В быстротечной войне с Японией 88-ая бригада не принимала никакого участия, так что утверждение современной официальной северокорейской историографии о том, что Ким Ир Сен и его бойцы сражались в боях за освобождение страны, является стопроцентной выдумкой. Вскоре после окончания боевых действий 88-ая бригада была расформирована, а ее солдаты и офицеры получили новые назначения. В большинстве своем они должны были ехать в освобожденные города Маньчжурии и Кореи, чтобы стать там помощниками советских комендантов и обеспечить надежное взаимодействие советских военных властей с местным населением и органами власти. Самым крупным из занятых советскими войсками городов был Пхеньян, а самым высокопоставленным из корейцев-офицеров 88-ой бригады — Ким Ир Сен, так что нет ничего удивительного в том, что именно он был назначен помощником коменданта будущей северокорейской столицы и вместе с рядом бойцов своего батальона выехал туда. Первая попытка добраться до Кореи сухопутным путем не удалась, так как Андонский железнодорожный мост на границе Китая и Кореи был взорван. Поэтому в Корею Ким Ир Сен прибыл в конце сентября 1945 г. на пароходе «Пугачев» через Владивосток и Вонсан.

В последнее время в южнокорейской печати появились утверждения о том, что роль Ким Ир Сена как будущего лидера была предопределена еще до его отъезда в Корею (рассказывают даже о его тайной встрече со Сталиным, якобы произошедшей в сентябре 1945 г.). Эти утверждения выглядят достаточно сомнительными, хотя я бы и не стал отметать их без дополнительной проверки. В частности, они полностью противоречат тому, что рассказывали мне во время интервью участники событий — В. В. Кавыженко и И. Г. Лобода. Поэтому все-таки вероятнее, что когда Ким Ир Сен приехал в Пхеньян, ни он сам, ни его окружение, ни советское командование не имели еще никаких особых планов относительно его будущности.

Однако появление Ким Ир Сена пришлось весьма кстати. К концу сентября советское командование поняло, что его попытки опереться в проведении своей политики в Северной Корее на местные правонационалистические группировки во главе с Чо Ман Сиком терпят крах. К началу октября советское военно-политическое руководство как раз начало искать ту фигуру, которая могла бы встать во главе формирующегося режима. Из-за слабости коммунистического движения на севере Кореи делать ставку на местных коммунистов было невозможно: среди них не было фигур, пользовавшихся в стране мало-мальской популярностью. Действовавший на Юге руководитель компартии Кореи Пак Хон Ен тоже не вызывал у советских генералов особых симпатий: он казался непонятным и слишком самостоятельным, да, вдобавок, и недостаточно тесно связанным с Советским Союзом. В этих условиях появление Ким Ир Сена в Пхеньяне показалось советским военным властям очень своевременным. Молодой офицер Советской Армии, партизанское прошлое которого пользовалось в Северной Корее определенной известностью, был, по их мнению, лучшим кандидатом на вакантный пост «вождя прогрессивных сил Кореи», чем тихий интеллигент-подпольщик Пак Хон Ен или кто-либо еще.

Поэтому всего лишь через несколько дней после приезда в Корею именно Ким Ир Сену советскими военными властями было предложено (а, точнее сказать, приказано) появиться на торжественном митинге, который 14 октября проводился на пхеньянском стадионе в честь армии-освободительницы, и произнести там короткую приветственную речь. На митинге выступил командующий 25-й армией генерал И. М. Чистяков, который и представил собравшимся Ким Ир Сена как «национального героя» и «знаменитого партизанского вождя». После этого на трибуне появился Ким Ир Сен в только что одолженном у одного из знакомых штатском костюме и произнес в честь Советской Армии соответствующую речь. Появление Ким Ир Сена на людях стало первым признаком его начинающегося восхождения к вершинам власти. Нескольким днями раньше Ким Ир Сен был включен в состав Северокорейского бюро Компартии Кореи, которым тогда руководил Ким Ен Бом (фигура, впоследствии себя ничем особо не прославившая).

Следующим шагом на пути к власти стало назначение Ким Ир Сена в декабре 1945 г. председателем Северокорейского бюро Компартии Кореи. В феврале по решению советских военных властей Ким Ир Сен возглавил Временный народный комитет Северной Кореи — своего рода временное правительство страны. Таким образом, уже на рубеже 1945 и 1946 гг. Ким Ир Сен формально стал высшим руководителем Северной Кореи. Хотя сейчас задним числом многие говорят о властолюбии и коварстве Ким Ир Сена, по отзывам людей, часто встречавшихся с ним в конце 1945 г., он был удручен таким поворотом судьбы и принял свое назначение без особого энтузиазма. В это время Ким Ир Сен предпочитал простую и понятную ему карьеру офицера советской армии странной и запутанной жизни политика. Например, В. В. Кавыженко, который в то время был начальником 7-го отдела политотдела 25-й армии и часто встречался с Ким Ир Сеном, вспоминает:

«Я хорошо помню, как я зашел к Ким Ир Сену как раз после того, как ему предложили стать во главе народных комитетов. Он был очень расстроен и сказал мне: «Я хочу полк, потом — дивизию, а это-то зачем? Ничего я не понимаю, и заниматься этим не хочу».

Отражением хорошо известных военных пристрастий Ким Ир Сена является то обстоятельство, что в марте 1946 г. советские власти рассматривали его в качестве кандидата на пост военного министра объединенной Кореи. В то время еще шли трудные переговоры с американцами о создании единого корейского правительства. Неизвестно, насколько серьезно относилась советская сторона к переговорам, но в их преддверии был составлен список возможного общекорейского правительства. Ким Ир Сену в нем отводилось место заметное, но не первостепенное военного министра (главой правительства должен был стать известный южнокорейский политический деятель левого толка).

Ким Ир Сен и генерал Чистяков. 1947 г.

Таким образом, на вершине власти в Северной Корее Ким Ир Сен оказался, скорее всего, совершенно случайно и едва ли не против своей воли. Окажись он в Пхеньяне чуть позже или попади он вместо Пхеньяна в какой-нибудь иной крупный город — и судьба его повернулась бы совсем иначе. Впрочем, едва ли Ким Ир Сена в 1946 и даже в 1949 г. можно назвать правителем Кореи в точном смысле слова. Определяющее влияние на жизнь страны оказывали тогда советские военные власти и аппарат советников. Именно они принимали важнейшие решения и составляли важнейшие документы. Достаточно сказать, что до середины 1950-х гг. все назначения офицеров на должности выше командира полка в обязательном порядке согласовывались с советским посольством. Как уже говорилось, даже многие ранние выступления самого Ким Ир Сена были написаны в политотделе 25-ой армии, а потом переведены на корейский язык. Ким Ир Сен был лишь номинальным главой страны. Отчасти сохранилось это положение и после 1948 г., когда на севере Корейского полуострова была официально провозглашена Корейская Народно-Демократическая Республика. Тем не менее, с течением времени Ким Ир Сен, по-видимому, начал потихоньку входить во вкус власти, равно как и приобретать необходимые для правителя навыки.

К 1947–1948 гг. портреты Ким Ир Сена часто встречались на улицах корейских городов

Как и большинство высших руководителей Северной Кореи, Ким Ир Сен вместе с женой и детьми поселился в центре Пхеньяна, в одном из небольших особняков, которые раньше принадлежали высокопоставленным японским офицерам и чиновникам. Однако жизнь Ким Ир Сена в этом доме в первые годы после возвращения в Корею едва ли можно было назвать счастливой, ибо она была омрачена двумя трагедиями: летом 1947 г. его второй сын Шура утонул, купаясь в пруду во дворе дома, а в сентябре 1949 г. во время родов умерла его жена Ким Чжон Сук, с которой он прожил десять самых тяжелых лет своей жизни и теплое отношение к которой он сохранил навсегда. По воспоминаниям тех, кто встречался тогда с Ким Ир Сеном в Пхеньяне, он мучительно переживал оба несчастья.

Тем не менее, бурные события, разворачивающиеся вокруг Ким Ир Сена, не оставляли много времени для скорби. Главными проблемами, с которыми приходилось сталкиваться ему в те первые годы существования КНДР были раскол страны и фракционные конфликты в самом северокорейском руководстве.

Как известно, по решению Потсдамской конференции Корея оказалась разделенной по 38-й параллели на советскую и американскую зоны оккупации, и в то время, как советские военные власти делали все, чтобы привести к власти на Севере выгодную им группировку, контролировавшие Юг американцы с не меньшей энергией занимались тем же самым. Результатом их усилий стал приход к власти на Юге правительства Ли Сын Мана. И Пхеньян, и Сеул выдвигали претензии на то, что именно их режим является единственно законной властью на полуострове и не собирались идти на компромиссы. Напряженность возрастала, вооруженные столкновения на 38-й параллели, засылка на территорию друг друга разведывательно-диверсионных групп стали к 1948–1949 гг. обычным явлением, дело явно шло к войне.

По сообщению Ю Сон Чхоля, который с 1948 г. был начальником Оперативного отдела северокорейского Генштаба, подготовка плана удара по Югу началась на Севере еще до официального провозглашения КНДР. Однако факт подготовки этого плана в северокорейском Генштабе сам по себе значит немного: с незапамятных времен штабы всех армий заняты тем, что составляют как планы обороны от потенциального противника, так и планы нападения на него, такова рутинная практика. Поэтому куда более важным представляется вопрос о том, когда, как и почему принимается политическое решение о начале войны.

В случае с Корейской войной окончательное решение было принято, по-видимому, в апреле 1950 г., во время тайного визита Ким Ир Сена в Москву и его бесед со Сталиным. Однако этому визиту предшествовали долгие обсуждения ситуации, которые шли как в Москве, так и в Пхеньяне.

Ким Ир Сен не был единственным сторонником военного решения корейской проблемы. Большую активность проявляли представители южнокорейского подполья во главе с Пак Хон Еном, которые переоценивали левые симпатии южнокорейского населения и уверяли, что после первого же военного удара на Юге начнется всеобщее восстание и режим Ли Сын Мана падет. Убеждение это было столь глубоким, что даже подготовленный план нападения на Юг, по сообщению одного из его авторов — бывшего начальника Оперативного управления Генштаба КНДР Ю Сон Чхоля, не предусматривал боевых действий после падения Сеула: считалось, что вызванное занятием Сеула всеобщее восстание мгновенно покончит с лисынмановским правлением. Из числа советских руководителей активным сторонником военного решения проблемы был Т. Ф. Штыков, первый советский посол в Пхеньяне, который периодически отправлял в Москву сообщения соответствующего содержания. Поначалу Москва относилась к этим предложениям безо всякого энтузиазма, однако упорство Ким Ир Сена и Штыкова, равно как и изменения в глобальной стратегической ситуации (победа коммунистов в Китае, появление у СССР атомного оружия) сделали свое дело: весной 1950 года Сталин согласился с предложениями Пхеньяна.

Конечно, сам Ким Ир Сен тоже не только не возражал против планируемого нападения. С самого начала своей деятельности в качестве руководителя КНДР он уделял много внимания армии, мотивируя это тем, что мощная северокорейская армия может стать главным орудием объединения. Вообще партизанское и армейское прошлое Ким Ир Сена не могло не привести к тому, что он стал переоценивать роль военных способов решения политических проблем. Поэтому он принял самое активное участие в подготовке планов войны с Югом, которая началась внезапным ударом северокорейских войск ранним утром 25 июня 1950 г. На следующий день, 26 июня, Ким Ир Сен выступил по радио с обращением к народу. В нем он обвинил правительство Южной Кореи в агрессии, призвал к отпору и сообщил, что северокорейские войска начали успешное контрнаступление.

Как известно, на первых порах ситуация благоприятствовала Северу. Хотя всеобщего восстания на Юге, на которое так надеялись в Пхеньяне, все-таки не произошло, лисынмановская армия воевала неохотно и неумело. Уже на третий день войны пал Сеул, а к концу августа 1950 г. под контролем Севера находилось более 90 % территории страны. Однако внезапный американский десант в глубоком тылу северян резко изменил соотношение сил. Началось отступление северокорейских войск и к ноябрю ситуация стала прямо противоположной: теперь уже южане и американцы контролировали более 90 % территории страны. Ким Ир Сен вместе со своей ставкой и остатками вооруженных сил оказался прижат к корейско-китайской границе. Однако положение изменилось после того, как на территорию страны вступили китайские войска, направленные туда по настоятельной просьбе Ким Ир Сена и с благословения советского руководства. Китайские части быстро оттеснили американцев к 38-й параллели и позиции, которые с весны 1951 г. занимали войска противостоящих сторон, оказались в итоге почти такими же как те, с которых они начинали войну.

После налетов американской авиации основным жилищем северокорейских горожан стали землянки (Синыйчжу, 1952)

Таким образом, хотя внешняя помощь и спасла КНДР от полного разгрома, итоги войны были обескураживающими и Ким Ир Сен как высший руководитель страны не мог не видеть в этом угрозы для своего положения. Необходимо было как-то обезопасить себя. В условиях успешно развивающегося контрнаступления в декабре 1950 г. в небольшой деревне близ китайской границы состоялся III Пленум ЦК ТПК второго созыва. На этом пленуме Ким Ир Сен сумел решить важную задачу — объяснить причины сентябрьской военной катастрофы и причем сделать это так, чтобы полностью снять себя ответственность за нее. Как всегда в таких случаях и делается, нашли козла отпущения. Им оказался бывший командующий 2-й Армией Му Чжон (Ким Му Чжон), герой гражданских войн в Китае, который и был объявлен виновным во всех военных неудачах, разжалован и вскоре эмигрировал в Китай.

В конце 1950 г. Ким Ир Сен вернулся в разрушенную столицу. Американская авиация постоянно бомбила Пхеньян, поэтому правительство КНДР и ее военное командование расположились в бункерах, причудливая сеть которых была выбита в скальном грунте холма Моранбон, на глубине нескольких десятков метров под землей. Хотя тяжелая позиционная война и тянулась еще два с половиной года, но роль северокорейских войск в ней была весьма скромной, они действовали лишь на второстепенных направлениях и обеспечивали охрану тыла. Основную тяжесть боев взяли на себя китайцы, и фактически с зимы 1950/51 гг. война приобрела характер американо-китайского конфликта на корейской территории. В то же время китайцы не вмешивались во внутренние дела Кореи и не пытались навязывать Ким Ир Сену линию поведения. В определенной степени война даже развязала Ким Ир Сену руки, так как существенно ослабила советское влияние.

К тому времени Ким Ир Сен уже, видимо, полностью освоился со своей новой ролью и постепенно превратился в опытного и крайне честолюбивого политика. Говоря об особенностях индивидуального политического стиля Ким Ир Сена, следует отметить неоднократно проявлявшееся им умение лавировать, использовать противоречия как противников, так и союзников. Ким Ир Сен не раз показывал себя мастером политической интриги, очень хорошим тактиком. Слабости же Ким Ир Сена связаны в первую очередь с его недостаточной общей подготовкой, ведь он не только никогда не учился в вузе, но и не имел возможности заняться самообразованием, а все основные представления о социальной и экономической жизни ему пришлось черпать частью из традиционных воззрений корейского общества, частью — из материалов политзанятий в партизанских отрядах и 88-й бригаде. В результате получалось, что Ким Ир Сен знал, как захватить и усилить свою власть, но не знал, как воспользоваться полученными возможностями.

Однако задача, стоявшая перед Ким Ир Сеном в начале 1950-х гг., как раз требовала того искусства лавирования, которым он обладал в полной мере. Речь идет о ликвидации фракций, существовавших с самого основания КНДР в северокорейском руководстве. Дело в том, что северокорейская элита изначально не была единой, в нее входило 4 группировки, весьма отличающихся друг от друга как по своей истории, так и по составу. Это были: 1) «советская группировка», состоявшая из советских корейцев, направленных для работы в государственных, партийных и военных органах КНДР советскими властями; 2) «внутренняя группировка», в которую входили бывшие подпольщики, действовавшие на территории Кореи еще до Освобождения; 3) «яньанская группировка», членами которой были вернувшиеся из эмиграции в Китай корейские коммунисты; 4) «партизанская группировка», к которой относился сам Ким Ир Сен и другие участники партизанского движения в Маньчжурии 30-х гг. Группировки эти с самого начала относились друг к другу без особой симпатии, хотя в условиях жесткого советского контроля фракционная борьба открыто проявиться не могла. Единственный путь к полновластию для Ким Ир Сена лежал через уничтожение всех группировок, кроме его собственной, партизанской, и в избавлении от тотального советского и китайского контроля. Решению этой задачи он и посвятил свои основные усилия в 50-е гг.

Об уничтожении фракций в Корее речь идет в другой части книги, и здесь нет смысла вновь подробно останавливаться на всех перипетиях этой борьбы. В ее ходе Ким Ир Сен проявил немалое умение и коварство, ловко сталкивая своих соперников лбами. Первой жертвой стали бывшие подпольщики из внутренней группировки, расправа над которыми прошла в 1953–1955 гг. при активной поддержке или благожелательном нейтралитете двух других фракций. Далее, в 1957–1958 гг., удар был нанесен по яньаньцам, но они оказались более крепким орешком. Когда в августе 1956 г. Ким Ир Сен вернулся из поездки за рубеж, на состоявшемся пленуме ЦК он был подвергнут острой критике со стороны нескольких представителей «яньаньской группировки», которые обвинили Ким Ир Сена в насаждении в Корее культа личности. Хотя смутьяны были тут же изгнаны с заседания и посажены под домашний арест, им удалось бежать в Китай и вскоре оттуда прибыла совместная советско-китайская делегация с Микояном и Пэн Дэхуаем во главе. Эта делегация не только потребовала восстановить в партии репрессированных яньаньцев, но даже пригрозила возможностью отстранения самого Ким Ир Сена от руководства страной. Судя по имеющимся данным, это была не пустая угроза — план снятия Ким Ир Сена был действительно предложен китайской стороной и всерьез обсуждался. Хотя все уступки, на которые пошел Ким Ир Сен под этим давлением, и были временными, но сам по себе этот эпизод надолго остался в его памяти, и поныне он часто рассказывает об этом посещающим Пхеньян иностранным делегациям. Урок был нагляден. Ким Ир Сена вовсе не устраивало положение марионетки, которую всемогущие кукловоды могут в любой момент убрать со сцены, и поэтому с середины 50-х гг. он начинает осторожно, но все более настойчиво дистанцироваться от своих недавних покровителей. Глобальная чистка партийного руководства 1958–1962 гг., хотя и не такая кровавая как сталинские чистки (жертвам часто давали выехать из страны), привела к полной ликвидации некогда могущественных «советской» и «яньаньской» фракций и сделала Ким Ир Сена полновластным хозяином Северной Кореи.

Первые годы после подписания перемирия ознаменовались серьезными успехами северокорейской экономики, которая не только быстро ликвидировала ущерб, нанесенный войной, но и стала стремительно продвигаться вперед. Решающую роль в этом сыграла помощь СССР и Китая, которая была весьма внушительной. По южнокорейским данным, в 1945–1970 годах советская помощь КНДР составила 1146 миллионов долларов США (364 миллиона долларов — кредиты на крайне льготных условиях, 782 миллиона долларов — безвозмездная помощь). По тем же данным, китайская помощь равнялась 541 миллиону долларов (436 миллионов — кредиты, 105 миллионов — безвозмездно). Цифры эти можно оспаривать, но тот факт, что помощь была весьма и весьма серьезной — бесспорен. Опираясь на эту массированную поддержку, северная экономика развивалась быстро и успешно, на какое-то время оставив Юг далеко позади. Только к концу шестидесятых годов Южной Корее удалось ликвидировать экономическое отставание от Севера.

Однако внешнеполитическая ситуация, в которой приходилось действовать Ким Ир Сену, серьезно изменилась из-за начала советско-китайского конфликта. Этот конфликт сыграл в политической биографии Ким Ир Сена и истории КНДР двоякую роль. С одной стороны, он создал для северокорейского руководства, которое сильно зависело от поступавшей из СССР и Китая экономической и военной помощи, ряд проблем, а с другой — немало помог Ким Ир Сену и его окружению в решении сложнейшей из стоявших перед ними задач — в освобождении от советского и китайского контроля. Если бы не раздоры, вспыхнувшие между Москвой и Пекином в конце 50-х, Ким Ир Сену едва ли удалось бы установить собственную единоличную власть в стране, ликвидировать фракции и стать абсолютным и никем не контролируемым диктатором.

Однако не следует забывать, что экономически Северная Корея чрезвычайно зависела как от Советского Союза, так и от Китая. Зависимость эта, вопреки настойчивым уверениям северокорейской пропаганды, так и не была преодолена на протяжении всей северокорейской истории. Поэтому перед Ким Ир Сеном стояла сложная задача. С одной стороны, он должен был, маневрируя между Москвой и Пекином и играя на их противоречиях, создавать возможности для проведения независимого политического курса, а с другой — делать это так, чтобы ни Москва, ни Пекин не прекратили жизненно важную для КНДР экономическую и военную помощь. Задача эта могла быть решена только при искуснейшем лавировании между двумя великими соседями. И надо признать: в этом Ким Ир Сен и его окружение весьма преуспели. На первых порах Ким Ир Сен склонялся к союзу с Китаем. Этому было ряд объяснений: и культурная близость двух стран, и более тесные связи корейских революционеров с китайским руководством в прошлом, и недовольство Ким Ир Сена критикой Сталина и его методов управления, развернувшейся в СССР. К концу 1950-х годов стало явным, что экономическая политика КНДР все в большей степени ориентируется на китайскую. Вслед за китайским «большим скачком» в КНДР началось движение «Чхоллима», которое, безусловно, было лишь корейской копией китайского образца. В конце 1950-х гг. попал в Северную Корею и стал там основным экономическим лозунгом китайский принцип «опоры на собственные силы» (в корейском произношении «чарек кэнсэн», в китайском «цзыли гэншэн», иероглифы одинаковы), а также многие принципы идеологической работы и культурной политики.

На первых порах эти сдвиги в целом не выходили за рамки политики нейтралитета. Печать КНДР не упоминала о советско-китайском конфликте, корейские делегации, в том числе и самого высокого уровня, равно посещали и Москву, и Пекин, развивались экономические связи с обеими странами. В июле 1961 г. в Пекине Ким Ир Сен и Чжоу Эньлай подписали действующий и поныне «Договор о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи между КНДР и КНР», который закрепил союзнические связи обеих стран. Однако лишь неделей раньше аналогичный Договор был заключен и с Советским Союзом, а в действие оба Договора вообще вступали одновременно, так что нейтралитет КНДР проявился и здесь. В то же самое время во внутренней печати КНДР все реже упоминался Советский Союз, все меньше говорилось о необходимости учиться у него. Постепенно свертывалась деятельность Общества корейско-советской дружбы, которое в свое время было одной из самых влиятельных организаций в КНДР.

После XXII съезда КПСС, на котором не только прозвучала критика китайских руководителей, но и развернулась новая атака на Сталина, произошло резкое сближение КНР и КНДР. В 1962–1965 гг. Корея полностью солидаризировалась с позицией Китая по всем важнейшим вопросам. Основными пунктами разногласий между Советским Союзом и Кореей стали новые идеологические установки КПСС, принятые после XX съезда и не получившие поддержки и понимания в ТПК: осуждение Сталина, принцип коллективного руководства, тезис о возможности мирного сосуществования. Концепция мирного сосуществования была воспринята Ким Ир Сеном как проявление капитулянтства, а в развертывании критики Сталина он не без основания увидел угрозу собственной неограниченной власти. В эти годы «Нодон синмун» неоднократно выступала со статьями, в которых выражалась поддержка позиции Китая по многим вопросам. Так, резкая критика позиции СССР в советско-китайском конфликте содержалась в привлекшей внимание иностранных наблюдателей редакционной статье «Защитим социалистический лагерь», напечатанной в «Нодон синмун» 28 октября 1963 г. (и перепечатанной всеми основными корейскими газетами и журналами). Советский Союз обвинялся в том, что он использовал свою экономическую и военную помощь как средство политического давления на КНДР. 27 января 1964 г. «Нодон синмун» осудила «одного человека» (т. е. Н. С. Хрущева — А. Л.), ратующего за мирное сосуществование, 15 августа того же года в редакционной статье этой газеты выражалась солидарность с возражениями КПК против планировавшегося тогда созыва всемирного совещания коммунистических и рабочих партий. В этой статье впервые содержалось прямое, без обычных прежде иносказаний («одна страна», «одна из коммунистических партий» и т. п.), осуждение действий СССР и КПСС. Руководство КНДР безоговорочно поддержало Китай во время китайско-индийского пограничного конфликта в 1962 г., а также осудило «капитулянтство» СССР во время Карибского кризиса. Таким образом, в 1962–1964 гг. КНДР вместе с Албанией стала одним из немногих ближайших союзников Китая, почти полностью солидаризировалась с его позицией по всем важнейшим международным проблемам.

Эта линия вызвала серьезные осложнения: Советский Союз в ответ резко сократил направляемую в КНДР помощь, что поставило некоторые отрасли северокорейской экономики на грань краха, а также сделало практически небоеспособной корейскую авиацию. Кроме того, начавшаяся в Китае «культурная революция» тоже заставила северокорейское руководство пересмотреть свои позиции. «Культурная революция» сопровождалась хаосом, который не мог не насторожить тяготеющее к стабильности северокорейское руководство. Вдобавок, в те года во многих китайских хунвэйбиновских публикациях появились нападки на корейскую внутреннюю и внешнюю политику, и на Ким Ир Сена лично. Уже в декабре 1964 г. «Нодон синмун» впервые выступила с критикой «догматизма», а 15 сентября 1966 г. она осудила «культурную революцию» в Китае как проявление «левого оппортунизма» и «троцкистской теории перманентной революции». С тех пор северокорейская печать время от времени выступала с критикой как «ревизионизма» (читай: советского варианта марксизма-ленинизма), так и «догматизма» (читай: китайского маоизма) и представляла северокорейский подход как некую «золотую середину» между этими двумя крайностями.

Приезд в Пхеньян советской партийно-правительственной делегации во главе с А. Н. Косыгиным в феврале 1965 г. ознаменовал собой окончательный отказ КНДР от однобокой пропекинской ориентации, и с середины 60-х гг. руководство КНДР стало проводить политику последовательного нейтралитета в советско-китайском конфликте. Порою беспрерывное лавирование Пхеньяна вызывало немалое раздражение и в Москве, и в Пекине, но Ким Ир Сену удавалось вести дело так, что это недовольство ни разу не приводило к прекращению экономической и военной помощи.

Окончательное закрепление нового статуса корейско-китайских отношений, который мог быть оценен как развитие союзнических отношений при сохранении нейтралитета КНДР в советско-китайском конфликте, произошло в ходе визита в КНДР в апреле 1970 г. Чжоу Эньлая. Показательно, что тогдашний премьер Госсовета КНР выбрал именно Северную Корею для своей первой зарубежной поездки после бурных лет «культурной революции». В течение 1970–1990 гг. Китай был вторым по значению (после СССР) торговым партнером КНДР, и в 1984 г. на КНР приходилась примерно 1/5 часть всего товарооборота Северной Кореи.

К этому времени все высшие посты в стране находились в руках старых соратников Ким Ир Сена по партизанской борьбе, которым он доверял если не полностью, то куда больше, чем выходцам из других фракций, а сам Ким Ир Сен наконец-то обрел вся полноту власти. Наконец-то он добился того, чего желал еще с начала 50-х гг.: отныне он мог править полностью единолично, не оглядываясь ни на внутреннюю оппозицию, ни на мнение могущественных союзников-покровителей.

Ким Ир Сен беседует с солдатом. 1950-е годы

Поэтому нет ничего удивительного в том, что как раз с рубежа 50-х и 60-х гг. в жизни Северной Кореи происходят немалые изменения, на место осуществлявшегося ранее прямого копирования советских образцов приходит утверждение своих методов организации производства, культурных и моральных ценностей. Начинается пропаганда идей «чучхе», подчеркивание превосходства всего корейского над всем зарубежным.

Впервые термин «чучхе» прозвучал в речи Ким Ир Сена «Об искоренении догматизма и формализма в идеологической работе и об установлении чучхе», произнесенной 28 декабря 1955 г., хотя впоследствии, уже в начале 1970-х гг. северокорейская казенная историография стала утверждать, что, дескать, сама теория «чучхе» была выдвинута Вождем еще в конце двадцатых. Документы, подтверждающие эту теорию, не заставили себя долго ждать: после 1968 г. было издано несколько речей, якобы произнесенных Ким Ир Сеном в молодости и, разумеется, содержащих слово «чучхе». Что же до более поздних речей Вождя, произнесенных им на самом деле и ранее опубликованных, то в них просто внесли исправления и стали печать в «дополненном» виде. Хотя объяснению термина «чучхе» уже посвящена не одна сотня томов, для любого северокорейца все довольно однозначно: «чучхе» — это то, что написал Великий Вождь и его наследник. С 60-х гг. северокорейская пропаганда не устает подчеркивать превосходство истинно корейских идей «чучхе» (иногда их еще называют «кимирсенизмом») над марксизмом и вообще любыми иностранными идеологиями. На практике же выдвижение идеологии «чучхе» имело для Ким Ир Сена в первую очередь практическое значение, так как давало основания освободиться от иностранного (советского и китайского) влияния в области идеологии. Впрочем, можно предположить, что честолюбивому Ким Ир Сену также доставляло немалое удовольствие сознавать себя теоретиком международного масштаба. Впрочем, к концу жизни Ким Ир Сена универсалистский компонент «чучхе» стал менее ощутим, и все большую роль в нем стал играть традиционный корейский национализм. Порою этот национализм принимал довольно комические формы — достаточно вспомнить шумиху вокруг «обнаружения» в начале 1990-х годов могилы мифического основателя корейского государства Тангуна. Как и следовало ожидать, могила сына небесного божества и медведицы была обнаружена именно на территории Пхеньяна!

На первых порах отход от просоветской ориентации в начале 60-х гг. сопровождался и резким ужесточением политики в отношении Южной Кореи. По-видимому, на Ким Ир Сена и на его окружение в середине 1960-х гг. произвели большое впечатление успехи южновьетнамских повстанцев, поэтому освободившись от в немалой степени сдерживавшего их советского контроля они, похоже, решили попытаться развернуть на Юге активное антиправительственное партизанское движение по южновьетнамскому образцу. До начала 60-х гг. подобные намерения, если они и возникали, пресекались Москвой, но теперь ее позиция была объявлена «ревизионистской». При этом ни Ким Ир Сен, ни его советники совершенно не учитывали, что политическая обстановка в Южной Корее совсем иная, чем во Вьетнаме, и что население Юга отнюдь не готово выступить против своего правительства с оружием в руках. Крупные волнения в Южной Корее начала 60-х, проходившие под общедемократическими и, отчасти, националистически-антияпонскими лозунгами, похоже, были восприняты Пхеньяном и лично Ким Ир Сеном чуть ли не как признак готовности южнокорейцев к коммунистической революции. Снова, как и в конце 40-х гг., когда шло планирование нападения на Юг, северокорейская верхушка приняла желаемое за действительное.

В марте 1967 г. в корейском руководстве произошли немалые перемены. Были сняты с постов и репрессированы многие деятели, руководившие разведывательными операциями на Юге. Это означало серьезную перемену в стратегии по отношению к Югу. От рутинной разведывательной деятельности северокорейские спецслужбы перешли к активной кампании по дестабилизации сеульского правительства. Снова, как и двумя десятилетиями ранее, на южнокорейскую территорию стали забрасываться обученные на Севере «партизанские» группы. Самый известный инцидент такого рода произошел 21 января 1968 г., когда подготовленная группа из 32 северокорейских спецназовцев попыталась взять штурмом Голубой Дом — резиденцию южнокорейского президента в Сеуле, но потерпела неудачу и была почти вся перебита (лишь двоим ее бойцам удалось бежать, а один попал в плен).

Одновременно с этим Ким Ир Сен, видимо, не без влияния тогдашней трескучей антиамериканской риторики Пекина, пошел и на резкое обострение отношений с США. Всего лишь через два дня после неудачного налета на Голубой Дом, 23 января 1968 г. корейские сторожевики захватили в нейтральных водах американское разведывательное судно «Пуэбло». Едва успела американская дипломатия урегулировать этот инцидент и добиться освобождения захваченных членов экипажа (на переговоры ушел почти год), как последовало новое происшествие такого же рода: 15 апреля 1969 г. (между прочим, как раз в день рождения Великого Вождя) северокорейскими истребителями был сбит над Японским морем американский разведывательный самолет EC-121, весь его экипаж (31 человек) погиб. Несколько ранее, в октябре-ноябре 1968 г. на Юге Корейского полуострова шли настоящие бои между южнокорейской армией и северокорейскими частями спецназначения, которые организовали тогда самое большое за все послевоенное время вторжение на территорию Юга (со стороны Севера в рейдах участвовало около 120 человек). Возможно, что Ким Ир Сен всерьез воспринял тогдашнюю пекинскую воинственную демагогию (в духе: «третья мировая война будет концом мирового империализма!») и собирался использовать возможный крупный международный конфликт для того, чтобы решить корейский вопрос военным путем.

Однако к началу 1970-х гг. стало ясно, что никакой серьезной поддержки в южнокорейском обществе северокорейская политика не находит, и что ни на какое коммунистическое восстание там рассчитывать не приходится. Осознание этого факта привело к началу секретных переговоров с Югом и подписанию знаменитого Совместного Заявления 1972 г., которое ознаменовало начало определенных контактов между руководством обеих корейских государств. Это, впрочем, не означало, что руководство КНДР отказалось от использования военных и квазивоенных методов в отношениях со своим южным соседом и главным врагом. Для северокорейских спецслужб и впоследствии осталось характерно то, что они сочетали рутинную и понятную деятельность по сбору информации с террористическими акциями, направленными на дестабилизацию обстановки на Юге. К самым известным акциям такого рода можно отнести «рангунский инцидент», когда 9 октября 1983 г. три северокорейских офицера, нелегально проникшие в столицу Бирмы, попытались взорвать южнокорейскую правительственную делегацию во главе с тогдащшим президентом Чон Ду Хваном. Сам Чон Ду Хван уцелел, но 17 человек из состава южнокорейской делегации (включая министра иностранных дел и заместителя министра внешней торговли) были убиты, а 15 — ранены. Покушавшиеся попытались скрыться, но были задержаны.

Несколько позднее, в ноябре 1987 г., северокорейские агенты взорвали южнокорейский авиалайнер над Андаманским морем (опять близ той же Бирмы). Одному из агентов удалось покончить с собой, но его напарница Ким Ен Хи была задержана. Цель этой акции была неожиданно проста — с ее помощью северокорейские власти рассчитывали отвратить зарубежных туристов от поездки в Сеул на приближающиеся Олимпийские Игры. Разумеется, никаких результатов эти акции не принесли. Более того, стремительное экономическое развитие Юга, который к тому времени оставил Север далеко позади, превратилось в серьезную проблему для северокорейского руководства. Контраст между двумя Кореями и в уровне жизни, и в степени политических свобод был к концу правления Ким Ир Сена грандиозным и продолжал возрастать. Одной из важнейших задач режима стала в этих условиях борьба за сохранение информационной изоляции, и северокорейские власти делали все, от них зависящее, чтобы скрыть от своего населения правду о Юге. Не исключено, впрочем, что не только простые северокорейцы, но и руководство страны было лишено доступа к объективной информации о жизни Южной Кореи. К 1990 г. Южная Корея была классическим образцом успешного экономического развития, в то время как Север становился воплощением неудач и провалов. Разрыв в уровне ВНП на душу населения к тому времени был примерно десятикратным и продолжал возрастать. Однако мы можем только гадать о том, насколько сам Ким Ир Сен был осведомлен о степени отставания его удела.

1960-е гг. были отмечены серьезными переменами и в северокорейской экономике. В промышленности с начала этого времени утверждается «тэанская система работы», полностью отрицающая даже самые робкие формы хозрасчета и материальной заинтересованности. Экономика военизируется, централизованное планирование становится всепроникающим, целые отрасли реорганизуются по военному образцу (у горняков, например, даже вводится деление на взводы, роты и батальоны, устанавливаются звания, аналогичные военным). Похожие реформы проходят и в сельском хозяйстве, где их именуют обычно «метод Чхонсанли». Название это дано в честь небольшой деревни близ Пхеньяна, в которой Ким Ир Сен провел в феврале 1960 г. 15 дней, «руководя на месте» работой местного кооператива. Приусадебные участки, равно как и рыночная торговля, объявляются «буржуазно-феодальным пережитком» и ликвидируются. Основой экономической политики объявляется автаркия, «революционный дух опоры на собственные силы», а идеалом — полностью самообеспечивающаяся и жестко контролируемая производственная единица.

Однако все эти мероприятия не привели к улучшению экономической ситуации. Наоборот, на смену экономическим успехам первых послевоенных лет, достигнутых во многом за счет не только советской и китайской экономической помощи, но и копирования экономического опыта СССР, пришли провалы и неудачи. Система, которая установилась в КНДР после того, как Ким Ир Сен получил вожделенную полноту власти, оказалась в итоге существенно менее эффективной, чем старая, навязанная извне в конце 40-х гг. В этом проявилось одно из важнейших свойств Ким Ир Сена, о котором уже говорилось здесь: он всегда был силен в тактике, но не в стратегии, в борьбе за власть, но не в управлении страной. Его победы часто, слишком часто оборачивались поражениями. С 70-х годов экономика КНДР оказывается в состоянии стагнации, рост прекращается, жизненный уровень большинства населения, и без того достаточно скромный, начинает быстро снижаться. Тотальная секретность, окутывающая в КНДР всю экономическую статистику, не позволяет судить о динамике развития корейской экономики. Большинство южнокорейских экспертов полагало, что хотя в 70-е гг. темпы экономического развития заметно снизились, но в целом оно продолжалось до середины 1980-х, когда началось снижение ВНП. В то же время ряд информированных советских специалистов в частных беседах с автором высказывал мнение, что экономический рост в Северной Корее полностью прекратился уже к 1980 г. В конце 1980-х гг. спад промышленного производства принял такие масштабы, что это обстоятельство было вынуждено признать даже северокорейское руководство.

В этих условиях стабильность северокорейского общества обеспечивается только жестким контролем над населением в сочетании с массированной идеологической обработкой. И по размаху деятельности репрессивных органов, и по массированности идеологического воздействия режим Ким Ир Сена, пожалуй, не имеет себе равных в мире.

Упрочение режима своей единоличной власти Ким Ир Сен сопровождал интенсивной кампанией самовосхваления. После 1962 г. северокорейские власти стали всегда сообщать, что в очередных выборах приняло участие зарегистрированных избирателей, причем все проголосовали в поддержку выдвинутых кандидатов. С этого же времени культ Ким Ир Сена в Корее приобретает такие формы, которые производят на неподготовленного человека подавляющее впечатление. С особой силой восхваление «Великого Вождя, Солнца Нации, Железного Всепобеждающего Полководца, Маршала Могучей Республики» начинается с 1972 г., когда с чрезвычайной помпой было отпраздновано его шестидесятилетие. Если до этого пропаганда личности Ким Ир Сена в общем не выходила за те рамки, в которых удерживалось восхваление И. В. Сталина в СССР или Мао Цзэдуна в Китае, то после 1972 г. Ким Ир Сен стал, безусловно, самым прославляемым руководителем современного мира. Все достигшие совершеннолетия корейцы были обязаны носить значки с портретом Ким Ир Сена, эти же портреты помещаются в каждом жилом и служебном помещении, в вагонах метро и поездов. Склоны прекрасных корейских гор исчерчены здравицами в честь Вождя, которые высекаются в скалах многометровыми буквами. По всей стране памятники ставили только Ким Ир Сену и его родным, причем эти огромные статуи часто становились объектом религиозного поклонения. В день рождения Ким Ир Сена (а этот день с 1974 г. стал главным государственным праздником страны) все корейцы обязаны возложить к подножию одного из этих памятников букет цветов. Изучение биографии Ким Ир Сена начинается в детском саду и продолжается в школах и вузах, а труды его заучиваются корейцами наизусть на специальных собраниях. Формы воспитания любви к Вождю чрезвычайно разнообразны и даже перечисление их заняло бы слишком много времени. Упомяну лишь о том, что все места, в которых побывал Ким Ир Сен, отмечены специальными мемориальными досками, что даже скамеечка, на которую он как-то присел в парке, является национальной реликвией и тщательно оберегается, что дети в детских садах обязаны перед обедом хором благодарить Ким Ир Сена за свое счастливое детство. Имя Ким Ир Сена упоминается практически в любой корейской песне, а герои фильмов совершают невероятные подвиги, вдохновляемые своей любовью к нему.

Обязательный ритуальный поклон перед памятником Ким Ир Сену

«Огнеподобная верность Вождю» является, как утверждает официальная пропаганда, главным достоинством любого гражданина КНДР. Пхеньянские обществоведы даже разработали специальную философскую дисциплину — «суренгван» (в несколько вольном переводе — «вождеведение»), которая специализируется как раз на изучении особой роли вождя во всемирно-историческом процессе. Вот как формулируется эта роль в одном из северокорейских вузовских учебников: «Народные массы, не имеющие вождя и лишенные его руководства, не в состоянии стать истинным субъектом исторического процесса и играть творческую роль в истории… Присущие коммунистам партийность, классовость, народность получают свое наивысшее выражение именно в любви и верности вождю. Быть верным вождю означает: проникнуться пониманием того, что именно вождю принадлежит абсолютно решающая роль, укреплять значение вождя, в любых испытаниях верить только вождю и без колебаний следовать за вождем».

К сожалению, мы мало знаем о том, как складывалась личная жизнь Ким Ир Сена с конца пятидесятых. С течением времени он все более отгораживал себя от иностранцев, да и от большинства корейцев. Времена, когда Ким Ир Сен мог запросто зайти в советское посольство поиграть в биллиард, давно прошли. Конечно, верхушка северокорейской элиты что-то знает о личной жизни Великого Вождя, но по понятным причинам эти люди не стремились делиться той информацией, которой они обладали, с корреспондентами или учеными. Вдобавок, южнокорейская пропаганда постоянно распространяла информацию, которая должна была представить лидера Северной Кореи в максимально невыгодном свете. Очень часто эта информация была правдивой, однако к ней все равно приходится относиться с немалой осторожностью. Однако некоторые сообщения, видимо, можно считать справедливыми. К числу наиболее пикантных относится, например, информация (неоднократно подтверждавшаяся высокопоставленными перебежчиками) о наличии у Вождя и его сына специальной группы женской прислуги, в которую отбирают только молодых, красивых и незамужних женщин. Называется эта группа вполне подобающе и многозначительно — «Радость». Часто недоброжелатели Ким Ир Сена пытались представить этих женщин как своего рода гарем Вождя и его наследника (известного любителя женского пола). Отчасти это могло быть и правдой, но в целом группа «Радость» — институт вполне традиционный. Во времена династии Ли для работы в королевских дворцах отбирались сотни молодых женщин. Требования к кандидаткам во дворцовые прислужницы в те времена были примерно такие же, как сейчас — к пресловутой группе «Радость» претендентки должны быть девственны, красивы, молоды, хорошего происхождения. И служанкам королевского дворца столетия назад, и служанкам дворцов Ким Ир Сена и Ким Чжон Ира в наши дни запрещалось вступать в брак. Однако в старые времена это не означало, что все дворцовые служанки были наложницами короля. То же самое более информированные (и менее предубежденные) перебежчики говорят о служанках Ким Ир Сена. Отбор в группу «Радость» проводится местными органами власти, все ее члены официально имеют звания офицеров Министерства охраны государства — северокорейской политической полиции.

Несмотря на возросшую после 1960 г. изоляцию, Великий Вождь продолжал время от времени появляться перед народом почти до самой своей смерти. Хотя и у него был помпезный дворец на окраине столицы, перед которым бледнели дворцы арабских шейхов, равно как и множество великолепных резиденций по всей стране, но Ким Ир Сен предпочитал не запираться в их пышных стенах. Характерной чертой его деятельности являлись частые поездки по стране. Роскошный поезд Великого Вождя (Ким Ир Сен органически не переносил самолетов и предпочитал железную дорогу даже при поездках за границу), сопровождаемый, разумеется, многочисленной и надежной охраной, появлялся то там, то здесь, Ким Ир Сен часто приезжал на предприятия, в деревни, посещал учреждения, воинские части, школы.

Разъезды эти не прекращались до самой смерти Ким Ир Сена, даже тогда, когда Вождю уже было за 80. Впрочем, это не удивительно: ведь специально на поддержание его здоровья работал целый НИИ — так называемый Институт долголетия, разместившийся в Пхеньяне и занимающийся исключительно самочувствием Великого Вождя и его семьи, а также специальная группа, отвечающая за закупки для них высококачественных продуктов за рубежом.

В семидесятые и восьмидесятые годы главными доверенными лицами Ким Ир Сена, его первыми помощниками в управлении страной, являлись бывшие партизаны, некогда воевавшие вместе с ним против японцев в Маньчжурии. Это дало японскому историку Вада Харуки основание назвать Северную Корею «государством бывших партизан». Действительно, в состав ЦК ТПК, избранного на последнем съезде ТПК в 1980 г. (Ким Ир Сен, подобно Сталину, не утруждал себя регулярным созывом партийных съездов, и даже после его смерти его сын был «избран» главой партии без созыва съезда или конференции) вошло 28 бывших партизан и лишь по одному представителю трех некогда могущественных группировок — советской, яньаньской и внутренней. В составе же Политбюро бывших партизан было 12, то есть большинство. Однако время брало свое, и к началу 1990-х гг. мало кто из бывших партизан был еще жив. Впрочем, им на смену зачастую стали все чаще приходить их дети, что придало северокорейской верхушке замкнутый, почти что кастово-аристократический характер.

Характер этот усиливался и тем обстоятельством, что с шестидесятых годов Ким Ир Сен стал активно продвигать по служебной лестнице своих родственников. Это, возможно, было результатом принятого тогда Кимом решения о передаче власти по наследству своему старшему сыну. В результате Северная Корея все больше напоминала личную диктатуру семьи Ким Ир Сена. Достаточно сказать, что на сентябрь 1990 г. к клану Ким Ир Сена относилось 11 из 35 членов высшего политического руководства страны. Кроме самого Ким Ир Сена и Ким Чжон Ира тогда в этот клан входили; Кан Сон Сан (премьер Административного Совета, секретарь ЦК), Пак Сон Чхоль (вице-президент КНДР), Хван Чан Еп (секретарь ЦК по идеологии, и фактический создатель идей чучхе, впоследствии, в 1997 году, бежавший в Южную Корею), Ким Чун Рин (секретарь ЦК ТПК, зав. отделом общественных организаций), Ким Ен Сун (секретарь ЦК, зав. международным отделом), Кан Хи Вон (секретарь пхеньянского горкома, вице-премьер Административного Совета), Ким Таль Хен (министр внешней торговли), Ким Чхан Чжу (министр сельского хозяйства, вице-премьер Административного Совета) Ян Хен Соп (президент Академии общественных наук, председатель Верховного Народного Собрания). Из этого списка хорошо видно, что родственники Ким Ир Сена занимают значительную часть ключевых постов в северокорейском руководстве. Эти люди выдвинулись исключительно благодаря своим личным связям с Великим Вождем и могут рассчитывать на сохранение своего положения только пока Ким Ир Сен или его сын находятся у власти. К ним надо добавить детей, внуков и иных родственников бывших маньчжурских партизан, доля которых в руководстве тоже очень велика и которые тоже тесно связаны с семьей Кимов. Фактически верхний эшелон власти оказался в Северной Корее занят представителями нескольких десятков семейств, среди которых семья Кимов является, безусловно, самой важной. К концу девяностых годов у власти находились представители второго, а то и третьего поколения этих семейств. Вся их жизнь прошла в условиях гигантских привилегий, и в практически полной изоляции от основной массы населения страны. Фактически к концу правления Ким Ир Сена Северная Корея превратилась в аристократическое государство, в котором «знатность» происхождения играла едва ли не решающую роль в доступе к должностям и богатству.

Однако и принадлежность к клану родственников Ким Ир Сена еще не означает гарантию неприкосновенности. Уже многие из членов этого клана оказались изгнанными со своих постов и ввергнутыми в политическое небытие. Так, летом 1975 г. неожиданно и бесследно исчез Ким Ен Чжу — единственный оставшийся в живых родной брат Великого Вождя, который до этого почти полтора десятилетия входил в число наиболее влиятельных руководителей страны и на момент своего исчезновения был секретарем ЦК, членом Политбюро и Вице-премьером Административного Совета. По слухам, причиной его внезапного падения послужило то, что он не слишком одобрительно отнесся к начинающемуся возвышению своего племянника Ким Чжон Ира. Однако жизнь Ким Ен Чжу сохранили. В начале 1990-х годов постаревший и, очевидно, ставший безопасным, Ким Ен Чжу вновь появился на северокорейском политическом Олимпе и вскоре опять вошел в состав высшего руководства страны. Несколько позднее, в 1984 г., точно так же пропал другой высокопоставленный родственник Ким Ир Сена — Ким Пен Ха, который долгое время был главой Министерства политической охраны государства, то есть занимал наиважнейший в условиях любой диктатуры пост шефа службы безопасности.

Еще в конце 1950-х или в начале 1960-х гг. Ким Ир Сен снова вступил в брак. Его женой стала Ким Сон Э, о биографии которой почти ничего не известно. Не ясна даже дата их бракосочетания. По-видимому, исходя из того, что их старший сын Ким Пхен Ир — ныне заметный дипломат — родился около 1954 г., вторая женитьба Ким Ир Сена произошла около этого времени, но некоторые источники указывают на существенно более поздние даты. По слухам, в свое время Ким Сон Э была секретаршей начальника личной охраны Ким Ир Сена. Однако, первая дама Северной Кореи почти не появлялась перед публикой, а ее влияние на политическую жизнь казалось минимальным. Хотя корейцы и знали, что у Вождя есть новая жена (об этом мельком упоминалось в печати), но и в пропаганде, и в массовом сознании она даже отдаленно не занимает такого места, как Ким Чжон Сук, которая и много времени спустя после своей смерти оставалась боевой подругой Вождя, его главной соратницей. Отчасти это связано, видимо, с личными чувствами самого Ким Ир Сена, а отчасти — и с той ролью, которая, по его мысли, была уготована единственному оставшемуся в живых сыну Ким Ир Сена и Ким Чжон Сук — родившемуся в 1942 г. в Хабаровске Юрию, который получил корейское имя Ким Чжон Ир, и который, кстати сказать, не слишком жаловал свою мачеху и своих сводных братьев. Конечно, к постоянно появляющимся в западной и южнокорейской печати слухам о раздорах в семье Ким Ир Сена следует относиться с осторожностью, слишком уж очевидно, что их распространение выгодно южнокорейской стороне. Однако сообщения о напряженности, которая уже давно существует между Ким Чжон Иром и его мачехой, приходят из столь разных источников, что им приходится доверять. О конфликтах такого рода приходилось и слышать и автору этих строк во время его откровенных бесед с северокорейцами.

Примерно с конца 60-х гг. у Ким Ир Сена возникла мысль сделать сына своим наследником, установив в КНДР нечто вроде монархии. Помимо понятных личных пристрастий, это решение могло быть продиктовано и трезвым политическим расчетом. Посмертная судьба Сталина и, в меньшей степени, Мао научили Ким Ир Сена, что для нового руководства критика мертвого диктатора — один из лучших способов завоевать популярность. Передавая власть по наследству, Ким Ир Сен создавал ситуацию, в которой и последующий режим был бы заинтересован во всяческом укреплении престижа Отца-Основателя (в самом буквальном смысле слова).

Около 1970 г. начинается стремительное продвижение Ким Чжон Ира по служебной лестнице. После назначения Ким Чжон Ира, которому тогда был всего 31 год, в 1973 г. заведующим отдела пропаганды ЦК ТПК и введения его в феврале 1974 г. в состав Политбюро, намерения Вождя-отца передать власть по наследству стали явными. Как еще в 1976 г. свидетельствовал Кон Тхак Хо, занимавший тогда заметный пост в северокорейской службе безопасности, а потом перешедший на Юг, к тому времени в северокорейской политической элите уже существовала почти полная уверенность в том, что преемником Ким Ир Сена станет именно Ким Чжон Ир. Слабые протесты против этого, раздававшиеся в начале и в середине 70-х годов среди высшего чиновничества, окончились, как и следовало ожидать, исчезновением или опалой недовольных. В 1980 г. на VI съезде КПК Ким Чжон Ир был провозглашен наследником своего отца, «продолжателем великого чучхейского революционного дела», а пропаганда начала восхвалять его сверхчеловеческую мудрость с той силой, с какой раньше она воспевала только деяния его отца. В течение 1980-х гг. происходила постепенная передача контроля над важнейшими областями жизни страны в руки Ким Чжон Ира и его людей (или тех, кого пока такими считают). Наконец, в 1992 г. Ким Чжон Ир был назначен Верховным Главнокомандующим северокорейскими вооруженными силами и получил звание Маршала (одновременно сам Ким Ир Сен стал Генералиссимусом).

Однако к концу жизни Ким Ир Сену пришлось действовать в непростой обстановке. Крах социалистического содружества и распад СССР переворот стали для северокорейской экономики тяжелым ударом. Хотя и раньше отношения между Москвой и Пхеньяном отнюдь не отличались особой сердечностью, но стратегические соображения и наличие общего противника в лице Соединенных Штатов, как правило, заставляло забывать о взаимной неприязни. Однако окончание Холодной войны означало, что Советский Союз, а позднее — Российская Федерация перестали считать КНДР своим идеологическим и военно-политическим союзником в борьбе против «американского империализма». Напротив, процветающая Южная Корея казалась все более заманчивым торгово-экономическим партнером. Результатом этого стало произошедшее в 1990 г. официальное установление дипломатических отношений между Москвой и Сеулом.

С исчезновением СССР стало ясно, что советская помощь играла в северокорейской экономике куда большую роль, чем была готова признать пхеньянская пропаганда. «Опора на собственные силы» оказалась мифом, который не пережил прекращения льготных поставок советского сырья и оборудования. Новое правительство в Москве не собиралось тратить на поддержку Пхеньяна сколь-либо заметные ресурсы. Поступление помощи прекратилось около 1990 г., и результаты этого сказались очень быстро. Начавшийся в 1989–1990 г. в экономике КНДР спад был столь существенным и очевидным, что его даже не удалось скрыть. Впервые за всю послевоенную историю северокорейские власти заявили о том, что ВНП КНДР в 1990–1991 гг. снизился. Китай, хотя и оставался формально социалистическим и даже оказывал КНДР ограниченную помощь, также нормализовал в 1992 г. отношения с Южной Кореей.

В отчаянной попытке найти какие-то источники внешних поступлений, Ким Ир Сен попытался использовать «ядерную карту». Работы над ядерным оружием велись в Северной Корее по меньшей мере с восьмидесятых годов, и в 1993–1994 годах Ким Ир Сен попытался прибегнуть к ядерному шантажу. Политическая интрига всегда была родной стихией Великого Вождя. Преуспел он и в этот, последний для себя, раз. Северной Корее удалось добиться того, что ее извечные враги — «американские империалисты» согласились, в обмен на свертывание ядерной программы, оказать КНДР экономическую помощь. Шантаж удался. Эта дипломатическая победа оказалась, однако, последним успехом старого мастера. 8 июля 1994 года, незадолго до намеченной встречи с южнокорейским президентом (она должна была стать первой в истории встречей глав двух корейских государств) Ким Ир Сен скоропостижно скончался в своем роскошном дворце в Пхеньяне. Причиной его смерти стал сердечный приступ. Как и ожидалось, новым главой северокорейского государства стал его сын, Ким Чжон Ир. Благодаря усилиям Ким Ир Сена Северная Корея не только уцелела в годы общего кризиса социализма, но и стала первым коммунистическим режимом с наследственной властью.

Как и следовало ожидать, Ким Чжон Ир сохранил культ своего отца и после его смерти. Всекорейская минута молчания в 5-ю годовщину со дня смерти Ким Ир Сена (1999)

***

Ким Ир Сен прожил долгую и необычную жизнь: сын христианского активиста, партизан и партизанский командир, офицер Советской Армии, марионеточный правитель Северной Кореи, и наконец, Великий Вождь, неограниченный диктатор Севера. Уже сам факт, что при такой биографии он сумел уцелеть и, в конце концов, умереть своей смертью в весьма преклонном возрасте, показывает, что Ким Ир Сен был человеком не только везучим, но и неординарным. Хотя последствия его правления для Кореи оказались, скажем прямо, плачевными, едва ли следует демонизировать покойного диктатора. Его честолюбие, жестокость, беспощадность — очевидны. Однако бесспорно и то, что он был способен и на идеализм, и на самоотверженные поступки — по крайней мере в молодости, пока его окончательно не втянула в свои жернова машина власти. Скорее всего, во многих случаях он искренне верил в то, что его действия направлены на благо народа, на процветание Кореи. Однако, увы, о человеке судят не столько по его намерениям, сколько по результатам его действий, а у Ким Ир Сена эти результаты оказались плачевны, если не катастрофичны: миллионы убитых на войне и погибших в тюрьмах, разоренная экономика, искалеченные поколения.

 

4. ВОЗНИКНОВЕНИЕ И ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ «СОВЕТСКОЙ ГРУППИРОВКИ» В КНДР (1945–1960)

В первые годы истории северокорейского государства огромную роль в его формировании и развитии играли многочисленные советские корейцы — советские граждане корейского происхождения. Они были направлены туда советскими партийными, военными и государственными органами и с конца сороковых до начала шестидесятых годов занимали важные позиции в северокорейском государственном аппарате. Данная статья посвящена обстоятельствам приезда советских корейцев в КНДР, их деятельности там и появлению так называемой «советской группировки» в руководстве Северной Кореи.

Статья основана на материалах, которые автор обнаружил в советских архивах, а также на беседах с самими советскими корейцами. Эти беседы по большей части происходили в конце 1980-х — начале 1990-х гг., когда многие из них были еще живы. К сожалению, в последние годы ушли от нас многие свидетели и участники описываемых событий. Правда, частичное открытие архивов привело к тому, что исследователи получили доступ ко многим новым материалам, касающимся, в том числе, и истории «советской группировки» в КНДР. В данной статье используются документы из собраний Архива внешней политики РФ (материалы МИДа) и Российского Центра хранения и изучения документов новейшей истории (материалы ЦК КПСС).

Имена собственные в статье приведены в соответствии с транскрипцией А. А. Холодовича. В том случае, если то или иное имя традиционно транскрибировалось в советских документах иначе, эта традиционная транскрипция указывается в скобках после первого упоминания данного лица. Также в скобках при первом упоминании указываются и русские имена советских корейцев.

***

Советский Союз был многонациональным государством, на территории которого проживало около 130 национальностей. Многие из этих национальных меньшинств состояли из потомков иммигрантов, по тем или иным причинам переселившихся в Российскую Империю или Советский Союз. Кроме корейской, в СССР имелись значительные немецкие, польские, греческие, турецкие, болгарские и венгерские общины. Среди этих общин корейская диаспора была едва ли не самой многочисленной. Иммиграция корейцев на российский Дальний Восток началась в конце 1860-х гг., а к 1900 г. приобрела массовый характер. Ко времени Октябрьской революции на российском Дальнем Востоке проживало около 100 тысяч этнических корейцев, в большинстве своем — российских подданных.

Правительство Советского Союза, также как и правительства других стран с подобной национальной структурой, часто использовало фактор национальных меньшинств в своей внешней политике. После Второй мировой войны многие советские граждане соответствующего этнического происхождения были отправлены на свою «историческую родину», чтобы содействовать установлению там социалистического строя. Бывшие советские граждане составили заметную часть новых руководящих элит во многих «странах народной демократии» а также в «новых» республиках СССР — достаточно вспомнить Польшу или Эстонию. Таким образом, участие советских корейцев в создании северокорейского государства не было изолированным, единичным феноменом. Однако, ни в одной из стран Восточной Европы (за исключением, возможно, прибалтийских республик) советские граждане на играли такой заметной роли, как в Корее.

Это определялось прежде всего уникальностью политической ситуации, сложившейся в Северной Корее в первые годы после освобождения страны. В Восточной Европе советские военные власти могли опереться на местных коммунистов-подпольщиков, влияние которых в некоторых странах было весьма значительным. В таких странах Москва использовала советских граждан соответствующей национальности только для обеспечения более надежного контроля над ситуацией или для передачи советского опыта. В Северной Корее коммунистическое движение до 1945 г. было крайне слабым, а немногочисленные местные коммунисты были практически неизвестны населению. Поэтому советскому руководству пришлось «импортировать» заметную долю опытных и идеологически надежных кадров из-за рубежа, в первую очередь — из СССР.

В зависимости от времени и обстоятельств их прибытия в Корею, советских корейцев с некоторой долей условности можно разделить на четыре «волны». Первая «волна» состояла из тех, кто был нелегально направлен в Корею еще до Освобождением страны. Вторая «волна» включала тех, кто приехал в Корею после Освобождения, в 1945–1946 гг. в качестве солдат и офицеров Советской Армии. Третья «волна» состояла из тех, кого советские власти отправили в Корею в качестве учителей и консультантов в 1946–1948 гг. (в отличие от своих предшественников, они были гражданскими лицами, отобранными и направленными в КНДР по партийной линии). Вторая и третья «волны» были самыми многочисленными и политически влиятельными. Последняя, четвертая «волна» имела наименьшее политическое значение — она состояла из советских граждан корейского происхождения, которые приехали в Северную Корею по различным (часто — личным) причинам во время и после Корейской войны.

Первая группа — советские корейцы, нелегально прибывшие в страну до Освобождения, была самой малочисленной. С середины 1920-х советская разведка и органы Коминтерна начали направлять советских корейцев для подпольных операций в Корее. Кадровых проблем не было: огромное большинство российских корейцев поддержало Октябрьскую революцию. Среди корейцев Дальнего Востока в 1920-е гг. было много активистов Коммунистической партии и Комсомола, которые мечтали о романтике подпольной деятельности на земле своих предков, о борьбе за ее освобождение от японских колонизаторов и местных «помещиков и капиталистов».

В начале 1920-х гг., когда советско-корейская и советско-китайская границы еще сохраняли определенную прозрачность, некоторые молодые корейцы отправлялись для «революционной работы» в Корее по собственной инициативе. Так, группа так называемых «анархо-синдикалистов», включавшая Лаврентия Кана (Кан Чин), Бориса Кима (Ким Чин), Михаила Хана (Хан Пин), покинула СССР в середине 1920-х гг. По мнению Хана Пина, которого можно рассматривать как идеолога этой группы, советская власть делала слишком мало для мировой революции и, особенно, для революции в Корее. Приблизительно в 1926–1927 гг. эти молодые люди отправились в Манчжурию и Корею для подпольной работы. Некоторые из них погибли в японских тюрьмах, в то время как другие, среди которых были Хан Пин и Кан Чин, участвовали в коммунистическом движении на Юге. После Освобождения они оказались в КНДР, где позже стали жертвами репрессий.

С середины 1920-х отправка советских корейцев для подпольной работы в Корее и Манчжурии стала обычной практикой Коминтерна. Задачами нелегалов были пропаганда коммунистических идей и установление связей с местным коммунистическим подпольем. Детали деятельности Коминтерна едва ли станут известны до того, как будут полностью открыты архивы Коминтерна и спецслужб, однако уже сейчас ясно, что в течение двух предвоенных десятилетий в Корею были направлены десятки, если не сотни, человек, только немногие из которых дожили до 1945 г.

Среди уцелевших необходимо упомянуть Пака Чонъ-э (в советских материалах 1940-х гг. ее называли Пак Ден Ай) и Кима Енъ-бома, пожалуй, наиболее известных представителей «первой волны», которые сыграли важную роль в послевоенном развитии КНДР. Пак Чонъ-э (Вера Цой) закончила учительский техникум в Ворошилове (ныне Уссурийск) и уехала в Москву продолжать образование. Там ее приняли в одну из коминтерновских школ и вскоре вместе с Кимом Енъ-бомом отправили в Корею (вероятно, около 1931 г.). В конспиративных целях они выдавали себя за супружескую пару, хотя позже их брак из фиктивного стал реальным. Впоследствии Пак Чжонъ-э была арестована японцами и вместе со своим мужем провела несколько лет в тюрьме. В октябре 1945 г. Ким Енъ-бом стал первым руководителем Северокорейского бюро Компартии Кореи и занимал этот пост до декабря (факт, не упоминаемый в современных северокорейских изданиях, которые, разумеется, настаивают на том, что с самого начала формальным главой коммунистов Севера был Ким Ир Сен). Впрочем, Ким Енъ-бом быстро оказался оттеснен на третий план, и вплоть до своей преждевременной смерти в 1947 г. особой роли в политике не играл. Этого нельзя сказать о его жене: до конца 1960-х гг. Пак Чжонъ-э входила в число 4–5 ведущих руководителей ТПК, являлась членом Политбюро (1946–1966) и секретарем ЦК, а также доверенным лицом Ким Ир Сена. Пак Чжонъ-э с самого начала порвала связи с советской группировкой и не переставала подчеркивать свою личную преданность будущему Великому Вождю (что, впрочем, не спасло ее в 1968 г. от опалы, в результате которой она на два десятилетия исчезла с политической сцены).

Осенью 1937 г. все корейцы были депортированы с Дальнего Востока, где они жили с конца XIX века, и выселены в Среднюю Азию. Официально утверждалось, что корейцы, будучи этнически близки к японским подданным Корейского полуострова, представляют из себя «политически ненадежный элемент» и, следовательно, им нельзя разрешать жить близ границы с контролируемой японцами Манчжурией. На своем новом месте жительства, в Средней Азии, корейцы столкнулись с различными ограничениями, затрагивающим, в первую очередь, свободу передвижения. Советские корейцы, принадлежавшие к интеллектуальной и политической элите, стали жертвами репрессий, суровых даже по меркам 1937 г. Многие тысячи корейских учителей, ученых, партийных работников, военных были казнены или умерли в лагерях.

В конце 1930-х гг. была практически прекращена и отправка в Корею сотрудников Коминтерна. С этого времени подготовка советских корейцев для последующей подпольной работы на «исторической родине» стала прерогативой разведывательных служб. Задачи агентов тоже изменились: они в меньшей степени стали заниматься организацией коммунистического движения, но в большей — операциями по сбору секретной информации. Впрочем, совсем уж четкой грани между разведывательными и политическими задачами не было и в более ранний период.

В 1940 г. школа военной разведки, размещавшаяся под Москвой, организовала специальные годичные курсы для подготовки разведчиков из среды советских корейцев. В 1942 г. курсы закончили шесть человек (сведения о количестве выпускников 1941 г. отсутствуют). Выпускники школы нелегально работали в Корее и Манчжурии. В конечном счете, большинство из них оказалось в 88-й бригаде, вместе с Ким Ир Сеном и его партизанами. Наиболее известным из этих выпускников был Ю Сонъ-чхоль (Ю Сен Чер), впоследствии ставший начальником Оперативного управления северокорейского Генерального штаба. Пак Чханъ-ок, будущий лидер «советской группировки», был также послан в Корею советскими спецслужбами незадолго до освобождения страны.

Вторая, и более многочисленная, «волна» советских корейцев в КНДР состояла из тех, кто попал в Северную Корею в качестве солдат и офицеров Советской Армии в первые месяцы после Освобождения.

После депортации в Среднюю Азию советские корейцы не могли служить в армии и привлекались на военную службу только в исключительных случаях. Однако эти ограничения не распространялись на тех из них, кто до 1937 г. жил за пределами Дальнего Востока, и таким образом избежал депортации. В 1941–1942 гг. многие советские корейцы, проживавшие вне Средней Азии, были призваны в армию и приняли участие в войне. Некоторые из офицеров-корейцев, арестованных в 1937 г., также были освобождены перед войной и вернулись в войска. Кроме того, офицеры-корейцы служили на Дальнем Востоке в «седьмых отделах» политуправлений соединений и частей. «Седьмые отделы» отвечали за «спецпропаганду» — пропаганду среди солдат и гражданского населения противника, а также на территориях, занятых советскими войсками. Самым заметным среди действовавших на Дальнем Востоке офицеров-спецпропагандистов был майор Михаил Кан, который позже оказывал значительное влияние на советскую политику в Северной Корее. Среди спецпропагандистов было несколько заметных корейских поэтов и писателей, включая, в частности, Чо Ки-чхона (в 1940-х гг. упоминался советской печатью как Чо Ги Чен) и Чонъ Тонъ-хека. Чо Ки-чхон вплоть до своей ранней смерти в 1951 г. был ключевой фигурой в северокорейской литературной элите и оказал огромное влияние на судьбы северокорейской литературы.

Командование 25-й армии, которая в августе 1945 г. разгромила японские войска в Северной Корее, подготовилось к военной кампании на территории полуострова, но оказалось совершенно не готово к управлению теми территориями, которые вдруг оказались под его властью. Даже имевшиеся в частях офицеры корейского происхождения, хорошо владевшие языком, участвовали в войне как «обычные» военнослужащие (например, Чонъ Санъ-чжин был капитаном морской пехоты). В интервью с автором все участники августовских сражений говорили о полном отсутствии в частях переводчиков с корейского. Имевшиеся в частях переводчики владели только японским, и поначалу это затрудняло общение с местным населением, особенно с простыми корейцами, которые не знали языка колонизаторов. Советские военные власти в самом буквальном смысле слова не имели общего языка с теми, кем им пришлось управлять.

В этой обстановке в армии начали активно искать солдат и офицеров, говоривших по-корейски (то есть этнических корейцев — других знатоков языка тогда в СССР практически не было). В конце августа первая группа советских корейцев, примерно 12 человек, была послана в Пхеньян, в распоряжение штаба 25-й армии. К августу 1945 г. все члены этой первой группы уже были военнослужащими Советской Армии. Группу возглавляли майор Михаил Кан и капитан О Ки-чхан. Их главными целями было содействие общению советских военных и местного населения, обеспечение всех видов переводов, и ведение среди местного населения пропагандистской работы. Кан и его группа, в частности, выпускали газету на корейском языке «Чосон синмун». Среди ее редакторов и авторов было несколько корейских писателей, включая уже упоминавшихся выше Чо Ки-чхона и Чонъ Тонъ-хека.

«Группа Михаила Кана» состояла из спецпропагандистов и теоретически отвечала в первую очередь за перевод и публикацию агитационных материалов. Однако, в ситуации, когда большинство советских офицеров и генералов знали о Корее крайне мало, военнослужащие-корейцы редко ограничивались переводческой деятельностью в узком смысле. Они действовали как консультанты, оказывали существенное влияние на принятие важнейших политических решений. Не удивительно, что первые годы существования КНДР с легкой руки Хо Ун-бэ были впоследствии названы «правлением переводчиков».

В 1945-46 гг. Михаил Кан был, вероятно, самым важным лицом среди советских корейцев, воплощением «правления переводчиков». Правда, Кан покинул Северную Корею в 1948 г. и не играл никакой роли в последующих событиях. Однако в 1945 г. М. Кан имел высшее военное звание среди всех нахожившихся в Северной Корее советских корейцев и сам факт того, что в советских войсках есть майор-кореец, поражал местное население: тем более, что в японской армии, с порядками которой они были знакомы лучше, «майор» было более редким и более высоким званием, чем в советских частях.

Вскоре, в сентябре или октябре, в Пхеньян прибыли и другие советские корейцы-офицеры: Чонъ Хак-чун, Чхве Чонъ-хак, Чхве Хынъ-гук, Чонъ Санъ-чжин, Валентин Цой (Чхве). Однако, к сентябрю 1945 г. стало ясно, что нужды советских военных требуют гораздо больше переводчиков и консультантов, чем в это время имелось во всех вооруженных силах. Поэтому военные решили воспользоваться теми кадровыми ресурсами, которые предоставляла корейская община Средней Азии. Приблизительно в это же время ЦК ВКП(б) собрал информацию о количестве советских корейцев — членов партии. Их насчитывалось 3853, причем подавляюще большинство жило в Казахстане (1719) и Узбекистане (1926). Оставшиеся две сотни корейцев-коммунистов, рассеянные по стране, вероятно, состояли из тех, кто на момент насильственного переселения в 1937 г. находился за пределами Дальнего Востока.

В сентябре-октябре 1945 г. первая группа советских корейцев была отобрана в Средней Азии специально присланными из Москвы офицерами. Отобранные немедленно призывались в армию и отправлялись в Корею. Особое внимание уделялось тем, кто имел хорошее образование и считался «политически и морально надежным», — учителям и тем партийным работникам среднего и низшего звена, которым удалось пережить 1937 г. Большинство призванных были рядовыми и лишь немногие — в частности А. И. Хегай и Канъ Санъ-хо — являлись офицерами запаса и по призыве в армию получили соответствующие звания. После прибытия в Корею многие из них служили в седьмом управлении, а большинство работало переводчиками в советской гражданской администрации.

Документ того времени (докладная записка, направленная в 1946 г. в ЦК ВКП(б)) свидетельствует, что, в Северную Корею в сентябре — ноябре 1945 г. прибыло 128 советских корейцев. Однако не ясно, были ли включены в это число солдаты и офицеры, приехавшие вместе с майором Каном в августе. Вероятнее всего — нет, так как в докладной записке упоминается «группа советских корейцев, направленных в Северную Корею из Средней Азии в сентябре — ноябре 1945 г.». Все те, чьи имена упоминаются в документе, были, как известно из других материалов, призваны в армию после августа. Таким образом, мы можем полагать, что в начале 1946 г. в Северной Корее было уже около 140 советских корейцев.

Весной 1946 г. уже начинала складываться государственная структура КНДР. Нехватка квалифицированных кадров во вновь образованных учреждениях была чудовищной. Советская военная администрация и ее северокорейские подопечные остро нуждались в людях с организаторскими навыками и хорошим образованием, которые могли бы помочь создать новый государственный аппарат (конечно, построенный по советской модели). Такую потребность ощущало и само северокорейское руководство: в апреле 1946 г. Ким Ир Сен напрямую просил советские власти отправить в Пхеньян больше советских корейцев. С весны 1946 г. советские корейцы, приехавшие в Корею в 1945 г., начали переходить на работу в местные административные органы. При этом они сохраняли советское гражданство и до 1948 г. формально считались советскими военнослужащими.

Важные изменения произошли летом и осенью 1946 г. До этого времени советские корейцы посылались на Север как военнослужащие, а после — уже как гражданские лица. С лета 1946 г. партийные органы стали активно заниматься отбором кандидатов на работу в Северной Корее. С конца 1946 г. решения об отправке советских корейцев в Пхеньян принимались ЦК партии, хотя учитывались и запросы военных. В конце 1946 г. гражданские лица «третьей волны» начали приезжать в Северную Корею. В отличие от своих предшественников, они не были ни сотрудниками разведки, ни военнослужащими. Большинство новоприбывших составляли учителя и другие гражданские специалисты, набранными партийными органами Средней Азии по полученным из Москвы разнарядкам. На деле разница между теми, кто приехал в качестве военнослужащих в 1945 г. и прибывшими позднее их гражданскими коллегами не была слишком большой. В Корее и те и другие выполняли, по сути, одинаковые задачи.

Вначале считалось, что важнейшей задачей гражданских специалистов «третьей волны» будет преподавание русского языка. 11 декабря 1946 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение об организации с 1 января 1947 г. при педагогических институтах Алма-Аты и Ташкента шестимесячных курсов для 100 слушателей из числа этнических корейцев, уже имевших высшее образование (по 50 при каждом институте). Целью курсов была подготовка учителей русского языка для учебных заведений Северной Кореи. По воспоминаниям Пак Пенъ-юля, бывшего слушателя курсов, отбор производился под двойным контролем — и партийных, и военных органов. Именно из числа выпускников этих курсов в основном и отбирались кандидаты на последующую работу в Корее.

10 октября 1946 г. Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило решение об отправке в Пхеньян первой группы специалистов в составе 37 советских корейцев. Годом позже, 27 октября 1947 г., Политбюро приняло решение послать в Корею 34 учителя русского языка (вместе с членами их семей — 107 человек). В марте 1948 г. было принято еще одно аналогичное решение и третья группа — 22 человека (63 — с членами семей) отправилась в Северную Корею. Те, кто вначале приехал в Корею без семей, позже обращались за разрешением пригласить членов своих семей к себе. Такие разрешения обычно давались (по крайней мере, в доступных материалах нет ни одного случая отказа), хотя они должны были быть формально одобрены ЦК ВКП(б).

Есть основания считать, что помимо упомянутых выше трех случаев, Политбюро не направляло в Пхеньян других значительных групп советских корейцев. В этом случае мы можем подсчитать, что в 1946–1948 гг. в Северную Корею было отправлено около 100 специалистов из числа советских корейцев, а также члены их семей. В это число не входят те, кто был послан в Корею военными в 1945-начале 1946 гг. Также как их предшественники из числа военнослужащих, корейцы «третьей волны» в сворем большинстве формально оставались советскими гражданами до середины 1950-х гг.

Как уже упоминалось, в соответствии с первоначальным планом главной задачей гражданских групп должно было стать преподавание русского языка, и в первые месяцы после своего приезда новоприбывшие действительно работали в учебных заведениях. Однако острая нехватка квалифицированных кадров и образованных людей в целом была настолько сильна, что большинство из них вскоре было переведено на партийную и государственную работу. Так, Нам Иль (Нам Ир) в прошлом преподаватель Самаркандского педагогического института вскоре стал заместителем главы Отдела образования Временного народного комитета (фактически, заместителем министра образования Северной Кореи). Во время Корейской войны Нам Иль возглавлял Генеральный штаб и впоследствии заменил опального Пак Хон-енъа на посту министра иностранных дел КНДР. Пак Пенъ-юль, который также прибыл в Корею в 1947 г. как учитель, вскоре стал главой Кандонского политического училища — главного центра подготовки южнокорейских партизан и подпольщиков.

Однако с самого начала предполагалось, что не все советские корейцы станут учителями. Например, в январе 1947 г., когда дело уже явно шло к созданию самостоятельного северокорейского государства, Т. Ф. Штыков (будущий первый советский посол в КНДР, а тогда — член Военного Совета округа, курировавший корейские дела) специально просил ЦК найти двух подходящих советских корейцев для последующего назначения секретарями председателя Народного комитета Северной Кореи (Ким Ту-бонъ) и первого секретаря Трудовой партии Южной Кореи (Пак Хон-енъ). К тому времени у самого Ким Ир Сена уже был секретарь из советских корейцев. Мы можем предположить, что их присутствие считалось необходимым как для контроля над деятельностью местной администрации, так и для помощи ей.

 

5. РАЗГРОМ НЕКОММУНИСТИЧЕСКИХ ПАРТИЙ В КНДР (1945–1959)

Подобно некоторым другим бывшим социалистическим странам, КНДР является государством, в котором формально существует многопартийная система. Помимо правящей, Трудовой партии, в КНДР есть еще две организации, именующиеся политическими партиями. Это Социал-Демократическая партия (до 1981 г. именовалась Демократической партией) и партия Чхондоге-чхонъуданъ (в буквальном переводе на русский — «Партия молодых друзей небесного пути»). К настоящему времени они давно уже существуют только на бумаге, играя роль вывесочных организаций, которые предназначены почти исключительно для внешнепропагандистских целей.

Такое положение существует уже почти 40 лет. Однако в свое время некоммунистические партии, пусть и на протяжении весьма краткого периода своей истории, были реальной и весьма весомой политической силой. В настоящей статье мы хотим рассказать, как северокорейскому руководству удалось подчинить и постепенно ликвидировать некоммунистические партии, фактически утвердив в стране однопартийную систему, сохранив при этом, однако, формальную многопартийность. Статья посвящена в основном событиям 1945–1960 гг., то есть тому периоду, когда и происходило подчинение «непролетарских» партий. Главными источниками для нас послужили материалы советского посольства в Пхеньяне за 1945–1958 гг., которые до недавнего времени не были доступны исследователям, а также публикации южнокорейских ученых.

***

Как известно, традиционный марксизм-ленинизм считал возможным сохранения многопартийности в тех обществах, которые только вступили на путь строительства социализма. Теория «народной демократии», которая давала концептуальное обоснование практической политике советских властей и местных коммунистических партий в тех странах, что в результате Второй мировой войны оказались под прямым советским контролем, также не исключала того, что в таких государствах с их сложной классовой структурой могут существовать различные некоммунистические партии, которые, однако, должны со временем быть включены в состав руководимого коммунистами Единого фронта. Теоретическим обоснованием этого подхода было то обстоятельство, что в таких обществах сохранялись непролетарские классы (мелкая буржуазия, например, или некооперированное крестьянство), и что эти классы имели определенные специфические интересы, которые и выражались некоммунистическими партиями. Если же подходить к вопросу более трезво и практически, то некоммунистические партии, включенные в систему Единого фронта и подчиненные коммунистам, были с точки зрения новых властей весьма полезными инструментами, так как с их помощью можно было оказывать воздействие на те общественные слои, которые могли особо критически относиться к новому строю. В целом, в концепции «народной демократии» многопартийность рассматривалась как явление вполне допустимое, а во многих случаях — даже желательное. Корея не составляла в этом отношении исключения. Более того, антиколониальный характер проводившихся там в 1945–1946 годах преобразований предполагал, что они могут рассчитывать на широкую и разностороннюю поддержку со стороны представителей всех общественных классов и в силу этого создание целого ряда политических партий было весьма логичным.

История северокорейских политических партий началась 12 октября 1945 г., ровно через два месяца после того, как советские войска пересекли корейскую границу. В этот день советские военные власти опубликовали декрет, официально разрешавший создавать политические партии. Вероятнее всего, решение это было специально приурочено к организованному Политотделом 25-й армии совещанию руководства местных коммунистических организаций, на котором была фактически создана Компартия Северной Кореи, однако приказом от 12 октября воспользовались не только коммунисты, но и представители других политических течений.

В той хаотичной обстановке, которая царила в Корее осенью 1945 г., процесс образования различных групп и партий шел стихийно и неупорядоченно. Количество партий и близких к ним по характеру объединений в Южной Корее измерялось в то время сотнями. На Севере же советское командование сразу попыталось взять этот процесс под контроль. В этом, как можно предположить, советские власти руководствовались как теоретическими, так и практическими соображениями. С теоретической точки зрения подразумевалось, что каждая партия должна представлять определенный класс или, по меньшей мере, заметную социальную группу. Поскольку количество классов было не очень большим, то и партий также не должно было быть «слишком много». С практической же точки зрения было ясно, что контролировать несколько крупных партий будет проще, чем множество мелких. Вместо десятков партий, которые были столь обычны для Юга конца сороковых годов, на Севере возникло всего лишь четыре, причем две их них (Коммунистическая и Новая Народная) были марксистскими, почти не отличались друг от друга по платформе и очень скоро, в июля-августе 1946 г., слились в единую Трудовую Партию Северной Кореи.

Первая из некоммунистических партий Северной Кореи — Демократическая (кор. Минчжуданъ) была основана 3 ноября 1945 года. Создателем ее стал Чо Ман Сик, который на тот момент был, по-видимому, наиболее авторитетным деятелем националистического движения в северной части Кореи. На первых порах Чо Ман Сик рассчитывал, по-видимому, превратить новую партию в реальную политическую организацию право-националистического направления, но подобное развитие событий не входило в планы советской военной администрации. Поэтому по настоянию советских властей первым заместителем Чо Ман Сика в этой партии стал Цой Ен Гон (Чхве Ен Гон) — бывший ученик Чо Ман Сика и, в то же самое время, соратник Ким Ир Сена и заметный участник партизанского движения в Маньчжурии. Во главе секретариата также оказался бывший партизан-коммунист Ким Чхэк. Таким образом, партия эта с момента своего возникновения оказалась под контролем коммунистов и советских властей. Тем не менее, для многих более или менее антикоммунистически настроенных националистов Демократическая партия была единственной легальной политической организацией, в рамках которой они могли действовать.

Другой политической организацией, образовавшейся в первые месяцы после Освобождения, стала партия Чхондоге-Чхонъуданъ (Партия молодых друзей небесного пути), которая объединила сторонников специфического корейского религиозного учения Чхондоге (Тонхак), возникшего во второй половине XIX века как реакция на проникновение католицизма и усиление иностранного влияния. Партия эта была создана 5 февраля 1946 г. с согласия советских военных властей. Во главе партии, которую мы далее для краткости будем именовать Чхонъуданъ, встал известный религиозный деятель Ким Даль Хен. Движение Чхондоге не без оснований воспринималось многими в то время как уникальная корейская религия, для которой были характерны как крестьянский эгалитаризм, так и весьма враждебное отношение к иностранцам. Чхондоге и Тонхак сыграли решающую роль в двух наиболее заметных антияпонских и, шире, антииностранных выступлениях новой истории Кореи: крестьянском восстании 1894–1895 гг. и Первомартовском восстании 1919 г.

На протяжении примерно 2 месяцев Демократическая партия была практически единственной заметной политической силой, не находившейся в прямом подчинении у советских властей, хотя, разумеется, и не выступавшей против них открыто. Однако продолжалось это недолго: жесткий антикоммунизм и откровенный национализм Чо Ман Сика — с одной стороны, стремление советской администрации к инкорпорированию всех политических и общественных организаций в состав Единого фронта — с другой, рано или поздно должны были привести к столкновению.

Неизбежный конфликт разразился в конце декабря 1945 года, когда в Корее стали известны результаты проходившего в Москве совещания министров иностранных дел СССР, США, Великобритании и Китая. Совещание это, как известно, решило установить над Кореей на переходный период совместную опеку 4 держав. Решение об опеке вызвало резкие протесты националистов, видевших в этом оскорбление национального достоинства и попытку установить в стране новую, хотя и слегка замаскированную, форму колониального режима.

В конце декабря 1945 г. руководители Советской Гражданской администрации Н. Г. Лебедев и А. А. Романенко пригласили Чо Ман Сика на встречу и предложили ему и руководимой им Демократической партии присоединиться к готовившемуся тогда рядом северокорейских политических партий и общественных организаций заявлению в поддержку решений Московского совещания. Чо Ман Сик, по свидетельству переводившего беседу Пак Киль Ена, не дал сразу никакого определенного ответа и сказал, что решение по вопросу подобной важности может быть им принято только после совещания с руководством партии. 2 января собрался пленум ЦК Демократической партии. Поскольку настроение руководства националистов было вполне понятно, ни Цой Ен Ген, ни Ким Чхэк, на самом деле являвшиеся коммунистами и введенные в руководящий орган партии для контроля над его деятельностью, в работе пленума не участвовали. 24 голосами из 31 пленум осудил решения Московского совещания министров иностранных дел и призвал население Северной Кореи к борьбе против опеки. Советское руководство на протяжении последующих нескольких дней пыталось уговорить Чо Ман Сика отказаться от его позиции и выступить-таки в поддержку Московского совещания, но ничего добиться не смогло.

Решающие события развернулись на открывшемся в 11 часов утра 5 января 1946 г. заседании Народного политического комитета провинции Ю. Пхенъан. В состав этого комитета, сформированного в августе-сентябре 1945 г. и игравшего роль своего рода протоправительства, входило по 16 представителей коммунистического и националистического движения. Все 16 депутатов-коммунистов приняли участие в заседании. Националистов, большая часть которых состояла в Демократической партии, было существенно меньше, так как многие из них, предчувствуя, в каком направлении развернутся дальнейшие события, сочли за благо не только не явиться на заседание, но и вообще покинуть Пхеньян и бежать в Южную Корею. Кроме того, на заседании присутствовали советские генералы и старшие офицеры, незадолго до этого прибывший в Корею представитель советских спецслужб Г. М. Баласанов, а также ряд переводчиков из числа советских военнослужащих.

В нашем распоряжении имеются два рассказа о происшедшем — генерала Н. Г. Лебедева (интервью с автором настоящей статьи, состоялось 13 ноября 1989 года в Москве) и Пак Киль Ена , которые отличаются лишь некоторыми, не очень существенными, деталями. Сначала на заседании слово было предоставлено представителям коммунистов, которые, разумеется, в соответствии с указаниями советского командования выразили поддержку решениям Московского совещания. Выступивший после этого Чо Ман Сик в очередной раз решительно высказался против установления опеки и заявил о своей отставке. Пак Киль Ен вспоминает, что на это решение его спровоцировали советские представители, один из которых сказал: «Если [Вы против опеки], то подавайте в отставку!» Н. Г. Лебедев же утверждает, что решение это было принято Чо Ман Сиком самим, в знак протеста против опеки. После этого, как вспоминает Н. Г. Лебедев, Чо Ман Сик передал полномочия по ведению заседания кому-то другому из членов своей партии, но и тот тут же демонстративно сложил с себя полномочия. После этого все представители Демократической партии покинули зал, а вслед за ними ушли с работы и их сторонники из числа служащих Комитета. Пак Киль Ен не упоминает о передаче полномочий, а говорит только о том, что националисты покинули заседание. Единственным оставшимся националистом был Хон Ки Су, симпатизировавший коммунистам, который и довел заседание до конца.

Чо Ман Сик был арестован в начале 1946 г., сразу же после своей отставки. В течение довольно долгого времени он содержался под домашним арестом в пхеньянской гостинице «Коре». Показательно, что, по словам Пак Киль Ена, командующий 25-й армией И. М. Чистяков, отдавая приказ об аресте Чо Ман Сика, сказал, что это необходимо для того, чтобы Чо Ман Сик «обдумал» свою позицию и выступил в защиту решений Московского совещания. Похоже, что даже после отставки Чо Ман Сика советские власти отнюдь не сразу отказались от идеи сотрудничества с ним и его Демократической партией. 2 апреля 1946 г. Ким Ир Сен вместе с двумя своими старыми соратниками — Ким Чхэком и Цой Ен Геном, которые в то время формально числились в Демократической партии (Цой Ен Ген, вдобавок, был и учеником Чо Ман Сика), посетил находящегося под домашним арестом Чо Ман Сика и еще раз предложил ему выступить в поддержку Московского совещания и созданной на основе его решений советско-американской двусторонней комиссии. Чо Ман Сик отказался.

Впоследствии Чо Ман Сик из комфортабельного отеля был переведен в «обычную» тюрьму. В 1950 г. правительство КНДР попыталось обменять его на двоих руководителей коммунистического подполья, захваченных в Сеуле южнокорейской службой безопасности, но эти переговоры окончились ничем. Начавшаяся вскоре война решила судьбу человека, который в первые месяцы после Освобождения имел вполне реальные шансы стать правителем Северной Кореи: в середине октября 1950 г. (по одним данным — 15, а по другим — 18 числа), во время отступления северян и всего лишь за несколько дней до занятия Пхеньяна американскими войсками, бывший лидер северокорейских националистов был расстрелян вместе с рядом других политических заключенных, содержавшихся в пхеньянских тюрьмах.

Однако арест Чо Ман Сика не привел к формальной ликвидации Демократической партии. Когда 29 января 1946 г. было опубликовано совместное Заявление политических партий и организаций Севера, то самое, подпись под которым месяцем раньше отказался поставить Чо Ман Сик, то от имени Демократической партии Кореи его подписал Цой Ен Ген. 5 февраля 1946 г. Цой Ен Ген созвал в Пхеньяне экстренное совещание активистов Демократической партии, которое, как легко догадаться, осудило действия Чо Ма Сика и других противников решений Московского совещания. 24 февраля 1946 г. в Пхеньяне открылся I съезд Демократической партии. На нем Чо Ман Сик был объявлен «реакционером», «американским и японским агентом», а все деятели из его окружения, еще остававшиеся в руководстве партии, были лишены постов и, во многих случаях, репрессированы (если, конечно, они не успели своевременно бежать на Юг).

8 февраля 1946 г. в Пхеньяне было объявлено о создании Временного народного комитета Северной Кореи, своего рода северокоорейского протоправительства, во главе которого встал Ким Ир Сен. Среди 17 членов первого северокорейского кабинета было и двое представителей Демократической партии — Чхве Ен Гон и Кан Рян Ук (первый занял немаловажный пост главы Департамента безопасности, в то время как второй стал главой секретариата). Однако реальные связи и Чхве Ен Гона, и Кан Рян Ука с Демократической партией были более чем отдаленными. О Чхве Ен Гоне уже говорилось выше, а протестантский священник Кан Рян Ук был… одним из ближайших родственников Ким Ир Сена по материнской линии, и его возвышение стало, пожалуй, самым ранним примером продвижения родственников Ким Ир Сена на руководящие посты (впоследствии, в восьмидесятые годы, численность членов кимирсеновского клана в северокорейском руководстве будет измеряться десятками). Тем не менее, необходимый декор коалиционного правительства и Единого фронта был соблюден.

Подчиненный статус Демократической партии был закреплен в июле 1946 года, когда в Северной Корее в соответствии с предписаниями теории «народно-демократической революции» был формально создан Единый фронт (он официально именовался Единый демократический национальный фронт — ЕДНФ). В состав фронта вошли Демократическая партия, партия Чхонъуданъ и ряд общественных организаций. И формально, и по сути руководился фронт коммунистами.

Чистка партийного руководства, проведенная в феврале — марте 1946 года, стала первым шагом на пути превращения Демократической партии, которая смогла просуществовать в качестве самостоятельной политической силы меньше трех месяцев, в марионеточную организацию. Однако многие из ее рядовых членов и низовых руководителей тогда еще не осознали тогда этого факта. В 1945–1948 гг. в Демократическую партию часто шли те, кто был до определенной степени недоволен существующим режимом и видел в этой партии как бы легально дозволенную оппозицию. В определенном смысле подобная ситуация устраивала и северокорейские власти: вступив в Демократическую партию, недовольные оказывались под жестким контролем, и вероятность из участия в каких-либо реальных антиправительственных актах существенно снижалась. Поскольку в то время северокорейский режим был еще достаточно слаб и не имел в своем распоряжении достаточно разветвленного полицейского аппарат, Демократическая партия с тайными членами ТПК во главе способствовала нейтрализации недовольных. Эта ее роль вполне осознавалась северокорейским руководством. Например, осенью 1949 г. Чан Ви Сам (заместитель заведующего отделом ЦК ТПК) сказал советскому дипломату: «В партиях (Демократической и Чхонъуданъ — А. Л.) осталось немало скрытых врагов КНДР, однако благодаря тому, что руководство партии твердо поддерживает политику КПК, деятельность партии не вызывает беспокойства».

Окончательный подчинение Демократической партии произошло в 1948 г. Первым этапом стала продолжавшаяся примерно полгода чистка партии, в ходе которой из нее были удалены «реакционные элементы», то есть те, кто мог стать катализатором недовольства. Структура партии была окончательно переделана по тому образцу, который был принят тогда в ТПК и в коммунистических партиях вообще и который, похоже, воспринимался многими в Пхеньяне как единственно возможный: в партии были введены партийные билеты, установлена строгая иерархия комитетов. Официально закреплены были новые порядки в декабре 1948 г. решениями III съезда Демократической партии, который также принял новую партийную программу и устав.

Численность Демократической партии в предвоенный период была весьма заметной, в начале 1949 г. в ней было 180 тысяч членов. Среди них были как и потенциальные оппозиционеры, так и те, кто просто по наивности или в порыве националистического энтузиазма потянулся к красивым лозунгам Демократической партии. Многим и многим этот шаг стоил потом карьеры, обрекал их семьи на нищенское существование, голод и дискриминацию: в соответствии с введенным в середине 60-х гг. делением всего населения Северной Кореи на 51 квазисословную группу, бывшие члены Демократической партии относились к так называемым «враждебным слоям населения», и были ограничены в своих правах (не могли жить в крупных городах, учиться в престижных вузах, занимать ответственные посты и т. д.).

Некоммунистические партии были представлены в первых «выборных» органах северокорейского государства (излишне повторять, что слово «выборные» в данном случае может использоваться только в кавычках, ведь выбор у избирателя был один: или голосовать за официального кандидата, или не голосовать вовсе). Когда в феврале 1947 г. было сформировано Народное собрание Северной Кореи, то некоторые представители некоммунистических партий были даже введены в состав Президиума, где они символизировали собой Единый фронт. Из 9 членов президиума 2 формально принадлежало к Демократической партии (старый партизан-коммунист Чхве Ен Гон и родственник Ким Ир Сена пастор Кан Рян Ук), а один — к партии Чхонъуданъ (Ким Даль Хен). Однако президиум был чисто формальным органом, который не обладал ни малейшей реальной властью. В составе же сформированного Народным собранием правительства оказался только один деятель Демократической партии — Хон Ки Су, в прошлом — заметный националист, соратник Чо Ман Сика, рано перешедший на сторону ТПК (как-то в разговоре с автором этих строк Н. Г. Лебедев назвал его «нашим националистом»). Видимо, он должен был, в соответствии с постулатами теории национально-демократической революции, символизировать собой Единый фронт и поддержку, которую оказывают коммунистам «прогрессивные национально-патриотические силы».

О том, что многие тогда еще не усвоили новых правил политической игры, свидетельствует эпизод, произошедший на I сессии Народного собрания. Естественно, реальной властью этот «парламент» не обладал, и фактически его единственной задачей было штамповать решения, подготовленные в кабинетах ЦК Трудовой партии. На первых порах, однако, это понимали не все. Депутат от партии Чхонъуданъ Ким Юн Голь неожиданно заявил, что «хотя после образования народных комитетов и выпущено много законов, много примеров и того, что они не исполняются как надо» и привел в пример несколько известных ему лично случаев нарушений закона, допущенных в ходе земельной реформы. Выступление было достаточно безобидным, но явно не соответствовало общему тому торжественновосторженному тону заседания, которому суждено было на десятилетия стать стереотипным для любых северокорейских официальных мероприятий. Реакция последовала незамедлительно. Крупный деятель Трудовой партии Чхве Чхан Ик, будущая жертва кимирсеновских репрессий, который как раз на этом съезде был избран Генеральным прокурором, обрушился на строптивого депутата, сказав, что «поднимать шум из-за убитого во время больших дел муравья» на деле означает — «препятствовать демократическим реформам» в Северной Корее. Разумеется, после этого прокурорского оклика Ким Юн Голь мгновенно опомнился и к концу работы съезда выступил с покаянной речью. Не исключено, что этот маленький инцидент был вообще единственной попыткой проявить какую-то самостоятельность, предпринятой депутатом северокорейского парламента за всю историю существования этого «законодательного» органа, и не случайно, что подобная «неразумная инициатива» была проявлена именно представителем одной из некоммунистических партий.

Пхеньянский автобус. Январь 1954 года…

Однако, если приручение Демократической партии было к 1948 г. в целом завершено, то о другой некоммунистической организации — партии Чхонъуданъ этого еще никак нельзя было сказать. Этой партии удалось не только остаться самостоятельной, но и превратиться в заметную политическую силу: к концу 1947 г. в ее составе, по утверждениям некоторых ее бывших руководителей, насчитывалось 610 тыс. чел. Конечно, эта цифра крайне преувеличена (вообще страсть к гигантским преувеличениям такого рода была весьма характерна для партии Чхонъуданъ и, шире говоря, для всего корейского национализма). По крайней мере, когда в феврале 1949 г. советский дипломат напрямую поинтересовался у Ким Дон Дю, заместителя председателя партии Чхонъудан, тем, какова же ее численность, прямого ответа не последовало. По данным советского посольства, в партии на тот момент было около 200 тысяч членов. Несколько лет спустя, вспоминая о событиях 1946-47 гг. в беседе с советским дипломатом, тогдашний руководитель партии Ким Даль Хен также называл эту цифру.

Партия Чхонъуданъ считалась независимой организацией, но поддерживала постоянные контакты с находившимся в Сеуле руководством секты Чхондоге, сторонников которой она объединяла. Руководство же это ориентировалось на лисынмановский режим и крайне негативно относилось к Северу. Именно в кругах сеульского руководства и возникла идея использовать партию Чхонъуданъ как орудие в борьбе с северокорейским режимом. 29 января 1948 г. на совещании руководства секты в Сеуле было принято решение организовать в Пхеньяне 1 марта, в годовщину произошедшего в 1919 г. антияпонского восстания, массовую демонстрацию под лозунгами создания общекорейского правительства, допуска в Северную Корею представителей Комиссии ООН и вывода с территории страны советских и американских войск. Эти лозунги полностью соответствовали тогдашней официальной позиции сеульского режима и находились в явном противоречии с требованиями Пхеньяна. Там же было подготовлено и соответствующие документы: официальное обращение вождей секты к единоверцам на Севере и письмо руководству партии Чхонъуданъ. В середине февраля оба эти документа были нелегально переправлены на Север. Доставка их была поручена 2 женщинам-связным, так как считалось, что они привлекут меньше подозрений.

17 февраля 1948 г. в Пхеньяне состоялось секретное совещание руководителей партии Чхонъуданъ. Большая часть их высказалась за то, чтобы в соответствии с решением Сеула провести демонстрацию. Особую позицию занял только сам основатель и руководитель партии Ким Даль Хен, который в то время был также заместителем председателя Президиума Народного собрания Северной Кореи. В своем выступлении на совещании он сказал, что демонстрация может привести к кровопролитию и массовым преследованиям сторонников Чхондоге и что письмо продиктовано полным незнанием сеульским руководством реальной ситуации на Севере. По сути дела Ким Даль Хен был прав, хотя то, что известно об этом человеке, заставляет усомниться в том, что во время этих и последующих событий он руководствовался столь гуманистическими соображениями. Скорее Ким Даль Хен попросту стремился сохранить за собой то весьма привилегированное место, которое к тому времени ему уже дал новый режим.

Как бы то ни было, несмотря на колебания Ким Даль Хена, подготовка к демонстрации была начата. Она шла в глубокой тайне, однако все планы оппозиции были в конце концов сорваны предательством ее руководителя: 23 февраля Ким Даль Хен сообщил органам безопасности о планах выступления и помог им в аресте направленной из Сеула связной. С 25 по 28 февраля по всей территории страны были проведены массовые аресты всех сколь-либо заметных деятелей партии Чхонъуданъ. За эти 3 дня по южнокорейским (видимо, преувеличенным) данным было арестовано более 17 тысяч человек, в той или иной степени причастных или могущих быть причастными к планировавшемуся выступлению. Фактически в результате партия оказалась обезглавленной и ни о каком выступлении после этого уже не могло быть и речи.

После событий марта 1948 г. партия Чхонъуданъ разделила судьбу Демократической: в результате интенсивных чисток из нее были изгнаны все неблагонадежные (с точки зрения северокорейского режима) элементы и она превратилась в чисто марионеточную организацию, совершенно лишенную политического лица и не способную ни к каким реальным самостоятельным действиям. Ким Даль Хен сохранил за собой пост ее руководителя и все связанные с ним привилегии, хотя едва ли он мог играть в пхеньянских коридорах власти какую-либо иную роль, кроме роли «свадебного генерала».

После разгрома легального аппарата и его подчинения руководству ТПК, ряд антикоммунистически настроенных активистов партии Чхонъуданъ предприняли попытку создать нелегальную организацию, которая бы объединила в своих рядах тех сторонников секты, которые не признавали северокорейского режима и стремились оказывать ему активное сопротивление. Эта организация получила название «Ренъухве» («Общество друзей добрых духов»). Ячейки общества занимались не только пропагандой, но и проводили боевые (скорее, террористические) операции. Особенно активной стала вооруженная борьба после начала Корейской войны, летом и осенью 1950 г. Например, только в уезде Чунъхва пров. Ю. Пхенъан, в котором местная организация «Ренъухве» пользовалась большим влиянием и отличалась особой воинственностью, боевиками было проведено 4 похищения оружия и военной формы, 5 нападений на полицейских или солдат и офицеров КНА (главным образом отставших от своих частей или прибывших домой на побывку), а также налет на уездный призывной пункт. В октябре 1950 г., во время наступления на этот район американских войск, боевики «Ренъухве» совершили налеты на воинские склады и правительственные учреждения и оказали поддержку наступающим.

В то же время, несмотря на все усилия и некоторые успехи, сторонники и руководители «Ренъухве» не смогли развернуть в Северной Корее массового партизанского движения, которое было бы по своему размаху даже отдаленно похоже на то, которое коммунистам удалось организовать на Юге. Ночные убийства подвыпивших офицеров, которые были едва ли не самым распространенным типом боевых акций северокорейских оппозиционеров, разумеется, не идут ни в какое сравнение с масштабными операциями южнокорейских партизан-коммунистов, порою захватывавших целые уезды и ведших форменные сражения с правительственными частями.

Официальные же структуры партии Чхонъуданъ тем временем изо всех сил старались продемонстрировать новому режиму свою полезность. При этом Ким Даль Хен проявил немалое чутье и понял, что его партия нужна Пхеньяну в первую очередь для пропагандистской работы на Юге. 26 января 1949 г. во время встречи с известным советским дипломатом — полковником Игнатьевым Ким Даль Хен хвастался: «В ЦК Партии Чхонъуданъ Южной Кореи работают наши люди, деятельность которых направляет ЦК Чхонъуданъ Северной Кореи и лично я. От них я каждую декаду лично получаю донесение (достал и показал донесение). Вот такое донесение. В этом донесении пишется, что в ближайшем будущем районы Тайгу (Тэгу — А. Л.) и Бусан (Пусан — А. Л.) станут освобожденными районами. Далее просят средств… Средства для работы на юге мы направляем следующим образом: закупаем в Северной Корее золото и золотые вещи и реализуем их на юге Кореи. На это нам дал согласие Ким Ир Сен». За этим рассказом хорошо, даже слишком хорошо чувствуется отчаянное стремление любой ценой доказать собственную нужность и значимость.

Любопытно, что через полтора месяца Ким Дон Дю — заместитель Ким Даль Хена — говорил о влиянии партии в Южной Корее куда менее категорично, хотя тоже подчеркивал, что такое влияние существует. Впрочем, десятилетие спустя и сам Ким Даль Хен признавал, что в 1949 году он отнюдь не контролировал всю деятельность сторонников религии Чхондоге на Юге. В 1956 г., вспоминая о предвоенной обстановке, он сказал, невольно опровергая собственные высказывания семи-восьмилетней давности, о которых сам, скорее всего, давно забыл: «Имевшиеся до 1950 г. НЕБОЛЬШИЕ (выделено мною — А. Л.) связи с югом полностью были прерваны войной».

К началу войны обе некоммунистические партии уже находились под жестким контролем. Во главе одной из них стоял тайный член Трудовой партии Цой Ен Ген, многие из заметных фигур в окружении которого тоже нелегально состояли в ТПК. Степень проникновения «агентов влияния» в партию Чхонъуданъ была, видимо, несколько ниже, но и там их, кончено, хватало. Немалое количество осведомителей действовало на всех уровнях. Почта партийных организаций и их руководителей перлюстрировалась молодой корейской тайной полицией. Кстати сказать, с перлюстрацией корреспонденции связан один забавный и показательный эпизод, произошедший на рубеже 1948 и 1949 г. и отраженный в материалах советского посольства. При перлюстрации почты в провинции Северная Пхенъан не успевшие еще набраться опыта сотрудники тайной полиции нечаянно заменили содержимое вскрытых пакетов, так что руководители местного отделения Демократической партии и партии Чхонъуданъ получили документы друг друга. Тогда руководители относительно более независимой партии Чхонъуданъ предложили Демократической партии совместно направить в адрес правящей Трудовой партии протест против проверки ее сотрудниками партийных документов на почте. Но в ответ деятели Демократической партии (возможно, тайные члены ТПК) заявили, что поскольку не установлено, кто именно проверял эти пакеты, то они не считают нужным предъявлять протест.

Тем не менее, с началом войны репутация «непролетарских» партий как не слишком надежных подтвердилась. Это было неизбежно, ибо вступление в какую-либо из этих партий, с одной стороны, показывало, что человеку отнюдь не безразлична политика, а с другой — ясно говорило, что он отнюдь не согласен с линией властей и правящей Трудовой партии. Разумеется, центральные органы обеих партий во время осеннего отступления были эвакуированы на север, в район китайской границы (штаб-квартира Демократической партии располагалась в г. Канге) и там принимали некоторое участие в пропагандистских акциях пхеньянских властей, но вот рядовые члены и, особенно, низовые активисты этих партий очень часто выступали на стороне Сеула. В результате значительная их часть во время отступления южнокорейских войск зимой 1950-51 гг. ушла на юг. Кроме того, когда на территории, вновь оказавшейся под контролем Севера, в 1951 г. была проведена перерегистрация членов Демократической партии, многие из них больше не встали на учет. В результате численность партии существенно сократилась и к концу войны не превышала 10 тысяч человек. Абсолютно аналогичная картина наблюдалась и в партии Чхонъуданъ.

Воздушная тревога в Пхеньяне. 1951 г.

После окончания войны ситуация, в которой действовали обе некоммунистические партии, существенно изменилась. Пхеньянский режим вышел из войны экономически ослабленным, но политически — неизмеримо усилившимся. Отныне власть опиралась на сильную армию и полицию, куда менее зависела от прямой иностранной политической поддержки, и, наконец, действовала в новой социально-психологической атмосфере, когда большинство населения либо искренне поддерживало существующий строй, либо уже набралось достаточно опыта для того, чтобы вести себя тихо. Укреплению режима способствовало и то, что во время войны практически вся территория страны побывала сначала под северокорейской, а потом под южнокорейской оккупацией, так что сторонники обоих режимов могли попросту уйти в ту часть страны, порядки которой были им больше по сердцу. Оппозиция фактически сама себя отправила в изгнание.

После войны пхеньянский режим более не нуждался в декоративных «непролетарских» партиях. Косвенный контроль над потенциальной оппозицией был заменен прямым. Задача объединения страны, в выполнении которой обе партии должны были играть особую роль, была на неопределенное время снята с повестки дня. Наконец, в отличие от стран Восточной Европы, Северная Корея не привлекала к себе особого внимания международного сообщества, и в силу этого, равно как и в силу отсутствия демократических традиций, перед ней не стояла та задача сохранения демократического фасада, которая вынуждала многие социалистические страны Восточной Европы достаточно бережно относиться к символической многопартийности. Наконец, руководство КНДР, воспитанное в духе догматического советского марксизма 1940-50-х гг., воспринимало наличие у себя в стране нескольких партий как показатель определенной «незрелости» социальной структуры. Они считали, что в «настоящей» социалистической стране может быть только одна партия — пролетарская (то есть коммунистическая), так как там не осталось непролетарских классов. Поэтому первые послевоенные годы стали временем наступления на «непролетарские» партии и окончательного их превращения в эфемерные структуры, в вывески. Надо отметить, что этот подход встретил определенные, хотя и очень робкие, протесты со стороны советских дипломатов, которые иногда советовали своим северокорейским собеседникам проводить более острожную в отношении «непролетарских» партий и не стремиться к их скорейшей ликвидации.

Сельский рынок. Середина 1950-х годов.

Около 1954 г. была прекращена выплата государственных дотаций партии Чхонъуданъ, в то время как Демократическая партия тогда еще продолжала получать государственную материальную поддержку. Этот избирательный подход был, как представляется, вызван, во-первых, тем, что Демократическая партия воспринималась как партия торговцев, кустарей и христиан (преимущественно — католиков), которых тогда было еще довольно много и которые пользовались некоторым влиянием, в то время как партия Чхонъуданъ состояла в основном из крестьян сравнительно отсталых районов. Вторая причина, как кажется автору, была связана с тем, что обе партии с точки зрения северокорейского руководства были важны в основном как каналы, по которым можно было поддерживать связи с Югом, а 1950-е гг. в Южной Корее стали эпохой быстрой христианизации и заметного сокращения влияния религии Чхондоге. Поэтому Демократическая партия, формально прохристианская, была важнее для Пхеньяна, нежели партия Чхонъуданъ.

Разумеется, численность обеих партий быстро сокращалась. Этому способствовала политика, которую по распоряжению ЦК ТПК проводило их руководство. Считалось, что Демократическая партия — эта партия «мелкобуржуазных элементов» предпринимателей, торговцев, кустарей и работников культа, главным образом, католиков. Представители трудящегося населения, рабочие и крестьяне, в соответствии с официальными представлениями, никак не могли быть членами этой партии. Поэтому, как в мае 1956 г. рассказывал советскому дипломату председатель Пхеньянского городского комитета Демократической Партии Северной Кореи Ким Сен Юр: «Как только член Демократической партии поступает на завод или вступает в сельскохозяйственный кооператив, то с ним проводится работа, чтобы он вышел из партии». Отметим, что «работу» эту проводили сами же деятели Демократической партии, которые, таким образом, боролись за ослабление своего влияния, создавая ситуацию, в своем роде уникальную в мировой политической истории. Разумеется, в послевоенный период прием в партию более не проводился. На вопрос советского дипломата о том, наблюдается ли рост численности организации Демократической партии в Пхеньяне, Ким Сен Юр ответил, что они принимают в партию только наиболее влиятельных людей, из числа торговцев, промышленников и работников культа, чтобы «через них проводить свое влияние на неорганизованные мелкобуржуазные и религиозные массы». Проще говоря, партия продолжала служить своего рода приманкой для потенциальных недовольных, которые, вступив в ее ряды, оказывались под контролем властей.

Важным показателем того, что значение Демократической партии в глазах властей существенно снизилось, стал уход Цой Ен Гена из ее руководства. В конца 1955 г. этот проверенный соратник Ким Ир Сена один из тех немногих, кому доверял будущий Великий Вождь, покинул свой пост руководителя Демократической партии и открыто вошел в состав руководства ТПК. Пикантность ситуации заключалась в том, что бывший руководитель «буржуазной партии» сразу стал одним из высших коммунистических руководителей. Это обстоятельство не укрылось от внимания современников и некоторые из лидеров ТПК, являвшиеся противниками Цой Ен Гена, попытались протестовать против его внезапного перехода в ТПК, но без особого успеха — соответствующе решение было принято самим Ким Ир Сеном. Переход Цой Ен Гена в высшие органы ТПК показывал, что с точки зрения северокорейского руководства роль Демократической партии к тому времени была уже столь мала, что держать там политического деятеля серьезного калибра более не следовало.

О том, что представляла из себя Демократическая партия в середине 1950-х гг., достаточно ясно свидетельствует такой красноречивый факт. В ноябре 1957 г. сотрудник советского посольства встретился с Нам Он Еном (Нам Семен Тимофеевич), который в то время был заместителем начальника управления информации при Кабинете министров, то есть заместителем руководителя одной из северокорейских разведывательных служб. Он сообщил о реорганизации северокорейской разведки и рассказал, что планируется создать Главное разведывательное управление при Кабинете министров, в состав которого должны были войти действовавшие до этого разрознено северокорейские разведывательные службы. Из беседы выяснилось, что в тот момент главой одной из северокорейских разведывательных служб — Управления информации был Тен Сон Он, который официально считался заместителем председателя ЦК Демократической партии Северной Кореи. Он же должен был стать и вторым лицом в новом разведывательном органе. На недоуменный вопрос советского дипломата Нам Он Ен ответил: «[Тен Сон Он] был раньше заместителем Цой Ен Гена в Демократической партии, но сейчас он там фактически не работает, да и не имеет ничего общего с Демократической партией, т. к. он старый коммунист и так же, как и Цой Ен Ген был в Демократической партии по заданию ЦК Трудовой партии Кореи». Весьма характерно и это объяснение, и то, что один из лидеров псевдопартии на деле был высокопоставленным сотрудником спецслужб.

Примерно также обстояли дела и в партии Чхонъуданъ. В мае 1956 г. Ким Дал Хен встретился с советником посольства А. М. Петровым и рассказал о сложившейся в партии ситуации. Ким Даль Хен признал, что во время войны многие из членов партии ушли на Юг, и что численность партии сильно уменьшилась. Из его рассказа следовало, что в партии около 3 тысяч членов, а число сторонников Чхондоге составляет примерно 50 тысяч человек. Однако, похоже, Ким Даль Хен преувеличивал и на этот раз, так как в августе 1956 г. заведующий орг. отделом партии Чхонъуданъъ Пак Син Док назвал куда более скромные цифры: по его данным летом 1956 г. в партии Чхонъуданъ было 1742 члена (на 50 человек меньше, чем в предшествующем году), а число сторонников Чхондоге Пак Син Док оценивал в 6-10 тысяч человек.

Главной проблемой партии Чхонъуданъ были финансовые трудности, так как после войны она перестала получать правительственные дотации. Роль вывесочной партии требовала сохранения непропорционально большого управленческого аппарата, в котором летом 1956 г. насчитывалось 200 человек (около 30 человек в ЦК и по 6–7 в каждой из провинций). Таким образом, получалось, что каждый восьмой член партии был освобожденным функционером — доля для нормальной партии немыслимо высокая. Однако после 1954 г. содержать этот аппарат стало весьма трудно. Основные доходы партии давала принадлежащая ей типография и железоделательная мастерская.

В то же время партия Чхонъуданъ была все же несколько более независимой, чем Демократическая. Разумеется, обе партии представляли из себя достаточно фиктивные организации, но во главе партии Чхонъуданъ, в отличие от Демократической, все-таки не стояли агенты тайной полиции. Поэтому в 1956 г. Ким Дал Хен еще говорил о возможности и даже желательности проведения съезда партии, в то время как функционеры Демократической партии подчеркивали, что созыв съезда их партии не планируется. Ким Дал Хен в мае 1956 г. сказал, что проведение съезда Чхонъуданъ намечено на октябрь 1956 г. Однако история распорядилась иначе. В августе на пленуме ЦК ТПК произошло неудачное выступление против Ким Ир Сена, за которым последовал острый политический кризис, осложненный вмешательством СССР и Китая. По-видимому, именно эти события и не дали руководству партии Чхонъуданъ осуществить свои намерения и созвать съезд.

Провал августовского выступления привел к существенному ужесточению внутриполитического режима в КНДР. Прежние нормы политической и общественной жизни, скопированные со сталинских образцов, стали казаться излишне либеральными. В новых условиях даже полностью контролируемые псевдопартии более не устраивали северокорейское руководство, которое в 1958 г. задумало нанести по ним окончательный удар и покончить с партиями как таковыми, оставив от них только одни вывески. В условиях укрепления кимирсеновского тоталитаризма «непролетарские партии» вообще оказались не у дел во внутренней политике. В косвенном контроле над потенциальными недовольными более не было надобности, ибо на смену ему пришел контроль прямой: жесткий полицейский режим подавлял любые проявления недовольства силой, уничтожая или отправляя в лагеря и «специальные районы» как реальных врагов режима, так и его потенциальных недоброжелателей. Для внешнепропагандистских целей вполне было достаточно иметь вывески и аппарат в несколько десятков человек, которые бы в большинстве своем (если не поголовно) являлись тайными членами ТПК и сотрудниками спецслужб.

К уничтожению остатков «непролетарских» партий приступили в конце 1958 г. Об этих планах Ким До Ман вполне откровенно говорил первому секретарю советского посольства Б. К. Пименову еще летом 1958 г. По словам Ким До Мана, в руководстве обеих партий существуют недовольные, и с этим надо покончить. Ким До Ман сказал: «Мы намерены наиболее реакционно настроенных из них, человек 20, арестовать, а с остальными вести воспитательную работу. Мы считаем, что многочисленные и не играющие никакой политической роли непролетарские партии и группы, входящие в ВДОФ, отмирают. Это естественный процесс, и мы не думаем, что эти партии надо искусственно поддерживать». Подобно другим советским дипломатам, Б. К. Пименов не согласился с этим и сказал, что «непролетарские» партии чрезвычайно нужны для проведения правильной политики по отношению к Югу.

К ликвидации партий приступили осенью 1958 г. При этом использовались те методы, которые к тому времени были уже хорошо отработаны в борьбе с недовольными внутри самой ТПК. Руководство обеих партий решили обвинить в «заговоре» (напомним, что за несколько месяцев до этого Ким До Ман ни о каком заговоре не говорил, а честно признал, что все готовящиеся мероприятия предназначены для подавления потенциального очага недовольства). Когда конкретно было подготовлено дело о «заговоре» — не ясно, но советским дипломатам стало известно о нем в начале ноября 1958 г. 7 ноября заведующий Отделом пропаганды и агитации ЦК ТПК Ким До Ман, будучи на приеме в советском посольстве, сообщил, что в Демократической партии и партии Чхонъуданъ раскрыт «реакционный заговор». 10 ноября посольство получило и официальный документ, в котором сообщалось об этом «заговоре».

В партии Чхонъуданъ основные обвинения были выдвинуты против Ким Даль Хена. Разумеется, его объявили «прислужником японского империализма». Кроме того, было заявлено, что Ким Даль Хен вместе с Ли Сын Епом и Пак Хон Еном (бывшие руководители коммунистического подполья на Юге, которые были уничтожены Ким Ир Сеном в 1953 г. по абсурдному обвинению в шпионаже в пользу США — А. Л.) задумывал «убийства членов Трудовой партии и членов их семей», а также был связан с группировкой Чхве Чхан Ика (один их руководителей ТПК, выступивший в 1956 г. против насаждения культа личности Ким Ир Сена и поплатившийся за это жизнью — А. Л.). Не спасло Ким Даль Хена и то обстоятельство, что в 1948 г. он отказался поддержать план массовых антиправительственных демонстраций и сообщил о нем властям, фактически предав многих своих товарищей. В 1958 г. ему было предъявлено обвинение в том, что именно он был организатором неудавшегося выступления. Как официально заявлялось, Ким Даль Хен и его соратники «маскируясь под демократических деятелей, в действительности же замышляли свергнуть наш народно-демократический строй и установить власть реакционных помещиков и капиталистов, совершали антисоветские, антикоммунистические действия». Короче говоря, обвинения были составлены потому же образцу, по которому готовились политические обвинения в СССР в 1930-е гг. В Демократической партии главным обвиняемым стал Хон Ги Хван, который к 1958 г. оставался, пожалуй, единственным заметным деятелем этой партии, не являвшимся прямым агентом ТПК. Его также обвинили в шпионской деятельности и «связях с американским империализмом».

Параллельно с этим было объявлено о «раскрытии заговора» в Комитете по ускорению мирного объединения страны. В состав этой организации входили южнокорейские политические деятели, захваченные северокорейцами в период кратковременной оккупации Сеула летом 1950 г. и согласившиеся ради спасения своей жизни сотрудничать с Пхеньяном. В 1958 г. ряд деятелей этого комитета (Чо Со Аном, Ом Хан Себ, Ким Як Су и др.) были обвинены в том, что они вместе с некоторыми руководителями Демократической партии и партии Чхонъуданъ «по указке американцев пытались создать реакционную группировку, направленную против ТПК».

После этих обвинений судьба Ким Даль Хена, Хон Ки Хвана и других была предрешена. В феврале 1959 г. они находились под следствием и с помощью следователей признавались в своих «преступлениях». Сколько человек всего было арестовано по этому делу — не известно. 16 февраля Указом президиума Верховного Народного Собрания депутатских полномочий были лишены 15 депутатов северокорейского «парламента», которых обвинили в том, что они участвовали в заговоре. Разумеется, реальное количество арестованных было много большим, ибо далеко не все они были депутатами ВНС. Жертвами репрессий стали также рядовые работники обеих партий и приравненных к ним «непролетарских» организаций (например, практически был уничтожен Союз буддистов Кореи). К сожалению, в доступных на настоящий момент материалах нет сведений о дальнейшей судьбе арестованных, но даже если кого-то из них и оставили в живых (на всякий, так сказать, случай), то с политической арены они исчезли.

11 февраля 1959 г. заведующий отделом агитации и пропаганды ЦК ТПК Ким До Ман признал в беседе с советским дипломатом, что к тому моменту Демократическая партия и партия Чхонъуданъ фактически прекратили свое существование на местах и от них остался только небольшой центральный аппарат. На выборах 16 марта 1959 г., впервые за всю историю существования КНДР, кандидаты от Демократической партии и партии Чхонъуданъ не выдвигались. Примерно с этого времени исчезают упоминания партий и из бумаг посольства.

***

Таким образом, некоммунистические (или, как их принято называть в советской литературе «непролетарские») партии к концу пятидесятых годов прекратили свое существование. Однако формальной ликвидации обеих партий, о которой, похоже, всерьез задумывались в руководстве ТПК в 1950-е гг., все же не произошло. Сами партии исчезли, но их вывески и небольшой аппарат был сохранен. Почему это произошло? Пока ответ на этот вопрос может носить довольно гадательный характер. Представляется, что партии были спасены новой активизацией политики по отношению к Югу. В 1960-е гг. северокорейцы вновь предприняли ряд масштабных, хотя и окончившихся полной неудачей, попыток поднять на Юге восстание или развернуть там партизанскую борьбу. Видимо, в связи с этими планами в Пхеньяне и решили сохранить партии (точнее, их вывески) с тем, чтобы использовать их впоследствии в пропагандистской борьбе с Сеулом. В результате на протяжении всей последующей истории КНДР, вплоть до настоящего времени, в стране формально сохранялась многопартийная система. Однако обе «непролетарские» партии — Чхонъуданъ и Демократическая (впоследствии переименованная в Социал-Демократическую) существовали только на бумаге и в виде небольших центральных офисов, предназначавшихся только для глаз редких иностранных или южнокорейских посетителей, а также для выполнения некоторых, также в основном фиктивных, задач в рамках Единого фронта (задачи эти сводятся в основном к подписанию разнообразных коллективных заявлений и деклараций).

В целом историю северокорейских «непролетарских» партий можно разделить на четыре периода. На первом, продолжавшемся всего лишь несколько месяцев, до февраля 1946 года, они представляли из себя реальные политические группировки. На втором, который завершился к концу 1948 г., к руководству партий были приведены формальные или фактические агенты властей, из них были удалены все те, кто могли бы стать противниками существующего строя, однако и на этом этапе однако партии сохраняли массовый характер и имели разветвленный местный аппарат. На третьем этапе, завершившемся к 1957–1958 годам, партии лишились подавляющего большинства своих членов и реального низового аппарата. Наконец, на четвертом, самом долгом этапе, который продолжается вплоть до настоящего времени и который не рассматривается в данной статье, партии продолжали свое существование в виде фиктивных центральных организаций.

 

6. БОРЬБА ФРАКЦИЙ В СЕВЕРОКОРЕЙСКОМ РУКОВОДСТВЕ В 1950-Х ГОДАХ И СТАНОВЛЕНИЕ РЕЖИМА ЕДИНОЛИЧНОЙ ВЛАСТИ КИМ ИР СЕНА

К сожалению, история Северной Кореи после 1945 г. и, особенно, после окончания Корейской войны и поныне недостаточно хорошо изучена как нашей, так и мировой историографией. Развитие исследований до недавнего времени сдерживалось в первую очередь недостатком материалов. После 1990 г. ситуация стала заметно улучшаться, но большинство новых материалов относится к первым годам после Освобождения страны, к периоду от падения колониального режима (1945 г.) до начала Корейской войны (1950 г.), в то время как последующий период 1953–1965 гг. во многом остается «белым пятном» северокорейской истории. Между тем, пятидесятые годы — это важнейший период развития КНДР, эпоха, когда происходило формирование той политической и социально-экономической структуры, которая в целом существует в этой стране и поныне.

В настоящей статье вкратце рассматривается история политической борьбы в северокорейском руководстве в 1945–1960 гг. и формирование режима единоличной власти Ким Ир Сена. Поскольку настоящая статья во многом перекликается со статьей о кризисе 1956 года, которая тоже входит в состав настоящего сборника, в ней сделаны необходимые сокращения, и основное внимание уделяется тем событиям, которые предшествовали драматическому выступлению оппозиции на августовском (1956) Пленуме ЦК ТПК, в частности — ликвидации «внутренней группировки», а также событиям конца пятидесятых годов.

***

Путь к абсолютной власти был для Ким Ир Сена долог и труден, в борьбе за то, чтобы стать единоличным диктатором, ему пришлось проявить немало ума, выдержки и изворотливости. Борьба эта растянулась на многие десятилетия, но наиболее важным, тяжелым и, по сути, решающим ее периодом стали пятидесятые годы, когда группировке Ким Ир Сена пришлось иметь дело с наиболее могущественными и опасными соперниками, устранить которых с политической арены было не так-то просто.

Как известно, после разгрома Японии в августе 1945 г. территория Кореи в соответствии с Потсдамскими договоренностями оказалась расчлененной по 38-й параллели: северная часть страны вошла в советскую зону оккупации, в то время как на юге высадились американские войска. Естественно, что в условиях начинавшейся «холодной войны» обе великие державы сделали все для того, чтобы в находящихся под их управлением районах пришли к власти выгодные им политические силы. При активной поддержке и под постоянным контролем советской оккупационной администрации в Северной Корее началось строительство «нового общества», которое, разумеется, было ничем иным как несколько модифицированной применительно к корейским условиям копией Советского Союза начала пятидесятых годов. В этом отношении советская политика в Северной Корее принципиально мало отличалась от той, которая проводилась в находившихся под советским контролем странах Восточной Европы.

Однако на советскую тактику оказывало немалое влияние то обстоятельство, что в Северной Корее, в отличие от большинства восточноевропейских государств, поначалу было практически невозможно опираться на местных коммунистов. Корейское коммунистическое движение было в целом очень слабо, а в Северной Корее коммунистов вообще практически не было.

Первые коммунистические группы появились в Корее (и среди корейцев в Китае и России) вскоре после 1917 г., однако отношения между этими группами были весьма напряженными. Вся ранняя история корейского коммунистического движения была заполнена столкновениями различных фракций, которые ожесточенно боролись за признание своего формального лидерства со стороны Коминтерна. В 1925 г. при посредничестве Коминтерна была создана нелегальная Компартия Кореи, но просуществовала она недолго. Большинство ее руководителей было арестовано японской полицией буквально через несколько месяцев, а сама Компартия была в 1928 г. распущена специальным решением Исполкома Коминтерна. Причиной этого, весьма необычного, решения стали фракционные дрязги, которые не прекращались и после формального объединения соперничающих коммунистических групп.

В силу этого перед советскими военными властями с первых же недель оккупации со всей остротой встал «кадровый вопрос» в Северной Корее почти не было местных коммунистов, которых можно было бы назначать на ответственные посты. В этой обстановке советское военно-политическое руководство оказалось вынужденным делать ставку не столько на немногочисленных местных коммунистов, которые, вдобавок, зачастую казались ему недостаточно надежными, сколько на возвращающихся в Северную Корею из-за границы эмигрантов (предпочтение при этом, понятно, отдавалось тем, кто прибывал в Корею из СССР). В силу этого формировавшаяся под прямым руководством советских властей политическая элита КНДР изначально оказалась весьма разнородной, в нее вошли представители нескольких группировок, весьма отличающиеся по своему жизненному и политическому опыту, и действовавших до 1945 г. в совершенно разной обстановке. В сочетании с традиционно характерной для корейской политической жизни фракционностью, это обстоятельство делало в перспективе неизбежной острую борьбу в северокорейской верхушке.

В руководстве КНДР середины сороковых годов четко выделялись 4 фракции: «местная», «яньаньская», «советская» и «партизанская». До 1945 г. эти группировки действовали изолировано и не поддерживали друг с другом почти никаких контактов, так что большинство их руководителей впервые узнало о существовании друг друга лишь в 1945-46 гг.

Политическая история Северной Кореи в 1945–1960 гг. — это, в первую очередь, история борьбы группировок, история того, как Ким Ир Сен и его сторонники (изначально — сравнительно малочисленные) сумели потеснить и уничтожить остальные группировки и установить в стране режим неограниченной личной власти Великого Вождя. Во многих отношениях для Ким Ир Сена 1945–1960 гг. были тем же, чем для Сталина — период 1924–1936 гг. И Сталин в 1924, и Ким Ир Сен в 1945 были лишь «первыми среди равных», они действовали в окружении куда более авторитетных политических деятелей, и были вынуждены постоянно учитывать наличие оппозиции как внутри, так и за пределами партии. К 1936 г. Сталин, и к 1960 г. Ким Ир Сен стали неограниченными диктаторами, каждое слово которых было законом для всех их подданных.

Что же представляли из себя 4 группировки? В «местную» группировку входили те корейские коммунисты, которые в годы японского колониального режима вели нелегальную работу в самой Корее. В августе 1945 г., сразу после Освобождения Кореи, в Сеуле было объявлено о восстановлении Компартии Кореи и избраны ее временные руководящие органы. Во главе воссозданной Компартии оказался ветеран корейского коммунистического движения Пак Хон Ен — один из основателей Компартии Кореи 1925 г. В начале 1930-х гг. Пак Хон Ен недолго жил в СССР, однако вскоре он вернулся в Корею, где неоднократно арестовывался японскими властями, но, выйдя из тюрьмы, вновь возвращался к революционной деятельности. К 1945 г. он был бесспорным лидером всего коммунистического движения в Корее. В то же время надо помнить, что первоначально и сам Пак Хон Ен, и почти все лидеры «внутренней» группировки действовали в Сеуле.

Влияние и авторитет воссозданной компартии стали быстро расти. На первых порах «сеульская» партия была (или, скорее, считалась) общенациональной, то есть ей подчинялись как коммунисты Юга, так и (формально) коммунисты Севера, однако уже в начале 1946 г. Ким Ир Сен при молчаливой поддержке советских властей вывел партийные организации Севера из подчинения Сеулу. К концу 1945 г. Компартия была одной из самых влиятельных политических сил на Юге, и ее влияние не смог подорвать даже ограничения, налагаемые на ее деятельность американской военной администрацией (которая активно поддерживала амбиции правых националистов во главе с Ли Сын Маном, будущим президентом Южной Кореи).

«Яньаньскую» группировку составили те деятели корейского коммунистического движения, которые в 20-30-е гг. покинули страну и уехали в Китай, который тогда, наряду с СССР, был одним из важнейших центров корейской коммунистической эмиграции. Первоначально они в основном находились в Шанхае, но впоследствии, по мере расширения японской агрессии в Китае, многие эмигранты оказались в маленьком городке Яньань, где в те годы располагалась штаб-квартира китайской компартии. Там, в Яньани, в 1942 г. была создана «Лига независимости» (полное название: «Северокитайская Лига независимости Кореи») — наиболее крупная из всех существовавших за рубежом корейских коммунистических организаций. Лидером и «Лиги независимости», и всей яньаньской фракции стал известный ученый-лингвист Ким Ду Бон. Ким Ду Бон, однако, во многом сторонился практической политики. Первый глава северокорейского государства так и остался в корейской истории скорее как выдающийся лингвист, а не как политик. Поэтому практическими делами яньанской фракции руководил Чхве Чхан-ик, ветеран коммунистического движения. Кроме интеллигентов-эмигрантов, в яньанскую группировку входили многие корейцы, воевавшие в частях китайской Компартии, в рядах 8-й и Новой 4-й Армий. Наиболее известным из этих корейских военных был генерал Ким Му Чжон (более известный под своим псевдонимом Му Чжон), которому суждено было сыграть немалую роль на первых этапах Корейской войны.

«Советская» группировка состояла из многочисленных советских корейцев, которых советское командование с осени 1945 г. стало направлять на работу в КНДР. На первых порах все они служили в органах советской оккупационной администрации, но уже с 1946 г. начался массовый переход советских корейцев на работу в учреждения формирующегося северокорейского режима. Надо сказать, что между «яньаньской» и «советской» группами существовало немаловажное отличие: если большую часть «яньаньцев» составляли люди, родившиеся и долго жившие в самой Корее, то среди приехавших в Пхеньян советских корейцев почти не было тех, кто в свое время эмигрировал в СССР из Кореи по политическим причинам, спасаясь от преследований японской полиции. У этого обстоятельства есть простое и печальное объяснение: в ходе репрессий 1937 г. почти все жившие в СССР корейские политические эмигранты были обвинены в шпионаже в пользу Японии и уничтожены. Поэтому «советская» группировка состояла из людей, которые не только выросли в СССР, но до этого времени в Корее никогда не бывали и никаких связей с ней не поддерживали (у тех, кто такие связи поддерживал, было куда меньше шансов пережить 1937 г.). Исключением были советские корейцы, отправленные в Корею по линии Коминтерна или разведывательных служб, но их количество было очень невелико. В большинстве своем советские корейцы до прибытия в КНДР были школьными учителями, однако некоторую часть этой группировки составляли те немногие корейцы — партийные работники среднего и низшего звена, которым удалось уцелеть в годы сталинских репрессий и насильственного переселения с Дальнего Востока в Среднюю Азию. Количество направленных в КНДР советских корейцев было весьма значительным — несколько сот человек, в своем большинстве занявших в Северной Корее заметные посты.

«Партизанская» группировка состояла из бывших участников партизанского движения в Маньчжурии во главе с Ким Ир Сеном. Как известно, после захвата Маньчжурии Японией в 1931 г. на оккупированной территории началось партизанское движение, в котором принимали участие как китайцы, так и жившие на этой территории корейцы. В течение нескольких лет партизаны наносили оккупантам немалый урон, но к концу 1930-х гг. положение партизан заметно ухудшилось: японцам удалось нанести партизанским отрядам ряд тяжелейших поражений и фактически сломить вооруженное сопротивление. Немногие уцелевшие партизаны с боями отступили на советскую территорию, где из них летом 1942 г. была сформирована 88-я отдельная бригада. Командиром 1-го (корейского) батальона этой бригады (остальные батальоны состояли преимущественно из китайцев) был назначен Ким Ир Сен, один из известных партизанских командиров, перешедший советско-китайскую границу в конце 1940 г.

Располагавшаяся в лагере под Хабаровском 88-я бригада никакого участия в боевых действиях в Маньчжурии и Корее не принимала, но после победы над Японией ее солдаты и офицеры были направлены в Маньчжурию и Корею, чтобы в качестве советских военнослужащих обеспечивать связи между местным населением и советскими войсками. Так, Ким Ир Сен прибыл в Пхеньян как помощник советского коменданта города. Однако молодой капитан Советской Армии, в прошлом — маньчжурский партизан, быстро привлек внимание советских генералов, которые как раз тогда начали искать наиболее подходящего кандидата на пост руководителя формировавшегося под советским контролем северокорейского государства. Робкие попытки наладить сотрудничество с националистами провалились, и с конца 1945 г. советские военные власти явно сделали ставку на Ким Ир Сена. Уже в декабре 1945 г. Ким Ир Сен был назначен секретарем северокорейского бюро Компартии Кореи, которое на первых порах подчинялось находившемуся в Сеуле ЦК с Пак Хон Еном во главе.

На начальном этапе коммунистические организации Севера формально подчинялось сеульскому ЦК. Подобное положение не могло не вызывать беспокойства у советских военных властей: ведь получалось, что руководство коммунистическим движением осуществлялось с территории, находящейся под американским контролем. Кроме того, и отношение к Пак Хон Ену в советских военно-политических кругах было достаточно настороженным: бывший коминтерновец, весьма слабо связанный в прошлом с СССР, казался слишком независимым и ненадежным для того, чтобы доверять ему руководство всем коммунистическим движением в Корее. Поэтому северокорейское бюро начало постепенно дистанцировать себя от сеульского центра. Можно быть почти уверенным в том, что эта стратегия была выработана советскими военными, которые тогда были абсолютными хозяевами положения в Северной Корее, однако она была на руку и Ким Ир Сену (а также и всей партизанской группировке).

В течение весны 1946 г. с формальной зависимостью северокорейского бюро Компартии Кореи от сеульского ЦК было покончено. К апрелю-маю в Пхеньяне уже действовала отдельная Компартия Северной Кореи, в руководство которой вошли в основном представители «партизанской» и «советской» группировок. Вошли в нее также и те, крайне немногочисленные, корейские коммунисты, которые или действовали на территории Северной Кореи до 1945 г., или прибыли туда в первые месяцы после Освобождения, и которые в силу этого были тесно связаны с «внутренней» группировкой. Сеульское ЦК продолжало руководить коммунистическими организациями в южной части страны, которые были превращены в отдельную Коммунистическую партию Южной Кореи.

Зима 1945/1946 гг. стала временем массового возвращения корейских эмигрантов из Китая. Надо сказать, что советские военные власти явно относились к «янаньцам» с определенным подозрением, что, скорее всего, было отражением уже существовавшей скрытой напряженности в отношениях между Москвой и китайскими коммунистами. В частности, советские власти сорвали предпринятую в октябре 1945 г. попытку ввести на территорию Кореи сформированные в Китае корейские коммунистические части.

Большинство «яньаньцев» вернулось в Корею в конце 1945 г., но, за некоторыми исключениями, они в Компартию Кореи не вступили. Вместо этого в феврале 1946 г. на базе «Лиги независимости» ими была создана Новая народная партия, программа которой была в целом марксистской, но, по сравнению с программой коммунистов, отличалась заметно меньшим радикализмом требований. В Северной Корее, таким образом, возникла аномальная ситуация: в ней фактически существовало две марксистские партии, что нарушало принцип «одна страна — одна партия» всегда существовавший в коммунистическом движении. Понятно, что советское руководство (и лично Сталин) летом 1946 г. приказали организовать слияние обеих партий. В августе 1946 г. Новая народная партия объединилась с Компартией, образовав Трудовую партию Северной Кореи. Формальным ее руководителем стал Ким Ду Бон, но реальная власть сосредоточилась в руках Ким Ир Сена. Создание отдельной и независимой от Сеула Компартии Северной Кореи, а потом и ее преемницы — Трудовой партии Северной Кореи стало важным шагом на пути к установлению режима единоличной власти Ким Ир Сена. Возникновение самостоятельной партии означало, что коммунистические организации Севера выводились из под контроля более авторитетного сеульского центра. Ким Ир Сен становился хозяином положения на той территории, которая неизбежно превращалась в главную базу коммунистического движения в стране.

Анализ состава ЦК, избранного на Первом съезде ТПСК, позволяет сделать весьма любопытные наблюдения о расстановке сил внутри партии в этот период. В состав первого ЦК входило 43 человека, а в состав его Постоянного комитета (орган, аналогичный позднейшему Политбюро) — 13 человек.

Табл. 1. Фракционный состав ЦК ТПСК первого созыва (1946 г.)

Таблица составлена по данным Вада Харуки, но с изменениями: Вада Харуки. Ким Иль Сон-гва манчжу ханиль чончжэн. Сеул: Чханчжак-ква пипхенса, 1992. С. 310–312.

Из списка хорошо видно, что в это время роль бывших партизан была еще не очень велика. В своем большинстве они не имели ни опыта, ни образования, необходимого для деятельности на заметных государственных постах, и поэтому неизбежно оказались поначалу оттерты на второй план. Обращает на себя внимание и то, что сравнительно слабо были представлены в высшем эшелоне ЦК старые подпольщики, наиболее заметные из которых в этот момент действовали в Сеуле и в созданную в Пхеньяне Трудовую Партию Северной Кореи не вошли. В то же время советская и, особенно, яньаньская группировки, как можно видеть из таблицы, были представлены в руководящем органе новой партии очень обильно. Любопытно отметить, что 22 члена первого состава ЦК (ровно половина) впоследствии были репрессированы. Впрочем, реальное количество репрессированных больше, так как во многих случаях люди, о которых переставала упоминать северокорейская печать, также становились жертвами репрессий, о которых просто не объявлялось открыто.

Несколько позднее в результате слияния ряда левых партий Юга в Сеуле была создана Трудовая партия Южной Кореи, руководителем которой стал Пак Хон Ен. Действовала эта партия нелегально. После того как 7 сентября 1946 г. американские военные власти отдали приказ об аресте ее лидеров во главе с Пак Хон Еном, большая часть партийного руководства в 1946–1947 г. перешла на Север и находилась в Пхеньяне.

Собранные в последние годы материалы позволили уточнить время перехода, который, скорее всего, произошел 6 октября. См.:

«Чунъан ильбо», 5 мая 1995

Чон Хен Су. 'Штыков ильги'-га мальханын пукхан чонъгвон-ый сонълип квачжонъ. «Екса пипхен», # 30, 1995. С. 154.]. По мере обострения отношений между Севером и Югом и приближения Корейской войны, тактика южнокорейских коммунистов становилась все более жесткой: политические забастовки, восстания, партизанские операции стали обычными методами их деятельности.

В 1946–1949 гг. на территории Северной Кореи действовали фактически две сети партийных организаций: северокорейская и южнокорейская. Последняя, впрочем, была не очень многочисленной, и играла роль тыловой базы южнокорейского подполья. На территории Севера находилась, в частности, школа, которая готовила кадры для партизанских и диверсионных операций, многочисленные склады, мастерские, типографии и радиостанции — словом, вся сложная инфраструктура, без которой невозможно ведение интенсивной партизанской войны. Однако тот факт, что южнокорейские партийные организации действовали на территории, где хозяином положения был Ким Ир Сен и «его» партия, и что они во многом зависели от военно-технической, материальной и финансовой помощи, предоставляемой правительством Ким Ир Сена (или — советским властями через правительство Ким Ир Сена), означало немалую реальную зависимость южан от северного руководства.

Окончательное подтверждение новый, зависимый, статус южнокорейских коммунистов получил в июне 1949 г., когда произошло слияние Трудовых партий Севера и Юга в единую Трудовую партию Кореи (ТПК). Председателем новой партии стал Ким Ир Сен, в то время как Пак Хон Ен, который еще 4 годами ранее был бесспорным лидером всех корейских коммунистов, должен был удовлетвориться достаточно скромным постом заместителя председателя партии. Другим заместителем Ким Ир Сена стал Хо Га И, неформальный лидер советских корейцев, великолепный организатор и знаток партийной бюрократии.

Семья новая и старая: Пак Хон Ен вместе с дочерью от первого брака Вивой (гражданкой СССР, на снимке слева) и второй женой Леной. Фотография из семейного архива Вивы Пак

До конца сороковых годов все непростые политические маневры производились, скорее, по инициативе советских властей, а не Ким Ир Сена и его окружения. Едва ли можно сомневаться в том, что все три важнейшие события этого периода истории ТПК — обособление Компартии Северной Кореи, слияние левых партий в Трудовую Партию на Севере и слияние левых партий на Юге — были результатами прямых распоряжений советских властей. По-видимому, советские власти выступили инициаторами и слияния Трудовых партий Севера и Юга в 1949 г. Поскольку в тот момент Ким Ир Сен воспринимался в Москве как идеальный «наш человек в Пхеньяне», его интересы и интересы советских властей в целом совпадали. Основная цель всех этих разделений и слияний была достаточно ясна: во-первых, — создать единую общекорейскую коммунистическую партию, во-вторых, — обеспечить руководящее положение в этой партии за Ким Ир Сеном, который в силу ряда причин представлялся наиболее приемлемым для СССР кандидатом на этот пост. К концу 40-х гг. обе эти задачи были успешно решены.

Нельзя не заметить, что в 1945–1946 гг. партизанская группировка была наименее влиятельной и, казалось, что большинство ее членов, несмотря на их бесспорные заслуги перед корейским коммунистическим движением, имеет весьма мало шансов на заметную карьеру (не говоря уж об установлении собственной монополии на власть). Бывшие партизаны, во-первых, в своем большинстве не имели достаточного образования. В то время как среди ведущих членов остальных группировок высшее образование было обычным явлением, если не нормой, очень немногие партизаны смогли окончить даже среднюю школу, а некоторые из них были просто неграмотны. Не имели они, во-вторых, и настоящей известности в стране. Во внутренней и яньаньской группировках было немало людей, которые на протяжении долгого времени находились в центре политической и культурной жизни колониальной Кореи, деятелей, имена которых к 1945 г. немало значили для корейской интеллигенции. Напротив, большинство партизан было выходцами из бедных крестьянских семей Маньчжурии и Северной Кореи, и их имена едва ли были известны кому-либо за пределами их родных деревень. В-третьих, у партизан не было и практического опыта, который был бы полезен в условиях строительства социалистической Кореи (в этом отношении советские корейцы, бывшие профессиональные управленцы и чиновники, были вне конкуренции). Конечно, партизаны имели некоторый военный опыт, но даже и он был достаточно ограничен и не всегда применим к условиям регулярной армии.

Однако, несмотря на эти очевидные недостатки, именно партизаны в конце концов вышли победителями из фракционной борьбы. Решающую роль в этом сыграло то, что советские власти сделали ставку на Ким Ир Сена, и превратили бывшего капитана Советской Армии в правителя Северной Кореи. После этого Ким Ир Сен начал последовательную борьбу за укрепление своей власти, и его опорой в этой борьбе были преданные ему бывшие партизаны. Впрочем, не только личная преданность (роль которой нельзя ни отрицать, ни преуменьшать), но и вполне материальные и карьерные интересы заставляли партизан группироваться вокруг будущего Великого вождя. Бывшим партизанам без поддержки сверху было бы невозможно конкурировать в борьбе за посты и влияние с «яньаньцами» или с советскими корейцами, многие из которых обладали и образованием, и немалым административным опытом. Ким Ир Сен также знал, что всегда может рассчитывать на безусловную поддержку своих товарищей по оружию. В шестидесятые годы члены партизанской группировки почти монополизировали высшую власть в стране, и, позднее, передали свои привилегии по наследству своим детям. Можно быть уверенным в том, что полная победа изначально слабой партизанской группировки была бы немыслимо, если бы не сознательная линия Ким Ир Сена на карьерное выдвижение в первую очередь своих былых соратников.

К концу сороковых годов Ким Ир Сен стал руководителем северокорейской партии и государства, печать все чаще стала именовать его «Вождем» (кор. сурен) — термин, ранее применявшийся по отношению к Ленину и Сталину. Однако лидерство Ким Ир Сена в конце 40-х гг. было весьма условным. С одной стороны, его жестко ограничивали советские представители и советники, без консультации с которыми не могло быть принято ни одно сколь-либо важное решение. С другой стороны, Ким Ир Сену приходилось считаться с наличием в руководстве КНДР и ТПК 4 группировок и лавировать между ними при проведении тех или иных решений. Ким Ир Сен стремился к полноте власти, но получить ее он мог, лишь отделавшись от советского контроля и нейтрализовав своих возможных противников из трех «чужих» группировок. На протяжении 50-х гг. Ким Ир Сену удалось справиться с этими двумя труднейшими задачами и стать полновластным правителем Северной Кореи. То, каким образом Ким Ир Сен сумел выйти из под советского контроля — тема отдельного исследования. Здесь же нам хотелось бы сосредоточиться на том, как Ким Ир Сену и его окружению удалось разделаться с многочисленными и опасными конкурентами из других фракций тогдашнего северокорейского руководства и сосредоточить в своих руках неограниченную власть.

Различие 4 фракций было весьма четким. Конечно, возможны были и некоторые сложные случаи, когда один и тот же человек мог быть отнесен сразу к нескольким группировкам. Такой неоднозначной фигурой была, например, Пак Чжон Э (Вера Цой). Она долго жила в СССР, потом была заброшена для нелегальной работы в Корею, установила там связи с местными подпольщиками, но после Освобождения одной из первых стала ориентироваться на партизан Ким Ир Сена. Она, таким образом, может быть отнесена сразу к трем фракциям. Однако эта и еще несколько подобных ситуаций нетипичны, в целом грани между фракциями были весьма четкими и принадлежность человека к той или иной конкретной группировке обычно не вызывала сомнений ни у него самого, ни у окружающих. Это был не его выбор, а естественная производная его биографии, того, откуда в 1945–1948 гг. он прибыл в Корею, и того, что он делал до 1945 г.

До конца 1940-х гг. противоречия между 4 основными фракциями загонялись вглубь. Немалую роль играли в этом и советские власти, которые не без основания опасались обострения фракционной борьбы, и, выдвигая на первый план Ким Ир Сена и «советскую» группировку, в то самое время старались обеспечивать некоторое равновесие сил. Это равновесие очень хорошо заметно при анализе состава ЦК ТПК второго созыва, сформированного в марте 1948 г., в котором существовало чуть ли не арифметическое равенство всех 4 группировок. Особенно ярко это проявилось в его высшем, наиболее важном эшелоне, то есть в его Постоянном Комитете (так тогда называлось Политбюро). В состав Постоянного Комитета вошло 15 человек. Три группировки (советская, яньаньская и внутренняя) имели там по четыре представителя, а партизанская — три, так что равенство было просто идеальным.

Тем не менее, отношения между группировками уже с самого начала не были идилличными. Представители каждой из фракций, связанные общим прошлым, общими взглядами и привычками, держались особняком, у каждой фракции был свой круг неформального общения, свои признанные и полупризнанные лидеры. Так, среди «советской» группировки на первый план довольно быстро выдвинулся А. И. Хегай, в доме которого постоянно собирались советские корейцы. Взаимная настороженность между фракциями тоже давала себя знать с самого начала. Представители «местной» группировки относились с подозрением к «янаньцам» и «советским» как к эмигрантам, не имевшим отношения к собственно подпольной борьбе. «Партизаны» недолюбливали «советских», считая их как бы и вовсе ненастоящими корейцами, а те, в свою очередь, свысока относились «партизанам» как к людям малообразованным и не имеющим никакого опыта хозяйственного и административного руководства. Список этих противоречий можно было бы продолжать довольно долго, даже сейчас, спустя полвека, в ходе бесед с участниками тех событий автору не раз приходилось ощущать, каких заметных масштабов достигала эта взаимная неприязнь или, по меньшей мере, отчуждение в корейском руководстве рубежа 40-х и 50-х годов. Питательной почвой для этих разногласий служила корейская политическая культура, для которой всегда была характерна тяга к фракционности, дроблению. Ким Ир Сен умело воспользовался этими разногласиями.

Напряженность в отношениях группировок периодически прорывалась уже в первые годы существования КНДР. Так, один из советских корейцев рассказывал мне, что уже в 1947 г. он слышал о том, что в своем кругу многие из бывших партизан не только очень зло отзывались о выходцах из СССР и Китая, но и говорили, что со временем надеются отделаться от этих людей. В то же время тогда такие мысли приходилось держать при себе: фракционная борьба жестко пресекалась.

Некоторые из советских дипломатов и военных с самого начала осознавали, что фракционность является серьезной потенциальной угрозой для стабильности нового режима. Подтверждением этому стало письмо, которое 20 апреля 1948 г. В. В. Ковыженко направил в ЦК КПСС. В настоящее время копия этого письма находится в архиве автора. В то время В. В. Ковыженко, впоследствии — известный дипломат, был работником Политуправления 25-й армии. В своем письме В. В. Ковыженко коротко обрисовал фракционный состав северокорейского руководства. Он выделил четыре группировки в тогдашнем руководстве ТПК: 1) бывшие подпольщики (руководителем их он считал Пак Хон Ена); 2) вернувшиеся из Китая эмигранты-партизаны (к ним, помимо Ким Ир Сена и Чхве Ен Гона, он также относил и Ким Му Чжона); 3) советские корейцы; 4) вернувшиеся их Китая эмигранты-интеллигенты во главе с Ким Ду Боном. По-видимому, письмо В. В. Ковыженко является первым официальным документом, в котором о существовании группировок в ТПК заявлено с полной четкостью. Следует отметить, что В. В. Ковыженко ни в коем случае не относит Ким Ир Сена и его партизан к советской группировке (как довольно долго делали зарубежные наблюдатели). Другая любопытная черта письма: хотя оно и было написано за полтора года до формального объединения Трудовых партий Севера и Юга, они фактически рассматриваются как единая организация. В. В. Ковыженко даже упоминает мимоходом о предстоящем их объединении как о деле, в принципе, решенном.

Письмо заполнено подробными описаниями конфликтов и интриг между фракциями, которые уже к 1948 г. достигли немалого размаха. При этом особое внимание уделяется кампании против выходцев с Юга и лично против Пак Хон Ена, отношения к которому в официальном уже тогда было натянутым. По словам В. В. Ковыженко: «Уже в конце 1946 г. стало заметно это охлаждение Ким Ир Сена, имеющего слабость прислушиваться к льстецам и подхалимам, по отношению к Пак Хон Ену и его товарищам из Южной Кореи». Можно привести только один их множества эпизодов, о которых идет речь в письме. Еще в 1946 г. Шабшин, в те времена — сотрудник советской военной разведки, активно общавшийся с Пак Хон Еном и высоко его ценивший, написал (под корейским псевдонимом) статью под названием «Пак Хон Ен — великий патриот корейского народа». Однако официальные корейские газеты отказывались печатать эту статью, сылаясь на то, что она вызовет неудовольствие Ким Ир Сена. Только после «определенного нажима» (выражение Ковыженко) со стороны советской военной администрации, в которой Шабшин играл немалую роль, статью напечатали. Тем не менее, ее название было изменено на более безобидное «Пак Хон Ен — один из видных деятелей Кореи». Рассказывает В. В. Ковыженко и о слежке, которую люди Ким Ир Сена вели за выходцами с Юга.

По поводу причин всех этих разногласий, В. В. Ковыженко замечает: «В основе всех недоразумений и натянутых отношений между этими группами лежат не какие-либо принципиальные расхождения по важнейшим политическим вопросам (в этом отношении между руководством обеих партий имеется достаточное единство взглядов), а личные интересы — борьба за руководящие посты, при общей склонности корейских деятелей к групповщине и всевозможным взаимным интригам, что усугубляется недостатком опыта и политической зрелости». В. В Кавыженко говорит, что он обсуждал ситуацию с советскими генералами — Н. Г. Лебедевым и А. А. Романенко, а также с полковником Игнатьевым, но принятые теми меры оказались неэффективными: отношения между группировками продолжали ухудшаться.

Хотя, как мы видим, некоторые акции Ким Ир Сена и его сторонников и вызывали в Москве беспокойство, но в целом до 1950 г. интересы советских властей и Ким Ир Сена в целом совпадали. Однако в начале 50-х гг. положение Кореи существенно изменилось. Корейская война, начавшаяся летом 1950 г. внезапным нападением Севера на Юг, вопреки ожиданиям северокорейского руководства, разделявшимися Москвой и Пекином, не привела к объединению страны под знаменами КНДР. Наоборот, только вступление на территорию Корейского полуострова китайских частей (т. н. «китайских народных добровольцев») спасло северян от полного разгрома. Естественно, что присутствие на Севере китайских войск, которые взяли на себя основную тяжесть ведения военных действий, привело к усилению там китайского влияния за счет советского, которое заметно слабело, хотя все равно осталось значительным. В то же время, Ким Ир Сен в условиях войны окончательно завершил консолидацию своей власти, и более не нуждался в советской поддержке. Наоборот, можно предположить, что постоянный советский контроль стал все более раздражать его. К счастью для Ким Ир Сена, новая ситуация позволяла ему начать постепенное освобождение от этого контроля.

Первым признаком того, что Ким Ир Сен изменил свою линию поведения, стало устранение А. И. Хегая, лидера «советской» группировки, бывшего советского партработника, который одно время даже занимал пост Первого Секретаря ТПК (сам Ким Ир Сен был Председателем партии). Для Ким Ир Сена А. И. Хегай был одним из символов советского контроля, от которого так хотелось отделаться. О роли А. И. Хегая в создании ТПК и о его трагической судьбе речь идет в другом месте, сейчас же достаточно сказать, что в ноябре 1951 г. он был снят со своего поста, а летом 1953 года погиб. Официально было сообщено о его самоубийстве, однако ряд обстоятельств заставляет предполагать, что в действительности он был убит.

Одновременно с этим Ким Ир Сен нанес удар и по яньаньской группировке. 21 декабря 1950 г., то есть сразу же после того, как китайское вмешательство спасло КНДР от полного разгрома, в Канге, у китайской границы, собрался экстренный пленум ЦК ТПК. В ходе Пленума Ким Ир Сен возложил на ряд северокорейских руководителей ответственность за недавние поражения. Среди обвиненных был и Му Ч