На дыбе. Русский исторический детектив

Лавров Валентин Викторович

СТРЕЛЫ АМУРА

 

 

Над Петербургом тяжело занималось утро. К Троицкой площади — против Сената — тянулись любопытные до кровавых зрелищ.

На плахе лежал, отсвечивая широкой гранью, большой топор. Здесь же торчал вытесанный из толстого бревна кол с остро отточенной верхушкой. Поскрипывая новыми сапогами, по эшафоту прохаживался низкорослый и короткорукий человек с повязкой на нижней части лица — палач.

Ударили барабаны. В сопровождении конвоя показался рослый белокурый человек. Вопреки страданиям, облик его все ещё сохранял красоту.

Календарь показывал 6 ноября 1724 года. Нынешняя кровавая трагедия свое начало брала без малого три десятка лет назад, когда юный Пётр познакомился с девицей, навсегда поразившей его сердце.

 

Сладкая приманка

В доме виноторговца Иоганна Монса, с незапамятных времен перебравшегося из Германии в хлебосольную Москву, царит веселье. Гуляет любимец царя Петра умница, дебошир и бабник Франц Лефорт. На коленях у него сидит младшая дочь Монса — Анна, синеглазая, с крепкой грудью и высокой прической густых русых волос. Весёлая и не стесняющая себя условностями поведения, она способна вскружить голову любому мужчине. Лефорт подымает бокал:

— За твою неземную красоту, Анхен! Пусть она послужит во благо всем нам, немцам, проживающим в Московии. Я уже говорил о тебе герру Питеру, он жаждет с тобой иметь рандеву.

Анна лукаво смотрит на своего друга:

— Ой, Франц, не пожалеешь ли? Сумеешь ли отсушить Анхен от своего сердца?

Лефорт с наслаждением выпивает вино и вновь льет в лафитник из пузатой бутылки. Потом хохочет, обнажив крепкие, жёлтые от курения зубы:

— Русские хорошо говорят: «Баба — не лужа, всем хватит напиться». — И он вдруг надолго присасывается к сочным губам девицы.

В углу сидит за шахматным столом малолетний братец Анны — Виллим. Он разыгрывает партию сам с собой и внимательно слушает разговоры. На пороге вырастает с новой бутылкой вина старый Монс. Отец с добродушной улыбкой смотрит на дочку, ставит ренское на стол и вдруг замечает Виллима:

— Уходи отсюда! Лучше дай корм курам и поменяй им воду.

 

Золотые занавески

Неделю спустя, тёплым розовым закатом на Яузе-реке против Кукуй-городка показался тяжёлый струг. На носу лодки стоял царь Пётр. Сложив по привычке на груди руки, вздернув подбородок и крепко сжав маленький рот, он с острым любопытством разглядывал сие немецкое благополучие: мельницы с флюгерами, чистенькие домики под островерхими черепичными крышами, стриженые газоны и посыпанные песком и гравием дорожки.

Пётр скосил глаза в сторону Лефорта, сидевшего на передней скамейке:

— Невероятная перемена! Плыли мимо чёрных изб-развалюх, поваленных плетней и заборов, убогих огородишков — и вот на тебе! Уют, достаток, порядок. Словно в царство иное попал! Отчего так?

Лефорт хмыкнул, пососал вишневую трубочку, произнёс:

— А это и есть царство другое — германское. Каковы люди — таково и царство. Тут много чего любопытного, герр Питер. Коровы дают молока раза в два больше, чем у ваших крестьян. Огородные овощи куда крупней и вкусней. Покажу Вашему Величеству мельницу водяную. Она трясет ткацкий стан, подымает воду в деревянный громадный чан и трёт табак. Ещё больше вещей изумительных в домах кукуйцев. Тут живет, я вам упоминал о нем, честный виноторговец Монс. Так у него хранится музыкальный ящик с двумя птицами-сиринами, кои поют дивными голосами, машут разноцветными хвостами и хлопают крыльями. А под их музыку танцуют персоны, вполне согласные натуре, но величины самой незначительной. — Лефорт выставил свой мизинец.

— Хочу видеть, — коротко приказал Пётр.

* * *

Петру ящик очень понравился. Заводили его Анна и норовивший помочь ей Виллим.

Наглядевшись на танцующих персон, Пётр неожиданно сказал:

— Подыми, Лефорт, крышку, что там внутри?

Старый Монс побледнел: ящик был семейной реликвией, а главное — стоил дорого. Тогда Анна качнула бедрами, сделала танцевальное движение и ласково заглянула в глаза Петра:

— Ваше Величество! Я тоже умею петь и танцевать, но если любопытство заставит вас заглянуть в мои внутренности, то я уже более никогда не сумею делать этого.

Пётр было недовольно сморщил нос, дернул ногой, но вдруг добродушно улыбнулся. Все радостно расхохотались, а старый Монс, удержав вздох облегчения, пригласил:

— Садитесь, пожалуйста. Ваше Величество, за стол. Будем вместе ужинать!

Сметливый Виллим попытался подтолкнуть тяжеленное кресло поближе к Петру, но оно даже не сдвинулось с места. Ребёнку помог Лефорт, а царь спросил у мальчика:

— Ты науки изучаешь?

— Грамматику немецкую, а также русскую, математику и рисование. Со мной Анхен и фатер занимаются. Я родился в Московии и хочу зер гут читать и писать по-русски.

— Молодец! — Пётр хлопнул мальчишку по плечу. — Когда выучишься и подрастешь, приходи ко мне. Приму тебя, Виллим, на государеву службу.

С той поры зачастил Пётр в дом Монса. Уже не таясь, запахивала Анна золотые занавесочки спальни, кричала оттуда брату:

— Виллим, принеси герру Питеру свежего пива, да не расплескай!

Лефорт ходил довольный. Монс, с карандашом в руках, подсчитывал доходы. Пётр строил для Анны дом. Та, напрягая все свои испытанные женские чары, крепче и крепче привязывала к себе царя. Малолетний Виллим часами просиживал над книгами, мечтая о службе государевой.

 

Каждому свое

Бежало время. Круша старые порядки и человеческие судьбы, Пётр возводил новую Россию. Многое менялось на глазах, лишь страсть к девице из Немецкой слободы не ослабевала в царском сердце.

Читатель помнит, что в марте 1697 года Пётр отправился путешествовать по чужим землям. Пропадал года полтора…

Каких только тряских дорог не исколесил Самодержец, каких народов и стран не насмотрелся! Дотошные историки подсчитали: лишь в пути Пётр был более пяти месяцев. Не шутка!

По неделе и более провел в Риге, Митаве, Либау и Колберге. По делам турецким прожил более месяца в восхитившей его Вене. Два месяца потребовали своего разрешения дела польские — сидел в те дни в Пилау и Кенигсберге. Зато все остальное время отдал любимому занятию — неотлучно находился на верфях Голландии и Англии: жила мечта утвердить прочною десницей Россию на морских просторах.

Хорошо писал об этом в своей капитальной шеститомной «Истории царствования Петра Великого» (Санкт-Петербург, 1858) академик Николай Устрялов:

Из этого расчёта очевидна истинная цель его путешествия: вопреки общему мнению, едва ли помышляя тогда о преобразовании своего государства по примеру государств западных, он искал за границею единственно средств ввести и утвердить в России морское дело. Для того неутомимо изучал кораблестроение и мореплавание сам, заставлял учиться морскому искусству своих царедворцев и бомбардиров; приглашал сотни иностранцев исключительно в морскую службу и покупал «про свой царский обиход» преимущественно корабельные инструменты, якори, канаты, парусные полотна…

Только флотом, сильным, хорошо устроенным, думал он взять перевес в войне с Турцией, разгромить татар крымских и кубанских, вытеснить господство турок с северных берегов Черного моря, раздвинуть пределы России до безопасного рубежа и, укротив негостеприимный Понт, открыть своему народу широкий путь в юго-западную Европу…

* * *

В оставленной на попечение бояр России за эти полтора года произошло немало важных событий.

Царевны Софья и Марфа, властолюбивые более, нежели умные, мутили народ, как могли. Действовали они через главных заводил мятежа — стрельцов Чубарова полка Борьку Проскурякова и Ваську Тума.

Распустили слух: де, Пётр в неметчине умер и царство осталось ныне свободным.

Сказать правду, Пётр, едва ли не каждодневно присылавший письма, а порою и не одно, вдруг замолк. Даже верные бояре обеспокоились, не смекнув, что письма сии должны были задержаться по причине весенней распутицы.

Дурная весть, усилиями царевен, моментально разнеслась по Москве, достигла крайних пределов государства.

Ромодановский и Шеин, не жалевшие плетей и не забывавшие пользоваться раскаленными щипцами, крушившие ребра, первоисточника так и не доискались, Зато стало доподлинно известно, что другую ложь распустили из хором Марфы: «бояре желают умертвить царевича, и если стрельцы не вступятся, то беда свершится».

Стрельцы призыва только и ждали: на Петра они держали многие обиды, и не все напрасные. Людей тот мало ценил, особенно если они морскими навыками не владели.

Число мятежников из четырех стрелецких полков составилось две тысячи двести — внушительное количество, тем более что все они были хорошо вооружены.

И ещё много чего любопытного и тревожного случилось, но все закончилось битвой под стенами Воскресенского монастыря в июне 1698 года. Мятежники были разбиты.

Перепугавшиеся было бояре-правители вздохнули облегченно и давали Шеину указание письменное:

«Начальных воров, бывших по полкам выборными, расспросить накрепко, с пыткою: кто из стрельцов первые к бунту заводчики и к ним пристальны? Собою ли они такое воровство начали или по чьему научению?.. И расспросив, казнить их смертию…»

Розыски начались, кровь полилась — рекой.

 

Измятое ложе

Ожидая прибытия Петра, Москва трепетала.

Но не успел ещё слух о его прибытии распространиться по городу, как, забросив все дела важнейшие, государственные, Пётр, подбадривая скакуна шпорами, полетел к возлюбленной, в Немецкую слободу.

Анхен уже и не чаяла видеть Государя в своих объятиях. За всё долгое отсутствие он не написал ей ни строки. И она горько вздохнула, да не однажды:

— Бросил меня Питер, не хватило у меня хитрости приковать к себе! А ведь и русской царицей я могла стать. О, мой Бог, сколь скорблю о счастье упущенном.

В августовском саду налились тяжёлой зрелостью плоды. Сладостно пахло скошенной травой. Молодые птенцы начинали вылетать из гнезд.

В чистеньком домике Анны Монс с полотняными ковриками на полу и геранью в горшках на подоконниках был гость желанный — высокий, с узким» бедрами и жилистыми, но нежными руками польский посланник Кенигсек.

— Ах, как буду, очаровательная звезда моя, сладостная Анхен, скучать до следующей встречи с вами! — говорил Кенигсек, натягивая на себя белые шелковые рейтузы. — Ваша душа прекрасна, а тело — восхитительно. Поверьте мне…

Вдруг Кенигсек осекся, лицо его стало белее мела. Он невнятно промычал, ткнув рукой в окно:

— Невероятно, но это — Пётр… Это ужасно! Анна, убиравшая измятую любовными играми постель, взглянула в окно и ахнула. По песчаной дорожке прямой, словно проглотил аршин, шел Государь.

— Аллес капут! — воскликнула Анна. — Мы пропали. Царь, чёрт его подери, сюда идет. Откуда он взялся?

Кенигсек лихорадочно пытался напялить туфли, да перепутал правый с левым. Он моментально взмок от страха, мысли его помутились. Он взвыл:

— Оторвёт голову мою, ревнивец! О, доннер веттер…

Вдруг Анна вздохнула:

— Виллим, умница, остановил Петра. Задерживает его разговором, знает, что вы у меня в гостях! Идите скорее сюда, в заднюю дверь. Через огород, бегом. В углу, возле старой яблони доска приподнимается. Прощайте!

* * *

Едва посол выскочил из дома, как в него вошёл Пётр. Он загорел, пропылился, и весь облик его стал каким-то мужественным. Былая юношеская резвость сменилась некоторой степенной важностью.

Пётр захлопнул за собой дверь, порывисто обнял Анну:

— Как я скучал без тебя, Аннушка! Каждый день думал о тебе. Теперь твердо решил: свою супругу Авдотью Федоровну в монастырь заточу. Пусть лбом пол долбит, грехи мои замаливает. А мне ещё, — он коротко хохотнул, — ой сколько грешить предстоит! Вот и сейчас… Желанная, дай к персям твоим прильнуть! Тебя жажду…

Анна схватила руку Государя:

— Ах, исстрадалась без тебя, мое солнце, жизнь оживляющее. Тебя не было и мир померк для меня… Герр Питер, я сохла в разлуке, как герань, кою влаги лишили!

Вдыхая запах дорожной пыли и пота, целовала и целовала его, не веря своей радости: «Присох ко мне Пётр, взойду на российский трон царицей!»

И они повалились в тяжко заскрипевшую и ещё не успевшую остыть постель.

* * *

Когда утомленный дальней дорогой и любовью Пётр отдыхал в объятиях Анны, он похвалил её брата:

— Толковый мальчишка! На моих глазах вырос, не оставлю его своими заботами, сделаю государственным мужем.

Анна благодарно прижалась к груди Петра.

 

Тонкий лёд

Пылкая любовь порой кончается столь же неожиданно, как и возникла.

Пока Пётр выламывал хребет России под западный камзол, пока обагрял брусчатку Красной площади кровью стрельцов и разных людишек — разбойных, а больше безвинных, — пока в сельце Преображенском и Разбойном приказе подвешивал несчастных на крюки за ребра, он не забывал Кукуй-городок. Кукуйцы встречали герра Питера радушно: умные беседы, хозяйственные советы, а ещё танцы, выпивки, хорошенькие женские лица, жаркие объятия Анны — все это веселило душу, уставшую от перестройки государства.

— Тебе, Аннушка, единственной я верю без оглядки, всю натуру свою распахиваю, — доверительно говорил царь девице Монс.

Не ведал Пётр того, о чём давно шушукались за его спиной: Анна была блудлива, мало кому из ухажеров в ласках отказывала.

Меншиков как-то случайно застал её в беседке, в одиночестве задумчиво глядевшей в голубое небо. Решительный в любви, светлейший князь тут же, возле резных перил, шанса своего не упустил.

С Кенигсеком и вовсе Анхен крепко спуталась.

Государь об этом узнал нечаянно. Вскоре после виктории над шведами под Нотебургом Кенигсек по пьяному делу и неосторожности свалился в глубокий ручей, ушёл под лёд. При утопленнике нашли тугую пачку писем, а с раздувшейся груди Пётр снял большой медальон. Письма положили возле огня просушиться, ибо выяснить следовало: не содержат ли тайн государственных?

Государь колупнул ногтем золотую крышку, раскрыл медальон и весьма удивлен был:

— Что зрю аз? Портрет Аннушки? Как? Почему? А сие что — прядь волос с её очаровательной головки? И эту прядку я, неразумный, может, целовал?

Брезгливо — двумя пальцами — взял письмо, начал читать. Потом другое, третье. Содержание их было пустяковым: «Ежечасно, мой прекрасный друг, воздыхаю о вас… Меня пожирает страсть, которую вы разожгли в душе моей… Когда вас нет, жизнь делается постылой… Вечно посылающая вам любовные вздохи Анна». Пётр швырнул письма, плюнул вслед:

— Ах, дура! А как лгала мне замечательно, я ведь и впрямь думал, что без меня ей нет радости. Блудница вавилонская!

Кликнул Меньшикова:

— Алексашка, отправь срочную депешу князю Федору Ромодановскому!

Почти без запинок продиктовал:

— Анну Монсову под строгим караулом заточить в доме её. Из оного запретить любые отлучки под страхом смерти. К ней никого окромя прислуги не допускать. За все её худые поступки запретить выходить даже в кирху. Зело извольте выполнять все написанное со всей неукоснительностью. Пётр.

Гонец, молотя шпорами лошадиные бока, полетел в Москву.

 

Челобитец

О после короля прусского Георге Иоганне фон Кейзерлинге шла молва, что он в свое время амурился с Анной Монс. Так это было или иначе, правду теперь не сыскать. Но из архивных документов достоверно известно следующее.

Летом 1707 года главная квартира русской армии, ожидавшей Карла XII, находилась близ Люблина. Здесь присутствовали Кейзерлинг и…Виллим Монс, юный красавец, лицом поразительно схожий со своей сестрой. Посол опекал Монса, тот даже нашел приют в его жилище. Ещё прежде Виллим откровенно признался Кейзерлингу:

— Самое выгодное дело для меня — служба русскому Государю. Когда я был ещё мальчуганом, Пётр заметил меня. Но моя сестрёнка, у которой между ног всегда свербит, сотворила мне великую обиду — поссорилась с царём Петром. Ныне я ею полностью тем ограблен, ибо не имею средств к достойному существованию. Если бы вы, мой благодетель, замолвили за меня хоть слово единое! Государь вельми вас уважает…

— Сие есть правда! — Кейзерлинг тряхнул париком, роняя с него на камзол пудру. — Это хорошо, что вы уведомили, Виллим, меня о своих намерениях. Завтра у Государя очередная пьянка. Вы знаете, что русские не умеют жить без пьянства и безобразий. Я попрошу герра Питера, он, я уверен, мою просьбу уважит.

Если бы знал посол, на какой срам он себя обрекает!

 

Скандал

На другой день Кейзерлинг, пригласив с собой Виллима, прибыл на званый ужин к Петру. В комнатах было накурено и душно, так что в открытые окна даже не влетали комары, полчища которых развелись тем летом.

Сразу же столкнулись с Меньшиковым — почти двухметровым богатырем, румянолицым, всегда веселым, говорившим столь громко, что слышно было за версту.

Кейзерлинг любезно расшаркался:

— Князь, позвольте представить вам сего молодого человека…

Меньшиков грохнул смехом:

— Х-ха! Виллима я знал ещё шпингалетом, когда навещал его сестричку. В отсутствие, — он хитро подмигнул, понизив голос, — Государя-батюшки.

Помнишь, Виллим? Я тебе ещё заморских конфет дарил, чтоб Государю не проболтался, а ты, шельмец, в окно спальни подглядывал. Учился! Ха-ха! Ах, простите, герр посол, я забыл, что вы тоже согревали ложе очаровательной Анхен. Я не прав? Скрипнул зубами от досады посол:

— Цум тейфель!

Но оскорбление стерпел, с возможной галантностью осклабился:

— Нынче день веселья, самое время прощать виноватых. Князь, молю вас, окажите протеже Виллиму, замолвите словечко перед Государем. Нельзя ли принять Монса на военную службу?

— Ой, хитрец! — Меньшиков ткнул перстом под посольское ребро. — Ты, сказывают, скоро с Монсами породнишься, на Анхен женишься, вот и хлопочешь. А я то с какой стати перед Государем буду за опальных поклоны метать?

Кейзерлинг поднял жирную пятерню и стал стаскивать с указательного пальца крупный бриллиант. Светлейший брезгливо отстранился, скорбно покачал головой:

— Хочешь пустяком откупиться? Птенцы гнезда Петрова честью не торгуют, чай, не уличные мы девки. — Подумал, почесал волосатую ноздрю, махнул рукой, забрав перстень и сказал, хитро улыбнувшись: — Ты сам улучи момент благоприятный, а Государь коли совета моего спросит, я слово и замолвлю.

На том и расшаркались.

* * *

Меньшиков отправился к Петру и, похохатывая, сказал:

— Мин херц, посол с Монсихой развратничал, а теперь за наш счёт откупиться желает. Перстенёк сунул: помоги, дескать. Государя охмурить. И ещё Анну в жёны мечтает взять. Что, в постели небось проворная?

Царь налился кровью, засопел тяжко, сжал кулаки.

— Собака! Крыса поганая! Возгря (сопля) зелёная! И тут — хуже момента не придумаешь! — к нему с ужимками и приседаниями, таща за руку Монса, приблизился посол.

— Ваше Величество, — сладко улыбнулся Кейзерлинг, подстрекаемый одобрительным подмигиванием Меньшикова, — позвольте представить вам…

Пётр раздул щёки:

— За кого просишь, посол? Мне мало того срама, что я от сестры его перенёс? Эту хищницу я воспитывал для себя, имел намерение на ней жениться. Но её природная натура оказалась столь блядской, что более не желаю слышать ни о ней, ни о её родственниках.

Тут встрял Меньшиков:

— Мин херц, дело прошлое… Ведь я с ней во времена оны развратничал, да и ты, Кейзерлинг, поди, своего с сей порочной особой не упустил. Не так ли? Ныне хочешь её в жены взять? Молодец, бери. Она бабенция… того… на передок горячая! Х-ха!

— Как вы смеете, князь, говорить столь дерзкие речи! — топнул ножкой Кейзерлинг. — Сицевыми (таковыми) словами между нами противность чинится. Аллес ист цу энде!

Меньшиков схватил посла за локоть и громко сказал, хотя и на ухо:

— Ну ты, козлобородый, катися отселя к… — далее шли выражения вовсе не дипломатические и равно для печати не годные. Светлейший дал пинка Кейзерлингу под мясистое гузно, и тот спешно застучал туфельками с бантиками по крутой деревянной лестнице, едва не опрокинув с ног старого воина генерала Нетельгорста.

Пётр стоял рядышком, мусолил трубочку и ехидно посмеивался.

 

Оправдательные послания

На другой день Кейзерлинг поднялся спозаранку. Опасаясь, что чья-нибудь депеша опередит его, застрочил на бумаге:

Люблин, 1707 года, 77 июля нового стиля. Вседержавный великий король, августейший Государь и повелитель! Всеподданнейше и всенижайше повергаю к стопам Вашего Величества донесения о происходившей вчера попойке. Обыкновенно сопряженная со многими несчастными происшествиями, она вчера имела для меня пагубные последствия. Ваше королевское Величество соблаговолит припомнить то, что почти повсюду рассказывали в искаженном виде обо мне и некоей девице Монс из Москвы. Говорят, что она любовница царя. Эта девица и вся её фамилия содержатся уже четыре года под постоянным арестом, а её брату преграждена всякая возможность поступить на царскую службу. Я, по несчастью, хотя невинным образом вовлеченный в их роковую судьбу, считал для себя обязанным заступиться за них…

Тут, от быстрого движения руки, чернила брызнули на бумагу.

Посол чертыхнулся, присыпал кляксы песком, смахнул его и продолжал писать о тех унижениях, кои он претерпел вчера по причине своего исключительно доброго сердца:

Царь и Меньшиков напали на меня с самыми жестокими словами и вытолкнули не только из комнаты, но даже вниз по лестнице, через всю площадь… Я не прошу о мести, но я слезно и всенижайше умоляю Ваше королевское Величество как о величайшей милости уволить меня, чем скорее, тем лучше, от должности при таком дворе, где участь почти всех иностранных министре одинаково неприятна и отвратительна…

Через пять дней, узнав за верное, что «посольские магнаты» пишут Карлу донос о скандале, Кейзерлинг вновь торопливо заскрипел пером, не доверяя скромности своего секретаря, напрягая фантазию, приводил якобы упущенные прежде обстоятельства и подробности:

Князь Меньшиков начал грубить мне непристойными словами, вследствие чего Его Императорское Величество в негодовании удалился, тогда как я только возразил, что благородный человек не упрекнет меня в бесчестном поступке и тем менее никогда не докажет того; но когда князь Меньшиков не переставал обращаться со мною с насмешкой и презрением и даже подвигался все ближе и ближе ко мне, я, зная его всему миру известное коварство и безрассудство, начал опасаться его намерения, чтобы по московскому обычаю ударом «под ножку» не сбил меня с ног — искусством сим он упражнялся, когда разносил по улицам лепешки на постном масле и когда впоследствии был конюхом.

Я, вытянутой рукой, хотел отстранить его, заявив ему, что скорее лишусь жизни, нежели позволю себя оскорбить, и не считаю доблестным человеком того, кто осмелится меня позорить…

Свидетелем этого происшествия был бригадир фон Нетельгорст, состоящий на польской коронной службе он всенижайше прилагает тут свое письменное свидетельство и готов, во всякое время, присягнуть в справедливости слов, полностью меня оправдывающих.

Статс-секретарь тайный советник Шафиров на днях признался в возмутительности всего происшедшего датскому королевскому послу.

Князь Меньшиков собственно вытолкнул из комнаты и вдоль лестницы при мне находящихся лакея и пажа (прочая прислуга отправилась домой с экипажем). Потом, вернувшись, спросил меня, зачем я хочу с ним ссориться?

На что я отвечал, что я не начинал ссору и никогда не начну её, но не позволю никому на свете оскорблять меня. Тогда он сказал, что если я не считаю его благородным человеком, то и он меня таковым не считает, что как я первый позволил себе его толкнуть, то и он может меня толкать, что действительно он тут же и исполнил, ударив меня кулаком в грудь и желая вывернуть мне руку; но я успел дать ему затрещину и выругал его особливым словом.

Я отвечал, что сам ничего не затеваю и драться не могу, потому что у меня отняли шпагу, но что если я не получу желаемого удовлетворения от Его царского Величества, то готов, во всяком другом месте, драться с князем Меньшиковым.

Тогда царь с угрозой, что сам будет драться со мной, обнажил свою шпагу в одно время с князем Меньшиковым; в эту минуту те, которые уж меня держали за руки, вытолкнули меня из дверей, и я совершенно один попал в руки мучителей, или лейб-гвардейцев князя Меньшикова; они меня низвергли с трёх больших ступеней и, мало того, проводили толчками через весь двор, где я нашел своего лакея одного (паж поехал за экипажем).

Ваше королевское Величество, обладая столь светлым умом, рассудите сами по нижеизложенным обстоятельствам, что не я, а князь Меньшиков затеял ссору, ибо по первому пункту я не имел ни злобы, ни малейшего неудовольствия против него; доказательством тому могут служить все мои всенижайшие донесения, в коих до сих пор я не только не упоминал об его ежедневных глупостях, но скорее писал о нем только все хорошее. По второму пункту, ясно как Божий день, что он начал оскорблять меня непристойными словами.

Всячески себя обеляя, посол немало сочинил тут, особенно про свой отважный нрав.

История смешная, конечно! Но она нам любопытна, ибо Кейзерлинг в нашей истории лицо не последнее и ещё появится вновь.

 

Новобрачные покойники

Государь проклинал неверную любовницу, но никто не мог или не умел занять место Анны в его сердце. Он послал ей несколько писем, но внезапно получил такой отпор, что крепко в чувствах задет был, а надежда на примирение сделалась призрачной.

Наконец, в 1711 году Анна была освобождена от ареста.

Кейзерлинг, мусоля её лицо поцелуями, нежно говорил:

— Моя любовь, нам следует немедля заключить брак…

И в этой срочности была необходимость суровая. Кейзерлинг опасно заболел.

Пётр ещё ничего не знал о победе своего счастливого соперника. Бракосочетание было тайным. Но два человека облегченно вздохнули, когда им донесли о случившемся. Читатель догадался, кто это?

Это были Меньшиков и Екатерина.

За всю свою беспутную жизнь Пётр ни разу не был столь сильно влюблен, как в Монс. Душу его все годы разлуки раздирала жестокая ревность. Порой, оставшись наедине с собственными думами, Пётр мечтал:

«Ах, коли бы Аннушка пришла ко мне, попросила прощения за все свое беспутство, то… облился бы слезами радости, прижал бы к сердцу своему: Господи, как томлюсь по ней, по единственно желанной!»

Немец Хельбиг, живший в Москве, так вспоминал о тех событиях: «Меньшиков и Катерина рисковали потерять все, если бы красавица Монс уступила страсти Государя. Меньшиков употребил весь свой ум, чтобы воспрепятствовать этому сближению. Пылкая страсть властелина могла бы победить интриги Меньшикова, если бы твердость Анны не помогла бы желаниям светлейшего и Екатерины. Если Екатерина при посредственных своих достоинствах сумела возвыситься до звания русской Императрицы, то Анна Монс со своими куда более превосходными качествами гораздо скорее достигла этой великой цели. Но она предпочла истинную свободу и любовь…»

* * *

Меньшиков, прознав от кого-то из своих клевретов о тайном браке, понесся во дворец к Петру. Тот уединился в своем кабинете и занимался с картами Петербурга.

Меньшиков, напустив на себя возмущенный вид, проговорил:

— Мин херц, вот уж сущая истина: чем ты больше печёшься о какой-либо персоне, тем паче неблагодарностью чёрной она, персона, тебе платит.

Пётр, с неохотой отрывая взгляд от карт, лениво спросил:

— Ты, светлейший, об чём?

— Сказать, Государь, — и то срамно, язык не поворачивается: не ты ли по великой своей милости благодетельствовал обезьяну сластолюбивую, макаку развратную, алчную до корысти, дуру необразованную?.

Пётр, начиная догадываться, о ком пойдет речь, уже с полным вниманием повернулся к Меньшикову:

— Дело говори, не тяни!

— Монсиха с фон Кейзерлингом в немецкой кирхе при закрытых дверях обвенчались, а теперь, в доме тобою же построенном, блудом утешаются. Хочешь убедиться? Можем сгонять в первопрестольную.

Смертельно побледнел Пётр, хрустнул суставами пальцев, не таясь, застонал от душевной боли. С легкой надеждой спросил:

— Так ли, не ошибка?

— Верный человек сказал. Да ты его знаешь, это лейтенант Семёновского полка Серега Богатырёв. Он к матери на побывку в Москву ездил, ему знакомый немец, приятель Кейзерлинга, правду и открыл. — И опять с тяжким вздохом: — Не ты ли, мин херц, её из ничтожества поднял?..

Меньшиков осекся, но Пётр понял то, о чем промолчал светлейший, подумал: «Да, из-за этой развратницы предал жестокой участи супругу свою законную Авдотью Федоровну, которая мои достоинства понимала, которая любила меня. Наследник мой Алексей надзору материнского лишился…»

Помолчали. Пётр, криво усмехнувшись, произнёс:

— Дом то я строил не для их блудных утех… Ныне же прикажи, чтоб дом, мною построенный, у Монсы отобрали.

Меньшиков с трудом сдержал радость. Уже через час-другой поскакал в Москву гонец — Серега Богатырёв — с дурным для новобрачных известием.

Царёво повеление было выполнено: Монс и её супруг вместе со всей обстановкой были вытряхнуты без излишних церемоний на улицу.

Новобрачных приютила в Немецкой слободе, недалеко от кладбища, их соотечественница.

Перенесённые потрясения ускорили конец фон Кейзерлинга. 11 декабря 1711 года он испустил дух.

Похороны его не были пышными, да и вдова, сказать правду, печалилась весьма немного. Едва облачившись в траур, она тут же сцепилась с братом умершего. Причиной свары стало наследство покойного.

Монс уже успела за свою бурную жизнь нахапать много, но ей все было мало. В этой холодной красавице словно сидел нечистый, который постоянно разжигал её алчность.

Впрочем, свойство это — алчность — часто встречается у людишек, которые не умеют помнить о хрупкости своего существования, о том, сколь короток сей век.

Монс сумела оттягать в свою пользу часть наследства и вскоре допустила к своему телу пленного шведа Миллера. Они были уже помолвлены, но 15 августа 1714 года величайшая интриганка Петровского времени скончалась.

По иронии судьбы её могила расположилась как раз против окон дома, где провела она последние годы.

На сей раз, не успел остыть прах Анны Монс, как началась новая драка — теперь уже за её наследство. У наследства нашлось трое претендентов: швед Миллер, старуха мать Модества Монс и братишка усопшей, ухватистый Виллим.

А драться было за что. Судя по архивным документам, одних бриллиантов, алмазов, вещей золотых и серебряных, подарков адмирала Лефорта, царя Петра, иноземных послов Кенигсека и фон Кейзерлинга было несметное количество, а ещё — серьги, большой золотой с изумрудами крест, злотые пряжки, запонки, булавки, шпажка с крупным бриллиантом и зубочистка с алмазами, множество ниток жемчуга, золотых и серебряных часов, золотые с перламутром и бриллиантами табакерки, перстни с изумрудами, «образ Государя Петра с дорогими каменьями» и прочее и прочее — на многие десятки тысяч рублей.

И эта женщина при жизни часто жаловалась на нищету и убожество, торговалась из-за грошика с молочницей, срамила братца Виллима за растрату небольшой суммы рейхсталеров… Ничтожное создание!

Анна была похоронена на Немецком кладбище в Лефортове. За гробом шло всего несколько человек — московских немцев.

Над её могилой иждивением наследников воздвигли громадный обелиск из чёрного мрамора. По странному совпадению он был хорошо виден из окошек того дома, в котором Анна провела последние годы.

Это надгробие с немецкими надписями сохранялось до шестидесятых годов двадцатого столетия, а потом бесследно исчезло: то были годы другого повального воровства, — большевистского.

* * *

Рассказывают, что Пётр тайком несколько раз посетил могилку Анны. Из его глаз, привыкших видеть всякую жестокость, скатилось несколько слезинок.

Душа деспота была все ещё прочно привязана к той, которую он полюбил в нежном своем возрасте.

Но история имела важное продолжение, ибо у покойной Анны оставался здравым братец Виллим, удивительно схожий с сестрицей лицом и повадками.

 

Государевы нежности

И вновь вернёмся к ушедшим событиям. Ещё 28 декабря 1706 года в старом Зимнем дворце (напомню, позже на его месте выстроили Преображенские казармы) искрилось вино. Изрядно хмельной Государь то и дело кричал:

— Виват Катерина! Виват наследница! — И бдительным взором пронзал окружающих: все ли пьют за столь важный предмет до дна?

Двадцатитрехлетняя пленница Мария Скавронская, успевшая побывать замужем за каким-то незначительным человечком и наградить любовью нескольких Петровских «птенцов», родила Государю дочь.

Мария сменила имя на Екатерину, а католичество на православие. Венчание и возведение в императорское достоинство были впереди.

А пока Пётр прижимал её к золотым пуговицам мундира:

— Матка, Катеринушка! Требуй что хочешь — исполню!

Известный историк ещё в середине девятнадцатого столетия писал:

Суровый деспот, человек с железным характером, спокойно смотревший на истязание на дыбе и затем на смерть родного сына, Пётр в своих отношениях к Катерине был решительно неузнаваем: письмо за письмом посылалось к ней, одно другого нежнее…

В народе поговаривали:

— Ейный папаша в какой-то Лифляндии крестьянствует, а у дочки тут — власти до сласти. Сказывают, когда во втором году в полон её взяли, под телегой солдат утешала за краюху хлеба, а теперь — царица…

Разговорчивых регулярно вылавливали и кнутом до костей облиховывали. Но вылезшая из грязи новоявленная царица готовила своему самодержавному супругу казнь такую, до которой и в Разбойном приказе не додумались.

 

Фаворит

Немолодой, вечно занятый государственными делами и войнами муж становился все скучнее. Зато красота голубоглазого Виллима Монса с первой встречи пронзила любвеобильное сердце Катерины. Блудливая мысль заметалась в её голове, как мышь в тёмном погребе: «Не отпускать его, зело смачен, пусть рядом будет… Утешением сердечным!»

— Папочка, — равнодушно-ленивым голосом обратилась однажды Катерина к Петру, — тут без особых дел Монс, тебе известный, обретается. Позволь, майн либе, ему в моём ведомстве корешпонденцией ведать.

Пётр поморщился, но покорно вздохнул:

— Пусть.

Виллима он допустил на службу ещё в восьмом году. В качестве генерал-адъютанта тот состоял при Государе и беспрестанно мотался с места на место с различными поручениями. И даже успел отличиться в Полтавской битве, за что получил от Петра внеочередной чин.

— Будешь моим камер-юнкером, — томно говорила Катерина, в развратной позе развалившись в шелковом кресле и масленым взором лаская стройного красавца. — Ведай всем, что до моих интересов относится. И прекрати шашни, зело ты, камер-юнкер, до баб охочий. Гамильтонша мне хвалилась, что ты её возишь изрядно. Берегись, дружок любезный. Не спущу! Тебе есть кому дарить амурное внимание… — Она многозначительно глянула на Монса.

Тот упал на колени, осыпал её руки горячими поцелуями.

Катерина рук не отнимала. Лишь потом слегка оттолкнула, потрепала по щеке:

— Иди записывай свои новые обязанности. — И начала диктовать: — Управление моих сел и деревень. Записал? Затем, ведание казной. Принятие на службу в моё ведомство…

Список был длинный. И сулил он блага немалые.

 

Стихи на воде

На другое утро отправились кататься на восьмивесельном шлюпе. День был тихим. Ветер самый слабый, лишь после полудни к зюйду подался.

Оркестр, расположившийся на корме, услаждал слух музыкой.

Лакеи ставили блюда с изысканной пищей. Выбор вин был большой — из французских. Катерина и Монс сидели в непосредственной близости на особой скамейке, прикрытой шатром и обитой дорогим штофом.

После обеда, склонившись к царице, Монс читал ей свои стихи:

Купидон, вор проклятый, Пробил стрелою сердце, лежу без памяти. Не могу я очнуться, и очи плакати, Тоска точит сердце кровавое, Рудою запеклося, и все пробитое.

У Катерины слеза пробилась из глаза. Она шепнула:

Никто прежде стихов мне не сочинял. Приходи нынче же после захода солнечного. Ах, заплутай какой, — и она игриво провела ладошкой по его нежному месту.

 

Жизнь весёлая

Уже через неделю-другую после описанных событий, катаясь в карете по Летнему саду, Катерина как бы между прочим заметила Монсу:

— А ведь ты уже не самое ли главное лицо среди всех моих аристократов — камер-фрау, вельмож, фрейлин. Цени сие!

— Ценю, матушка! — склонился к руке Монс. («Матушка» была на пять лет его моложе.)

И впрямь, вскоре ни одно мало-мальски серьёзное дело не решалось без участия Монса. Взятки вчерашний изгой брал почти не таясь, а без мзды стопорилось любое благое начинание.

Добычу ему тащили самые видные люди, самые именитые и знатные. Давали деревеньками, лошадьми, крепостными девушками, бриллиантами.

Хапал Монс так алчно, словно жить собирался два века.

Так продолжалось более восьми лет — до ноября 1724 года. Длилось бы и далее, но…

 

Крушение

Многие ведали про амурную связь Монса с Катериной и про его лихоимство, но никто — ни Меньшиков, ни Ягужинский, ни Толстой и прочие, им равные, — на Виллима не донёс. Ибо учинить такой донос на немца означало донести на саму Катерину. Храбрецов столь отважных не находилось.

А обличительную кляузу сделал некий Ширяев — один из неважных дворцовых слуг. Сделал по глупости, зависти и по той причине, что терять ему было особенно нечего. (Любопытно, что подмётное письмо было направлено вторично — первое где-то затерялось, возможно, что в самом Тайном приказе у грозного Ушакова — намеренно.)

В воскресный день восьмого ноября в спальню к Монсу пожаловал кровавый инквизитор Ушаков. Гаркнул:

— Сдай шпагу и ключи! Ты арестован! Поедешь ко мне на квартиру.

Конвоиры, возглавляемые рослыми гвардейскими офицером Сергеем Богатырёвым, славным многими любовными победами, обнажив шпаги, повели арестанта к дому Ушакова.

Там их уже дожидался Пётр, сильно сдавший после операции на мочевом пузыре и последующей болезни.

Он окинул Монса презрительным взглядом, грустно качнул головой:

— Значит… с Катериной? До чего же Монсова фамилия гнусная. Много крови мне испортили… за мою доброту. Но и ты, однако, Виллим, отвеселился.

 

Суд скорый

Весть об аресте Монса заставила трепетать сотни сановников. Каждый знал за собой вину, а Пётр умел искать и жестоко наказывать.

Опасения оказались напрасными. Пётр был уже не тот, что прежде. Болезни точили его тело, на своем челе Государь уже ощущал смрадное дыхание смерти. Да и не желал оскорбленный муж долгих розысков, жаждал скорой расправы. Доказали три случая взяток — и довольно!

Пятнадцатого ноября судьи (среди них был знаменитый Яков Брюс) объявили приговор:

— За многие вины учинить Виллиму Монсу смертную казнь, а именье его движимое и недвижимое конфисковать.

Пётр собственноручно начертал: «Учинить по приговору».

* * *

После христианского напутствия в жизнь загробную Монс остался в одиночестве. Он сник, словно тяжёлая могильная плита уже придавила его.

Вдруг заскрипел ключ в замке, дверь тяжёло приотворилась. Вошел Пётр.

Радостная мысль вспыхнула в душе: «Катерина заступилась. Власть её над Государем безмерна. Помилован? Пусть буду влачить дни свои в убогой нищей избушке, но только жить, жить!»

Виллим, оживая, с надеждой смотрел на Петра.

После долгого молчания Государь медленно произнёс:

— Мне очень жаль тебя лишаться, но как быть иначе?

Монс ответил:

— Я виноват перед вами. Государь. Вы всегда были ко мне добры.

Пётр вдруг порывисто обнял обреченного на смерть, но ни чего не промолвил.

У обоих на глазах блеснули слёзы.

Они понимали то, о чем промолчали.

 

Эпилог

Следующим утром белокурого красавца возвели на эшафот, огласили приговор.

Впрочем, не весь, а лишь экстракт из него — дабы не тратить время попусту.

Монс стоял печально-величественный и вполне спокойный.

Когда читавший закончил, Монс кивнул ему:

— Благодарю вас, сударь, за труд… Затем он простился с народом — на все четыре стороны низко поклонился.

Вынув что-то из кармана, он протянул пастору:

— Возьмите, падре, на память о безвинном мученике. Может, я и был плох, но, видит Бог, не хуже других.

Пастор с любопытством взглянул на подношение: это были золотые часы с портретом Екатерины.

Монс поглядел на палача и обратился к нему с просьбой — теперь уже последней в жизни:

— Сделай милость, покончи все скорее, — и, не удержав тяжёлый вздох, покорно лег на плаху, хранившую рыжие следы чьей-то крови.

Палач исполнил просьбу. Подняв с помоста голову, он водрузил её на шест, по которому побежали струйки крови.

Полуоткрытые глаза Монса смотрели в серое небо.

Золотистые волосы вились по ветру. Народ плакал.

* * *

В тот же день Пётр привёз к месту казни царицу, ткнул пальцем в сторону шеста:

— Узнаёшь?

Екатерина равнодушно глянула в мёртвые глаза фаворита, кисло сморщилась:

— Жаль, что разврат придворных достиг такой степени!

Пётр фыркнул, но ничего не сказал.

Лишь всходя по ступеням Зимнего дворца, с грустной усмешкой молвил:

— Обаче, слыхал я: некоторые особы языком плюскали (суесловить), мол, Монс самый рафлёный среди всех придворных. Желая сим дурам радость доставить, прикажу Монсову голову спиртом в банке залить и в кунсткамере на виду поставить. Пусть себе зрят, утешаются!

* * *

Совсем немного не дожил Виллим Монс до своего настоящего триумфа. История ведает немало примеров того, как из грязи попадают в князи. То и мы видели.