На дыбе. Русский исторический детектив

Лавров Валентин Викторович

НОЧНОЙ ГОСТЬ

 

 

Государыня Екатерина готовилась отойти ко сну. Вдруг от ужаса у неё между лопаток пробежали мурашки: она явственно услыхала, что кто-то постучал в окно опочивальни, расположенное на высоком третьем этаже. Она замерла, чутко прислушиваясь: не почудилось ли? Стук тут же отчетливо и требовательно повторился.

Государыня хотела крикнуть: «Стража, скорей сюда!» Но любопытство, свойственное всем представительницам женского пола, включая императриц, заставило её сунуть ноги в легкие сафьяновые башмачки и в одной срачнице — исподней рубахе — с серебряным подсвечником в руке осторожно приблизиться к окну.

На фоне недвижной, низкой и мутной от мороза луны она увидала такое, от чего вся враз сомлела: в окно, расписанное ледяными узорами, глядело веселое нахальное лицо молодого красавца в зелёном кафтане Семёновского полка…

 

Невезение

В жарко натопленной и прокуренной австерии (питейный дом), что на набережной, как раз против дворца Меньшикова, во второй день Рождества шла карточная игра.

Высокий белокурый капитан с прекрасной и открытой наружностью метал банк. Это был знаменитый на весь Петербург покоритель дамских сердец и отчаянный рубака, отличавшийся в боях со шведами и турками, с многочисленными боевыми шрамами на теле Сергей Богатырёв.

Именно он когда-то арестовал проворовавшегося в делах и зарвавшегося в отношениях с Государыней Мопса, по приказу Государя расправлялся с детоубийцей леди Гамильтон.

Принимал карты однополчанин, майор Дубинин, вечно нетрезвый и жизнерадостный человек лет сорока. Он притворно вздыхал:

— Ой, день мой настал последний! С такой картой впору в Неве топиться. Богатырёв, что ты мне кидаешь? Тоска безутешная…

Вскрыли, Дубинин расхохотался:

— Надо же, опять моя взяла…

— Чего ж ты врал, что плохо тебе сдаю? — спрашивал Богатырёв, вытряхивая из портмоне последние деньги.

— Так карта слезу любит! — веселился Дубинин. Он бросил быстрый взгляд на перстень капитана. — Играем за два червонца?

Бриллиант был редкой величины и стоил не меньше сотни. Богатырёв мгновенье колебался. Но вспомнил, что нынче проиграл месячное жалованье, а старушка мать, бывшая у него на содержании, ждала в Москве присылку денег. Решил рискнуть.

Он с трудом стянул с мизинца бриллиант и положил на сукно. Через десять минут, ехидно улыбаясь, майор Дубинин натягивал бриллиант себе на большой палец — с других он соскакивал.

Богатырёв густым голосом сказал:

— Скверный день, однако. Ныне мне положительно не везет.

За игрой наблюдал молодой лысоватый человек с родимым пятном на лбу — сухопутный фендрик Уткин. Ему тоже хотелось испытать Фортуну, но он не решался, боялся проиграть. Не без легкого злорадства Уткин вставил:

— Богатырёв, зато тебе в любви повезет.

 

Приметы

Дубинин подтвердил:

— Примета верная! — Повернулся к Богатырёву: —

Сергей Матвеевич, выпивка моя. Ты ведь рейнвейн предпочитаешь? Эй, слуга, тащи пару бутылок… Бегом, марш!

Лакей принес бутылки и моченую бруснику. Разлил в три лафитника. Выпили.

Дубинин тёплым голосом стал рассказывать:

— Ты, фендрик, насчет приметы в самую цель попал. Однажды наш полк был на марше. Помнишь, Богатырёв, ты ещё на шпагах дрался с каким-то пехотным полковником и плечо ему проткнул, а Государь тебя простил в тот раз? Остановились на постой в Мытищах. Помещик из немцев, шулер отъявленный. Продулся я ему в пух и прах. Сижу кислый, вдруг в залу входит его дочка лет осьмнадцати. Зрю на неё и внутри аж все холодеет…

Далее последовала одна из нескончаемых историй, на которые в своей компании горазды мужчины и в которых вранья больше, чем истины.

Богатырёв пробасил, когда Дубинин закончил:

— Ты прошлый раз говорил, что это была жена помещика, а теперь она у тебя в дочку превратилась.

Другой раз она внучкой станет?

Фендрик заливисто расхохотался, потер пятно на лбу и произнёс:

— Уж не знаю, как у майора, а у меня карточная примета всегда сбывается. В том году зашли мы в кабачок, что в Красном Селе. Трактирщик — хам, что-то мне сказал не так. Тут, на его беду, трактирщица выскакивает — лет двадцати пяти, бабёшка складная, пухленькая. У меня мысль быстро работает. Кричу своим солдатам: «За оскорбление государева офицера кабатчика арестовать!» Солдаты утащили его. Кабатчица ко мне: «Что с мужем будет?» Я невозмутим, строго говорю: «Допросим на дыбе и повесим!» Ха-ха! Падает мне в ноги бабёшка, молит:

«Все для вас, господин офицер, сделаю, только Поликарпа моего отпустите!»

Богатырёв хмуро посмотрел на фендрика:

— И что?

— Как и обещала, все сделала, да ещё вина с собой бочонок дала. Я с ротой своей распил его.

— Ну, Уткин, ты подлец! — покачал головой Богатырёв. — За такие шуточки тебя «кошками» драть надо.

В раздор вмешался Дубинин:

— Ну, хватит вам! Тебе, Богатырёв, так и хочется с кем-нибудь на шпагах сразиться. Фендрик вельми веселую историю рассказал, не придирайся к нему. Эй, лакей, тащи любимого вина господина капитана Богатырёва, да быстрей, а то башку сниму! А ты, Сергей Матвеевич, сам лучше чего-нибудь нам поведай.

 

Корешок

Рослый красавец полез в потаенное место: из красного обшлага вытащил новенький золотой двухрублевик с профилем Екатерины, который всегда хранил для крайнего случая, бросил слуге:

— Выпивку! — Повернул крупное лицо к своим товарищам. — Не люблю в долгу сидеть. За выпивку — выпивка, за байки — байку. Про своих полюбовниц никогда и никому не рассказываю. А вот, — он сбавил голос до шепота, но шепот у него был таким, что все равно было слыхать за версту, да благо, что в австерии, — все, — про матушку Государыню нашу расскажу.

— Ну-ну! — подзадорили его собутыльники. — Зело забавно…

— Помер, стало быть, Пётр Алексеевич, скучно стало Государыне. «Ну, думает, наряжусь попроще да прогуляюсь по Питербурху, все малость развеюсь!» Позвала служанку. Та ей свою одежду дала. Катерина на себя напялила и вышла. Идет вдоль Мойки, а навстречу ей солдат: двадцать пять годов отслужил и теперь домой в деревню отправился. Зрит: тащится баба. Из себя ядреная, сытая, брови бархатные, щёки блестят, глазищи — ну омуты глубокие. Конечно, в возрасте она, а солдату то даже нравится. Думает: «Зато уж так меня полюбит, будто в последний раз в жизни!» Да как взять её? Солдат бывалый, сразу смекнул. Строго говорит:

— Баба, ты слыхала царский указ про отслуживших?

Государыня глазищами хлопает, вспомнить не может.

— Какой такой указ?

— А такой, что всякий, полностью службу отломавший, имеет право на любую бабу, у которой хоть единый зуб остался, как на свою жену. И под страхом казни такая отказать не имеет возможности!

Государыня в затруднении: как поступить? Может, и впрямь такой указ был. Всего не упомнишь, за всеми не проследишь. Негоже свои же указы нарушать!

Вздохнула, отвечает:

— Коли так, то я согласная!

Потащил солдат Государыню в лесок, там она все по царскому указу сделала. Солдат оправил на себе кафтан и дальше пошёл. А Государыня ему вслед кричит:

— Эй, служивый, вернись! У меня во рту ещё и корешок остался!

Грохнули веселым смехом офицеры и по полкам разошлись.

 

Сущая правда

Тут история получила продолжение, вполне для нас привычное. Фендрик Уткин, человек глупый и трусливый, всю ночь не спал, трясся: «А что, коли кто прознает, как я речи похабные слушал и не донес на Богатырёва? Так за его воровство отвечать мне придётся? Нет уж!»

Сел фендрик за стол и мелким, корявым почерком нацарапал донос, который хранится в архиве уже без малого три столетия. Описал фендрик довольно подробно и карточную игру, и разговоры относительно женского пола и особенно остановился «на непотребных словах капитана Семёновского гвардейского полка Богатырёва». «Ибо, — сообщал фендрик, — моя человеческая совесть не стерпит, ежели кто сущий христианин и не нарушитель присяги, слыша вышеописанные поношения против персоны её Величества, якоже аз слышал, всенижайше, без всяких притворов, но самою сущею правдою при сем не донесет. А паче того сообщаю, что живу я во всяческом мизере и от вспомоществования, как по закону за донос предписано, не отказываюсь и стараться впредь буду».

* * *

Дело завертелось.

Согласно принятому порядку и доносчик, и ответчик, и свидетель преступных разговоров были взяты под стражу. Опять же по регламенту первый кнут и первые пытки на виске доносчику Уткину.

Тот орал благим матом и все показания подтвердил.

Из-за позднего времени и по случаю пьянки ради дня ангела генерала Миниха, куда судьи приглашены были, розыск отложили до другого дня.

 

Злопыхатель

Бурхард Миних был уроженец Ольденбурга, но карьеру сделал на российской службе.

Утром другого дня Миних был на докладе у Государыни. Среди прочих дел, держа в руках донос фендрика, он упомянул и о государственном преступлении Богатырёва — «богомерзком хулении».

— Ну-ка, генерал, зачти вслух, что про меня рёк сей семеновец?

Делать нечего, прочитал генерал поносные слова и от себя желчно добавил:

— Государыня, невозможно допускать вольнодумство в армию. Полагаю сего хулителя лишить дворянского звания, имения и отправить в вечную каторгу.

Подумала малость Государыня, почесав пальчиком кончик носа, и вдруг приказала:

— Пущай сего капитана сюда доставят, дабы он свои наглые речи в моем присутствии произнёс!

Последствия этого желания стали самыми невероятными.

 

Обольщение

В ту же ночь под караулом трёх стражников славного красавца и воина Богатырёва, связанного по рукам, повели из крепости во дворец к Государыне.

Молоденький пехотный лейтенант — командир конвоя, но фамилии Лагуткин, родившийся в Рязани, тяготившийся нынешней службой и мечтавший о баталиях с барабанным боем, свистом ядер и о славных викториях, — завистливо вздохнул:

— Вы, господин капитан, хоть и под арестом, а вот повезло же вам, нынче же станете беседовать и зреть нашу Императрицу!

— Да, матушкаИмператрица вообще без меня жить не может — бодро начал врать Богатырёв. — Бывало, призовет меня, сокрушается: «Что ж ты, Матвеевич, все холостой ходишь? Желаешь, так я за тебя любую камер-фрейлину отдам! Или сама за тебя пойду, не все ж мне во вдовьем состоянии находиться!»

Лейтенант тяжело засопел. Ему начало казаться, что капитан говорит правду.

Вдруг Богатырёв, приблизив усы к уху собеседника выдохнул:

— Я желаю подарить вам золотую табакерку и пять червонцев. Только выполните единственную просьбу…

— Что вы, сударь, желаете? — В голосе лейтенанта появилась заинтересованность.

— Я обязан уничтожить записки, ну, понимаете, мне порой писали некоторые знатные дамы. Иначе содержание сих амурных эпистол дойдет до их мужей и случится большой афронт. Вы сами, я вижу, мужчина бравый, поэтому меня поймете: честь дамы превыше всего!

Лейтенант засопел сильнее прежнего. Спросил:

— Где ваш дом?

— Это близко и как раз по пути: возле театра Манна, на Мойке. Мы быстро все сделаем: одна нога здесь, другая там.

Лейтенант решился:

— Пусть будет так, да про табакерку, сударь, не запамятуйте.

 

Побег

Возле театра Манна, возникшего шестью годами раньше вместо канцелярии главной полиции, стоял небольшой двухэтажный домишко. Богатырёв долбанул ногой в дверь.

— Савелий, хватит дрыхнуть, уши оторву! Отчиняй!

Тут же дверь отлипла, гостей окатило теплом и запахом жареной баранины, упревшей каши и ещё чего-то аппетитного. На пороге стоял денщик. Увидав командира, бросился ему на грудь, запричитал:

— Наконец то, батюшка! А что ручки веревочкой стеснили вам? Ай беда какая? Богатырёв весело произнёс:

— Сие для безопасности империи необходимо! У нас мало времени. Быстро накорми и напои служивых, — и он стряхнул на руки денщика медвежью шубу, наброшенную ему на плечи.

Смекалистый денщик быстро поставил на стол жареного гуся, капусту квашеную, гречневую кашу с бараниной и салом, грибки, штоф водки.

— Развяжи руки господину арестанту, — распорядился лейтенант.

Богатырёв потер затекшие запястья. Не садясь за стол, выпил чарку водки, положил в рот капусту. За ним выпили и остальные. Началась трапеза.

Конвойный лейтенант вопросительно посмотрел на Богатырёва:

— Где обещанное? Да скорее свое дело делайте — эпистолы жгите и пойдемте, доставлю вас к Государыне.

— Подымимся наверх, в мой кабинет! — предложил Богатырёв.

Лейтенант заколебался: оставаться с глазу на глаз со здоровяком гвардейцем не хотелось, но принимать взятку при других не мог. Тогда он решился, приказал конвоирам:

— Перекрыть двери, смотреть у меня, чтоб чего не вышло! — и затопал за Богатырёвым.

 

Кляп

Конвойные поставили лавку возле дверей — спокойнее так будет! — пододвинули туда же стол и начали гулять — по настоящему. Штоф (1,2 литра) быстро осушили.

Лейтенант с арестантом не возвращались.

Денщик вынул из поставца ещё бутылку. Выпили её, съели всю кашу, от гуся остались лишь косточки, — лейтенант не шел.

Тогда один из конвоиров крикнул:

— Господин лейтенант! Вы слышите нас?

В ответ — тишина.

Высокий застучал сапогами, побежал вверх по лесенке, толкнул дверь — она была закрыта изнутри. Закричал: «Господин лейтенант, вы тут?»

И снова — без ответа. Высокий надавил плечом, крючок изнутри отскочил. Конвоир увидал забавную картину: окно открыто, лейтенант, таращивший глаза, обрывком кожаных вожжей привязан к кровати, рот заткнут кляпом.

Капитан Богатырёв бежал.

 

Жажда крови

Началась паника.

Все пикеты и караулы были предупреждены о побеге. На улицах Петербурга и дорогах осматривали каждую повозку, приглядывались к каждому пешеходу: не тот ли преступник капитан, что бежал?

Трижды был допрошен несчастный конвойный лейтенант и посажен на гауптвахту:

— До сурового суда!

Матушка Государыня гневалась. Миних, до русских людей жестокий, нагло выговаривал Императрице:

— При вашем покойном муже все как шелковые ходили, потому что три шкуры с виновных спускал. А вы, Государыня, добротой своей нацию русскую ослабляете. Я бы, по доброму обычаю старины, сего преступного Богатырёва колесовал или — ещё лучше — на костре сжег.

* * *

Так целый день минул в бесплодных поисках. Богатырёв что в воду канул. Пришла ночь, а вместе с ней нечто ошеломляющее.

 

В путь

Богатырёв целый день отсиживался у приятеля, командира третьей роты Невского полка Чердынцева. Когда наступила глухая полночь и часы на Адмиралтействе пробили двенадцать, к проштрафившемуся капитану пришел Чердынцев.

— Вот, Сережа, тебе шинель артиллерийского полковника, а мой писарь изготовил проходное свидетельство на фальшивое имя. Жаль, что не желаешь ещё день-другой посидеть у меня в роте.

Богатырёв решительно возражал, набрасывая на плечи шинель с чужого плеча:

— Прости, брат Чердынцев, недосуг мне на твоей печи лежать, да и не желаю, чтоб тебя по моей вине в солдаты разжаловали. Проведи ка лучше через полковой караул, а уж дальше буду уповать на Мать Царицу Небесную и собственное проворство. — Капитан осенил себя крестным знамением. — Вперед, нас ждет виктория!

 

Лунный свет

Полная луна серебристо освещала крыши домов и чешуйчатый снежный наст. На Полицейском мосту караул потребовал проходное свидетельство. Командир, подняв фонарь, долго всматривался в лицо Богатырёва, потом все же произнёс:

— Можете следовать дальше, господин полковник!

Богатырёв без особых приключений добрался до Зимнего дворца. (Напомню читателю, что нынешний Зимний сооружен по проекту Растрелли лишь в 1762 году, а прежде на его месте стоял старый, построенный Петром, куда более скромный по размерам.)

Дворец был о трёх высоких этажах с двумя флигелями. Парадный подъезд без козырька — точно посредине главного фасада, и к нему с двух сторон вела лестница. Обычно там стоял караул. Но теперь, как с радостью заметил Богатырёв, стражники, видимо продрогнув на морозе, ушли в помещение — погреться. Шесть высоких масляных фонарей — по три с каждой стороны — радужно горели.

Там, где была опочивальня Императрицы, окна желтовато светились.

— Прекрасно! — сказал себе Богатырёв.

Он все рассчитал загодя.

И уже было собрался подыматься по узкой пожарной лесенке, находившейся на левом флигеле, как вдруг его чуткое ухо уловило скрип снега под чьими-то ногами и голоса, хорошо слышимые в ночной тишине.

Он выглянул из-за угла: караул из шести человек обходил дворец.

 

Свидание

Сердце бешено заколотилось.

Спрятаться было некуда.

И как бывает в моменты наивысшей опасности, пришло единственно верное решение. Он подпрыгнул, зацепился за нижнюю ступеньку высоко отстоявшей от земли лесенки. Подтянув свое тяжёлое тело, он перехватился за следующую ступень и резво поднялся до третьего этажа.

Богатырёв увидал стражников, появившихся под ним внизу, их тёплые бараньи башлыки, услыхал веселые голоса. Не заметив его, они прошли дальше и скрылись за углом.

Теперь предстояло самое главное: пройти по узкому оконному наличнику, перебраться через широкий простенок, вновь пробраться, не грохнувшись с высоты, по следующему наличнику. Совершить такой фокус и цирковому акробату было бы вряд ли по силам, а громадному, весившему шесть с половиной пудов человеку и вовсе невозможно.

Но… Сбросив вниз шинель и даже перчатки, чтобы цепляться было удобней, Богатырёв начал свой беспримерный подвиг. Забыв про опасную высоту, он двинулся вперед, вплотную прижавшись к стене, не видя, лишь ощущая под ногами узкий металлический наличник. Кончики пальцев моментально одеревенели, почти не слушались, колени цеплялись за стену, ноги скользили, каждое мгновенье грозя сорваться…

И все же он дошел до нужного окна и постучал носком сапога (руки-то заняты!). В ответ — тишина. Тогда он грохнул сильней, готовый уже высадить стекло, ибо сил держаться более не оставалось, и застыл в ожидании.

И вдруг, словно волшебное видение, перед Богатырёвым возникла сама Императрица — в исподней рубахе, с подсвечником в руке, с изумленным лицом.

Он счастливо улыбнулся, губы его прошептали:

— Пусти!

 

Нахал

Малость подумав. Императрица решила: «А почему бы мне не пустить в спальню сего красавца?» Она не без труда раскрыла окно. В него влетел свежий ночной воздух и высоченный семеновец.

Оказавшись на паркете, галантно поклонился:

— Матушка, дозволь войти?

Она подумала: «Господи, как он похож на казнённого Монса! Только ростом выше, моложе годков на пятнадцать и лицом веселее». Вслух же сказала (и тон её был вполне обыденным, словно капитан явился на обычную аудиенцию в приемном зале):

— Ты зачем?

Гость невозмутимо продолжал:

— Матушка, явился согласно твоему приказу — я капитан семеновец Сергей Матвеевич Богатырёв. Прости, что вышла задержка: не привычен я к самой изумительной российской даме под караулом ходить.

Пришлось самого себя освобождать.

— Ах, ты тот самый нахал! Прикрой, Сергей Матвеевич, окно — дует, ведь. И, приперевшись бесстыдно в опочивальню к Императрице, на что ты теперь рассчитываешь?

— Матушка, я человек служивый, мне уставом рассуждать не положено. Ты приказала, я подчинился — вот стою пред тобою, и весь я в твоей, матушка, власти.

Императрица улыбнулась:

— Ты довольно находчив. Так дай совет одинокой женщине: что с тобой, нахал, теперь делать?

— Я бы приказал принести сюда ужин, бутылку рейнвейна, а там будет видно.

— Но что обо мне подумают во дворце?

— Матушка, мы живем не перед дворцовыми сплетниками, а перед лицом Господа Вседержителя. Он же повелевает быть ко всем несчастным снисходительным и без умеренности добрым.

— И чем же ты несчастен?

— А тем, матушка, что давно и безответно люблю тебя, и не только как Императрицу, а как самую завлекательную и красивую женщину.

— Нет, ты, Сергей Матвеевич, точно нахал! И всё врёшь небось.

— Позволь поцеловать твою туфельку, — Богатырёв приник к обутой в сафьяновый башмачок ноге, — и за это несказанное блаженство открою тебе всю правду.

— В чем твоя правда?

— А в том, матушка, что сам великий Государь Пётр Алексеевич, знавший толк в женской красоте, предпочел тебя всем остальным на свете. Это и есть высшее доказательство правдивости моих, матушка, слов.

Сорокадвухлетняя Императрица милостиво сим словам улыбнулась и сказала:

— Хорошо, я поступлю согласно твоему совету: прикажу принести ужин на двоих и две бутылки рейнвейна. Это и мое любимое вино. Но только есть условие…

— Какое, матушка?

— Чтоб ты, нахал, с одинокой женщиной был скромен.

Богатырёв отставил ногу и подкрутил усы.

— Среди гвардейцев Семёновского полка разные офицеры есть, но не сыщешь ни труса, ни дурака. Так что условие сие отметаю…

Императрица хитро посмотрела на гостя, усмехнулась:

— Ох уж эти бравые гвардейцы! Распустила я вас. Ну да ладно, не будешь покойник, так будешь полковник. То-то мои дуры фрейлины удивятся, когда завтра увидят тебя, нахала. И люто позавидуют. А стражу, коя тебя проспала, отправлю к Миниху канал рыть, пусть он их службе учит.

— Правильно, матушка! Они скверно тебя охраняли. Только у меня к тебе просьба будет: прикажи освободить лейтенанта Саню Лагуткина, командира караула, от которого я сбежал. Я рассказал ему про мои чувства к тебе, и он меня понял, не противился побегу, а дал себя привязать.

— Не успел ко мне войти, как с просьб начал?

— Не о себе хлопочу!

— Хорошо, о лейтенанте завтра распоряжусь. Только когда поешь, ты, нахальный капитан, и мне на один вопрос ответишь.

 

Карьера

Когда ужин закончился. Императрица этот вопрос задала:

— Скажи ка, капитан, сколько у меня во рту зубов? — и широко открыла рот.

Богатырёв ответил:

— Подожди, сосчитать следует. Такс! Кажется, матушка, все до единого — тридцать два-с!

— Отчитаешься мне за каждый.

— Матушка, я со всей охотой, да только нынешняя ночь коротка!

— Хорошо, пусть ещё на две разложим!

Через часа два в двери спальни тревожно застучали.

Государыня приказала:

— Лезь под кровать, майор, — и открыла дверь.

Крикнула: — Что беспокоите меня?

В дверях стояла служанка. Она с почтительным поклоном произнёсла:

— Государыня, под вашей спальней нынче граф Миних ночует. Прибежал, а сам испуженный. Речёт:

«Чтой-то с потолка лепнина сыплется?»

Государыня захлопнула перед носом служанки дверь:

— Пошли вон, не отвлекайте!

Вернулась в спальню, приказала:

— Подполковник, вылезай, да не рушь дворец, осторожней действуй

Утром Императрица, утомленная, но счастливая, сказала:

— Полковник, я прощаю ваше преступление, а по вашей бедности дарю подмосковную деревеньку с двумя сотнями душ. Однако впредь будьте осторожней. Язык болтливый многих сгубил.

Как всегда бодрый, Богатырёв отвечал:

— Прости дерзость, матушка, но ты несешь ахинею, мой болтливый язык помог мне карьеру сделать. И примета оправдалась: кому в картах не везет, тому в амурах удача бывает.

 

Эпилог

Лейтенант Лагуткин был милостиво прощен Императрицей.

Жестокосердный Миних отличился не столь ратными подвигами, сколь своим вандализмом. В 1732 году, укрепляя Киев, он приказал взорвать часть знаменитых Золотых ворот, которые ещё в начале одиннадцатого века возвел князь Ярослав. Четырьмя годами позже приказал сжечь библиотеку древностей в Бахчисарае. Всякое зло обязательно наказывается: благодетельная дочь Петра Елизавета отправила Миниха в двадцатилетнюю ссылку.

Удачливый карточный игрок майор Дубинин погиб в тридцать шестом году при взятии Перекопа.

Сухопутный фендрик Уткин, хотя и выслужил чин лейтенанта, но проворовался и с позором был изгнан из армии.

Что касается нового фаворита, то полковник Семёновского полка Богатырёв вскоре оказался в самом центре придворных интриг. Его приблизил к себе сам Меньшиков и об этом не пожалел: полковник оказал ему исключительные услуги, стал самым незаменимым человеком.

Тем более что главный враг светлейшего — могущественный обер-полицмейстер Антон Девиер жаждал погубить его.

Об этом — следующий рассказ.