Казаринов лежал на соломе, постеленной на земляном полу железобетонного дота, и через низенькие бойницы наблюдал в бинокль за мостом и движущимися по нему беженцами и отходящими войсками. Тяжело было смотреть на эту картину горестного шествия. Правый локоть Григория касался подрывной машинки, от которой через уголок бойницы сразу же в землю уходил электрокабель, зарытый на добрый штырь лопаты и замаскированный дерном так искусно, что в двух шагах от дота даже наметанный глаз сапера не мог определить, где проходит кабель.

«Стоит всего лишь один раз крутануть рукоятку этой адской машинки — и мост взлетит на воздух», — подумал Казаринов, и ему стало не по себе от пришедшей в голову мысли.

«Нет, Иванников не мог прозевать ночью вторую колонну госпитальных машин. Он в курсе дела. Хотя я его об этом специально не просил, но он знает, что последние две ночи я не сплю в ожидании этих машин».

Тревожно-нудный зуммер телефона заставил Григория вздрогнуть. Положив перед собой бинокль, он взял трубку. Звонили из штаба дивизии. Полковник Реутов справлялся об исправности электросети и бикфордовой подводке.

— Обе подводки — огневая и электрическая — в полной готовности, — доложил Григорий и, затаив дыхание, приготовился слушать указания начальника штаба.

— Получил ли капитан Дольников письменное приказание генерала Лукина взрывать мост по команде штаба дивизии?

— Получил час назад, товарищ полковник.

— Вы лично уяснили свою задачу?

— Уяснил. А мой перевод в подрывную спецкоманду вы согласовали с моим командованием?

— Все согласовано, лейтенант. И запомните: все мы воюем в одной армии. А ту бумажку, с которой вы прибыли к нам, на всякий случай сохраните. О серии цветных ракет забудьте. Команду на взрыв буду давать я. Только я или генерал Веригин. Поняли?

— Понял, товарищ полковник.

— Следите за кабелем в штаб. Возможны обрывы. Держите для этого специально двух-трех связистов.

— Будут выделены, товарищ полковник! — бросил в трубку Казаринов, когда на другом конце провода уже был дан отбой.

Григорий взял бинокль, поудобнее улегся на отсыревшей соломе и продолжал наблюдение за мостом и за автострадой по правую сторону Днепра.

Оба берега в районе моста были исклеваны и изрыты бомбами, снарядами, минами… А мост стоял целехонек. Щадили его и немцы. Он им был очень нужен, чтобы без задержки, форсированным маршем, не возводя неустойчивых понтонных переправ, двигать свои танковые и мотомеханизированные дивизии и корпуса через Днепр. А там несколько ошеломляющих по своей тактической неожиданности и неразгаданности танковых клиньев во взаимодействии с бомбардировочной и штурмовой авиацией — и армии группы «Центр» будут у стен Москвы. Этого наступательного порыва немецких войск требовало верховное главнокомандование вооруженных сил Германии. Такой ритм войны был задан изначала стратегическим планом «Барбаросса», к этому вынуждала надвигающаяся русская зима, которая в планах блицкрига не была учтена.

Если первые две недели позиционной войны на рубеже Днепра в душе капитана Дольникова еще жила смутная надежда, что мост удастся сохранить, то последние дни эта зыбкая надежда таяла с каждым часом.

Правобережье Днепра покидали последние группы и батальоны дивизий 19-й и 30-й армий.

По семь-восемь раз в день приходилось саперам Дольникова после налетов штурмовой авиации восстанавливать порывы электрокабелей, протянутых от бетонированного дота до ферм и пролетов моста, где были заложены внушительные «порции» тола.

Сегодня утром капитан Дольников сообщил своим бойцам, что дивизия, которой придана их спецкоманда, получила приказ отходить на Вяземский рубеж обороны. Вместе с 282-м стрелковым полком после взрыва моста будет выходить из окружения и команда Дольникова. На Днепре, как стало известно Казаринову, по приказу командира дивизии были оставлены четыре усиленные роты двух стрелковых полков. Свои боевые позиции эти четыре роты занимали ночью по обе стороны автострады, где врылся в землю 282-й полк, на довольствии у которого состояла подрывная команда.

Как ни всматривался Казаринов в идущие через мост машины — тех, долгожданных санитарных машин с крестами на бортах все не было. Уже проползли армейские обозы, пронесли на плечах своих катушки кабелей связисты, догоняли свои дивизионы отставшие орудия, которые не столько тянули взмыленные и исхудавшие лошади, сколько толкали плечами измученные бойцы.

А тут, как назло, не выходил из головы разговор с матросами из дивизионов тяжелых орудий. Они пришли сегодня утром, когда было еще темно. Пришли за взрывчаткой. Старшим из четырех черноморцев был уже немолодой старшина 2-й статьи с двумя шевронами на рукаве бушлата. Прочитав записку полковника Реутова, в которой начальник штаба приказывал остатки взрывчатки и бикфордова шнура передать морским артиллеристам, Дольников спросил: зачем им понадобилась взрывчатка? Здоровенный матрос с шевронами на бушлате, как в бездну глядя в глаза Дольникову, мрачно ответил: «Будем рвать свои души, капитан…»

По ответу старого комендора Дольников понял, зачем матросам понадобился тол и почему из-под золотых букв на лентах морских бескозырок на него смотрели глаза, в которых стыло горе и безысходное отчаяние.

Вот и сейчас эти глухие беспорядочные взрывы, доносившиеся откуда-то справа… При разрыве снаряда и бомбы звук бывает совсем другой. А этот — глухой, как задавленный гром..

«Матросы рвут тяжелые орудия…» — подумал Казаринов, и перед его глазами возникла фигура комендора-гиганта с шевронами на бушлате.

Точно такие же звуки взрывов доносились сзади и слева. Это рвали орудия в другом дивизионе…

«Наверное, зря я вчера разоткровенничался и рассказал Дольникову о Галине, о том, что она военврач в армейском госпитале по ту сторону Днепра, и о том, что ее санитарная машина еще не пересекла мост».

Сегодня с самого утра капитан нет-нет да посматривал на Казаринова с каким-то особым значением. Догадывался, что Григорий не находит себе места: Галина еще на том берегу. А сегодня к вечеру, пожалуй, и на этом берегу будут немцы. Четыре роты — разве это заслон для бронированной армады? Если даже мост будет взорван, к утру немцы наведут понтонный.

«Неужели что-то случилось? Неужели немцы отрезали госпиталь от Днепра, и их санитарные машины не могут прорваться к автостраде?» — мучился в догадках Казаринов, всматриваясь через бинокль в измученные лица бойцов, бредущих по мосту.

В дот протиснулся Иванников и лег рядом. Григорий, не отрываясь от бинокля, всматривался в лицо часового, стоявшего с автоматом под мостом, почти у самого обреза воды. Всего лишь два раза видел Казаринов этого могучего ополченца, но он как-то особенно запал ему в душу, когда после короткого разговора они выяснили, что оба — москвичи и что этот усатый пятидесятилетний рабочий хорошо знает академика Казаринова, за которого он голосовал на выборах в Верховный Совет. И не только голосовал, но и был в инициативной группе по выдвижению его кандидатуры в депутаты Верховного Совета СССР. Может быть, и не произошло бы этого задушевного земляческого разговора, если бы отца и сына Богровых, а вместе с ними четырех бойцов из их же роты не прислали неделю назад в распоряжение капитана Дольникова для усиления караула моста.

Дольников выслушал доклад усача ополченца и направил его к Казаринову, который только что собирался разводить на посты часовых.

«Видно, здорово врезалась ему в память фамилия деда, коль он сразу же спросил: случайно не родня академику Казаринову? — рассуждал про себя Григорий, не сводя бинокля с лица Богрова. — А обер-лейтенанта и двух солдат они с сыном взяли классически. Особенно отличился сын. Двумя сильными ударами кулака он бросил в нокаут сразу двоих, а одного оглушил гранатой. И ведь не растерялся, хотя совсем еще молодой. Знал, что последнюю неделю разведчики уходят на правый берег за «языком» и не возвращаются. Дольников тоже сработал оперативно — сразу же обоих представил к награде. Но больше медали вряд ли дадут. Что-то с наградами туго…»

— Наверное, другим путем перемахнули через Днепр, где-нибудь выше по течению, — сказал Иванников, обдавая Казаринова сизым облачком дыма. — Не сошелся же свет клином на нашем мосту.

— Нет, Петро, госпиталь идет вместе с армией, со штабом, с тылами… Другой дороги быть не может. Что-то случилось. Боюсь, как бы не отрезали его от автострады, а лесом машины с ранеными не пройдут… Капитана не видел?

— Он под мостом. Проверяет огневую проводку. Говорит, что на эту музыку… — Иванников кивнул на подрывную машинку и на батареи питания, — рассчитывать рискованно.

— А кто сейчас на концах бикфордовых шнуров?

— Два их бойца и наш Вакуленко. Вакула капитану приглянулся. Назначил его старшим. И шифр ракетного сигнала ему же передал. Так что, судя по обстановке, мост дышит последние часы.

— Не часы, Петро, а, пожалуй, минуты, — горько проговорил Казаринов, ведя бинокль в глубину шоссе, где показались какие-то машины. — А где Альмень?

— Доваривает конину. Обещал сегодня завернуть такой обед, какого не едал сам хан Батый.

— А ты?

— Меня капитан прислал к вам. Будем начеку здесь, у телефона.

— Ну что ж… — Григорий вздохнул. — Будем ждать… — И после некоторого молчания спросил: — Соседний полк снялся полностью?

— Полностью. Его окопы заняли какие-то другие роты. Видел я ребят. Разговаривал. Все понимают, что ждет их несладкое…

— Сейчас всем несладко, Петро. Вырвались из маленького котла — попали в большой. Немец уже за Вязьмой. Взял Ржев и Юхнов.

— И куда же пошел дальше?

— На Калугу и на Можайск. А там — рукой подать до Москвы.

— Как пойдут дела дальше? — спросил Иванников.

— Сейчас раздумывать некогда, Петро. Нужно во что бы то ни стало вырываться из этого котла. У нас с тобой уже опыт есть.

С минуту лежали молча. Казаринов в бинокль наблюдал за мостом, за автострадой, по которой, как и два дня назад, шли и ехали военные, штатские, молодые, старые… И все спешили. Ужас войны и плена подхлестывал, придавал силы, вселял надежду.

— Сколько машин шло в колонне? — не отрывая от глаз бинокля, спросил Казаринов.

— Около двадцати, я же вам говорил. — Иванников лежал на спине и, подложив под голову руку, смотрел в одну точку бетонного потолка дота.

— Кто тебе сказал, что военврач Казаринова и главный хирург госпиталя поедут во второй колонне последними? — не успокаивался Григорий, будто от точности ответа Иванникова зависела судьба Галины.

— Майор, уже пожилой, седой. Он, как я понял, — старший колонны. Я у него так и спросил: в какой машине едет военврач Казаринова? Он мне сразу же ответил: Казаринова и главный хирург обрабатывают последние партии прибывших раненых, поедут на последних машинах.

— А когда поедут, не спросил?

— Не спросил. Да майору и разговаривать-то со мной было некогда. Только и спросил: правда, что немцы уже заняли Вязьму?

— А ты?

— А что врать-то? Сказал, что занята. Он плюнул, махнул рукой и побежал к головной машине.

— И колонна тронулась?

— А что же ей оставалось делать?

Над лесом правобережья показались знакомые темные силуэты бомбардировщиков. Шли девятками. Держали курс прямо на мост.

— Ну, Петро, держись!.. Сейчас начнется такое!.. Земля смешается с небом, а небо с землей. Вижу уже четыре девятки… За ними, кажется, еще волна идет…

Иванников припал лицом к бойнице. Теперь уже и он невооруженным глазом видел четыре одинаковые, идущие ровной волной девятки бомбардировщиков. Монотонно нарастающий, вибрирующий гул самолетов начинал сжимать сердце. Не раз Казаринов и Иванников лежали в дорожных кюветах, в траншейных отсеках, в окопах, просто в открытом поле под леденящими душу накатами давящих звуков «юнкерсов». И все-таки не привыкли человеческие нервы спокойно встречать надвигающуюся черную смерть.

Иванников бросил взгляд на серую железобетонную плиту потолка дота.

— Как вы думаете, товарищ лейтенант, выдержит эта штука над нами, если ахнет прямое попадание?

— Думаю, выдержит. Поверх бетона — больше метра земли. А там посмотрим. Лишь бы не угодил перед амбразурой: и нам хана, и проводка в клочья.

Не долетев до моста, девятки разделились пополам, оставив между собой интервал.

«А мост берегут, гады…» — успел подумать Казаринов.

Резкий телефонный зуммер заставил Казаринова и Иванникова вздрогнуть. Голос начальника штаба Григорию показался запальчивым, словно он захлебывался воздухом.

— Видишь, лейтенант?! — неслось из трубки.

— Вижу. С первой волной идут четыре девятки «юнкерсов». За первой идет вторая волна. Первая выходит на бомбежку.

— Жди, лейтенант, моей команды!.. Если в случае прервется телефонная связь…

Первые бомбы разорвались по обеим сторонам моста левобережья. Конец фразы Реутова Казаринов не расслышал: захлестнули разрывы тяжелых авиабомб. Григорий положил телефонную трубку и подполз в угол дота к Иванникову, который, обхватив голову руками, неподвижно лежал ничком, плотно прижавшись к холодной бетонной стенке. Ничком лег и Казаринов, тоже обхватив голову руками. Цельнолитый, толстостенный бронеколпак, изготовленный по спецзаказу на московском заводе железобетонных конструкций, содрогался вместе с землей, врывавшиеся через амбразуру накаты могучих воздушных волн встряхивали Казаринова и Иванникова.

Так продолжалось минут десять. Волны бомбардировщиков, одна сменяя другую, бомбили полосу обороны дивизии. Одно непонятно было Григорию: зачем столько взрывной силы брошено на окруженную дивизию?

Когда кругом все стихло и в голове стоял неприятно-тошнотный звон, Казаринов и Иванников, прижавшись друг к другу, еще некоторое время лежали неподвижно. Первым заговорил Казаринову.

— Ну как, Петро? Хорош был концерт?

— Концерт был ничего, только вот в голове стоит колокольный звон.

Григорий подполз к амбразуре и посмотрел на мост. Он по-прежнему, словно заговоренный, стоял целехонек и невредим. Вся левобережная равнина по обе стороны моста зияла черными кратерами воронок. Окопы, где заняли позиции четыре усиленные роты арьергардного заслона, казались мертвыми. Отмеченная колышками линия залегания кабеля, идущего к мосту, в некоторых местах чернела глубокими черными воронками.

Казаринов вскинул бинокль и, чтобы убедиться в тревожной догадке, проглядел отмеченную колышками линию кабеля до самого моста. «В четырех местах от провода ничего не осталось… Теперь вся надежда на огневой вариант взрыва. Но не поврежден ли детонирующий шнур? И живы ли Вакуленко, капитан и бойцы, что засели рядом с мостом?»

Казаринов снял трубку и принялся крутить ручку телефона. Телефон был мертв. Как ни дул, ни кричал он в трубку — телефон молчал.

— Что вы, товарищ лейтенант?! Хотите, чтоб он работал после такого светопреставления! — сказал Иванников, ведя бинокль вдоль левого берега, искореженного до неузнаваемости. А Казаринов, словно вымещая свою злость на мертвом телефоне, продолжал крутить рукоятку и дуть в трубку. — Товарищ лейтенант!.. Взгляните!.. Кажется, это госпитальные машины!.. Целая колонна!.. На скорости идут к мосту!..

Казаринов выхватил из рук Иванникова бинокль и поднес его к глазам. Руки Григория тряслись, перекрестие бинокля никак не попадало на шоссе. Но вот наконец перекрестие заплясало над цепочкой санитарных машин. Одна, две, три, четыре…

— Вижу восемь машин!.. В предпоследней — Галина!.. Она сидит рядом с шофером!..

— Сколько, по-вашему, им осталось до моста, товарищ лейтенант?

— Километр, не больше… Но почему еле ползет головная машина? Задерживает всю колонну!..

— Понятное дело, ведь раненых везут, а дорога, взгляните, — вся в воронках, — проговорил Иванников, словно стараясь оправдать шофера головной машины. — Все с красными крестами?

— Все с крестами.

Полковник Реутов и капитан Дольников втиснулись в блиндаж так неожиданно, что Иванников, который хотел что-то сказать, откатился от Казаринова и уступил место у амбразуры командирам.

— Какого черта у вас до сих пор не починен телефонный кабель?! — зло проговорил Реутов и тяжело плюхнулся на солому рядом с Казариновым. — Дайте бинокль, лейтенант!

Григорий протянул бинокль Реутову.

— Электрокабель к мосту перебит! Вы это знаете?! — Полковник чертыхнулся и остановил бинокль на колонне санитарных машин.

— В четырех местах. Связисты устраняют обрыв.

— И какого черта до сих пор прохлаждалась медицина?! — сердито выругался полковник. — Им бы нужно удочки сматывать первыми, а они до сих пор тащатся как черепахи…

— А куда же им было девать раненых? — вмешался в разговор капитан Дольников и, многозначительно посмотрев на Казаринова, кивнул в сторону колонны: — Здесь?

— Здесь… — ответил Григорий и почувствовал, что вопрос был задан не праздно. Даже в том, как было сказано это «здесь», звучала искренняя товарищеская обеспокоенность и тревога.

— В какой?

— В предпоследней.

— Подождем, только как бы… — Дольников перевел взгляд на Реутова, который продолжал смотреть в бинокль и, беззвучно шевеля губами, посылал ругательства в сторону медленно ползущей колонны санитарных машин.

— Не хватало, чтоб тылы армейского госпиталя притащили на своем хвосте на наш берег немецкие танки! А они, чует моя душа, должны быть вот-вот, на подходе, — продолжал бесноваться Реутов. — Неужели нельзя поскорее устранить обрыв кабеля?! Неужели во всей команде осталось четыре бойца? Да и те копошатся как сонные мухи!.. — Реутов положил перед собой бинокль и посмотрел на Иванникова так, что тот поежился. — А этот что здесь кантуется?

— Иванников, на обрыв кабеля! — распорядился Дольников, и Иванников, взяв чемоданчик связиста, вылез из дота. — Это лучший боец команды, товарищ полковник, — сказал Дольников. — Я его поставил к подрывной машинке. Он был на своем посту.

— Сейчас место каждого солдата там, где тонко и где рвется, — резко бросил Реутов и снова поднес бинокль к глазам.

Головная машина колонны подходила к мосту. Последняя, восьмая, была от головной больше чем в полукилометре.

— Растянулись, как пошехонцы!.. — нервничал полковник, ерзая локтями по сбившейся соломе. — Где ракетница?

— Рядом с вами, слева, — ответил Дольников и положил рядом с ракетницей две коробки патронов.

— Какой сигнал обусловили?

— Две красные, третья — синяя.

— Ну и нагородили!.. Целый светоконцерт!..

— Чтобы не было ошибки, товарищ полковник. Нервы у бойцов на пределе. И потом уже проверено на опыте: одну ракету можно не заметить.

Казаринов не спускал глаз с предпоследней машины колонны. И вдруг мелькнула мысль: не попросить ли у полковника разрешения выйти к мосту и встретить колонну… Хотя бы только рукой помахать, встретиться взглядом… Кто знает, что ждет впереди обоих…

— Зарядить ракетницы! — приказал полковник.

— Они уже заряжены.

— Положите в бойницу!

Капитан положил ракетницы в бойницу и протянул свой бинокль Казаринову, который поспешно поднес его к глазам и замер.

Головная машина уже прошла мост, за ней тянулись остальные. Предпоследнюю машину Григорий отыскал сразу. Теперь лицо Галины он видел отчетливо. Она смотрела перед собой и что-то говорила шоферу это было видно по ее губам. На какое-то мгновение Казаринову даже показалось, что взгляды их встретились. Но это был не ее взгляд. Так она на него никогда не смотрела. Это был чужой, холодный и тревожный взгляд человека, находящегося под властью неотвязной обжигающей мысли.

Хвост колонны походил к мосту.

И вдруг Реутова словно пронзило током. Он даже вздрогнул всем телом и в страхе отпрянул от бойницы.

— Танки!.. — вырвался из груди полковника сдавленный хрип.

— Где? — выдохнул Дольников.

— Идут по шоссе!.. Гонят на предельной скорости! Хотят прицепиться к хвосту госпитальных машин!..

— Вот и хорошо!.. Вот мы их и рванем на мосту! — ликовал Дольников, вглядываясь прищуренными глазами в серую ленту автострады, по которой прямо через черные кляксы бомбовых воронок тянулись танки.

— Чем долбанете? Электрокабель еще не восстановлен, а шнур ваш прочадит столько, что пропустим через мост всю колонну. Пора!.. Иначе погибнем все!.. Подарим немцам мост, и танки ударят по отходящей дивизии. — Реутов почти кричал. Дважды его правая рука судорожно протягивалась к ракетницам и оба раза, почувствовав в локте сильный захват Дольникова, отдергивалась.

— В машинах раненые, товарищ полковник, — глухо проговорил Казаринов, не спуская глаз с предпоследней машины.

— В предпоследней машине находится военврач Казаринова, жена лейтенанта, — сказал Дольников, рассчитывая хотя бы этим повлиять на полковника, который с каждой секундой все больше и больше терял самообладание.

— Фронтовая подруга?! — с надсадным хрипом выкрикнул Реутов.

— Не подруга, а законная жена, хирург армейского госпиталя! — с вызывающей резкостью бросил Дольников и отодвинул от полковника ракетницы к правой стенке бойницы.

Полковник бросил бинокль и, склонившись над взрывной машинкой, принялся лихорадочно крутить рукоятку. Взгляд его метался от машинки к мосту и от моста к машинке. Видя, что электрокабель не восстановлен, Реутов со злостью отшвырнул машинку в угол дота и всем телом судорожно потянулся к ракетницам. И снова его руку задержал Дольников.

— Там же раненые, товарищ полковник! Успеем взорвать огневым способом!.. Там у меня надежные солдаты!..

Реутов взъярился. В его бесцветных округленно-выпученных глазах вспыхнуло негодование: ему, полковнику, начальнику штаба дивизии, смеет перечить какой-то капитан-саперишка!..

— Вы что, капитан?! Кто здесь старший командир?! — каким-то не своим голосом прокричал Реутов.

— Не порите горячку, товарищ полковник… Никто вам не прекословит. Вас просто просят. Мы можем пропустить колонну и вполне успеем подорвать мост, когда на него войдут немецкие танки.

Но Реутов уже не слышал капитана. В бинокле, десятикратно сокращающем расстояние, танки надвигались прямо на него страшными запыленными громадами, он видел направленные на дот жерла покачивающихся пушечных стволов, и его била дрожь.

Казаринов до крови закусил нижнюю губу и не сводил взгляда с предпоследней машины, уже въехавшей на мост. Он поднес к глазам бинокль, выпавший из рук Реутова.

По тревожным лицам Галины и шофера, которые время от времени испуганно оглядывались назад, он догадывался: они уже знают, что их настигают немецкие танки. А увеличить скорость нельзя — впереди идут такие же машины с ранеными. Шоссе изрыто воронками, лавируя между которыми, машины с трудом двигались в один ряд.

Высунув из амбразуры руку с ракетницей, полковник одну за другой выпустил в сторону моста две красные ракеты, после которых к мосту полетела синяя. Описав кривую, она, не до конца сгорев, упала на мост, чуть ли не под колеса одной из машин.

У Казаринова сжалось сердце. О немецких танках он забыл. Он видел только предпоследнюю машину. Вот она миновала треть моста… Вот впереди идущая машина почему-то замедлила ход… В глазах Галины метался испуг: она высунула голову в дверцу кабины и зачем-то посмотрела назад, потом что-то сказала шоферу. Судя по движениям ее губ и по выражению лица, Григорию показалось, что она успокаивает шофера, в глазах которого холодел ужас перед надвигающимся концом. Вот предпоследняя машина уже на середине моста…

— Сапожники!.. Что там у них?! Неужели заело?! — с визгом прокричал Реутов. В руках его мелко трясся тяжелый полевой бинокль. — А пушки?! Что же молчат наши пушки?! Ведь они еще не все снялись?..

И вдруг… Бинокль выпал из рук Казаринова. Чуть ли не под передними колесами предпоследней машины взлетел в воздух целый пролет моста. Звук взрыва дошел позже, когда Григорий, закрыв руками глаза, боялся взглянуть туда, на мост… Но это продолжалось секунды, пока какая-то неведомая сила не заставила Григория снова взять в руки бинокль и навести его на мост.

Левобережной половины моста словно не бывало. Над водой возвышались быки с обрубленными, рваными концами, из которых торчала ржавая искореженная арматура. Григорий отчетливо видел, как из кабины предпоследней машины вылез шофер. Очевидно, он был ранен или контужен. Ноги его не держали, и он, цепляясь руками за борта кузова и медленно оседая, поник тут же, у колес. Следом за шофером выскочила из кабины Галина. На ней была длинная командирская шинель, туго затянутая в талии широким ремнем. С плеча ее свисала санитарная сумка. Даже пистолет в кобуре, висевший на ремне, успел заметить Григорий, хотя смотрел на ее лицо, перекошенное от ужаса и страха.

Реутов лежал не шелохнувшись. Впившись глазами в бинокль, он не сводил перекрестия сетки с моста. Он успел прикинуть, что опасность прорыва танков на левый берег миновала. Даже облегченно вздохнул. Только теперь он вспомнил, что в предпоследней машине, остановившейся перед прораном, находится жена лейтенанта Казаринова. Он видел ее лицо. Даже накануне гибели оно было прекрасно.

И словно чувствуя, что с левого берега свои люди видят ее последний, предсмертный миг, Галина разгладила под ремнем складки шинели, подошла к самой кромке уцелевшей половины моста и, посмотрев как-то особенно пристально, будто стараясь отыскать па пустынном левом берегу признаки жизни, слабо улыбнулась и вяло, расслабленно помахала рукой. Потом как-то неловко пошатнулась… Так пошатываются люди, когда у них кружится голова. Медленно кренясь над пропастью, Галина стала падать вниз, в самую середину холодного, темного Днепра.

Не отрывая от лица бинокля, Григорий закрыл глаза.

Из оцепенения Казаринова вывел глухой тяжелый взрыв, донесшийся с реки. Когда он открыл глаза и посмотрел через бойницу на Днепр — моста через него уже не было. В темной холодной воде плыли бревна, доски…

Не успев зацепиться за хвост колонны санитарных машин, танки, попав под обстрел оживших на левом берегу артиллерийских батарей, оставили на шоссе четыре подожженные машины, свернули с автострады и устремились в лес.

Какая сила подняла Григория и вынесла из дота — трудно сказать. Но сила эта толкала его к Днепру, в волны которого упала Галина. Навстречу ему от моста бежали Иванников и Вакуленко. На ходу они что-то кричали Казаринову. Но он не слышал их голосов. Он бежал к Днепру… «Может быть, она еще жива… Может быть, еще держится на воде…» — слабо мерцающей звездочкой билась в голове Григория мысль, но и она внезапно резко оборвалась.

Снаряд разорвался шагах в двадцати от Григория. Он не почувствовал боли, не услышал звука разрыва… В последнее мгновение он отчетливо видел взметнувшийся на его пути сноп огня и брызги земли. А дальше… Дальше все заволокло бархатной тьмой…

Когда Иванников и Вакуленко подбежали к Казаринову, он лежал на спине, широко раскинув руки. Иванников встал на колени, бережно ощупал тело командира и, не найдя нигде раны, ухом прислонился к груди. Слушал долго, не шелохнувшись и притаив дыхание.

По просветлевшему лицу Иванникова Вакуленко понял, что лейтенант жив.