Хуже нет, когда родители пытаются неуклюже сосватать-просватать или подружить своих чад. Типа того, мы – взрослые дружим, и вы – наши дети извольте подружиться! И не понимают главного, что дети не есть их продолжение или копия по конструкции личности, а как раз чаще всего – наоборот. Поэтому то и в святая-святых, что есть для молодого человека или девушки дружба – грубые родительские методы не работали. Это не уроки заставить делать, или трудовую повинность да даче отрабатывать. Приказать – дружи с сыном Олега Михалыча или подружись с Дочкой Петра Петровича – это никогда не канало и не прокатывало.

Женьку Богуша его папаша Игорь Александрович пытался вот подружить и с дочкой Столбовых с Лёлькой, и с сыном Антоновых Максимом – и ничего путного из этих принудительных дружб не получилось.

Так, сходили пару раз формально в волейбол поиграть на пляж, да на дачах несколько раз встречались, когда родители на свои сабантуи собирались.

Дружбы по папиному принуждению у Жени Богуша еще и оттого может не получалось, потому как и с самим отцом, с Игорем Александровичем у него отношения были очень сложные.

Обоюдной любви, тяги друг к другу и каких-либо нежных чувств ни отец к сыну, ни сын к отцу не испытывали.

Уже в шестом или в седьмом классе нашла какая то коса на камень в их отношениях.

До этого все вроде было как во всех семьях – сын просто знал, что у него есть отец. И это знание исходило от регулярно получаемых маленьким Женей подарков.

Дорогих подарков, каких не получали иные его товарищи по двору и по школе. Женя отцом привык гордиться. Как же! В те еще времена, когда автомобили были далеко не во всех семьях и вообще машина считалась признаком какого-то экономического преуспевания, у них в семье Богушов было аж два автомобиля. Если даже не все три.

Потому как помимо дедушкиной "волги" с оленем на капоте, была еще белая тойота с правым рулем, на которой ездила мама и была еще служебная черная "волжанка" с шофером, которая каждое утро приезжала за отцом и каждый вечер аккуратно привозила его обратно, в каком бы виде отец не заявлялся – в трезвом или не очень. Вечернего приезда этой самой черной "волжанки" с некоторой поры Женя и стал сперва просто побаиваться, а потом и вовсе возненавидел эти ее прибытия, после которых пьяный отец сперва долго и шумно разувался в их большой прихожей, а потом, оглашал их большую и оттого обладавшую гулким эхом квартиру громоподобным басом, от которого сердечко юного Жени трусливо сжималось и пряталось под левую пятку.

– Евгений! – кричал прибывший с очередного ресторанного обмывания отец, – Евгений, с дневником шагом марш ко мне!

И не то чтобы отец его бил или давал ему подзатыльники.

Нет.

Не в этом была причина сперва страха, а потом и образовавшейся на месте этого страха нелюбви к отцу.

Просто с какого то времени Женя вдруг почувствовал, что отец совсем не любит его.

И что эти воспитательные вечерние построения, эти казарменные правежи с дневником и тетрадками были чистой воды формальной данью отца тому общезаведенному порядку, при котором если у отца есть сын, то отец должен проверять, как его сын учится. И если сын учится так-себе, то отец по этому общезаведенному порядку должен быть с сыном строг.

И вроде ни к чему нельзя было придраться.

Никаких претензий к отцу в том, что он проверяет у сына дневник и ругает нерадивого сына за двойки, Женя сформулировать и тем более предъявить не мог.

Однако, сердцем Женя чувствовал, что отец просто хочет чтобы его сын был бы послушным и образцовым, как были в его хозяйстве образцовыми – мебель, автомобили, дача, одежда… И если сын не отвечал требованиям этой высококачественной образцовости, то отец не любил его. И выбросил бы, кабы это было бы можно. Но сын был не мебелью и не автомобилем, и выбросить или поменять его по человеческим законам было нельзя. И Женя чувствуя постоянное раздражение и недовольство отца, не имел желания исправиться в учебе, но только все больше и все сильнее ненавидел эти его поздние вечерние приезды с работы.

А потом отчуждение еще более усилилось.

Жене нравилась музыка, гитары, ударные инструменты.

Он репетировал со школьными товарищами, а отец…

А отец, если был дома, врывался в комнату и всех разгонял, крича, что с гитарами и с сережками в ушах ходят только гомосексуалисты и наркоманы, а что нормальные ребята – думают о будущем и готовятся в университет.

Впрочем, в университет Женя и так поступил.

И опять-таки… не на тот факультет, на который прочил его отец, а на тот, который Женя посчитал для себя более интересным.

В Питере у Богушов жила родственница. Двоюродная сестра отца – Лидия Сергеевна – дочка дедушкиного родного брата Сергея Александровича Богуша. Жене она приходилась двоюродной теткой. Жила Лидия Сергеевна на Пушкинской улице рядом с метро Площадь Восстания в коммунальной квартире.

Отец, посылая Евгения в Питер, полагал, что тот станет жить у тетки.

Но Женя сразу подал на факультете заявление с просьбой предоставить ему общежитие и к тете Лиде заходил лишь когда денег совсем не было, чтобы перехватить до перевода из дому или до стипендии.

Впрочем, стипендии у Жени во втором семестре первого курса не было, о чем он не стал сообщать домой в Краснокаменск, чтобы не вызвать тем взрыва отцовского негодования. А вот дефицит денег, образовавшийся по причине лишения стипендии, Женя компенсировал тем, что устроился диск-жокеем в один из клубов, что был неподалеку от общежития.

Досталось бы Жене на орехи, кабы узнал об этом отец!

А кабы еще узнал отец про марихуану? Да про некоторые иные шалости своего отпрыска?

Живя с родителями и вольно-невольно прислушиваясь к разговорами отца с матерью, да к разговорам старших, когда и его – младшего отпрыска Богушов приглашали посидеть с гостями за праздничным столом, Женя слыхал краем уха про то, что есть у папаши некие помощники, способные помогать во всякого рода щекотливых делах.

Женя даже видал главного из них – Брусилова, тот не раз приезжал к ним домой, привозил специалистов с аппаратурой, искал жучки, проверял сигнализацию…

Страшный человек. У Жени от его взгляда мурашки по спине бегали.

И в то утро, когда Женя проснулся на квартире у Славы… У Вячеслава Аркадьевича…

У Славы, который был теперь любовником Жени, первое, о чем Женя почему то подумал – это был Брусилов… Узнай отец об отношениях своего сына с Вячеславом Аркадьевичем, он непременно прислал бы сюда в Питер своего начальника безопасности. У папаши бы не заржавело.

Только вот вопрос, кого бы Брусилов порешил – Женьку или Вячеслава Аркадьевича?

Или обоих?

В детстве – спроси его вдруг в какой-либо критической ситуации – ну, скажем в плену у дикарей, – кого первым из вас убивать, тебя или друга твоего? Женька бы не задумываясь, ответил бы – друга первым убивайте. Настолько сильны в генах инстинкты самосохранения.

А теперь?

А теперь Женька так любил своего друга – своего умного, своего гениального Вячеслава Аркадьевича, что спроси его Брусилов – кого из вас первым укокошить – ответил бы… МЕНЯ.

А Слава – он такой классный, такой умный.

Вот вчера зашел в клубе разговор о Шнурове…

Ну и Слава всех раздолбал.

Когда мне говорят о Шнурове, – начал он, – когда наши склонные к истерии дамочки, закатывая глазки и заходясь в визге от восторга восклицают, ах, этот Шнуров, мне сразу приходит на ум анекдот про Петьку и Василия Ивановича.

Оба они попали после Гражданской войны в Париж, бедствовали там, голодали, и вот как-то какой-то генерал из иммигрантов посоветовал Петьке с Чапаевым, чтобы те с голоду не померли, обратиться к одному богатому чудаку, тот платит иногда русским иммигрантам – кто романс ему споет, кто стихи серебряного века задекламирует… Ну, почистили сапоги, надраили портупеи, пришли Петька с Василием Ивановичем приободренные. Заходят к этому чудаку, так мол и так, можем спеть казачью песню про Черного Ворона… Тот подумал и говорит, нет, мосье, про черного ворона мне не требуется, а вот поругаться пол-часа русским матом в темной комнате, за это готов денег отвалить.

Матом пол часа? – Переглянувшись изумились герои, – можем и подоле.

Сказано – сделано.

Развели их по комнатам, и давай каждый из них ругаться, – мать-перемать… Ни одного слова нормативной лексики за пол-часа. Сплошной десятиэтажный мат.

Выходят их своих комнат, чудаковатый мосье доволен, дает Василию Ивановичу пятьсот франков, а Петьке тысячу.

– Это почему же мне пятьсот, а Петьке тысячу? – возмутился Чапаев.

– А потому что ваше выступление шло только по радио, а выступление вашего товарища, демонстрировалось еще и по телевидению, – ответил чудаковатый мосье.

Каково!

Представь себе такую интродукцию, – медам и мёсье, сейчас перед вами выступит видный советский военачальник, он поделится с вами своими мнениями относительно политических процессов, которые сейчас происходят в Советской России… И после такого вступления включают запись… Я в рот… мать… бля…на фуй… и так далее…

А в конце так спокойно, – вы прослушали комментарии видного российского военачальника. И что самое главное – комментарии такого рода они носят совершенно универсальный характер и их можно ставить в эфир по любому поводу. По поводу того, что утонул подводный корабль, или по поводу того, что террористы взорвали школу или упал и разбился самолет… Вы сейчас услышите комментарии министра по поводу того, что вчера случилось… Мать… в рот… вас всех еб…бля…на фуй…

Вот и твой Шнуров.

А собственно, почему только твой?

Все смеялись.

И Женька громче всех хохотал.

Впрочем, тема русской интеллигенции была коньком Славы.

И Женька мог часами слушать и слушать, впитывая иронию и мудрость этого человека.

По возрасту – годящегося ему Женьке в отцы.

Но разве можно сравнивать Славу и папашу Игоря Александровича?

Тот – директор сраного строительного треста – сапог сапогом! И в четверть, и в одну восьмую того ума, что у Славы не имел никогда. Хоть и кичился всегда своим богатством. Нашел тоже чем кичиться!

Про Шнурова, как про феномен русской интеллигенции Слава мог часами рассуждать.

Начал с того, что ПУБЛИЧНО Ругался матом.

Был артистом этакого народного жанра.

А глянь-ка чем кончил?

Сидит восседает рядом с министром культуры.

Впрочем…То, что образ классического русского интеллигента, тщательно выписываемый в свое время режиссерами Александровым и Ко были на самом деле не Юнговским архетипом, а некой карикатурой, где профессор и академик представлялись этакими полу-карикатурными ебанько в своих вечных pence-neze и каких то совершенно нелепых камилавках, а их жены, преимущественно в исполнении великолепной Фаины Раневской – подавались как некие инфантильные полу-идиотки с неистрибимыми старорежимными замашками, выражавшимися, в основном, в этаком манЭрном произнесении советских неологизмов, типа "дЭтали", "диЭта" и тому подобное, так что вообще, глядя на эту лажу, на эти карикатуры, выдаваемые агитпропом за твердую монету архетипа, пролетариат должен был радоваться, до чего же эта ПРОСЛОЙКА смешна и нелепа! И нкто ведь не удосужился задуматься при этом, что если интеллигенция с такими ПРИВЕТАМИ в голове, то как вообще эти карикатурные ебанько-академики справляются с советской наукой?

Последним последователем Александрова и Ко был их достойный ученик – михаил Казаков с фильмом Покровские ворота, где в качестве образцово-показательного архетипичного интеллигентского придурка был выставлен ученый филолог в бесподобном исполнении артиста Равиковича. Вот уж где пролетариат в лице точильщика – гравера Саввы возрадовался, дорвавшись и до святая-святых интеллигентского блага – до его женки… Не даром тут вспоминается и та незамысловатая мечта черни, прекрасно выраженная в балалаечной частушке, исполненной Полиграфом Шариковым (арт. Толоконников) в телефильме Собачье Сердце…

А вот барышня идет – кожа белая – кожа белая – шуба ценная – если дашь чего – будешь целая…

Но времена той классовой зависти канули в лету.

И пришли другие, как правильно это заметил (тоже кстати – академик) Владимир Познер. И теперь, как показывает практика, тип интеллигента совсем не тот, какам его выставлял сталинский агитпроп.

На самом то деле – российский интеллигент – не падает в обморок от прочитанного на заборе великого русского слова из трех букв… и кстати говоря, американизация общества уже настолько вытеснила не только русское ОЙ, заменив его на ВАУ и У-УПС, что и слово на букву Х уже редко где встретишь – и даже в лифтах, где провожая вечером девушку, раньше можно было точно узнать о ее нравственном облике, прочитав например графити типа – Наташа – б…, то теперь, кроме бесчисленных рэп-зон, хард-кор-зон и прочей белиберды на латиннице – и не прочитаешь!

Так вот, настоящее, реальное, не картонно-деланное лицо российского интеллигента – проявилось теперь на канале НТВ в программе "В нашу гавань заходили корабли", где кстати говоря – действительно собирается практически весь цвет столиченой как теперь принято говорить – креативной – интеллигенции. И что?

А то, что на самом деле – она (интеллигенция) – эстетствует не наигрывая на клавикордах пассажи из Шумана или Шопена, а распевая матерные частушки. Вот в чем оказывается – отттяг русской интеллигенции!

Столичная интеллигенция теперь с большим удовольствием поет не романсы Булахова, а вместо "Утра туманного – утра седого", забацывает под блатную восьмерочку на гитарке – куплет про то, что мол "мама – я доктора люблю, мама – я за доктора пойду – доктор делает аборты – отправляет на курорты – мама, я за доктора пойду"…

Но, дорогой многоуважаемый читатель!

Автор этих заметок СОВЕРШЕННЕЙШИМ образом не собирается выступать с критикой современных нравов.

Цель этих заметок иная.

И она в том, чтобы отметить необычайную прозорливость Владимира Вольфовича Жириновского, который намедни закатил матерное выступление по всем каналам нашего Ти-Ви. И результат такого выступления будет совсем не тот, какой ему прочат комментаторы из умных аналитических программ.

Владимир Вольфович однажды уже удивил и поразил нашу демократическую общественность, когда восемь лет тому назад его партия В ПРЯМОМ ЭФИРЕ ночи выборов – победила в большинстве российских регионов, оставив далеко позади самые, казалось бы демократически – вожделенные партии.

И теперь, делая разухабисто – пьяное матерное выступление услужливо показанное по ТНТ и НТВ – умный Жириновский бьет не на рейтинг от МАРГИНАЛОВ, а именно на рейтинг от… ИН-ТЕЛ-ЛИ-ГЕН-ЦИИ…

Ведь на самом то деле – именно интеллигенция подспудно, подсознательно и хочет такого матерного оттяга, де ты – Буш – объевшийся груш – ни хрена не получишь от России, и в Ираке тебя ждет полная жопа огурцов! И пьяная выходка Владимира Вольфовича – это куда как более тонкий и еще более умный ход, чем книжка про омовение русских сапог в Индийском океане. Ведь та самая интеллигенточка, которая распевает про то, как МАМА, я повара люблю – повар делает котлеты – хреном режет венегреты – мама я повора люблю – та же самая интеллигенточка, что подпевает передаче "В нашу гавань заходили корабли" – она же сердцем и проголосует за лихого матерщинника Жириновского, а не за этих с кислыми рожами!

Так что, в самую точку Вольфович попал – в самую десятку!

Я за то люблю Ивана – что головушка кудрява!

И российская интеллигенция подсознательно ПОТЯНЕТСЯ к реально родному, а не приписываемому ей авторами дутых архетипов.

Так что, с удачным ПИ-АРОМ, вас, Владимир Вольфович!

Больше мата в эфире – больше интеллигентов за вас проголосуют на осенних выборах.

Спроси Женьку, почему он поддался на то, чтобы стать любовником Славы?

Женька бы теперь ответил – а с ним интересно…

Со Славой было всегда интересно.

Он вещал, как твоё телевидение, канал "Культура".

– Вот в Филармонии мужчина спрашивает соседа, извините, не вы сказали, е.. твою м..ть? Сосед в возмущении отвечает, мол что вы, нет, не говорил! Тогда мужчина другого соседа спрашивает, не вы ли сказали е… твою м..ть? Тот в свою очередь, да вы что, как можно, да никогда! Тогда мужчина вздохнул недоуменно и сказал, – наверное, музыка навеяла…

Парадоксальный ум Славы просто завораживал. Его остроумие будоражило. И не одного Женечку, но и всех, кто бывал на вечеринках в гостеприимной холостяцкой берлоге доцента Вячеслава Аркадьевича Машкова. Со Славой они познакомились на Новый год. Про Славу и старшекурсники рассказывали, что он такой вот чудак – любит молодежь, любит приглашать группы, где ведет семинары к себе домой, устраивая бедным студентам обжорные пиры с деликатесами и дорогими напитками.

И конечно же говорили, что Вячеслав Аркадьевич не совсем традиционен в выборе… в смысле… в смысле, что он – педераст.

Женьке было все равно. А может, и не все равно.

Ему было интересно.

Ум.

Его будоражил Славин ум.

– Вот и еще один год пролетел, Женечка,

И какие мотивы навевает нам декабрьская метелица?

Про то, что история в общем не любит и не терпит пустых пророчеств.

Ведь еще живо и вопреки усилиям наших вождей из бывшего КГБ не совсем еще вымерло то поколение, которое ежедневно на протяжении десятилетий по единственному тогда радиоканалу слушало непреходящий – и вечный супер-хит партийной поп-топ десятки перманентно-горячих хитов про то, как "день за днем идут года, зори новых поколений, но никто и никогда не забудет имя Ленин…".

Так вот – забыли уже. Хоть и пророчили нам, что НИКТО И НИКОГДА. И день за днем снова идут года, и теперь уже не один канал на кухонной радиоточке вещает, а целый набор – шуба-дуба, упс-вау, а я все летала, а я все мечтала-ла-ла, упс-гоп-ца-ца, владимирский централ-ветер северный… И новое поколение уже незаметно подросло, то которое не ассоциирует своего счастливого детства с именем любимого дедушки Ленина.

Так что, не обещай Жека, деве юной любови вечной на земле, не строй тысячелетних рейхов и не клянись, что никто и никогда кого- то там не забудет, пусть даже и вечно живого.

Вечного вообще ничего нет.

Вечны только Кобзон и Алла Пугачева, которые и при Леониде Ильиче, и при Юрии Владимировиче, и при Константине Устиновиче, и при Михал Сергеиче, и при Борисе Николаевиче, и при… вобщем еще не одного президента переживут – вот увидишь!

А вообще, следует отметить некоторые наметившиеся тенденции:

Так в газетах и ТВ перестали уже вспоминать недавно еще популярные цитатки, ставшие у неких журналистов не просто набором штампов, а неким гоном публицистической фанеры…

Это такие еще недавно звонко-устойчивые словосочетания как:

Намбер уан – На переправе коней не меняют Набер ту – Горе родившимся в эпоху перемен Намбер труа – Хочется не то конституции не то севрюжины с хреном…

И о чем же говорят такие лексические самоограничения? Ведь среднестатистической полуобразованной журналюге только дай подсесть на звонкой цитате, он ее будет тереть покуда не сотрет, как хиппи старый левис…

А такая лексическая диета говорит о том, что по мнению журналистов, мы значитца:

Переправу – проскочили

Перемены закончились (и начался застой) Конституция (жизнь по-закону), равно как и севрюжина – стали достоянием очень узкого круга людей.

Ну, про коней на переправе – можно еще поизголяться, что мол последнего коня в пальто мы сменили тоже как раз под Новый год… Если конкретный Новый год и аллегорическая переправа вообще как то соотносятся и коррелируют.

А про перемены и застой…

Вот возвращаясь к изначальной теме относительно вечно-живого вождя, грешившего тем, что любил пролетариат сейчас такой половой ориентацией трудно кого удивить, Ленин рабочих любил, а Борис Моисеев – франко-испанских шансонье, Так вот, семидесятилетнее вдалбливание на уровне этакого зомбирования поколению вуду – когда на каждом брандмауэре писали, что Ленин жив – подсознательно перекочевало в контркультуру ранней горбачевской перестройки, когда юные бунтари в косухах, стали сами писать на заборе то же самое, только… про Витю Цоя… Это к тому, что второй из этих вечно живых, будучи ярым противником того застойного болота в котором росло и загнивало поколение танцевавших под Смоков, Аббу и Бони-Эм, призывал к ПЕ-РЕ-МЕ-НАМ. И не дождавшись, трагически, как и положено истинному герою – погиб.

Потом, как мы все помним, были и переправы с конями в пальто, и времена перемен, в которые по несчетно цитируемому Конфуцию – не дай Бог никому!

А потом и Конституцию приняли (и не одну, включая Башкирскую, Татарскую и Ямало-Ненецкую), и севрюжины с хреном похавали…

И с чем теперь сидим?

В преддверье Нового 2006 -го?

А если следовать логике, что переправу проскочили и коня в пальто поменяли – то значит въехали в период стабилизации. Или, как в годы моей пионерской юности это называли – эпоху построения РАЗВИТОГО изма. Только раньше это был изм иной общественно экономической формации. Но смысл застоя от этого не меняется.

При Брежневе боролись с целым набором измов, привлекая к этому родные органы (без которых, ну просто – никуда), и при новом – рыночном способе регулирования экономики, тоже борются с измом – и тоже при помощи тех же любимых органов.

Только тогда – в эпоху построения развитого изма – боролись с империализьмом и милитаризьмом, а теперь. Переехав переправу и сменив одного коня в пальто на другого – борются с медждународным терроризьмом…

Вобщем, налицо все симптомы застоя и стагнации, однако.

На заборе скоро следует ожидать появления новых фигурантов относительно ВЕЧНОЙ ЖИЗНИ, а нам – татарам, как выяснилось, все равно в какое время жить – что застоя, что перемен – не один ли хрен!

Что пулемет – что водка!

Цой – жив.

Ленин – в мавзолее.

Кутузов в треуголочке.

Чапаев в бурке.

Петька – в дурке.

А мы…

И, разумеется – долой международный терроризм!

А потом напились, нюхнули кокса…