Игра в голос по-курайски

Лексутов Сергей

 

Пролог

Легенда о Мурзе (великом)

 

— Повелитель! Я обращаюсь к твоему милосердию от имени несчастного и гонимого племени манприсов! Выслушай меня!

— Ну, хорошо… — скучающе зевнул Мурза, могучий повелитель племен наездников крылатых коней. — Говори.

Он брезгливо смотрел на униженно склонившегося у входа давно не бритого, не стриженного и нечесаного человека в грязных лохмотьях.

— Повелитель! — воскликнул тот, получив милостивое разрешение говорить. — Наши кони чахнут и хиреют от бескормицы. У них выпадают хвосты и гривы, иссыхают и отваливаются крылья. Уступи нам хоть малую часть своих пастбищ. Мы отплатим своей верностью Великим Идеалам…

— Что мне с вашей верностью делать? — пренебрежительно бросил Мурза. — Как у тебя еще язык поворачивается, говорить о Великих Идеалах? У кого — идеалы? У тебя, что ли? — Мурза скривил губы в брезгливой усмешке. — Ну, пущу я вас на свои пастбища, будете вы закармливать своих коней. А толку что? На что они годятся, ваши клячи? Жрать, да жиреть… А где будут кормиться кони, верных мне племен? Которые доказали свою верность, не то что вы…

— О, повелитель! Но ты же сам говорил, что никому не тесно на пастбищах. И в то же время никого не пускаешь на свои пастбища. Они ведь так обширны, что могут прокормить всех.

— Моих личных пастбищ нет, и никогда не было, — мрачно проворчал Мурза. — Ты нагло лжешь.

— Но, повелитель, твои люди просто не пускают нас пасти коней…

— Это тоже ложь. Моих людей нет. Каждый человек может принадлежать только самому себе. Ты пришел, и просишь. А ты сам, что ты сделал для приближения к Великой Цели? Молчишь! Тебе нечего сказать! Ты не можешь постичь Великую Цель! Потому что не можешь Знать… А знать ты не можешь… А что касается коней… Хороший конь всегда найдет себе пропитание.

Проситель что-то еще хотел сказать, но тут раб внес огромное блюдо вареных в меду баклажанов. Поставив его перед Мурзой, уполз на брюхе. Мурза плотоядно облизнулся, выбрал самый большой баклажан и жадно проглотил его, почти не жуя. Проситель нечаянно сглотнул голодную слюну. Заметив это, Мурза выбрал самый маленький баклажан и бросил его оборванцу. Тот, даже не попытавшись поймать подачку, гордо выпрямился:

— Манприсы не едят баклажанов! — выговорил высокомерно.

Мурза, изумленный не столько дерзостью наглого манприса, сколько тем, что можно не есть этих божественных плодов, застыл с разинутым ртом, забыв сунуть туда свое любимое лакомство. Придя в себя, он начал медленно подниматься, одновременно нашаривая плеть. Его мощный живот грозно навис над манприсом. Кое-как обретя дар речи, Мурза прошептал:

— А что же еще можно есть?

Но наглый оборванец не испугался. Побледнев, он положил руку на рукоятку ятагана. Мурза знал остроту ятаганов манприсов, и решил не связываться. Не пришло еще время разделаться с этим строптивым племенем. Сделав вид, будто ему просто не хочется пачкать плеть о наглеца, он надменно выпрямился, брезгливо покривился, бросил:

— Пошел вон! Уноси ноги, пока я добрый…

Слегка поклонившись, из-за врожденной учтивости, манприс вышел из юрты.

Снаружи его ждала Принцесса, своенравная и непослушная дочь Шахини, давно влюбленная во всеми гонимого, но, тем не менее, благородного предводителя племени манприсов.

— Ну что, бесполезно?.. — сочувственно спросила она.

В ответ вождь длинно и замысловато выругался. В ругательстве упоминались имена, по крайней мере, дюжины представителей философских учений разных направлений.

Принцесса испуганно съежилась. Боялась она не за себя.

— Свет жизни моей, — тихонько попросила она, — не надо так громко. У Мурзы везде есть уши…

— Плевать я хотел в его уши! — зло выговорил манприс. — Договориться мирно не удалось, он сам выбрал войну. Житья не стало от этих проклятых маприсов! Ладно бы не пускали на пастбища, но ведь даже подстричься и побриться негде. Все цирюльники заняты завивкой грив и хвостов их коней. Каждый день они бегают к цирюльникам проверять шаблоном стрижку крыльев… — манприс сжал кулак и энергично взмахнул им. — Террор! Только террор! Вот последнее средство отчаявшихся. Я объявляю террор Мурзе и его приспешникам! Дай мне чулок, мне нужно замаскироваться. Террор все же не открытое сражение…

— У меня колготки… — робко пискнула Принцесса.

— Давай! — грозно потребовал манприс. — Впрочем…

Он наклонился, нежно взял Принцессу за изящную ножку, снял туфельку и, стянув с прекрасной ножки чулок на две четверти, отхватил его коротким взмахом своего ятагана. Надев туфельку обратно на ногу, он направился к ближайшему киоску. Купил на последние гроши знаменитое творение Мурзы, ставшее бестселлером, — "Тысяча блюд их баклажанов", — вырвал титульный лист, книгу швырнул в кучу гниющих баклажанных очисток, спугнув стайку начинающих поприсов, рывшихся в отбросах. Ворча под нос: — Я честный и благородный манприс, а потому без объявления, войну начать не могу… — он направился к черному ходу юрты Мурзы.

Задержавшись на минуту у двери, обрубил ятаганом углы у титульного листа, превратив его в грубое подобие круга, затем натянул на голову обрезок колготок Принцессы. От этого его благородное лицо превратилось в жуткую маску. После чего, манприс решительно шагнул в дверь.

Он оказался на кухне. Над очагом висел громадный котел, в котором варился плов из баклажанов. Повара суетились возле огромной кучи свежих баклажанов, сваленных прямо на полу.

Опять Мурза готовит пир для своих приспешников… — отметил манприс.

Он грозно взмахнул ятаганом. Повара побросали ножи и попрятались в пустые котлы. Один со страху нырнул в чан с маринованными баклажанами. Оттуда послышалось громкое бульканье. "Как бы не утонул…" — сочувственно подумал манприс. Но спасать повара было некогда, надо было выполнять то, зачем он сюда пришел. Набирая на палец жирную сажу со дна котла, манприс зачернил обратную сторону бумажного круга, а на той стороне, где было начертано божественное имя Мурзы, для вящей ясности пальцем вывел: "Черная метка". Прихватив кухонный нож, он направился в покои Мурзы. Перешагнув через любимого пса Мурзы и Брык-Пашу, спавших в обнимку на коврике перед дверью, манприс вошел в покои.

Мурза как раз доел последний баклажан с блюда. Увидев жуткого посетителя, он рыгнул от изумления.

— Добрый день, уважаемый, — вежливо поздоровался манприс и пригвоздил кухонным ножом к косяку двери "черную метку". Вежливо кивнул: — До свидания… — и вышел вон.

Мурза несколько минут ошеломленно, не веря глазам своим, смотрел на "черную метку".

— Какая наглость… — наконец вымолвил он. Вскочив, он подбежал к двери, и тут разглядел, что это титульный лист его бессмертного творения. — О, Аллах! Какое варварство… — прошептал он побелевшими губами.

Главное достоинство истинного повелителя, это умение быстро брать себя в руки. Мурза вернулся на свое место, хлопнул в ладоши. Сейчас же, на ходу протирая заспанные глаза, вбежал Брык-Паша, вождь племени поприсов, и предводитель личной "Черной сотни" Мурзы.

— Что угодно повелителю? — брыкнувшись плашмя на пол, спросил он.

— Мне угодно знать, что это такое? — грозно колыхнув могучим животом, вопросил Мурза, протягивая в сторону двери указующий перст.

Не понимая, в чем дело, Брык-Паша поглядел на дверь, чуть не вывихнув при этом шею и, не сразу осознав весь ужас происшедшего, спокойно произнес:

— Черная метка…

— Я сам вижу, что не баклажан! Свирепо рявкнул Мурза

Предводитель "Черной сотни" с плачем пополз к Мурзе, вопя:

— Солнцеподобный! Клянусь, я отолью самое тяжелое слово… Я отолью слово самого большого калибра… Я убью его!

— Разумеется, ты убьешь его, — мгновенно успокоившись, милостиво произнес Мурза. — Иначе ты не будешь есть мои баклажаны из моего котла. Ты до конца жизни будешь кормиться сам, и кормить своего коня отбросами с моей кухни. Ты, конечно, знаешь, чья это работа?

— Не знаю, о, повелитель! Но я все равно убью его!

— Убей, убей… Только не промахнись, — уже благодушно проговорил Мурза. — Ты не хуже меня знаешь, как опасен раненый манприс.

— Так это его работа?!

— Больше некому. Хоть он и явился замаскированным женским чулком. Однако… — раздумчиво протяну Мурза, — еще не было случая, чтобы манприсы прятали свои лица. Чем мы и пользовались… Тем более это опасно, коли они переняли наши обычаи. — Мурза помолчал, пытаясь вспомнить, на ком он видел чулки с таким необычным, изящным узором, не вспомнив, продолжал: — Ты все же убей его на всякий случай. Ты знаешь, что получится, если он завоюет влияние, если к нему примкнут некоторые безответственные, так называемые, честные масы?

— Я знаю, знаю… О, повелитель!

— Пятка зачесалась, — зевнул Мурза.

Брык-Паша благоговейно снял с ноги повелителя туфлю, и принялся осторожно чесать его пятку. Подчиняясь высокому порыву души, перестал чесать, и начал с остервенением вылизывать ее. Вскоре давно не мытая пятка, зарозовела первозданной чистотой.

— Не эта… — слегка раздражаясь, проворчал Мурза.

Брык-Паша поспешно снял вторую туфлю, и с удвоенным рвением вылизал другую пятку.

Мурза постепенно обретал свое обычное спокойствие. Есть, есть еще люди, беззаветно преданные Великим Идеалам охраны чистоты и высоты Благородной Цели. Они не позволят захлестнуть ее мутным волнам посягательств всяких манприсов и тяготеющих к ним некоторых безответственных масов.

Вечером, после пира, окончательно обретший былое равновесие духа Мурза возлежал на своих пуховых подушках и размышлял о совершенно нетерпимом положении, сложившемся на некоторых пастбищах. О том была и его вступительная речь на пиру. Встретили ее восторженно, но никто не предложил конкретных мер для исправления положения. А дальше терпеть никак нельзя. Не в меру расплодившиеся зайцы, окончательно затерроризировали волков. Надо было как-то спасать несчастных хищников. Но, как?..

Вдруг медленно, без обычного скрипа, отворилась дверь, и вошли двое. Лица их скрывались под капроновыми чулками.

На ком же я видел эти чулки? — тоскливо подумал Мурза. Он уже понял — это конец.

Железные руки схватили его, перевернули, сложили пополам, поставили на четвереньки, грубо сорвали шаровары. Он ощутил, как в анальное отверстие туго входит что-то большое и холодное…

— Что это? — в ужасе прошептал он.

— Баклажан, — лаконично бросил один из террористов, связывая ему руки его же шароварами.

— А-а… — несколько успокоено протянул Мурза.

Воспользовавшись этим, один из террористов сунул ему в рот сушеный баклажан. После чего Мурзу вновь посадили на подушки.

Молчаливый террорист, который был пониже ростом, зажег спичку, закурил кальян, и той же спичкой поджег фитиль, тянущийся куда-то под Мурзу. Затянувшись ароматным дымом, он глумливо захохотал и пошел к выходу. За ним потянулся второй. Уже в дверях он кровожадно бросил через плечо:

— Я заставлю тебя видеть звезды!

Огонь деловито бежал по фитилю к объемистой заднице Мурзы, а он, не смея двинуться, заворожено глядел на него. Наконец сообразил:

— Так это не баклажан?! Это бомба!

Но было уже поздно. Огонек нырнул под зад, послышалось адское шипение, потом ужасающий грохот, и несчастный властитель, пробив головой крышу юрты, взвился ввысь. Земля провалилась вниз, вокруг распахнулась бескрайняя, бездонная, полная света и ветра пустыня неба. Несмотря на свет, вокруг Мурзы величественно и гордо засияли звезды. Их лучи слепили, кололи глаза, тело, мозг, будили неведомые желания. Вдруг Мурза ощутил никогда раньше не испытанную тягу к полету:

— Как, без высочайшего повеления Центрального Султаната?! — в ужасе прошептал он, проглотив кляп от изумления.

Он всегда считал, что затмевает звезды своим сиянием. Но звезды вокруг сияли нагло и заносчиво, не обращая на него никакого внимания. Он посмотрел вниз, и ужас его дошел до предела. На земле он не смог разглядеть своей юрты. На бескрайних пастбищах стояло множество юрт, и, наверное, его юрта была всего лишь одной из многих, но не самой большой. И тогда он принялся бороться с просыпающейся тягой к полету. Еле-еле ему удалось с ней справиться. Вскоре он неподвижно повис в небе, а потом все быстрее и быстрее начал опускаться вниз. Наконец он увидел под собой юрту, и с облегчением пробив крышу, низринулся на чье-то мягкое ложе.

Не успел он опомниться, как услышал рассерженный голос Шахини:

— Как посмел ты, о червь земной, летать без высочайшего повеления? Как посмел ты свалиться на мое ложе, да еще в таком виде?

Мурза, барахтаясь среди мягких подушек, запричитал:

— О, повелительница! Пощади! Не по своей воле поднялся я в небо. Проклятые террористы отправили меня в полет… Страшно… Как страшно там, в небе! Защити, великая!.. — он заплакал.

Шахиня, смилостивившись, схватила его, посадила к себе на колени, развязала шаровары, вытерла нос подолом своего роскошного халата и, поглаживая, баюкая, быстро успокоила. Когда Мурза перестал всхлипывать, она взяла с золотого блюда большой баклажан, сунула в рот Мурзе:

— Скушай, мой хороший, маринованный баклажанчик и успокойся…

Давясь, Мурза жадно прожевал баклажан, и все еще изредка всхлипывая, начал рассказывать:

— А что он видел, тот наглый манприс, в пустыне этой без дна и края? Зачем такие, смущают души своей любовью к полетам в небо? Что им там ясно? Зачем он бомбу, в мой зад засунув, в полет отправил меня недолгий? Рожденный ползать, летать не может! Забыв об этом, во мне хотел он к полетам тягу пробудить…

Теперь я знаю, в чем прелесть, полетов в небо! Она — в падении!.. Смешны манприсы! Земли не зная, на ней тоскуя, они стремятся высоко в небо, и ищут жизни в пустыне знойной! Там только пусто. Там много света, но нет там пищи и нет опоры живому телу. Зачем же гордость? Зачем укоры? Затем чтоб ею прикрыть безумство своих желаний, и скрыть за ними свою негодность для дела жизни! Смешные люди!.. Но не обманут меня их речи. Я сам все знаю! Я — видел небо… Взлетал в него я, его измерил, познал паденье, но не разбился, а только крепче в себя я верю. Пусть те, кто землю любить не могут, живут обманом. Я знаю правду. И их призывам я не поверю. Земли творенье — землей живу я, — и Мурза поудобнее устроился на коленях Шахини, гордясь собою.

— Бедный, бедный Мурзик! Воскликнула Шахиня. — Сколько же ты вынес от жестокости проклятых террористов. Ну, ничего, мы выделим тебе путевочку к последнему, самому теплому, морю из фонда помощи нуждающимся властителям. Отдохнешь, наберешься сил, — она ловко надела на Мурзу его помятые шаровары, взяла с блюда еще один баклажан. — На, скушай еще баклажанчик… Бедненький…

Мурза торопливо зачмокал губами, прожевывая лакомство.

Вернувшись к себе, он понял, почему террористы захватили его врасплох; его любимый верный пес спал, опоенный кумысом от бешеной кобылы, а петли двери были смазаны баклажанным маслом.

— Бедный, бедный песик! — воскликнул Мурза. — Надо завтра же отправить тебя на лечение антибешкумысный диспансер…

Пройдя в покои, он улегся на свое место. Через дыру в крыше нахально заглядывали звезды. Чтобы не видеть их, Мурза перевернулся на живот, и задумался о Шахине…

Повелителем, бесспорно, сейчас всеми признан он, Мурза, но Шахиня… Да, она Шахиня — и этим все сказано. Когда был Шах, Мурза его в грош не ставил. Все властители, как властители, а этот, вместо того, чтобы железной рукой готовить дикие племена наездников крылатых коней к достижению Великой Цели, каждый день взбирался на курган, под которым покоится прах древних повелителей свободных племен наездников крылатых коней, и подолгу с тоской смотрел в небо. Уму непостижимо! Но он изредка пускал на свои пастбища коней манприсов! Потом он вздумал реформаторствовать. Вычислил какой-то головоломный профиль конского крыла, который позволял, при тех же размерах крыльев, лететь. Свои вычисления послал в Центральный Султанат, но ответ пришел из Шахнадзора. Он гласил: отныне и до конца отведенного ему срока властвования, Шаху предписывалось прекратить занятия чепухой, а серьезно заняться подготовкой племен, вверенных ему, к достижению Великой Цели. Полет же целью не является, а является лишь средством. И никто не позволит ему разбазаривать народные средства. А коней следует использовать для удобрения народной почвы для процветания.

После всех этих передряг Шах совсем сник, устранился от управления, и лишь торчал с утра до вечера на кургане. Мурза воспользовался бездеятельностью Шаха, и принялся забирать в свои руки нити власти. Шахиня ему не мешала, но после обнаружилось, что к каждой ниточке Мурзы крепко привязана ниточка Шахини. И сам он опутан невидимыми ниточками невидимой власти.

Однажды Шах исчез. Шахиня всем говорила, что он отправился в "творческое странствие", и, казалось, не очень-то горевала без него. Однако злые языки поговаривали, что он сбежал с заезжей одалиской. Потом утверждали, что кто-то видел его на берегах последнего, самого теплого моря, в обществе гастролирующей султанши. А Мурза, пользуясь отсутствием Шаха, окончательно обсиделся на его троне. Только Шахиню Мурза боялся. Он доподлинно знал, что у нее есть свои люди не только в Центральном Султанате, но и в Шахнадзоре. Имея такие связи, что ей стоило вернуть беглого Шаха? Если не возвращает, значит, что-то замышляет. Мурза был более чем уверен, что стоит пошевелить Шахине изящным пальчиком, и от него, могучего повелителя маприсов, покорных поприсов, и, в какой-то степени, пока покорных манприсов, останется кучка праха.

Лежа на берегу последнего моря в обществе таких же, как и он повелителей с истощенной нервной системой, Мурза размышлял: — Как хорошо, что террористы остались далеко, а потому вдвойне приятно понежиться в безопасности на теплом песочке среди равных, никем не повелевая, но помня, что далеко-далеко, за горами и лесами, остались обожающие своего повелителя, любимые его рабы…"

Он не сразу сообразил, что чьи-то тени пали на него. А когда понял, было поздно. Над ним стояли двое террористов. Он их сразу узнал, несмотря на то, что лица их скрывались под дремучими бородами и усами.

"Накладные…" — догадался Мурза. Потому что на одном из террористов был женский купальник мини-мини бикини. Этот террорист к тому же курил знакомый кальян.

Звать на помощь Мурза посчитал ниже своего достоинства. Да и как посмеют проклятые террористы измываться над ним на пляже, где загорают сотни властителей?

Однако террористы посмели. Тот, что был выше ростом, ухватил Мурзу за руки, а второй, скинув с плеча большой мешок, вытряхнул из него на песок пару крыльев. Оказавшись на свободе, крылья затрепетали в предчувствии полета. Террорист в бикини, попыхивая Мурзе в лицо дымом из кальяна, принялся толстой веревкой жестоко прикручивать к рукам Мурзы крылья.

— Только не это… Побойтесь Бога, проклятые гяуры. Лучше убейте… Я отдам все пастбища, только не надо крыльев…

— Я не верю тебе, — прошипел террорист, изо всех сил затягивая узлы.

Мурза совсем рядом увидел кальян, и ему показалось, что где-то он его видел раньше, еще задолго до «знакомства» с террористами. Где? Воспоминание вот-вот готово было озарить его ум, но тут он почувствовал, что его ставят на четвереньки.

"Неужели опять бомба?.." — с ужасом подумал он.

Повелители, лежавшие рядом на песке; эти всякие короли, цари, шахи, султаны, простые диктаторы, и прочая шушера, как один отвернулись, сделав вид, будто ничего не происходит. Видимо они посчитали, что Мурзой занялись агенты Шахнадзора. Да теперь Мурза бы и сам ни за что не позвал на помощь. Из-за кальяна. Ведь он видел его в таком месте, что не стоило поднимать шум. Надо самому потихоньку все уладить… Додумать мысль ему помешал чудовищной силы пинок в зад. Взмывая в небо, он услышал, как разом взревели все громкоговорители пляжа, до сих пор убаюкивавшие повелителей нежной тихой музыкой. Над пляжем и последним морем загремела бравурная фраза: — "Ор-рлята учатся летать!!! Им салюту-у-ует шу-ум прибо-оя…" Мурза с такой скоростью уносился в голубую даль над морем, что конец второй фразы невесомо замер вдали.

Мурза подумал, что если упадет в воду, крылья намокнут и утянут его в пучину. Тогда он неумело взмахнул ими. Раз… Другой… И начал реять над морем, поскольку не смог сразу сориентироваться, куда лететь. "А как это истолкуют властители, загорающие на пляже? — вдруг пронзила его паническая мысль. — Если он приземлится и попросит их отвязать крылья, поверят ли они его объяснениям, что не по своей воле он летал?"

Вдруг, словно раскаленным протазаном, мозг Мурзы пронзила мысль: — "Почему, почему динамики пляжа взревели этой странной фразой? Орлята учатся летать? Неужели это первая Весть?! Проспал, продремал на песочке важное веяние!" Тут он окончательно вспомнил, где видел кальян, который курил террорист в мини-мини бикини, а видел он его, как раз, в юрте Шахини! И принадлежал кальян самому Шаху! Так кто же этот террорист, неужели сам Шах?! Так вот в чем замысел Шахини: отослать его, Мурзу, к последнему морю, дискредитировать провокационным полетом на глазах сотен властителей, а потом захватить власть! Надо лететь к Шахине, надо попытаться договориться, надо что-то делать…

И вот над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между тучами и морем в страхе мечется Мурза. Ветер воет… Гром грохочет…

Буря! Неужели грянет буря?!

Шахиня приподнялась на ложе, и сразу поняла, что ее разбудило. На подоконнике, нахохлившись, и слабыми движениями пытаясь поудобнее уложить потрепанные крылья, сидел Мурза, и с тоской смотрел на Шахиню. "Вот, — думал он, — пока я отсутствовал, даже моего любимого верного пса прибрала к рукам…"

На коврике у ложа Шахини лежал любимый верный пес Мурзы. Он был тщательно расчесан, а на хвосте красовался пышный яркий бант из алой ленты.

Увидев, что Шахиня проснулась, пес лениво гавкнул и опустил лоснящуюся от сытости морду на отмытые до блеска лапы с подстриженными и наманикюренными когтями.

— Ты опять посмел летать, дерзкий червь, без высочайшего повеления Центрального Султаната?! — вскричала Шахиня.

— Я не виноват! — моляще возопил Мурза. — Это все они, прахоподобные выродки — террористы — чудовищным пинком в зад, бросили меня в принудительный полет. О, богоподобная, отвяжи меня ради бога, от этих проклятых крыльев! Я летел к тебе, я торопился… Я вынужден был воровать с чужих полей всякую гадость и ею питаться. Я ел кабачки! Я даже ел кукурузу! Лишь бы поскорее увидеть тебя…

— А на что ты мне нужен? — проворчала Шахиня под нос. — В роли Мурзы ты меня больше устраиваешь, особенно если находишься подальше…

Поколебавшись, она поднялась с ложа, в руке ее сверкнул острый, с узким лезвием, кинжал. Подбежав к Мурзе, она задумчиво повертела кинжалом у его носа. Отточенное лезвие остро блеснуло Мурзе в зрачки. Смерть, злорадно ухмыльнувшись, дунула ему в лицо. Не выдержав, Мурза опустил веки. Да, Шахине надо быть дурой, чтобы не воспользоваться благоприятным моментом. Улики налицо, привязаны к рукам Мурзы. Ей даже не придется ничего объяснять в Шахнадзоре.

Но Шахиня смилостивилась. Кинжал полоснул по веревкам, и крылья, затрепетав последней судорогой жизни, упали на подоконник. Брезгливо, лезвием кинжала, Шахиня спихнула их на улицу. Обернувшись к псу, повелительно скомандовала:

— Фасс!

Глухо заурчав, пес ринулся в окно. Бант зацепился за шпингалет рамы, распустился, и лента осталась висеть, чуть колеблемая легким ночным ветерком. Шахиня взяла ленту, задумчиво произнесла, глядя в темноту за окном, откуда слышалось чавканье и плотоядное урчание жрущего пса:

— Хороший, ласковый песик…

— Да уж, ласковый… — проворчал Мурза, разминая затекшие руки.

— Чем ты кормил его, недостойный рабов своих, властитель?

— Баклажанами. Чем же еще? — пожал плечами Мурза.

— Болван! Хороших псов нельзя кормить баклажанами. И уж тем более, позволять своим приспешникам спаивать кумысом от бешеной кобылы. Проваливай в свою юрту.

— О, богоподобная! Дозволь мне до утра побыть в твоей юрте. Я опасаюсь, что проклятые террористы снова замышляют акт вандализма по отношению ко мне.

— Терпи. Тебе оказано высокое доверие готовить дикие племена к достижению Великой Цели. Что ж, смирись, если тебя настигнет смерть от рук невежественных террористов. Будь готов принять венец мученика… И потом, тебе нельзя оставаться в моих покоях, это могу неправильно понять.

— Повелительница помыслов моих! — Мурза рухнул на колени. — Ты давно занимаешь все мои мысли, ты давно предмет моих мечтаний! Давай вместе готовить неразумные племена к постижению Великой Цели…

— Дерзкий червь! — рассержено воскликнула Шахиня. — Как ты только додумался до такого?! Неужели ты допускаешь мысль, что я откажусь от высокого имени — Шахиня, и пожелаю назваться Мурзиней?!

— Да нет, я надеюсь, ты поделишься со мной своим именем… — робко пробормотал Мурза.

Но Шахиня не слушала, она разбушевалась не на шутку:

— Ты заслуживаешь, чтобы тебя посадили на кол!

Мурза понял, что не вовремя предложил Шахине соединиться с ним, и перетрусил. Но исправить положение было уже невозможно. Осознав, что последний шанс его оказался призрачным, лишь плодом его воображения, он закрыл глаза и приготовился к смерти. Да, это она, она сама решила устранить его руками каких-то террористов!

Но Шахиня вновь смилостивилась.

— Встань, — мягко произнесла она. — Ты должен до конца исполнить свой долг. А в утешение, вот тебе от меня подарочек, — и она повязала на шее Мурзы бантом ленту, бывшую на хвосте пса.

Сердце Мурзы преисполнилось гордости и надежды, что он еще поживет, повластвует, и он смело направился к выходу. Навстречу ему попался пес. Он вкусно облизывался, тряс башкой, пытаясь вытряхнуть пух от крыльев, набившийся в ноздри. Не обратив на Мурзу ни малейшего внимания, прошествовал к ложу Шахини и растянулся на коврике.

Шахиня ласково пропела вслед Мурзе:

— Я решила забрать себе твоего песика после излечения в антибешкумысном диспансере. Ты не возражаешь?

Мурза низко склонился, в знак того, что не возражает, и, пятясь задом, выбрался из покоев. У двери его поджидал раб Шахини с халатом в руках. Мурза за время воздушных скитаний совсем забыл, что на нем пляжный костюм. То есть, нет почти ничего. Он поспешно принялся надевать халат, как вдруг в приемную Шахини двое стражников втащили Принцессу. Она упиралась, старалась вырваться, но стражники неумолимо влекли ее к двери покоев Шахини. Позади шел третий стражник и благоговейно, на вытянутых руках, нес кальян. Мурза сразу узнал его, мгновенно все понял, и окончательно воспрянул духом.

Стражники втащили Принцессу в покои, а Мурза навострил уши. Из-за двери донеслось:

— Как посмела ты, негодница, летать к последнему морю в обществе темной, подозрительной личности?! Да еще, бесстыдница, курить начала!

— Неправда! — послышался пронзительный крик Принцессы. — Он благороднее всех шахов и султанов вместе взятых!

— Да как ты смеешь?! — взвилась Шахиня.

Мурза услышал звонкие шлепки. Он придирчиво оценил их силу, и пришел к выводу, что Шахиня не шутила. Тогда он злорадно ухмыльнулся. Ну вот наглый манприс и попался: совращение малолетней Принцессы, самовольный полет. Даже одного из этих преступлений достаточно, чтобы и не такого, как он, поставить на голову, подтянуть ступни ног к затылку и сломать хребет. Пусть потом летает со сломанным хребтом…

Довольно улыбаясь, Мурза прошел в свою юрту. Там было холодно, везде гуляли сквозняки. Сквозь дыру в крыше нахально глядели звезды. Стараясь не видеть их, он сел на свое привычное место. Еще воняло гарью от подушек, но Мурза победно улыбался: завтра, завтра он посчитается с проклятыми манприсами за все. Делишки их предводителя послужат поводом…

Вдруг вверху, над крышей юрты, ржаво скрипнул флюгер.

"Вот оно!.." — толкнулась в мозгу паническая мысль.

Тут же открылась дверь и вполз почтовый раб. В зубах он держал большой свиток с грозной печатью Центрального Султаната. Полный самых мрачных предчувствий, Мурза взял свиток, сломал печать и развернул его. Действительно, все рухнуло. Это были директивы Центрального Султаната. Отныне и вовеки веков все, в том числе и рабы, уравнивались в правах, всем вменялось в обязанность летать и говорить друг другу только правду.

Не обмануло Мурзу его чутье! Еще тогда, в момент провокационного взлета с пляжа и ужасного полета над бушующим морем не обмануло!

Как истинный властитель, Мурза не мог не исполнить повеление Центрального Султаната. Он знал, чем чревато непослушание. Раб лежал у его ног, дожидаясь дальнейших повелений.

— Встань, отныне все равны, — отеческим тоном произнес Мурза.

— Божественный повелитель, разве я могу быть равен тебе? — дрожа от ужаса, пролепетал раб.

— Ах, ты еще и вопросы задаешь?! — зарычал Мурза. — Встань, тебе говорят! Ты равен мне!

— Пощади! Солнцеподобный! — завопил раб, выпучив белые от ужаса глаза.

Мурза взял свою любимую плеть, сплетенную из самых ядовитых слов. От легкого удара кожа лоскутом слетела со спины раба. Он подскочил, вопя от боли, неуверенно распрямил ноги. Боясь повернуться к Мурзе спиной, переступая негнущимися ногами, пошел к выходу. Мурза, слегка пошевеливая плетью, смотрел на его ноги — не подогнутся ли? У самых дверей ноги раба все же согнулись в коленях. Свистнула плеть, чуть-чуть зацепив строптивые колени. Взвизгнув, раб выпрямился.

— Посмей только согнуться! — прорычал Мурза.

Отбросив плеть, он хлопнул в ладоши. Но вместо Брык-Паши вбежал какой-то незнакомый поприс и вытянулся в струнку у входа.

"Догадливый… — отметил Мурза, — сразу сообразил, что пришли новые времена…"

— Где Брык-Паша? — спросил он поприса.

— Повелитель! Брык-Паша забаррикадировался в юрте, и зарядил все свои пищали мелкой дробью нецензурных слов. Он опасается акта вандализма со стороны террористов.

— Безумец, — грустно промолвил Мурза. — Что для дубленой шкуры манприса мелкая словесная дробь?.. — обратившись к попрису, приказал: — Срочно передай Брык-Паше мое повеление… Э-э… Просьбу. Пусть немедленно явится… — Мурза замялся, с трудом припоминая вычитанное в директивах незнакомое слово, — на совет.

Поприс выскочил вон. Через минуту, увешанный пищалями, явился Брык-Паша. Гремя оружием, брыкнулся на пол у входа и запричитал:

— Пощади солнцеподобный! Я не успел отлить самое тяжелое слово, самого большого калибра… Я бессилен! Но я все равно убью его!

— Поздно. Надо было раньше… — скорбным тоном вымолвил Мурза. — А теперь времена переменились. Отныне все равны, все обязаны летать и говорить друг другу правду.

— Как, великий, я посмею считать себя равным тебе?!

— Посмей только не посметь… — грозно зарычал Мурза и потянулся к плети. — Встань!

Брык-Паша вскочил и вытянулся в струнку, поедая повелителя взором.

— Вот так-то… — удовлетворенно проворчал Мурза, меняя гнев на милость. — А теперь посмотрим, умеешь ли ты говорить правду. Скажи, кто я?

— Ты величайший из властителей! Твое бессмертное творение — "Тысяча блюд из баклажанов" — будет прославляться в веках! — воскликнул Брык-Паша, просветлев лицом.

Мурза долго и придирчиво вглядывался в его лицо. Но в лице Брык-Паши были только беспредельная преданность, и беспредельный восторг.

— Ну что ж, молодец. Вижу, ты умеешь и правду говорить, — довольно хмыкнул Мурза, откидываясь на подушки и благодушно колыхнув грозным своим животом. — Объяви по становищам, что отныне все равны, и пусть завтра же утром съедутся на великий праздник единения. Да, вот еще… — Мурза на минуту задумался, — чтобы на празднике, и впредь никаких безответственных полетов, этаких легкомысленных порханий, не было. Ты будешь следить за этим, и о каждом факте докладывать лично мне. Любой полет должен быть хорошо продуман и согласован со мной. Иначе нас не поймут.

— Будет исполнено! — рявкнул повеселевший Брык-Паша, и выскочил из юрты.

Мурза взял с блюда засахаренный баклажан, задумчиво захрустел им: — "Да-а… Тяжелое бремя у властителей. Теперь вот приходится всех диких наездников учить ответственно и правильно пользоваться свободой… Надо что-то делать с рабами… Конечно, ходить им непривычно… Может, специальным повелением милостиво разрешить им ползать? Нет, не годится. Вдруг комиссия из Шахнадзора… Объясняйся потом…" Тут Мурзу осенило: надо провести общий митинг рабов, пусть они сами, демократическим путем, постановят и занесут в протокол, ползать в присутствии повелителей. Потянувшись за вторым баклажаном, Мурза успокоено подумал: — " А вообще, ничего страшного в демократии нет. Оказывается, вовсе неплохая штука. Если хорошо подумать, можно придумать, как демократическим путем разделаться и с наглым манприсом…

Утром начался праздник Великого Единения.

Мурза, величественно сидя на своем могучем коне, застыл бронзовым изваянием на вершине кургана, под которым покоился прах великих властителей. Перед ним тяжелым галопом проходили племена маприсов. Они прочно, уверенно сидели в седлах. Приятно было смотреть на одинаково пышно завитые гривы и хвосты их коней. Крылья коней, хорошо уложенные, подстриженные по шаблону, утвержденному Центральным Султанатом, радовали глаз своей строгой красотой.

За маприсам, горяча коней с коротко подстриженными гривами и хвостами, злобно переругиваясь, суетливо промчалась орда поприсов. Крылья их коней, небрежно подстриженные по шаблону, придуманному Шахиней, безобразно топорщились.

Мурза с неудовольствием подумал, что Брык-Паша плохо исполняет свои обязанности, не следит за порядком во вверенном ему племени. Он отыскал глазами Брык-Пашу, и неудовольствие тут же сменилось светлой радостью. Брык-Паша застыл на середине склона, с изящной небрежностью развалившись в седле, весь увешанный пищалями, саблями и бердышами. С минуту полюбовавшись им, Мурза поглядел в степь.

Откуда-то появилась тесная группа масов, как на подбор могучих, седоголовых, мрачных. Они плотно сидели на своих рослых, мосластых конях с несуразно огромными крыльями.

Мурза не любил это малочисленное суровое племя. Еще в начале своего властвования он попробовал их покорить, но они решительно уклонились от боя, и откочевали на дальние скудные пастбища. И Мурза решил с ними больше не связываться. Хоть они и старались поддерживать видимость мирных отношений, он им не доверял.

Последними появились оборванные, истощенные манприсы. Коней они вели в поводу.

"О боже! Что это за кони!" — мысленно вскричал Мурза. Вылезшие до последнего волоса хвосты и гривы. Вместо крыльев — обломанные и иссохшие пеньки от перьев. Тонкая кожа так обтягивала их тела, что можно было пересчитать все ребра, все позвонки.

Презрительно отвернувшись от них, Мурза провозгласил:

— Свободные наездники! Ознаменуем Великий Праздник Единения свободным полетом в нашу высь! Летать всем!

Манприсы первыми попытались поднять своих коней в полет. Но те, мотая пышными завивками грив и хвостов, лишь беспомощно хлопали крыльями. Всадники остервенело хлестали их плетьми, свитыми из нецензурных слов. Но — тщетно.

Брык-Паша, даже не пытаясь сам взлететь, поучал:

— Зачем же сразу высоко и далеко? Сначала надо сделать короткий разбег, потом недлинный подлет. И только после этого подняться над землей, но не выше вершины кургана, на которой стоит повелитель…

Масы тяжело, но уверенно подняли своих коней в небо, сделали в синеве один демонстрационный круг, и, сбившись в кучу, подались к ближайшей кумысопоилке. Провожая их взглядом, Мурза отметил, коли они так уверенно летают, значит, они летали и раньше, но тайно, без повеления. Один из масов, отделившись, поскакал к стоящей на отшибе юрте колдуна. Вскоре он уже догонял своих, воровато пряча под полой бурдюк с кумысом от бешеной кобылы. Мурза облизнулся. Ему вдруг захотелось туда, к ним. Посидеть в кругу равных, поговорить о том, о сем, глотнуть веселящего кумыса, забыться ненадолго, отвлечься от забот…

Но — нет! Он встряхнулся. Ведь было ясное повеление Центрального Султаната — повелителям ни капли кумыса от бешеной кобылы не принимать!

Он обратил свое внимание на манприсов:

— Эй вы! Вы так много болтали о свободе полетов… Почему же не летаете?

Оборванцы стояли, переминаясь с ноги на ногу, держась за рукоятки своих источенных ятаганов, прячущихся в обшарпанных ножнах. Мурза представил остроту их ятаганов, и ему стало не по себе. Он непроизвольно оглянулся по сторонам, увидел толпы маприсов, поприсов, Брык-Пашу между собой и манприсами, верного пса Шахини, в напряженной позе застывшего изваянием у ног могучего жеребца Брык-Паши. А где же Шахиня? Мурза обшарил взглядом степь перед курганом, машинально глянул в небо, и тут в недосягаемой вышине разглядел непринужденно кувыркающуюся в замысловатых фигурах высшего пилотажа Шахиню, на своем резвом жеребчике. Вот только фигуры были сплошь необычными… И тут Мурза вспомнил: так ведь это же стиль племени манприсов!

От кучки оборванцев отделился их предводитель, и принялся подниматься на курган, пройдя мимо Брык-Паши, как мимо пустого места, а тот даже не посмел его окликнуть. Несмотря на рваную одежду, манприс держался нагло.

— Повелитель! — дерзко глядя в глаза Мурзе, заговорил он. — Наши кони истощены. Дай нам хоть клочок пастбищ. Не за себя прошу! Пусть у коней хоть немножко отрастут крылья, и тогда мы покажем, на что они способны. Не задаром прошу я пастбища; за каждый квадратный шаг их мы готовы отдать последнее…

Мурза пренебрежительно усмехнулся:

— Что толку кормить кляч. Все, что ты говоришь, пустая болтовня. Вы просо саботируете повеление Центрального Султаната. Да разве вы способны летать? Вы способны только безответственно порхать. Да просить… Хороший конь сам себе найдет пропитание.

— Да где же он найдет, если его на пастбища не пускают! — глаза манприса гневно сверкнули, рука легла на рукоять ятагана.

Но он справился с собой. Резко повернувшись, пошел прочь. Соплеменники потянулись за ним. Кони у некоторых были так истощены, что их несли на плечах.

Праздник продолжался. Солнце уже клонилось к закату, но никому из присутствующих маприсов и поприсов не удалось взлететь. От кумысопоилки ветер доносил разухабистые песни подгулявших масов.

Беспокойство и страх глодали душу Мурзы. Манприсы ушли не просто так, они что-то замыслили, мрачно размышлял он. Не выдержав неизвестности, Мурза подозвал Брык-Пашу и на кожуре от баклажана нацарапал кончиком кинжала: — "Дорогие террористы! Давайте жить дружно". Отдав послание Брык-Паше, жестом послал его с кургана.

Вскоре Брык-Паша вернулся. На другой стороне кожуры стремительным почерком было начертано: — "Наши кони пали от бескормицы. Мы бессильны. Мы поняли бессмысленность борьбы, а потому улетаем к Ядрене-Фене".

Мурза еще не успел ощутить радость от случившегося, как вдруг над становищем разнесся пронзительный Клич. Он содрогнулся от ужаса в ожидании того, что может сейчас произойти…

Из самых убогих юрт начали выбегать манприсы. Они торопливо сбрасывали лохмотья, расправляли крылья, коротко разбежавшись, легко взмывали в небо. И вот оно уже все наполнилось мельканием стремительных тел, свистом острых, как ятаганы, крыльев.

Трепеща в смертном ужасе, Мурза подумал, какую же скорость могут развивать эти крылья?! А не приведи Бог, его, властителя, кто-нибудь из них зацепит крылом?.. Но тут же он злорадно ухмыльнулся; вот они и раскрыли свою мятежную сущность! Прикидывались правоверными, а сами молились гнусной богине Ядрене-Фене и таили преступные крылья под лохмотьями.

Снова раздался Клич. Мятежники выстроились в небе острым клином, и круто забирая ввысь, понеслись прочь, в лазурную пустыню неба, к таящимся там звездам. От кумысопоилки поднялось несколько седоголовых масов. Уверенно набрав высоту, они догнали уносящийся клин и пристроились к его правому флангу.

Мурза уже с облегчением подумал, что все обошлось, как вдруг, отбиваясь от стражников, из юрты Шахини выскочила Принцесса. Ищущим взором она зашарила по небу, из уст ее вырвался горестный крик. Ей ответил пронзительный, но уже замирающий вдали Клич. И тогда она, собрав все силы, отшвырнула стражников. Вскочила на дикого, необъезженного жеребчика и взмыла в небо. У жеребчика были острые, еще не знавшие ножниц, крылья. На взлете он зацепил кончиком крыла флюгер, торчащий над юртой Мурзы. Срезанный, как бритвой, он упал куда-то за кучи гниющих баклажанных очисток. А Принцесса, стремительно набирая высоту, умчалась за пропадающим вдали клином манприсов.

Выскочившая из юрты Шахиня кричала:

— Куда ты, безумная?! Там лишь равнодушные звезды, да ледяной ветер! Из пищи — там только мысль. Там же нет баклажанов!..

Поздно. Закатное солнце блеснуло багровым отсветом на крыльях не знавшего стойла жеребчика — и все…

Неожиданно к Мурзе пришло ощущение потери. Все кончилось. А ведь борьба как-то расшевелила его, разволновала охладившуюся кровь. Даже забродили в нем какие-то неведомые желания. Однако он быстро справился с собой. Надо думать, как теперь, в условиях демократии, готовить неразумные племена к постижению Великой Цели. Надо, наконец, приказать рабу-зодчему заделать дыру в крыше юрты, чтобы не видеть по ночам звезд. Лучше всего на месте дыры возвести какую-нибудь легкую декоративную башенку, и там устроить свои покои, чтобы поменьше мешали думать о высоком всякие любители безответственных полетов. Как-то надо увековечить память победы над террористами. Племя поприсов размножается, надо думать об увеличении посевов баклажанов. Чем-то же их надо кормить. Хорошо, что масы улетели, под баклажаны можно занять их пастбища. Надо обновить интерьер конского стойла… Столько дел…

Вдруг Мурза вспомнил, что беспутная Принцесса на взлете срезала его флюгер.

— О, господи!.. — горестно воскликнул он. — Как же я теперь узнаю, откуда ветер дует?!

Примечание: Манприсы — мастера непризнанного слова. Маприсы — мастера признанного слова. Поприсы — подмастерья признанного слова. Масы — мастера слова.

 

Глава 1

По грибы

Солнце, яркое, но не жаркое в конце августа, ласкало плечи под футболкой, играло золотыми бликами в редких лужицах, оставшихся после позавчерашнего дождя, легкий ветерок приятно освежал лицо. Павел Лоскутов неторопливо накручивал педали своего видавшего виды дорожного «Урала», привычно сноровисто вписываясь в глубокие колеи, оставленные танками и приглаженные толстыми колесами бэтээров. Слева, бесконечными линиями, похожими на нотные линейки, тянулись проволочные заграждения, изредка монотонность линий прерывалась нотными ключами с одной и той же тревожной нотой: — "Запретная зона. Стой! Стреляют". Понятно, никто в Павла стрелять бы не стал, даже если бы он полез за проволоку. Тут и часового-то Павел увидеть не сподобился ни разу за многие годы своих поездок в эти места за грибами. А грибов в здешних лесах бывало навалом! Из-за того, что дорога была разбита до полного безобразия, грибники на колесах сюда не ездили, а для пеших было далековато. От конечной остановки автобуса в военном городке еще топать добрых шесть-семь километров.

Мысли неспешно текли в голове, как черная глубокая колея под переднее колесо велосипеда. И были такими же черными. Да и с чего бы им не быть черными? Жизнь выкинула такой финт, что впору встать на площади в пикет и орать насчёт «развала» и «геноцида»… Особенно в последнее время ему все чаще и чаще вспоминалась миниатюра, под названием "Легенда о Мурзе", которую Павел написал в порыве вдохновения сразу же после пресловутого турнира поэтов. Будто еще тогда заглянул в какое-то искривленное зеркало и увидел будущее. Но реальное будущее оказалось еще искревленнее того, которое он увидел в искривленном зеркале. К тому же постоянно добавлялась унизительная нищета, перемежающаяся с форменным голодом.

Павел не был потомственным работягой, но и субтильным интеллигентом тоже не был, хоть и родился в семье, в которой точно насчитывалось три поколения интеллигентов. Может быть и больше, но предреволюционная жизнь деда с бабкой была покрыта мраком неизвестности. О ней никогда не говорили ни старики, ни родители. Бабка везде говорила и писала, что из крестьян, но при этом в совершенстве владела четырьмя языками, которые и преподавала в школах аж до семидесяти пяти лет. Дед тоже окончил Университет и тоже помалкивал о своём происхождении. Павлу поступить в Университет во исполнении давней мечты до армии не удалось. Попал в заштатную радиолокационную роту ПВО. Просидел два года за пультом радиовысотомера, службу справил «нормально» как говорят солдаты, стал мастером-оператором РЛС. Но вот из-за своей «нестандартности» умудрился насмерть поссориться с командиром части! А история вышла анекдотическая. Павел за всю службу ни разу не сбегал в самоволку… Ну не тянуло его! Что тут поделаешь? Но в последнее лето одолжил свою пилотку другу… Роскошную офицерскую пилотку — «ЧШ», с вытравленной хлоркой на подкладке своей фамилией, как и положено по армейскому обычаю. И надо же было судьбе так карты раскинуть, что его приятель похаживал в ту же комнату, той же женской общаги, что и командир роты! Так получилось, что любвеобильный капитан нагрянул в общагу в неурочный час, и приятелю Павла пришлось спасаться бегством, забыв пилотку. Естественно, «старику» комроты слишком сильно подгадить не мог, разве что затормозить «дембель» подольше, в надежде, что заматеревшие «фазаны» как следует отпинают бывшего обидчика. Но плохо знал свою роту товарищ капитан! Не было в ней никакой дедовщины. Новоявленные «старики» так уважали Павла, что даже требовали, чтобы дневальный не орал благим матом «подъём» дабы «дембель» мог поспать подольше, лишний часок до завтрака. Но Павел долго не знал, за что окрысился на него командир. Приятель пришел из самоволки, сказал, что пилотку забыл в общаге, а при каких обстоятельствах — не упомянул. Ну, забыл и забыл, с кем не бывает? Только вдруг на следующий же день командир назначил Павла в наряд на кухню, вместо того, чтобы дежурным по роте. Хоть и был Павел ефрейтором, но на должности сидел сержантской, к тому же он после увольнения в запас бывшего оператора высотомера автоматически стал заместителем командира взвода, так что, присвоение звания сержанта было вопросом времени. Но Павел так и не стал сержантом. Однако разнарядка есть разнарядка, сержантом вместо него стал распиздяй, приставленный к свиньям ввиду полнейшей неспособности к чему — либо военному. Капитану казалось, что он делает всё, чтобы Павлу служба мёдом не казалась, а Павел на кухне неплохо отсыпался и отъедался. В наряде на кухне тяжело непривычному ещё салаге, а для старика тяжело ли на тридцать человек помыть посуду и начистить картошки? К тому же чистить картошку приходила помогать свободная смена наряда. Капитанская злопамятность отрыгнулась много позже, уже зимой, когда товарищи Павла давно переоделись в цивильное и отпраздновали своё счастливое возвращение домой. Судьба-злодейка неистощима на подлости. Рота поехала в баню, поскольку своей в расположении не имелось, и помывка происходила в одной из общественных бань близлежащего шахтерского поселка. Павел никогда не упускал случая лишний раз попариться и помыться, тем более что он каждое утро ждал, вот-вот придет из штаба полка запрос, почему так долго задерживается давно отслуживший солдат? Раздолбай шофер не озаботился затянуть, как следует гайки на кардане, и надо же было кардану отвалиться как раз на повороте! Два десятка солдат ссыпались на обочину, по некоторым из них прокатился перевернувшийся газик… Короче говоря, все пострадавшие были комиссованы, получили в последствии неплохие пенсии, один Павел формально уже не числился в вооруженных силах, а потому, пролежав добрых восемь месяцев в госпитале, ни за что ни про что заработав трещину в черепе и множественные переломы левой ноги, да вдобавок два ребра воткнулись в легкие, так что домой приковылял кое-как на костылях инвалидом второй группы, а травма у него оказалась бытовая, со всеми вытекающими последствиями. Видно была где-то у капитана мохнатая лапа, потому никто и не стал доискиваться, что делал в боевом подразделении давно демобилизованный солдат. Поговаривали же в роте, что капитан служил интендантом при штабе дивизии, и что на отдаленную «точку» его сослали за какие-то крупные дела. Другого бы посадили, а ему обеспечили комфортную жизнь на спокойной должности и без соблазнов снова запустить руку в глубокий государственный карман. С Павлом дело повернули так, что его как бы и не было в подразделении, а под машину он попал по пьянке, на пути домой.

Однако в Университет на биофак он поступил в тот же год, когда пришел из госпиталя, за время учебы «закачал» в спортзале свои жуткие увечья и после окончания Университета тут же поступил в аспирантуру. А инвалидности его лишили на следующей же комиссии.

Начиная со второго курса во время летних сезонов, Павел странствовал по тайге в составе экспедиций. Обучаясь в аспирантуре, сочинил неплохую диссертацию. Но вот надо было ему проявить принципиальность в конфликте с заведующим кафедрой, к тому же собственным научным руководителем! Вернее, история-то была детективной; молодой и преуспевающий зав подставил из ревности под лосиные копыта своего еще более молодого и талантливого сотрудника. Сработано было мастерски — классический несчастный случай. Следователь, проведя все рутинные мероприятия, положенные в подобных случаях, так и не заподозрил, что имеет дело с идеальным убийством. Один Павел догадался, в чем дело, и высказал Гонтарю все, что о нем думает, но доказать-то ничего было невозможно! Короче говоря, о защите диссертации можно было забыть. Он попытался преподавать в пединституте, но женский коллектив сильно смахивал на население террариума… Уже через год стало ясно, что и тут ему ничего не светит; уже готовую диссертацию и здесь не защитить — не в «тему». Засветилась кое-какая надежда, когда профессор Батышев, с которым Павел ходил как-то раз в экспедицию, еще будучи студентом, по хоздоговору с лесхозом получил тему по исследованию кедрачей севера области. Но если уж пошли неудачи, то они идут косяком. На второй сезон пересеклась его таежная тропа с тропой какой-то загадочной четверки совершенно странных хмырей. Из-за своей неуемной страсти совать нос в чужие дела Павел и поплатился. Нет бы пересечь чужой след, да шагать себе своей дорогой, а он кинулся по следу. Когда догнал четверку, то, что произошло, на военном языке называется "скоротечный огневой контакт с немедленным переходом в рукопашную". Результат схватки можно было квалифицировать — боевая ничья. У противников был АК-47 и охотничья двустволка двенадцатого калибра, у Павла — одноствольный ИЖК шестнадцатого калибра. Трое легли на месте, а четвертый, по совершенно загадочным соображениям, израненного, полуживого Павла, с компрессионным переломом позвоночника, тащил добрых полсотни километров до ближайшей больницы. Эта загадка так и осталась нерешенной, потому как таинственный четвертый без следа растворился в неизвестности. И на протяжении вялотекущего следствия так и не всплыл. В воротнике одного из убитых оказались зашиты шесть крупных алмазов, которые Павел после схватки переправил себе в карман. Таинственный четвертый даже алмазы себе не взял, когда Павел из-за ранения сверзился в глубокий овраг, который пытался перейти по поваленному дереву. Павел все годы ломал голову над загадкой, но ни головы не сломал, ни загадку не решил…

После года, проведенного в больнице в полупарализованном состоянии, Павел оказался ни на что не годен. Однако его травма на инвалидность и пенсию опять почему-то не тянула. Его выписали из больницы ввиду полного излечения и возврата трудоспособности. Может быть, если бы он постарался, обил бы сотни полторы порогов, то, возможно, и добился бы пенсии, но проклятая гордость не позволила. Попытался работать в ПТУ преподавателем биологии и химии, но развеселые пэтэушники, которым нафиг нужна была биология вместе с химией, за три месяца довели Павла до больницы. В ПТУ и здоровым-то тяжело, со стальными нервами, а с его травмой он на добрых полгода приземлился на больничную койку. По выходе из больницы здраво рассудил, что нужна передышка на спокойной работе, и устроился дежурным слесарем в плавательный бассейн. Тут его и настиг бардак и все, связанные с ним безобразия перестройки и спринтерского рывка к рынку, который затянулся до форменного марафона. Податься было абсолютно некуда; на преподавательскую работу — не позволяли нервы, пришедшие в полный раздрай после повторного сотрясения мозга. На тяжелую работу пойти — тоже было смерти подобно. Как многие, он попытался бизнес покрутить в компании с бывшими друзьями по спортзалу и культуристической «качалке», но кончилось все плачевно. Не дано — значит, не дано… Таким образом факт, который дан был ему в весьма гнусных ощущениях, так и остался фактом: он надолго приземлился в слесарях и просвета до самой пенсии не просматривалось…Хорошо хоть Ольга стоически переносила все передряги. С ней Павлу повезло, хоть и была она холодной и рассудительной, как теорема, и совершенно равнодушной к сексу.

Была правда одна отдушина; еще лежа в больнице от тоски и безысходности он начал писать рассказы, а потом, уже работая в бассейне, решился даже на повесть. Сразу нести в издательство свои произведения он не решился, подумал, что не худо бы, как это принято среди ученых, показать свою работу специалисту. Зашел как-то в Союз писателей, спросить, не почитает ли кто-нибудь из них его рукописи. Писателей там почему-то не оказалось, только несколько мужичков ханыжного вида увлеченно резались в бильярд. Однако он все же нашел живую душу при деле — в крошечной комнатенке сидела за столом пожилая дама и изучала содержимое тощей папки. Шагнув в дверь, Павел стеснительно поздоровался. Женщина подняла голову, доброжелательно глянула на него.

— Извините, пожалуйста, — робко затянул Павел, — а как бы мне повидать кого-нибудь из писателей?

— А вы кто? — спросила женщина приветливо.

— Ну-у… Я тут кое-что написал… Хочу показать специалисту.

— А-а! Вы начинающий?! — радостно воскликнула она.

— Н-у… в общем-то, да… — пробормотал Павел.

— Тогда вам лучше в молодежное литературное объединение пойти. Там и прочтут, и обсудят, и помогут…

Вот так и прибился Павел к молодежному литературному объединению при союзе писателей. Хоть и не мог он уже причислять себя к молодежи, но в литобъединении обретались ребята и постарше него. А он выгодно отличался от других. Его загадочная молчаливость и наличие мужественного шрама на лбу, а также могучие плечи и спортивная выправка, неизменно привлекали внимание молоденьких поэтесс, тем более что он ради хохмы сочинил себе легенду, и убавил возраст на десять лет. Благодаря здоровому образу жизни, никто не мог на вид определить его возраст — все ошибались лет на десять-пятнадцать. О себе он рассказывал, что отчислили с третьего курса филфака за академическую неуспеваемость, что живет с бабушкой в крошечной избушке в частном секторе, растит картошку и пишет рассказы и повести в свободное от этого занятия время.

Павел, задумавшись, не сразу отреагировал на рев мощного мотора позади. Резко затормозив, соскочил с велосипеда, выдернул его из колеи и отскочил на обочину. Мимо него, громыхая, промчался огромный «Камаз». Шоферу, похоже, было абсолютно наплевать на то, что он только что чуть не раскатал по колее человека. Фура моталась из стороны в сторону. Павел смотрел вслед и вслух квалифицировал все это в кратких, но весьма сильных и многочисленных выражениях. «Камаз» прогромыхал немножко вперед по дороге, потом с ревом вылез на обочину, свернул на чуть заметную лесную дорогу и вскоре исчез за деревьями. Павел отметил, что номеров на нем не видать, они густо заляпаны грязью, даже и те громадные буквы и цифры, что нанесены на задней стенке фуры. Проворчав: — Свинья грязи найдет… — он вернул велосипед в колею, еще раз матюгнулся и продолжил путь. Но мысли уже не вернулись на колею воспоминаний — близилось место, где он обычно сворачивал в лес. Обратно он возвращался уже по околкам и перелескам, делая широкий круг без дорог. В хорошие годы он выбирался из леса с велосипедом, увешанным ведрами с грибами, с богатой добычей и на багажнике, да еще бывало и с рюкзаком за плечами, полном грибов.

Он еще издали увидел три машины, стоящие на дороге; один зеленый «газик», а может и «уазик», и два «жигуленка». Они полностью перекрыли колеи, и Павлу пришлось вскинуть велосипед на плечо и тащиться по обочине, оступаясь на комьях затвердевшей грязи. Ругаясь про себя, он мимоходом косился на окна, пытаясь разглядеть идиотов, заехавших на легковушках в подобное безобразие. Но ничего особенного не углядел, разве что мелькнул полковничий погон за стеклом одной из машин. Обойдя странную кавалькаду, Павел снова опустил велосипед в колею, и не спеша закрутил педали дальше. До того места, где он обычно сворачивал в лес, оставалось не больше километра. Дорога просто кончалась, вернее, сворачивала на полигон, круто забирая влево, и Павел никогда не ездил в ту сторону, потому как, руководствуясь практикой еще своей армейской юности, понимал, что это совершенно гиблое и опасное дело, шляться в районе армейского полигона; можно схлопотать кучу неприятностей, помимо шального снаряда по «чайнику» или шальной пули в задницу. В той стороне частенько трещали автоматные очереди, что-то бухало, хлопало. Что именно, по звуку Павел определить не мог, поскольку кроме карабина СКС никакого армейского оружия в руках не держал, да и из того стрелял лишь пару раз. Собственно говоря, он был отлично осведомлен, что за "запретная зона" тут находилась. Давно когда-то, когда Павел еще учился в аспирантуре, был у него приятель в звании капитана, с которым у Павла было «бутылочное» знакомство в одной интеллигентской компании, он с юмором рассказывал, что ничего секретного за проволокой нет; стоят огромные полуподвального типа склады, куда свозится на хранение и последующее техническое освидетельствование легкое стрелковое оружие со всей Сибири, а может и со всей страны. Рассказывал он, что есть там целый склад, забитый снопами казачьих сабель по самую крышу, которыми можно вооружить пяток конных армий. Были там склады, под завязку набитые оружием Великой Отечественной войны; автоматами ППШ, ППД, максимами, и даже трехлинейками. Это оружие помаленьку списывалось, вывозилось в литейный цех одного из городских заводов и переплавлялось на нужный в народном хозяйстве металл. Хранилось там и современное оружие, видимо на случай всеобщей мобилизации. Еще поговаривали, что дальше в лесах стоят тысячи бэтээров и танков, ждущих переплавки, но Павел этому мало верил, поскольку не видел этой техники. Правда, был случай, он как-то ехал за грибами как раз в год заварухи в Карабахе, и вдоль дороги стояла длиннющая вереница бэтээров, старых на вид и облупленных, но прибывших сюда явно своим ходом. Обходя по обочине дороги группу офицеров, он весело спроси небритого, в засаленном мундире майора:

— Никак в Карабах технику продали?

Майор тоже весело ответил:

— Да нет, южнее…

Павел свернул к лесу, еще немножко удалось проехать по чуть заметной колее, а потом и она затерялась в высокой траве, мужественно сопротивляющейся осени. Прислонив велосипед к толстой березе, он взял ведро и пошел в первый обход. Почти сразу наткнулся в мелком осинничке, высыпавшим из околка на поляну, на компанию подосиновиков. Сердце сладко замерло в азарте охоты. Грибы были молодые, ядреные, совсем еще не тронутые червем, что свидетельствовало о самом начале осеннего грибного сезона. Павел мимоходом подумал, что в этом году припозднилась осенняя грибная волна, но тут же забыл обо всем. Ведро быстро наполнилось. Павел для очистки совести прочесал околок несколькими параллельными ходами и был вознагражден еще ведром белых. До следующего околка пришлось тащиться по высокой траве через поляну, но околок был пуст и лишь издевательски шипел кронами берез от внезапно налетевшего ветра. Следующий перелесок, тянущийся длинной полосой, тоже оказался пуст, но на потаенной полянке, между двух мысков, выдающихся из перелеска, Павел еще издали увидел ряды белых шляпок — луговые шампиньоны! Он лишь в прошлом году попробовал эти грибы. Конечно, вкусом они далеко уступали белым и подосиновикам, но в пирогах, которые пекла Анна Сергеевна, его теща, были восхитительны. Он, не разгибаясь, накосил их добрых два ведра. Грибы хороши были тем, что их можно было резать, не глядя — черви их не жаловали.

Павлу пришлось много сил употребить, чтобы убедить жену и тещу в том, что грибы съедобны. Хоть и была теща дамой деревенской, в город перебралась уже взрослой, но деревенские почему-то считали шампиньоны поганками.

Солнце едва перевалило зенит, а все емкости Павел уже заполнил добычей. Правда, он слишком далеко углубился в лесной массив, и теперь возвращаться на дорогу придется уже не отвлекаясь на охоту. Он этому только порадовался, можно будет через пару дней после дежурства снова наведаться сюда, и добыча будет обеспечена.

Остановившись на уютной опушке околка, он рассортировал грибы; которые покрепче — сложил в рюкзак, остальные разложил по ведрам. Составив добычу рядом с велосипедом, набрал дров, развел костерок и разложил на газете походный обед: пару яиц, хлеб, лук, пару помидоров, которые мастерски растила на своем огородике Анна Сергеевна, и не торопясь, принялся трапезничать.

Все осталось где — то там, в призрачной нереальности хмурой действительности; и зарплата, которую перестали платить, и всеобщий бардак, от которого иногда выть хотелось и расшибить себе голову о стену, и в одночасье рухнувшие мечты и надежды. Здесь был теплый ветерок, ласковое солнце, склоняющееся за вершины берез, успокаивающий шелест листвы над головой, и тишина… Оглушающая тишина леса! И вечность природы… Павел вдруг сообразил, что с полигона за весь день не донеслось ни единого звука выстрела.

Плотно подкрепившись, Павел растянулся на теплой земле и принялся смотреть в небо, где в глубокой голубизне неспешно плыли легкие белые облачка. Вскоре из глубины сознания, будто лукавая русалка из омута, всплыла мысль: а собственно, почему он решил, что жизнь не удалась, что все рухнуло? Почему до сих пор он не выгнал из сознания мысль, что полжизни коту под хвост? Наверное, он душой еще не принял великой философской истины — все развивается по спирали; закончился один виток спирали его жизни, когда ему пришлось уйти из Университета, теперь идет другой. Ну и плевать, что не стал ученым! Зато теперь его жизнь гораздо занимательнее, чем раньше. Он как бы начал жизнь сызнова. Мало того, что убавил десять лет от своего возраста, он еще сочинил вполне правдоподобную легенду: недоучившийся студент, увлекшийся писанием рассказов и повестей. Жениться не успел. Так что вполне вписывался в нынешнюю компанию. К тому же ему и самому нравилось ощущать себя родившимся заново, в другой жизни. Хоть к своему творчеству он долго не относился серьезно, но строил из себя этакого непризнанного гения. Даже нажил себе врагов. Как-то во время обсуждения очередных литературных изысков одного из товарищей по литературному объединению, заявил, что талант и одаренность — чепуха. Главное — не мнить себя заведомо гениальным писателем, а постараться понять принципы построения того или иного литературного произведения и спокойно писать на избранную тему. Писать легко, надо всего лишь придумать ситуацию, мысленно поместить себя в нее, а потом лишь описывать свои ощущения по мере развития сюжета. А талант — как мышцы, если регулярно тренироваться, его можно «накачать». Кто-то отнесся с юмором к его сентенции, кто-то презрительно шипел — графоман… Ему было наплевать, главное — жизнь приобрела новый смысл.

Когда солнце скрылось за деревьями, Павел нехотя поднялся, взвалил тяжеленный рюкзак на плечи, ведра приторочил на багажник, два оставшихся повесил на руль, и двинулся к дороге. Как всегда немного не рассчитал, к дороге выбрался уже в сумерках. Еле-еле дотелепался по разбитым колеям до военного городка, и уже в полной темноте покатил к городу, то и дело ослепляемый фарами встречных машин.

Двор ведомственного барака, в котором когда-то за прилежный труд на фабрике дали квартиру Анне Сергеевне, окружал высокий деревянный забор. Протиснувшись в калитку, Павел прошел ко второму подъезду одноэтажного шлакоблочного дома. Развьючил велосипед и потащил добычу в дом. В общей, на три квартиры, прихожей в это время могло никого не оказаться, поэтому Павел открыл дверь своим ключом, прошел к двери своей квартиры и ввалился в прихожую. Дверь как всегда была незапертой.

Двери одной двухкомнатной квартиры и двух трехкомнатных коммуналок выходили в общую теплую прихожую, в которой еще покойный тесть Павла установил водяной котел и провел отопительные трубы по всем квартирам. Собственно говоря, и прихожая была делом его рук. Изначально двери во все квартиры вели прямо с улицы, из глупой выгородки, четыре на три метра. Анна Сергеевна как-то говорила, что эта выгородка появилась из-за нехватки материалов во время строительства дома. Тесть Павла, как только въехали в новую квартиру, сорганизовал соседей, привез шлакоблоков, и всем колхозом в два счета возвели стену и перекрыли крышей. Жить стало не в пример удобнее. Так и жили шумной дружной коммуной, печку топили по очереди, правда, уголь хранили по отдельности, каждый в своем сарае. Мужики частенько собирались вокруг печки, раздавить тайком от женщин бутылочку, другую.

Высунувшаяся из кухни Анна Сергеевна всплеснула руками:

— Пашка! Да где ж ты столько наломал?!

— Эт еще не все… — с гордостью протянул Павел, скидывая рюкзак на пол.

Он вернулся за остальными ведрами, занес их в дом, отвел велосипед в сарай. Когда вернулся в дом, Анна Сергеевна и Ольга разбирали грибы, рядом с ними вертелся восьмилетний Денис, сын Павла.

Ольга, радостно блестя глазами, принялась чистить подосиновики. Последнее время и в школах начали задерживать зарплату учителям. Голодать не голодали, но питались в основном тем, что росло на крошечном огородике во дворе барака, да еще сажали картошку. Еще много лет назад жильцы поделили двор на огороды, и это уже был не двор, а цветущий сад: яблони, малина, смородина, и прочее…

— Паша, надо было и мне велосипед купить, когда они нам еще по карману были, — сказала Ольга. — Я в детстве очень любила на велосипеде кататься, а сейчас бы с тобой с удовольствием за грибами ездила…

— Ты, Паша, наверное, лешак… — проговорила Анна Сергеевна. — Я, как ни поеду, с рассвета до темна — еле корзинку набираю…

— Ага… Заеду в лес, сяду под березой, расставлю вокруг ведра, свистну, и грибы сами со всего леса сбегаются и в ведра прыгают.

— Паша, ты иди пока в баньку, я тебе воды там согрела, — проговорила Ольга, — а я пока грибы пожарю. Ну, ты и добы-ытчик… Нам теперь этого есть не переесть, на всю зиму хватит…

— Через пару деньков еще съезжу. Грибы только начались.

Павел взял полотенце, прошел в крохотную баньку, пристроенную к ряду сараев сбоку. По-настоящему топили ее только по субботам и воскресениям, когда жильцы барака устраивали всеобщую помывку. Все давно смирились с тем, что Павел мылся каждый день, разумеется, когда не дежурил в бассейне. В конце концов, он жег собственный уголь и таскал свою воду из квартиры. В котле вода была горячая, в бочке полно было холодной, видимо Ольга натаскала.

Удивительное дело, Павел любил Ольгу до обожания, несмотря на ее необыкновенную холодность и полнейшее равнодушие к сексу. И она его любила, он это точно знал, потому как она прощала ему все. Даже ту идиотскую историю с Ритой, весьма экзальтированной поэтессой, которая случилась лет шесть назад. На Павла нашло какое-то затмение, будто наркотика нанюхался. Целых полгода он пропадал у Риты все вечера, бывало дело и ночевал. Ольге врал, что дежурит в бассейне, подменяет другого дежурного слесаря. Ольга все понимала, это читалось по ее глазам, но молчала. А Рита была ненасытной в любви, она перепробовала на Павле все способы, все позы, по три час извивалась в экстазе с пронзительными стонами, будто в бреду повторяя, какой он бесподобный, прекрасный, могучий и так далее. Павел и сам удивлялся своим способностям, с Ольгой он обычно минут за пять управлялся, а тут, отдохнув часок после первого раза, мог часа по два, по три истязать Риту. Павел распалился так, что готов был на все, ради Риты. И уже подумывал, а не уйти ли от Ольги? Но вдруг все разом кончилось; Рита ни с того ни с сего вдруг заявила, что ей надоела эта любовь украдкой, что Павел должен перебраться к ней. Он сказал, что это не так просто, но в принципе он совсем не прочь к ней переехать и потянулся расстегивать халатик. Но она сжалась в кресле, а потом резко и зло оттолкнула его со словами:

— Вот когда переедешь, тогда и займемся сексом!

Не зря видимо Павел прожил половину жизни, кое-какой жизненный опыт у него был, и сквозь наркотический дурман тревожный звоночек пробился в душу: не будет так себя вести по настоящему любящая женщина. Однако от этого понимания было не легче, он не мог вот так запросто встать и уйти, ему до судорог в животе хотелось Риты, чтобы она опять извивалась, стонала, шептала горячечным шепотом слова любви. В этот день, вернее, вечер, когда он шел домой, опустошенный и подавленный, он почти решился уйти от Ольги. Но, придя домой, увидя крепко спящего в своей кроватке Дениса, делавшую вид, будто спит, Ольгу, он понял, что это свыше его сил, бросить их. Но и Риты хотелось до безумия. Он продолжал к ней ходить через день, через два, с трудом переживая пустые дни, приглашал в кино, в театр, просто погулять, все еще на что-то надеясь. Она требовала, чтобы он покупал ей всякие вещи; то шляпу, то блузку, то еще что, за месяц такой странной дружбы Павел истратил всю зарплату. Но стоило только Павлу попытаться уложить Риту в постель, она будто леденела. При этом еще и подсмеиваться начала над ним; что и писатель-то он так себе, одно слово — начинающий, да и как мужчина тоже не шибко силен, бывают и покруче. Павлу безумно хотелось доказать обратное, он испытывал буквально физическую боль от унижения, и взять реванш, снова заставить ее стонать и извиваться. Слава Богу, что снова объявился Витька Краснов, и все кончилось. Это теперь по прошествии шести лет Павел, не кривя душой, мог сказать, — слава Богу, а тогда его будто кипятком ошпарило, когда он застал у Риты новоявленного гения андеграунда, поэта, прозаика, драматурга и вообще весьма талантливого человека, как считали все в литобъединении. На столе пламенел букет роз, рядом с ним стояла бутылка коньяка, уже тогда весьма не дешевое удовольствие. Уже прошли времена, когда коньяк стоил почти столько же, что и водка, только достать его было трудновато. Павел замешкался в прихожей, потому как Рита не собиралась посторониться и пропустить его в комнату. Он через Ритино плечо поздоровался с Красновым, и тут Рита злобно прошипела:

— Неужели ты до конца дней моих будешь меня преследовать?.. Как я тебя ненавижу…

С Риты будто царские одежды упали, и перед Павлом предстала обыкновенная, весьма стервозная баба. Он резко повернулся и вышел вон.

Вдоволь наплескавшись в бане, Павел надел свой старенький тренировочный костюм, мимоходом пожалел, что не удалось попариться, с устатку было бы здорово, и вернулся в дом. Анна Сергеевна, крестьянская душа, и Ольга, интеллигентка лишь в первом поколении, уже полностью управились; грибы были замочены в тазах, на плите шипели две сковородки, одна с грибами другая с картошкой. Денис восседал на своем высоком стуле с вилкой в руке в полной боевой готовности. Анна Сергеевна вылезала из подпола с миской помидоров и графинчиком рубиновой жидкости. На столе уже стояло блюдце с тонко нарезанной колбасой. По нынешним временам стол был богатый, правда, колбаса появилась впервые за две недели, видимо Анна Сергеевна получила пенсию. До Ольгиной зарплаты еще жить да жить. У Павла которую неделю лежит в НЗ несколько мелких купюр, на непредвиденные расходы, а ездить на автобусах приходится зайцем.

Павел сел на старый расшатанный стул, стянутый веревками, чтобы ненароком не развалился, с наслаждением вытянул натруженные ноги. Стул пронзительно и жалобно заскрипел. Накладывая грибы и картошку Денису, Ольга мимоходом сказала:

— Заклеил бы стулья, а то ведь когда-нибудь сам грохнешься и еще раз покалечишься…

Павел благодушно проворчал:

— Заклеить не проблема, так ведь зимой опять сырость будет, а следующим летом они опять рассохнутся…

Ольга засмеялась:

— У тебя на все рациональный ответ есть… — и принялась быстро нарезать салат из помидоров.

Анна Сергеевна выставила на стол хрустальный рюмки, сказала:

— Как раз вино из малины устоялось. Вот и устроим маленький праздничек.

Павел разлил вино по рюмкам, поднял свою, вдохнул слабый, но приятный малиновый аромат, прижмурился. Тем временем Ольга разложила грибы и картошку по тарелкам. Анна Сергеевна проговорила:

— Лучше бы грибы с картошкой помешала, меньше бы пошло…

Ольга засмеялась:

— Разок можно не экономить, зато повкуснее поесть… — она села на свою табуретку, взяла рюмку, понюхала: — А ничего аромат…

Павел проговорил, вдруг вспомнив ни с того ни с сего:

— В литературных и окололитературных кругах тост ходит: за нас с вами и за хрен с ними…

— А что, хороший тост, а главное злободневный, сказала Ольга серьезно и медленно вытянула вино.

В отличие от судьбы-злодейки, жизнь продолжала одаривать Павла маленькими радостями: грибы с картошкой как всегда были восхитительны, малиновое вино спустилось в натруженные ноги приятной истомой и наполнило все тело легким теплом, рядом уписывал за обе щеки грибы сын, здоровый и крепкий, несмотря ни на что. Ольга с Анной Сергеевной тоже с энтузиазмом работали вилками. Павел разлил вино по рюмкам, выпил свою уже без тоста, деликатно закусил одним ломтиком колбасы, все остальное оставив Денису; знал, как он любит колбасу. Вот ведь ирония судьбы: Павел в детстве тоже страшно любил колбасу, но не всегда она ему доставалась, в то время дефицитом была, да и сроду не продавалась она в деревенских магазинах. Родители, когда по делам в город ездили, привозили иногда. А сейчас колбасы в магазинах — завались, но нет денег, чтобы хоть раз в месяц себе грамм по сто позволять, на хлеб и постное масло не всегда хватает.

Вдруг в памяти всплыло — Сыпчугур… Сып-чу-гур-р… Будто голой пяткой по куче битого промерзшего стекла… Так назывался поселок на реке Оленгуй, километрах в ста от Читы. Память включилась почему-то на заме, в которую Павлу исполнилось восемь лет, столько же, сколько теперь Денису. Холод… Пронизывающий холод… Какой-то неживой, будто химический, холод жидкого азота, или аргона… Инертный, мертвый холод… Вот это помнилось Павлу лучше всего. Белая долина реки, белые сопки и голубоватый Оленгуй, уползающий за сопки. Постоянные ветры сдували снег со льда, и он сверкал под ледяным солнцем, будто лежал тут вечно в виде ледяной ленты, будто никогда и не играл прозрачными струями под горячим солнцем…

Сып-чу-гур-р… Будто промерзшее стальное полотно пилы по промерзшему телу листвяжного бревна… И — розовые опилки из-под зубьев, будто крошки пропитанного кровью снега…

Даже летом холод будто и не уходил никуда, просто, прятался в синих тенях между домами и бараками, в ледяной воде Сыпчугурки. По утрам и вечерам холод прибирал до костей, но днем солнце кололо, жгло горячими острыми лучами, будто раскаленными стеклянными иглами. Даже полыхающий в мае по склонам сопок багульник не создавал ощущения прихода тепла. Или, это только сейчас кажется Павлу, издалека? Тогда, с чего бы это?

Сыпчугур… Вероятно, это слово что-то значило на бурятском языке — Павел не знал. Но в то время его это и не интересовало. Сыпчугур — и ладно… Просто, название села, устроившегося в обширной излучине реки Оленгуй. Излучину замыкали крутые сопки, из узкого распадка меж которыми, выбегал ручей под названием Сыпчугурка. Выскочив из теснин, он причудливо змеился по луговине, поросшей ивняком и красноталом. Вода была кристально чистой, но водоросли на дне почему-то были ярко-красного цвета. Или, Павел опять путает? И красные водоросли были на дне проток, соединяющих пойменные озера с Оленгуем? Кажется, летом на Оленгуе было совсем не плохо, но память упорно возвращала Павла в зиму, когда Сыпчугурка лежала под заносами снега и найти ее можно было только по проруби с обледенелыми краями, из которой жители поселка черпали воду для питья. Снег, снесенный ветрами со льда Оленгуя, скапливался в долине Сыпчугурки. Семья Павла жила в бараке, длинном, потемневшим от времени строении, с обширными сенями по торцам. В бараке жили еще три семьи — какое-то мелкое леспромхозовское начальство. В сенях имелись просторные кладовки. Когда и для кого строился барак, Павел не знал, родители между собой об этом не говорили. Сложен он был из соснового бруса, но строители поскупились на паклю для изоляции щелей меж брусьев. Из неоштукатуренных стен немилосердно сквозило. Печка была предназначена только для варки пищи, но не для обогрева помещения, а потому дрова жрала, как бездомный пес чужую рыбу. В одной комнате шестерым разместиться было трудновато — не хватало стен, чтобы вдоль них расставить кровати. Одно из окон мать затянула синим интернатовским одеялом и под этим окном спал брат Павла. Павел спал на кухне, на топчане из досок, положенных на толстые чурбаки. Тут было теплее, чем в комнате, но к утру холод все равно забирался под старое стеганое одеяло.

Еще Павла вдруг настигло воспоминание о голоде. Нет, голодать они не голодали, всегда было вволю макарон, крупы, чего-то еще. Голод был какой-то необычный… Ему постоянно хотелось молока, хотелось так, что он, бывало, среди ночи просыпался. На сотни километров вокруг земля вздыбилась крутыми сопками, почва в распадках была песчаной, а склоны сопок густо поросли лиственницами и багульником, так что, коровам есть было нечего, и во всем обширном районе их не водилось, а народной власти как-то в голову не приходило, возить сюда молоко издалека. В селе многие держали коз, но в то время Павел даже не знал, что их можно доить, Коз старожилы держали только для себя, молоко никто не продавал. Да и много ли с козы молока? Своим-то детям не хватало.

Однажды, когда все взрослые были на работе, Павел зашел в кладовку и увидел на самой верхней полке трехлитровую банку с молоком. Будто чужая воля начала двигать его руками и ногами, возникло убеждение, что если он не отопьет хоть несколько глотков, то непременно умрет. Павел полез по полкам, добрался до верху и, упираясь одной ногой в стену, другой — в глубокий паз стены, взял банку за горловину… Слабое запястье не выдержало трехкилограммовой нагрузки, рука разжалась и банка грохнулась на пол, широко раскидав восхитительной белизны крупные брызги. Странно, но он не расплакался, хотя губы дрожали, а в горле стоял тугой ком. Одевшись, он убежал на берег Оленгуя и долго сидел на ледяном ветру, примостившись на толстом обрубке бревна, с тоской сживаясь с мыслью, что жизнь кончена, что он один в этой снежно-ледяной пустыне, что вечером придут с работы родители, соседи, чье молоко он разлил, и расправа будет короткой и безжалостной.

Однако ожидание оказалось не долгим, сработали внутренние часы, надо было идти в школу. После школы он долго не шел домой, петлял по улицам, то и дело возвращаясь к школе, все еще светящей окнами в темноте. Холод пробирал так, что руки уже ничего не чувствовали, а колени задеревенели, и, казалось, ноги вот-вот с хрустом подломятся.

Поняв, что выбора нет, — либо насмерть замерзнуть на улице, либо погибнуть в тепле, — Павел выбрал второе. Семья в полном сборе, за исключением, разумеется, Павла, сидела за столом на кухне. Мать, как ни в чем не бывало, спросила:

— Что, дежурным был? Садись быстрее, суп стынет.

После этого случая Павел даже думать не мог о молоке, но остался другой голод; ему мучительно, не меньше чем молока, хотелось мяса. Иногда он представлял у себя в руках огромный кус сочного мяса, в который вгрызается зубами, рвет податливую мякоть и глотает полупережеванной, упиваясь солоноватым жирным соком. Те кусочки тушенки, что попадались в супе, он обычно проглатывал даже не замечая. Жизнь всегда была такой, никто не жил иначе, никто не видел другой. Павел жил в интеллигентной семье, а значит, по всем меркам, достаточно обеспеченной. Но в компании сельских ребятишек у него не было никаких преимуществ; одевала его мать в неизбежный ватник, кирзовые сапоги, весной и осенью, зимой — валенки. Летом все бегали босиком и Павел тоже. И отец, и мать прилежно работали, а с чего была такая нужда, Павел не задумывался. Смутно помнил, что когда ему было лет пять, они жили в другом селе, отец работал директором школы, и что-то там сгорело, какое-то школьное помещение. Суд почему-то присудил директору возмещение ущерба. Павел помнил пронзительные рыдания матери в спальне, возгласы: — Как жить? Чем детей кормить?.. Отца тогда уволили из директоров, они переехали в Курай, где прожили года два, после чего двинулись дальше на восток, до Сыпчугура. Отец почему-то считал, что в леспромхозовском поселке и заработки выше, и снабжение получше. Может у кого-то заработки и были повыше, но только не у учителей. А снабжение было такое же, как и везде, на необъятных просторах Союза нерушимого. Павел хорошо помнил одно лето, когда ему, вместо того, чтобы загорать, купаться и рыбачить, пришлось каждый день, чуть ли не с утра до вечера, стоять в очереди за хлебом. И это в сибирском селе! Впрочем, он и об этом тогда не задумывался — почему крестьяне сами не пекут себе хлеб? Он так же не задумывался, куда деваются те шесть буханок хлеба, что приносили они с братом и сестрой из магазина ежедневно.

В Сыпчугуре мать преподавала немецкий язык, отец работал завучем, но постоянно замещал отсутствующих преподавателей. То уезжал один, то другой, и естественно, не возвращались. Облоно в Чите, бывало, по году не могло найти предметников. Отец как-то даже целый год замещал учителя физкультуры. Видимо благодаря своей армейской подготовке лихо демонстрировал ученикам упражнения на турнике, прыжки через коня и козла, а также другие мужественные упражнения, вплоть до армейского гимнастического комплекса. Особенно отцу удавался его коронный номер — «ласточка». Так, как у него, не получалось ни у кого. Необходимо, стоя на одной ноге, опустить туловище параллельно земле, подняв как можно выше другую ногу, раскинуть руки, выгнуть спину, выпятить грудь и держать это положение несколько секунд.

Еще отец время от времени замещал директора школы. Директором был очень молодой человек, ходил он по селу в ботинках на толстенной подошве с гигантским рантом, в невероятно узких брюках и в длинном, чуть не до колен, пиджаке, с плечами по полметра шириной каждое.

Мальчишки на полном серьезе обсуждали вопрос, как он вообще умудряется надевать свои брюки? Большой фантазер и знаток народного фольклора Мотька, живший в просторной избе наискосок через дорогу от барака Павла, высказал то, что не раз приходило на ум и самому Павлу: просто, у директора вместо ног протезы, сначала он надевает брюки, а потом пристегивает протезы вместе с ботинками. На пару месяцев обсуждения прекратились, потому как всех устроила эта версия. Но вдруг директор в одну из суббот появился в общественной бане, в которой мылась половина села из-за отсутствия собственных бань, и многие оказались свидетелями того, что белые костистые ступни директора на месте. Тогда циник и сексуальный маньяк Дутик заявил, что директор просто-напросто распарывает штанины, перед тем как снять брюки, а при надевании вновь зашивает. Как он раздевался в бане, видели многие, но он туда пришел не в своем клоунском наряде, а в дорогущем шерстяном спортивном костюме. Версия Дутика, видимо из-за своей простоты, устроила всех. Правда, осталась еще одна загадка; почему-то взрослые за глаза называли его стилягой. Однако прозвище это особых обсуждений не вызвало. Стиляга так стиляга, мало ли какие прозвища бывают?

Стиляга был постоянно занят своим бесконечным романом сначала с «восьмиклассницей», потом с "девятиклассницей"…Видимо после окончания ею школы роман должен будет завершиться. Жена его время от времени выгоняла из дому, он благородно удалялся в изгнание на свою заимку, которая пряталась где-то в сопках, и там предавался запою. Вообще-то, заимка была не его, она принадлежала прежнему директору школы, который пошел на повышение, и теперь работал в Чите, в загадочном Облоно. А заимка так и осталась непреложным приложением казенной директорской квартиры состоящей аж из четырех комнат в огромном доме, сложенном из толстых сосновых брусьев.

К разнообразным обязанностям отца добавлялась еще одна — праздничная. На праздники он становился миротворцем. Население Сыпчугура состояло наполовину из ссыльных «власовцев», и наполовину из ссыльных «бендеровцев». Они друг от друга ничем не отличались, и в будние дни мирно трудились бок о бок на лесоповале и на лесопилке. Дети их тоже никак не различались между собой, дружили и враждовали вне зависимости от принадлежности к клану. Была еще одна, меньшая часть населения, которая жила в добротных домах, имела огороды, на которых умудрялась что-то выращивать почти на голом песке, в общественную баню не ходила, предпочитала с чувством, с толком, с расстановкой париться в собственных. Все остальные жили, кто в бараках, кто в ветхих домишках, бань не строили, и уж тем более, не держали коз. У Павла были приятельские отношения с Дутиком и Мотькой. Мотька принадлежал к семье «куркулей», а Дутик был то ли «бендоровцем», толи «власовцем», Павел уже не помнил.

Обычно на праздники, после того, как запас «Столичной» в единственном магазине иссякал, вдруг всплывали старые обиды, и по селу начинали носиться орущие оравы мужиков, размахивающих топорами. Отец Павла отважно бросался в самую гущу конфликта и, — о, великая странность русской души! — страсти утихали. Потом, как водится, миротворца приглашали на подписание "пакта о ненападении", извлекались припасенные на опохмелку поллитровки, распивалась «мировая». Потом миротворца забирала одна из сторон, чтобы отблагодарить за то, что обошлось без кровопролития. Когда миротворец, еле живой, на автопилоте, направлялся к родному дому, его перехватывала другая сторона, чтобы тоже отблагодарить. Отца Павла уважали и те, и другие видимо за то, что он все четыре года войны гнил и мерз в окопах в чине «ваньки-взводного», как он сам любил говорить. А потом еще лет пять после войны работал в лагере военнопленных немцев.

Как-то Павел случайно услышал фразу, брошенную отцом, когда он проспался после очередной миротворческой акции: — Да какие они, на хрен, бендеровцы и власовцы! Тех давно уже расстреляли…

Идиллические отношения с женой были так же редки, как дождливые дни летом. Мать Павла не выносила, когда муж являлся основательно нагруженный «Столичной». Как всякий упившийся интеллектуал, спать он не мог, бесконечно пересказывал свою окопную жизнь и госпитальный отдых. Мать всего этого терпеть не могла, потому как сама провела годы юности на самой передовой, в семнадцать лет уйдя добровольцем на фронт. При появлении в доме мужа в невменяемом состоянии она сбегала к соседке. Лишившись единственного слушателя, отец выскакивал на крыльцо в одних кальсонах и босиком, и над ночным селом раскатывался "командирский глас": — "Тама-ар-ра-а!.." Так звали мать Павла.

Если подобный инцидент случался зимой отец, понятно, простуживался, а никакого лекарства кроме «Столичной» он не признавал. Занятые своими многочисленными проблемами родители пустили воспитание детей на самотек: самая старшая сестра Павла водилась с самой младшей, а Павел с братом были предоставлены самим себе. Единственная их обязанность была — пилить и колоть дрова. Правда, у них обоих сил хватало за воскресение заготовить дров от силы на неделю. Перекантовать из штабеля и взвалить на козлы могучий узловатый листвяг было самым трудным делом. Потом они брались за пилу, зло визжавшую на морозе от каждого неверного движения. Почему-то всегда, когда пила гнулась и как злобная змея выскакивала из распила, в этом был виноват Павел. Брат, злобно щерясь, крыл его матерными словами, зло дергал пилу, орал, что распинает вдрызг ленивую задницу. Павел брата не боялся, но вину старался загладить, плавно, изо всех сил, стараясь тащить пилу на себя, и, стараясь так же плавно ее отпускать. Из-под щербатых зубьев на снег сыпались розовые опилки, застывая пятнами сукровицы на белом. Мороз драл щеки, но телу было жарко. Напилив чурбаков, брались их колоть. Павел не задумывался, почему среди бревен никогда не попадались без сучков, видимо в этом был какой-то смысл. Мощные суковатые и узловатые листвяги можно было расколоть только с помощью огромного колуна и тяжеленной кувалды. Павел наставлял и держал колун, а брат с размаху бил кувалдой. Жесткая рукоять колуна зверски отшибала ладони, а брат, изрыгая жуткие маты, наставлял Павла, что нельзя колоть поперек узлов, надо колоть вдоль. И что такого тупого братца только по пьянке можно было сделать. Павел и сам знал, что поперек узла и сука чурбак ни за что не расколешь, но попробуй, разберись в перекрученной жестокими ветрами и морозами древесине, где в ней что?.. Павел, кстати, и сам употреблял "ненормативную лексику", но однажды мать услышала их разговор с братом и всыпала ремня обоим. Так что Павел вблизи родного дома старался выражаться только на чистом литературном языке. Павел не помнил, почему отец никогда не принимал участия в заготовке дров. Наверное, бывал занят; зимой на работе, летом, если не пьянствовал, то уезжал куда-нибудь с матерью. Детей с собой не брали, разве что самую младшую дочь.

Заготовив дрова, можно было прикрутить к валенкам с помощью сыромятных ремней и палок коньки-снегурки, спуститься на лед Оленгуя и мчаться, смахивая слезы заледенелой рукавицей, пока хватит дыхания и пока одежда не пропитается потом, который, впрочем, тут же и замерзает, превращая байковые штаны в форменную наждачную бумагу, больно царапающую колени.

Как-то в клуб завезли кино под названием — «Мамлюки», и после этого вся поселковая пацанва с азартом рубилась на льду Оленгуя деревянными саблями, штурмуя крепость на противоположном, высоком берегу. Потом в клубе субботу и воскресение крутили "Александра Невского". После чего к кривым саблям добавились тяжелые прямые мечи, длинные, метров по шесть, копья и крепостной вал из срубленных в пойме тополей. Рыцарские войны кончились трагически, брат Павла во время одного из штурмов сделал весьма удачный выпад копьем и пропорол щеку кому-то из атакующих. Павел не помнил его имени. Если бы парой сантиметров выше, тупая деревяшка вошла бы аккурат в глазную впадину, и, естественно, поразила бы мозг. Эти тонкости матери потерпевшего растолковали в больнице, а она, в свою очередь, рассказала мужу. А тот действовал решительно; в течение получаса собрал ополчение. «Бендеровцы» и «власовцы», заключив временный союз, в две минуты овладели крепостью, перепороли прутьями из краснотала, гибкими и тяжелыми, будто резиновыми, всех мамлюков и рыцарей, кого удалось изловить, а остатки укреплений подожгли. После этого вся пацанва до самой весны играла в новомодную игру под названием хоккей.

Весна в Сыпчугуре бывала быстрой. Не так, как говорят — дружной, а именно быстрой, мгновенной. Снег исчез за пару дней, ледоход по Оленгую прошел за несколько часов, и солнце начало немилосердно жечь, но по ночам здорово прижимали заморозки. Да такие, что влажный песок улиц превращался в форменный бетон. На склонах сопок нежным розовым пламенем заполыхал багульник. Пацаны, да и девчонки тоже, высыпали из школы после уроков и лезли на сопки, и объедались кисловато-сладкими цветами. Кто обирал их по одному, непрерывно жуя, кто набирал пригоршню, запихивал в рот и упивался соком. Растущие организмы со звериным остервенением требовали витаминов.

Когда отцветал багульник, приходила очередь лиственничной хвои. Мягкая, нежная, терпко-кислая, она казалась почти такой же вкусной, что и цветы багульника.

Павел отчетливо помнил именно цветы багульника и хвою, но не помнил, чтобы в Сыпчугуре у них были какие-нибудь овощи. Да у них в бараке и подолья-то не было, как в других деревнях, в которых им довелось жить. Не росло ничего в Сыпчугуре на голом песке, а начальство как всегда забыло, что в России картошка и чеснок не везде растут.

За зиму на берегу Оленгуя выстроился длиннющий ряд огромных штабелей бревен. Помня свою жизнь в Курае, как- то после уроков Павел пошел поискать «серы». Наплывы смолы на листвяжных стволах. Если их умело сколупнуть, да потом терпеливо разжевать — доставляет массу удовольствий, при дефиците конфет и полном отсутствии жевательной резинки. В штабелях Павел не нашел ни единого листвяга, зато уже в сумерках столкнулся с Мотькой, воровато пробиравшемся вдоль ряда штабелей. Мотька сгибался под тяжестью куканов с рыбой. Сбросив ношу на траву, он заговорщицки ухватил Павла за рукав:

— Ты никому не говори, ладно?..

— Чего, не говорить?.. — удивился Павел.

— Ну, что я тут закидушки ставлю. Большие пацаны узнают, поснимают все.

— Да ладно, чего бы я им говорил… — протянул Павел, с завистью разглядывая рыбин, каждая — длиной по полметра.

— Ты что, не ловил на закидушку? — спросил Мотька, вытирая руки о штаны.

— Не приходилось. Разве что пескарей на удочку в Усолке…

— Ладно, Пашка, ты мне друг. Давай договоримся: ты мои закидушки не проверяешь, а я — твои. Тут места всем хватит.

— Да какие закидушки?! — раздражаясь, зло проговорил Павел.

— Пошли. Помоги мне рыбу дотащить. Щас, понимаешь, самый ход. Когда бревна в реку спустят, надо будет переждать, пока сплывут.

Павел помог Мотьке дотащить рыбу до дому, и тот в благодарность показал немудреную снасть; толстую леску, метров пять длиной, с огромным крючком и грузилом из крупной дробины.

— Тут, понимаешь, главное, чтобы большие пацаны не нашли, надо маскировать получше. Далеко закидывать не обязательно, налим ночью под берегом ходит. На наживку только червяк годится, налим больше ничего не берет, а червей в Сыпчугуре трудно найти, песок везде, а им земля нужна.

Когда Павел пришел домой, брат старательно собирал спиннинг. На прочное удилище из молодого листвяжного стволика он уже приладил направляющие кольца и теперь прикручивал катушку с леской. На столе поблескивала блесна — красивая медная рыбка с якорьком из крючков под хвостом. Павел присел к столу, с завистью наблюдая за братом. На коробке из-под катушки он уже увидел цену — пять рублей семьдесят пять копеек. Каким образом брату удалось вытянуть из матери такую гигантскую сумму, для Павла навсегда осталось тайной.

Утром, когда все ушли, — родители на работу, старшие брат и сестра в первую смену в школу, — Павел добыл свою заначку. Новенькую трешницу, которую еще с зимы хранил в словаре Даля. Сколько себя помнил Павел, в книжном шкафу всегда стоял четырехтомник словаря Даля, но он не помнил, чтобы кто-нибудь в него заглядывал, поэтому для заначек это было самое подходящее место во всей тесной квартирке.

Трех рублей как раз хватило на сто метров толстой лески и два десятка крючков. Дождевые черви в Сыпчугуре водились только в одном месте, если не считать огородов некоторых старожилов, обильно удобренных козьим пометом; те четыре барака, в одном из которых жила семья Павла, в виде буквы «П» охватывал высоченный забор, сбитый с помощью кованых скоб из толстенных плах. Стоял он тут видимо очень давно и собирался простоять еще не один год, потому как жителям поселка, если возникала надобность, проще было выписать пиломатериалы в леспромхозе, чем разбирать этот на славу сколоченный поистине крепостной тын. С той стороны, где забор, спустившись вниз по склону, отгораживал часть речной поймы, было укромное место, куда частенько ныряли местные жители справить мелкую нужду, ну, а когда подпирало — то сходить и по крупному. Вдоль забора пролегала тропа в леспромхозовские мастерские, а народ любил облегчаться перед долгим рабочим днем. Вот в этом месте и водились толстые жирные черви.

Когда Павел рано утром прилежно перекапывал землю, уже не в первый раз перекопанную кем-то до него, за забор нырнул пожилой мужик. Справляя нужду, он задумчиво смотрел на Павла. Застегивая ширинку, загадочно проговорил:

— Слышь, пацан ты больше чем на два штыка не копай. А то откопаешь чего-нибудь не то… — чуть помедлив, добавил: — Черви тут жи-ирные… Они ж не одним говном питаются… — и ушел, сосредоточенно глядя в землю.

Больше чем на два штыка копать и не приходилось. В уже перекопанной земле червей было гораздо больше, чем в нетронутой целине.

Расставив закидушки, Павел пошел в школу. После уроков его оставили мыть полы в классе, так что домой он явился уже в сумерках. Закидушки пошел проверять только утром, и когда вытягивал первую, сразу же почувствовал сопротивление. Налим был не особенно крупный; так, сантиметров сорок, но по сравнению с пескарями, которых Павел ловил в Курае, выглядел сущим китом. Под конец обхода, он понял, что совершил большую ошибку, начав проверку с ближней закидушки. Он уже еле тащил два кукана с рыбой, а до дому было уже не меньше четырех километров. Ивовые прутья, из которых он вырезал куканы, выскальзывали из рук. В конце концов, сняв с крючка последнюю рыбину и насадив ее на кукан, он перекинул их через плечо и, не обращая внимания на холодные скользкие прикосновения к шее, на текущую по спине воду пополам со слизью, зашагал домой.

Дома он свалил всю рыбу в таз, в котором мать стирала белье, но до школы было еще далеко, а звериный инстинкт требовал — мяса… Мяса!!! Он поставил сковородку на электроплитку, как умел, выпотрошил рыбину. Налим — рыба гибкая. Павел его просто завил спиралью, уложив на сковородку, резать на куски не стал, и принялся ждать. Он выключил плитку только тогда, когда жаркое задымилось. Но зато как он наелся! Хрустящая горьковатая корочка нисколько не мешала. Он рвал зубами мягкое, податливое, нежное мясо, совсем не замечая костей. Добыча, добытая самим лично, наконец, удовлетворила застарелый мясной голод.

В этот день и в школе на занятиях он чувствовал себя как удачливый охотник на охоте; отвечал уверенно, без запинки, ощущая себя хозяином положения.

Когда он пришел домой, мать чистила рыбу, увидев его, изумленно спросила:

— Сынок, ты это один наловил?!

Павел солидно усмехнулся:

— А с кем же мне ловить?

Правда, на душе скребли кошки, ведь он здорово вывозил в рыбьей слизи свою одежду. Однако к его удивлению, одежда уже была постирана и сушилась над печкой. И мать даже не заикнулась об этом, хотя, Павлу бывало, перепадало ремня и за меньшее.

Прополаскивая в тазу очередного выпотрошенного налима, мать сказала:

— Эту рыбу не надо долго жарить, как только глаза побелеют, значит — готово.

Огромная сковорода шипела, брызгала маслом. Судя по взглядам, какие кидали на нее старшая и младшая сестры, они тоже здорово мучились от мясного голода. Один брат сидел, мрачно насупившись, видимо свирепо завидовал, на свой спиннинг он так ничего еще и не поймал.

Когда ужинали, отец вдруг спросил Павла:

— На что ловил?

— На червяка… — обронил Павел, с удовольствием обирая губами нежное мясо с мягких костей.

— А где копал? — продолжал отец, почему-то перестав жевать. — Во всем Сыпчугуре червей не найти…

— Да вон там, под забором и Павел махнул рукой в сторону берега.

Отец долго молчал, потом вылез из-за стола, вытащил из шкафа поллитровку, налил полный стакан. Мать неодобрительно посмотрела, сказала сварливо:

— Ну, чего ты?.. Им давно все равно, а дети без мяса могут рахитами вырасти…

Отец медленно выцедил стакан водки, поставил его на стол, поглядел странным взглядом на сковороду с рыбой, выбрал самого большого налима и принялся есть его, да так, будто он был раскален до бела.

Павел не придал этому инциденту особого значения, просто, почему-то он отложился в памяти, и эта загадка и непонятность прибавилась к другим непонятностям, прояснять которые у него не хватало любопытства. А может, действовала с младенчества воспитанная привычка к туманным намекам, недомолвкам, прерванным на полуслове фразам; всегда, даже в обыденной жизни, оказывались вещи, о которых лучше помалкивать. Даже уже когда жили в Урмане, если подвыпивший отец начинал слишком уж громко и непечатно обсуждать достоинства правителей, мать поскорее закрывала все форточки, потому как жили на первом этаже и мимо окон постоянно ходили люди.

Забайкальское лето разгоралось. Оленгуй вздулся. Серая масса воды тяжело неслась в обрывистых берегах. В воде густо плыли бревна. Как-то утром дошла очередь и до тех штабелей, что выстроились широким полукругом по берегу излучины. Посмотреть представление на берег высыпала вся мелкая поселковая пацанва, не задействованная в первую смену в школе. Двое мужиков с ломами и разбитый трактор скатывали в реку огромные штабеля.

Павел подошел к Мотьке, стоящему на берегу на особицу и равнодушно поплевывающему сквозь зубы. Увидев Павла, он проворчал:

— Пропала рыбалка на целую неделю… Ты хоть закидушки снять успел? Я в прошлом году не успел — все унесло…

— Снял, конечно… — обронил Павел.

Друзья молча наблюдали за работой. Мужики как раз выбивали опоры из-под очередного штабеля, бульдозер поднатужился, выстреливая сизые клубочки дыма из покрасневшей трубы, как вдруг Дутик, стоявший в толпе пацанов, сорвался с места и кинулся бежать по закраине берега. Бревна шевелились, медленно, будто нехотя ползли по пологому откосу к обрыву. Мужик с ломом на секунду остолбенел, но тут же сообразил, что сорванец успеет увернуться, бросил лом и успел перехватить Дутика, когда он, уже весело скалясь, направлялся в сторону Павла и Мотьки.

Дутик отчаянно дрыгал ногами, вися в могучей руке рабочего, в то время как другая мерно поднималась и опускалась на задницу Дутика. Бревна с грохотом сыпались в реку, трактор надсадно кряхтел, поэтому воплей Дутика слышно не было.

Ухмыляясь, Мотька проворчал:

— Дураку завсегда достается; если не бревном по хребту, то рукой по ляжкам…

Лето в Сыпчугуре сваливалось неожиданно с ясного голубого неба. На майские праздники нос и щеки еще пощипывали утренники, на День Победы солнце уже нещадно жгло обгорелые, покрасневшие спины поселковой пацанвы. Вода в Оленгуе согрелась поразительно быстро, но бултыхаться в ней больше пяти минут еще никто не мог.

На берегу горел костер, сложенный из нескольких бревешек. Наплескавшись в холодной воде, пацаны обступали жаркое пламя, потирая грудь и ноги. Обжаривали ивовые прутики с проклюнувшимися листочками и шишечками будущих цветов, потом жадно обкусывали, наслаждаясь терпким вкусом.

Дутик, нарисовав на песке контур, отдаленно напоминавший женский, ко всеобщей потехе изображал половой акт. Пацаны весело ржали, подзадоривая его солеными шутками. Павлу стало противно, и он отошел на берег, к Мотьке, сидевшему на песке у воды. Мотька играл вилкой: подкидывал ее, втыкая в песок и мечтательно поглядывая на играющий солнечными бликами простор реки.

Павел вошел в реку, с наслаждением ощущая, как холодные струи ласкают обожженные ноги, медленно лег в прозрачную воду, позволяя течению увлечь себя. Он плыл, не закрывая глаз, то поднимая голову над водой, то снова опуская ее в таинственный зеленоватый подводный мир. Проплывали камни, отполированные течением, из сумрака возникали страшные и таинственные, похожие на затаившихся крокодилов, топляки. Течение бурлило, переливаясь через них и пузырясь в глубоких промоинах. Павел не боролся с течением, лишь слегка подправлял свой путь то движением руки, то ноги.

Плавать он научился лет в шесть, еще в Курае. Но плавать в стоячей воде — это одно, а плыть в быстром течении, отдавшись на его волю — со-овсем другое! Ощущение, чем-то напоминающее полет во сне.

Когда его начал бить озноб, он одним броском, наискосок к течению, достиг берега, выбрался на галечник, и, перейдя галечную полосу, пошел обратно, вверх по течению, с наслаждением зарывая ступни в раскаленный песок. Спадающий Оленгуй оставил на берегу полосу чистого белого песка, на котором так хорошо было лежать, или идти, загребая босыми ногами.

Мотька сидел на прежнем месте, все так же играя вилкой. Павел сел рядом, оперся руками о песок, подставил солнцу лицо, зажмурился. Ярко-алая пелена, будто стена огня, отгородила его от сверкающего солнечными бликами мира.

— Ты здорово плаваешь, — вдруг сказал Мотька.

— А, чего там… — откликнулся Павел не открывая глаз. — Главное, воды не бояться…

— Я тоже ничего не боюсь, и плаваю не хуже тебя. Только мне мать не позволяет…

— Чего, не позволяет? — лениво переспросил Павел. — Она ж тебя не видит…

— Налимов колоть не позволяет… — загадочно проговорил Мотька. — А тебе мать позволяет?

— Чего? — не понял Павел и открыл глаза.

— Чего, чего… Налимов колоть?

— Не знаю… — нерешительно протянул Павел.

— Ладно, пошли заколем парочку, пожрем хоть…

— Пошли, — с готовностью согласился Павел, хотя понятия не имел, о чем речь. Просто, ему надоело слушать ржание, и сальные шутки пацанов, которых рьяно развлекал Дутик.

Мотька быстро скатал свою одежду в тугой тючок, сказал:

— Забери свою тоже. Нафиг нам сюда возвращаться…

Павел сбегал за своей одеждой, тоже скатал в тючок, по примеру Мотьки затянул ремнем, с любопытством ожидая продолжения.

— Ладно, я первым пойду, — сказал Мотька, подкинув на ладони вилку, и полез в воду, бросив Павлу через плечо: — Одежду возьми и иди по берегу… — он плавно погрузился в воду, ловко перевалился через топляк, надолго скрылся в промоине, вынырнул далеко ниже по течению, отдыхиваясь и отфыркиваясь. Дальше потянулся перекат, глубиной по пояс. Мотька перешел его, с трудом балансируя на мокрых камнях, пошел по грудь в воде по краю промоины. Увидев что-то в воде, наклонился, вглядываясь в глубину. Осторожно зашарил под ногами, и вдруг резко дернувшись, скрылся под водой, через несколько секунд появился с радостным воплем: — Есть!

В руках его слабо трепыхался налим с полметра длиной. В хребтине его торчала вилка, которую Мотька крепко сжимал в правой руке, пальцы левой он цепко запустил под жабры рыбине. Выбравшись на берег, знобко поводя плечами, проговорил:

— Это тебе не на закидушку ловить…

Мотька достал из своего тючка с одеждой складной нож, вырезал из ближайшего куста ивы кукан, насадил на него рыбину, кивнул Павлу:

— Давай, теперь ты. Под топляками смотри, под корягами…

Павел взял вилку, вошел в воду. Теперь он, пробираясь где по грудь, где по пояс, а где и вплавь, приглядывался к теням под топляками. И вот под боком толстенного черного бревна слегка шевельнулась тень. Глубина была — примерно по грудь. Зацепившись ногой за скользкое бревно, Павел отдышался, приглядываясь сквозь прозрачные, отблескивающие солнечными зайчиками, струи. Точно, громадный налимище стоял в затишке за бревном. На первый взгляд Павлу показалось, что в нем метра полтора. Плавно, стараясь не плеснуть, Павел погрузился в воду нацелив вилку налиму в хребтину. Распрямил руку и с ликованием ощутил, как она мягко вонзается во что-то податливое, слабо хрустнувшее, тут же выбросил вперед левую руку, нащупывая мягкое скользкое налимье брюхо. Рыбина рванулась, Павел не удержался на ногах, кувыркнулся в промоину, Стискивая руками трепыхающуюся добычу, принялся сильно загребать ногами. Наконец вынырнул, ноги коснулись скользких камней, и Павел побрел к берегу, то и дело оскальзываясь и оступаясь, падая в воду.

Мотька прыгал по берегу, что-то орал, показывая скрюченные пальцы, видимо советовал, как держать, чтобы не вырвался налим. Павел, наконец, выбрался на берег, отдуваясь и отфыркиваясь. Мотька смерил рыбину четвертями:

— Ого! Восемьдесят сантиметров! В прошлом году Вовка Задирака добыл метрового, потом до зимы хвастался… Правду говорят, новичкам везет. Да и весной больше всего крупных налимов попадается. Ладно, давай пожрем, погреемся, а потом еще пару раз забредем.

Они развели костер на берегу под огромным деревом, с узкими листочками, как у ивы. Названия дерева Павел не знал, да и неинтересно ему тогда это было. Мотька выпотрошил пойманную им рыбину, ловко насадил на ивовую палку, пристроил над костром на рогульках. Они разлеглись у костра, подставляя один бок солнцу, другой — огню. Быстро стало жарко и уютно, вокруг разнесся вкусный запах жареной рыбы.

Жареный налим был хорош даже без соли. Подкрепившись, Павел с Мотькой еще по паре раз забрели в воду, но солнце уже клонилось к горизонту, поэтому что-либо разглядеть в воде стало трудно, да и основательно замерзли. Павлу больше не повезло, зато Мотька добыл двух налимов длиной сантиметров по шестьдесят. Постукивая зубами от озноба, они оделись и пошли к селу. Когда поднимались по береговому откосу мимо остатков никому не нужного высокого забора, Мотька вдруг протянул Павлу свой кукан с рыбой:

— Бери себе…

— Ты чего?! — изумленно вскричал Павел.

— Я ж тебе говорил, мне мамка не разрешает налимов колоть. Как увидит, что они колотые, сразу отлупит и из дому неделю не выпустит.

— А почему она не разрешает?

— Опасное это дело… — нехотя протянул Мотька, — знаешь, сколько пацанов перетонуло?

— Да ну! Как тут утонешь? Течение всегда на мелкоту вынесет… Вот в Усолке, в запруде плавать — это да-а…

— Да моей мамке не объяснишь…

Мотька с сожалением посмотрел на свою рыбу и пошел через улицу к своему просторному дому, Павел свернул к бараку. Увидев чуть ли не метровую рыбину, мать изумленно всплеснула руками:

— Сынок, где ж ты такого поймал?!

Павел победно поглядел на брата, сваливая рыбу в подставленный матерью таз. Пока мать чистила рыбу, он с непонятным беспокойством ждал, заметит или не заметит, что налимы колотые? Не заметила. Обваляла куски рыбы в муке, положила на сковородку. Сковорода шипели, скворчала, распространяя одуряющий аромат. С улицы сквозь открытое окно доносились звуки песен — «бендеровцы» и «власовцы» праздновали День Победы.

Сразу после ужина на Павла навалилась истомная усталость. Отчаянно зевая, он полез на свой топчан не дожидаясь темноты. Брат сунулся к нему, сказал криво ухмыляясь:

— А налимы-то колотые…

— Ну и что? — сонно пробормотал Павел и зевнул.

— А то… А если утонешь?

— Сам не утони! Я лучше тебя плаваю… — и, повернувшись к стене, Павел натянул на голову одеяло.

На следующий день был выходной. Когда Павел проснулся, мать тихонько хлопотала у плиты. Вечно ему не удавалось поспать подольше, даже и в выходной! Он вылез из-под одеяла, сунул ноги в обрезки старых сапог, вышел на крыльцо. Ярко-синее небо распахнулось над сопками, солнце уже грело вовсю, но откуда-то еще тек ледяной ветерок. Шагая до туалета, Павел подумал, что не худо бы и сегодня пойти колоть налимов. Закидушки — дело хорошее, но таких, как на простую вилку, Павлу ни разу поймать не довелось. Правда, он слышал байки, будто мужики как-то поймали налима, которого всемером еле из воды выволокли. А сосед по бараку, сутулый кряжистый мужик с лицом, изрубленном глубокими жесткими морщинами, как-то еще ранней весной, подойдя к костру Павла на берегу, и прикуривая от головешки, задумчиво проговорил:

— Оленгу-уй… Сюда, Пашка, из Амура такая рыба заходит… В позапрошлом году мужики тайменя поймали, во-он с ту лодку, — и он ткнул самокруткой в сторону лодки, лежащей неподалеку вверх дном.

Лодка была длиной метров семь-восемь, и в то время Павел не поверил, что в реках может водиться такая громадная рыба. Но однажды, еще до лесосплава, он поймал на закидушку незнакомую рыбину, сантиметров сорок длиной. Долго-долго ее разглядывал, в ней чудилось что-то знакомое, но никак не верилось, что это обыкновенный пескарь, которых Павел ловил в Усолке сотнями. Ибо штук двести надо было наловить на нормальную жареху.

Вернувшись в дом, Павел подсел к обеденному столу. Мать проговорила:

— Сейчас уха сварится…

Выдвинув ящик кухонного стола, Павел задумчиво изучил набор разнокалиберных ложек и вилок, выбрал одну, с крепкой пластмассовой рукояткой, и когда мать вышла зачем-то в сени, быстро сунул вилку в карман.

Когда после завтрака Павел в кладовке точил вилку напильником, туда заглянул брат. Увидев вилку, сказал почему-то злорадно:

— Собираешься?..

— А что?

— Ничего. А если потонешь?..

Павел неопределенно пожал плечами. Брат у него был шибко принципиальным, мог и рассказать матери, что колоть налимов вилкой — дело довольно опасное.

Секунду подумав, брат вдруг сказал:

— Вместе пойдем…

Это было странно и необычно, брат никогда не брал Павла в свои походы, и не посвящал в свои дела, наоборот, всячески от него старался отделаться.

Барак стоял на самой окарине поселка, улица заканчивалась развалюхой, в которой жил Дутик, и дальше шел крутой спуск к Сыпчугурке. За Сыпчугуркой расстилалась обширная пойма, которую Оленгуй охватывал широченной петлей, чуть ли не смыкая ее возле поселка. К верхней — части петли и направились Павел с братом. Идти пришлось всего километра три, зато вернуться к поселку можно поберегу, пройдя вдоль реки километров восемь-девять. Так далеко от поселка Павел еще не отходил. Было жутковато и таинственно, Оленгуй бесшумно катился мимо пустынных берегов, поросших ивняком и красноталом. С таинственным видом брат вытащил из кармана самодельные подводные очки, вырезанные из противогаза, водрузил себе на лоб, после чего разделся, скатал одежду в тючок, отдал Павлу и вошел в воду.

Здесь Оленгуй был более медлительный, чем у Сыпчугура, а потому глубже. Удача пришла в первую же минуту. С победным воплем: — Есть! — брат вскинул руки с извивающейся рыбиной и побрел к берегу по грудь в воде. В азарте он тут же вернулся в воду, бросив рыбину Павлу. Предусмотрительный брат вместо кукана прихватил сетку-авоську, в которой рыбу таскать было не в пример удобнее, чем на кукане. Азарт азартом, но, добыв вторую рыбину, брат вылез на берег, весело стуча зубами. Надев очки и взяв вилку, Павел вошел в воду. Чтобы поскорее привыкнуть к холоду, он сразу нырнул и чуть пробкой не выскочил на поверхность. До сих пор он нырял с открытыми глазами, а в этом случае все предметы под водой лишаются четкости очертаний, становятся размытыми, блеклыми, теперь же подводный мир засиял необыкновенными, яркими, солнечными красками. На дне можно было разглядеть каждый камешек, каждую песчинку. Вот стайка гольянов кинулась в рассыпную, кося на Павла круглыми глазками, вот рак, выставив клешни, свирепо покрутил усами, но тут же из осторожности бросился наутек задом наперед усердно работая хвостом. А это что! Налим стоял под боком совсем трухлявого топляка и слегка поводил хвостом, раздув грудные плавники. Павел по пояс в воде сделал полукруг, чтобы тень не упала на налима, и ловко всадил вилку в хребтину.

Как же он раньше не додумался, вырезать очки из противогаза… Да кто ж мог предполагать, что подводный мир так красив!

Они уже основательно замерзли и устали, Павел подумывал, что, не пора ли сделать привал с костром, но брат упорно лез в воду снова и снова, а потому и Павел помалкивал. Павел как раз перелезал через каменный горб, выходящий к самому берегу, когда брат в воде, пройдя по краю глубокой промоины, вышел на отмель: из глубины промоины, из тени берега, вдруг как подводная лодка, плавно и страшно, поднялся не налим, а налимище. На первый взгляд он показался Павлу больше брата. Павел замахал руками, силясь произнести хоть слово, но слова застряли в горле. Наконец кое-как выдавил страшным полушепотом:

— Сзади… Сзади…

Брат завертелся в воде, ничего не понимая, видимо подумал, что в воде появилось нечто страшное, вроде водяной змеи, легенды о которой упорно ходили в поселке.

— Налим!.. Налим!.. — захрипел Павел сдавленным голосом.

Брат, наконец, понял, но было поздно. Не спеша, солидно, налим проследовал прямо возле ног брата и ушел куда-то вниз по течению. Павел попытался проследить его взглядом, но взгляд вскоре заскользил по поверхности воды, не проникая в глубину. Брат обшарил все русло метров на двести ниже по течению, но налима не нашел, заколол только недомерка, сантиметров сорок длиной, и вылез на берег, стуча зубами, сказал, забирая у Павла вещи и рыбу:

— Ладно, привал. Я пойду вперед, во-он до той ивы, пока буду костер разводить, а ты по воде, — и он зашагал по берегу, повесив на плечо раздувшуюся от рыбы авоську.

Павел давно приметил штук пять бревен, приткнувшихся к отмели на краю промоины, но брату не сказал о своих подозрениях. Налим мог укрыться только здесь, в тени под бревнами. Надев очки, он направился прямиком туда. Осторожно зайдя сбоку, опустил голову в воду. На мгновение стало страшно, налимище был здесь, стоял, неторопливо раздувая жабры. Павел быстро справился с собой, медленно, осторожно подвел руку с вилкой прямо к голове налима и вдруг, в стремительном выпаде, вонзил ее в податливое тело, и тут же продел пальцы левой руки под жаберные крышки. Налим дернулся, и Павел оказался под бревнами. И тут, в краткие секунды смертельной борьбы он понял, что ничего не стоит утонуть даже в этой красивой и мелководной реке. Он рвался, тащил налима из-под бревен и никак не мог выдраться на свет. Наконец, когда, казалось, легкие уже готовы были разорваться, он почувствовал себя на свободе, оттолкнулся ногами от дна и в туче брызг выскочил на поверхность. Налим бился, рвался из рук, и Павел тут же скатился с крутого откоса в промоину, погрузился с головой, нахлебался воды, кое-как выдрался на поверхность, ноги дна не доставали, но с берега уже мчался брат, поднимая фонтаны брызг. Вдвоем они выволокли рыбину на берег. Брат грязно матерился, пытаясь трясущимися руками придержать загибающийся кольцом хвост и смерить налима четвертями, но у него ничего не получалось, а Павел мучительно пытался откашляться, но никак не мог, и когда уже в глазах начало темнеть, брат, наконец, увидел его потуги и со всего маху врезал кулаком по спине. Будто пробку вышиб из легких, Павел с наслаждением вдохнул упоительно сладкий воздух.

Повесив добычу на палку, а палку водрузив на плечи, они шли к поселку. Хвост налима волочился по земле, и Павел поминутно спотыкался из-за стараний не наступить на него. Брата мотало из стороны в сторону, и от этого он матерился, в промежутках обзывая Павла самыми нехорошими словами. Павел понимал, что брат недоволен тем, что это не он, а младший, никчемный сопляк, добыл самого большого налима, но от этого было не легче. Глухое раздражение поднималось откуда-то из глубины души. Когда завиднелись дома поселка, он дал себе зарок, больше никогда и никуда с братом не ходить. В конце концов, есть Мотька, он любит колоть налимов, хоть и боится носить их домой. Да и закидушек теперь можно больше ставить, ведь Павел разведал реку на добрый десяток километров, да и занятия в школе скоро закончатся, и можно будет уходить на весь день…

Павел очнулся от воспоминаний. Ольга мыла посуду, Анна Сергеевна в комнате укладывала спать Дениса. Тот во весь голос повторял, что непременно поедет за грибами в следующий раз. Анна Сергеевна тихонько убеждала его, что до следующего раза далеко, а завтра в школу. Павел потянулся к графину, вылил себе остатки вина, отпил и вдруг подумал: а с чего это так неожиданно вспомнился Сыпчугур? Он прислушался к себе, где-то внутри, будто тонкая струна в отдалении, звенела тревожная нота. Он слегка мотнул головой, пытаясь стряхнуть тревогу. Сказал себе успокаивающе, что воспоминания нахлынули из-за удачного похода в лес, как и тогда из походов на реку, вернулся с богатой добычей, как и тогда, в Сыпчугуре, жизнь стала трудной, не очень сытной, будто круг замкнулся; тогда Павлу было столько же, сколько сейчас Денису. И сейчас вряд ли скоро придет достаток; только посмотреть по телевизору, что делается, и жить не захочется дальше. За всю жизнь Павел лишь года два или три пожил в покое и достатке. Первый костюм ему мать купила, когда ему исполнилось шестнадцать лет, когда уже учился в техникуме, до того донашивал вещи брата. Да и на первый костюм деньги он сам заработал в стройотряде. Первый телевизор семья купила, когда Павлу было уже семнадцать лет. А потом армия и самостоятельная жизнь, которая и началась, и продолжается трудно, без достатка.

Допив вино, Павел пошел на улицу. Во дворе было светло, над зарослями малины, над кронами яблонь плавала голубоватая дымка, в небе, огромным, полупрозрачным диском висела луна, да не луна — лунища. Павел остановился, не дойдя до туалета, не хотелось после такого хорошего ужина с вином нюхать вонь выгребной ямы, справил нужду в малину и стоял, глядя на луну. Вдруг показалось, будто кто-то смотрит в спину, мерзкое ощущение тяжелого недоброго взгляда вызвало озноб. Он передернул плечами, повернулся, шагнул в сторону дома, и тут вдруг сердце сдавило от ужаса. Ужас накатил сразу, как водопадом накрыл обморочной душной тяжестью, горло сдавило, ноги отнялись и Павел с трудом смог двинуться с места, а сдвинувшись — торопливо пошел, почти побежал к спасительному крыльцу. Вбежав в прихожую, он захлопнул дверь, постоял возле печки, приходя в себя. Ужас не отпускал, лишь слегка ослабил хватку, спустился куда-то в низ спины, разлился в животе неприятным холодом.

Первый раз такое случилось с Павлом в Сыпчугуре. Тогда была уже поздняя осень, почти зима… Павел прошел в квартиру, заглянул в кухню, Ольга все еще возилась с посудой, тогда он пошел в свою комнату, стараясь ступать как можно мягче, будто под ним был не крепкий пол, а тонкий ледок береговых закраин на Оленгуе…

Коротко лето в Забайкалье. Казалось, вот только Павел добыл своего первого налима вилкой, а уже стало прохладно и не очень-то поныряешь в Оленгуе, зато на закидушки налимы по-прежнему ловились дружно. А потом и закидушки пришлось снять, по утрам начали появляться ледяные закраины, вскоре перестали таять, и стали с каждым днем становиться все шире и шире. Приближалась новая, морозная и ветреная, долгая зима.

Как-то в воскресенье Павел пошел на берег. Ночью крепкий морозец посеребрил траву, но к полудню солнце чувствительно пригрело, и теперь пожухлая трава искрилась солнечными брызгами. Павел обошел штабель бревен, почему-то оставшийся от весеннего лесосплава, и тут нос к носу столкнулся с Мотькой. В руке у него был топор, а физиономия расплывалась в широченной улыбке.

— Пашка-а! — заорал он, хоть Павел и стоял с ним рядом, лицом к лицу. — Пойдем, посмотрим, как Дут Мурку пежит!..

— Чего-о?! — опешил Павел.

Мотька вскарабкался наверх штабеля, поманил Павла с таинственным видом. Павел влез на штабель, подошел к Мотьке. Между бревнами верхнего ряда был довольно широкий промежуток и там елозил взад-вперед Дутик, сидя верхом на девчонке, которую все почему-то звали Муркой. Пальтишко ее было распахнуто, платье задрано к поясу и на холоде жалко и беззащитно белели голые ноги и белый, гладкий живот. Она равнодушно глядела снизу на обоих друзей, ковыряя пальцем в носу.

Павлу стало стыдно и противно, он гадливо поморщился, проворчал:

— Нашел чего интересного… — и зашагал по бревнам прочь.

Мотька догнал его уже внизу, сказал деловито:

— Он меня сам позвал, сказал, что вдвоем интереснее…

— Ну, дак иди, пое… — хмуро бросил Павел и зашагал к берегу.

Мотька догнал его, пошел рядом, смущенно шмыгнул носом.

— Топор зачем? — спросил Павел, чтобы только спросить.

— Рыбу глушить… — обронил Мотька и воровато оглянулся.

— Ага… — сказал Павел, ничего не поняв.

Они спустились с берегового откоса, пошли по смерзшейся гальке. Мотька вгляделся в ледяную закраину. Наконец что-то увидел, шагнул на лед, потопал, сказал, глянув на Павла через плечо:

— Держит… Ты, Пашка, иди по берегу, и, если что… — он не договорил, пошел по льду вдоль берега, внимательно глядя под ноги. Вдруг он высоко вскинул топор и с маху хрястнул им по льду. Тут же принялся быстро-быстро вырубать лунку. Запустил руку под лед, выпрямился и победно показал Павлу крупного налима, бессильно обвисшего в руке.

Мотька добыл уже штук пять рыбин, одна из которых была небольшим тайменем, когда Павлу надоело брести по берегу и тащить кукан с рыбой.

— Эй, я тоже хочу!.. — крикнул он Мотьке.

Тот с готовностью выбрался на берег, протянул топор:

— Давай. Бей прямо над головой. И… того… если лед подломится, смотри, чтоб не утащило под лед, выгребайся на быстрину…

Лед был прозрачен, как чисто помытое стекло. Прямо под ним стояли стайки гольянов, изредка пробегали пузыри воздуха. Павлу стало страшно, возникло ни с чем не сравнимое ощущение, будто он идет прямо по воде. Однако он быстро справился со страхом, когда увидел крупного налима. Как делал когда-то летом, осторожно зашел со стороны хвоста и хрястнул обухом по девственно-прозрачному хрусталю. Мгновенно белое пятно пронзило всю толщу льда. Он оказался не таким уж и тонким. Налим перевернулся кверху брюхом. Павел подумал, что его сейчас утащит течением, но — ничего подобного, налим будто прилип ко льду снизу. Павел вырубил лунку, запустил руку в обжигающе ледяную воду, захватил скользкую, холодную рыбину за жабры, вытащил на воздух, бросил на берег.

Насаживая налима на кукан, Мотька весело крикнул:

— А у тебя получается… Ты только матери не говори, что топором рыбу глушил, а то ее кондрашка хватит…

Павел с Мотькой набили по десятку рыбин, и пошли домой напрямик по пойме. Пока шли, Павла не отпускало какое-то тревожное чувство, будто забыл что-то важное, или потерял какую-то дорогую вещь.

Матери дома не оказалось, Павел не стал раздеваться. Свалив рыбу в таз, снова вышел на улицу, зачем-то пошел на берег. Было довольно холодно, пронзительный ветерок тянул с верховьев Оленгуя. Огромное солнце, красное, слегка сплюснутое, перечеркнутое длинным и узким, как меч, облаком, опускалось в глубокий промежуток между двумя сопками, возвышающимися за рекой. На темную воду Оленгуя вдруг лег красный отсвет, будто призрачный кровавый ручей протек поперек широкой дороги. Обморочной, свинцовой тяжестью на Павла вдруг навалился непонятный ужас, смертной тоской сдавило сердце. Он понимал, что надо идти скорее домой, к теплой печке, но не мог сдвинуться с места, тем более повернуться спиной к этому страшному красному закату.

Только когда солнце почти скрылось за сопками, ему удалось пересилить себя, и он кинулся бежать вверх по откосу. Справа чернел забор, он закрыл от Павла закат, но от этого почему-то стало еще страшнее; сам забор, казалось, источал ужас. Павел вдруг заметил, как от калитки своего дома ему энергично машет руками Дутик. С облегчением переведя дух, Павел подошел к Дутику, спросил:

— Че надо?

— Пойдем, че-то покажу… — таинственно прошептал Дутик и торопливо нырнул в калитку.

Павел пошел за ним, Дутик уже манил его из приоткрытой двери сеней. Пройдя через темные сени, Павел оказался на кухне, в которой воняло прокисшими щами, самогонкой, чем-то еще, не менее противным, и тут прямо ему в грудь уперлись вороненые стволы охотничьей двустволки. Только что пережитый ужас навалился с новой силой. Видимо это отразилось на его лице, потому что Дутик захохотал, как бы выдавливая из себя смех, весело крикнул:

— Трус! Она же не заряженная!

Наверное, Господь Бог заставил Павла вскинуть руку и резко оттолкнуть стволы в сторону, сейчас же грохот сорвался, казалось, со всех сторон, будто на голову разом обрушилась крыша, стало нечем дышать от порохового дыма, воняющего тухлыми яйцами. Когда Павел открыл глаза, тусклая лампочка еле-еле проглядывала сквозь дымную пелену. Однако дым клубился больше под потолком, в метре над полом его уже не было; на полу, у стены, видимо отброшенный отдачей, сидел Дутик прижимая к груди двустволку, на совершенно белом лице страшно выделялись абсолютно черные, будто ружейные дула, глаза.

Еле-еле переставляя ватные ноги, Павел развернулся к двери, два заряда картечи почти перерубили дверной кося, остро торчала желтая древесная щепа. На воздухе Павел немного пришел в себя, руки затряслись, задрожали и подогнулись колени, как деревянный Буратино на ниточках из недавно виденного фильма, он прошагал к калитке, буквально выпал на улицу, а как оказался дома уже не помнил…

Павел сидел на постели и напряженно размышлял над посланным ему предостережением. А то, что это предостережение, он не сомневался. Таких совпадений не бывает. За его жизнь ему раза четыре грозила смертельная опасность, и всякий раз перед этим испытывал точно такой же, как сегодня безотчетный ужас. Но что может грозить маленькому человеку? Он не бизнесмен, не политик, не банкир… Кому он нужен?!

Тут пришла с кухни Ольга, сладко потянулась, спросила:

— Чего не спишь?

— Тебя жду… — шепнул Павел, растягиваясь на мягкой перине.

Ольга быстро разделась, потянула из-под подушки ночную рубашку. Она всегда клала рубашку в изголовье кровати, когда утром одевалась. Павел перехватил рубашку, шепнул:

— Не одевай…

Ольга Холодно проговорила:

— Паша, спи. Ты сегодня устал…

— У меня ноги устали, а все остальное в порядке… — уныло протянул Павел, уже зная, чем все это может закончиться.

Чем больше он будет настаивать. Тем тверже Ольга будет стоять на своем. В нем уже поднималось глухое раздражение, если дать ему волю, то полночи без сна гарантировано. Потом Ольга дня два будет равнодушно-участливой, а Павлу будет гнусно и мерзко, и будет преследовать ощущение, будто отобрал у ребенка конфетку.

С трудом подавив раздражение, он резко отвернулся к стене, расслабился и постарался заснуть. Он всегда засыпал трудно, по долгу лежа без сна, а тут вдруг провалился, будто в колодец.

Когда он проснулся утром, Ольги уже не было, Анна Сергеевна чистила грибы на кухне, Денис был в школе. Павел попил воды, вернулся в комнату, достал из шифоньера продолговатый сундучок, открыл его, вытащил свое старенькое, обшарпанное одноствольное ружьецо, собрал, несколько раз приложился, целясь в лампочку, вздохнул тяжко. Эх, сейчас бы за рябчиками с подхода, на лесной дороге; любят они в это время бродить по заросшим травой лесным дорогам, по которым ездят не чаще трех раз в год. А потом на косачей, с чучелами. А был бы жив Вагай, можно тоже с подхода… Вагай мастерски умел выгонять косачей под выстрел.

Павел отложил ружье, завел руку за спину, потрогал поясницу. Черт ее знает?.. Кость торчит по-прежнему, но травма уже год или два особо не тревожит, по крайней мере, давно не было болей, от которых выть хотелось, и ноги немели. Но, кто знает?.. А ну как в тайге опять разыграется…

Мрачно насупившись, он разобрал ружье, уложил в сундучок, и пошел завтракать. Сегодня предстояло идти на дежурство, а перед дежурством он хотел как следует поработать за пишущей машинкой.

 

Глава 2

Парад мишеней

В охотку поработав за пишущей машинкой до трех часов, Павел пообедал и пошел на дежурство.

Бассейн еще не работал, только-только закончился ремонт. Павел послонялся часок по пустому, гулкому зданию, потом запер служебный вход на замок, сунул ключ в тайничок на хоздворе, и отправился на собрание литобъединения. Механик смотрел сквозь пальцы на то, что ночные дежурные слесаря не ночевали в бассейне, когда тот не работал, так что возвращаться на работу у Павла не было необходимости, и сразу после собрания можно было пойти домой, либо закатиться к Люське на всю ночь…

Собравшееся после летних каникул литобъединение не проявляло ни малейшего желания предаться решению творческих вопросов: в полном составе курило в курилке Союза писателей и решало вопрос, куда бы пойти, где можно провести время с большей приятностью. Тем более что опять отсутствовал руководитель. Когда-то руководителю литобъединения выплачивалась зарплата, но теперь, после того, как Союз писателей стал простой общественной организацией, деньги на зарплату перестали поступать из бюджета, а на общественных началах убивать время на молодежь маститые писатели не очень-то рвались. Слава Богу, хоть позволяли собираться в помещении Союза. До начала буйства гласности собирались в редакции городской молодежной газеты, в которой работал литсотрудником тогдашний руководитель литобъединения. В то время в городе даже были два литобъединения: при газете, и при Союзе писателей. Они конкурировали, и где-то даже, по большому счету, враждовали. Но потом Союз писателей поставил вопрос ребром, отказал в приеме в Союз писателей руководителю литобъединения, — просто, на выборах забаллотировали, — всего лишь одним голосом «против». На том основании, что руководить литобъединением должен член Союза писателей, ставку руководителя отобрали, а литобъединенцам предложили перейти в объединение при Союзе писателей. В то время все были жутко политизированы, накал борьбы достиг взрывоопасной черты, что и вылилось в общегородской митинг в защиту гласности и перестройки.

Вскоре нашлось место, куда податься — квартира одной одинокой, скучающей поэтессы. Туда и направились, по пути затарившись водкой и скудной закуской. По дороге Павел попытался мягко выяснить некоторые неясности с Люсей Коростелевой, с которой у него была интимная связь, а в прошлом — бурный роман. Но она, зло сверкая черными, как алжирская ночь, и чуть косящими глазами, прошипела:

— Отцепись…

Павел «отцепился», намереваясь продолжить выяснение отношений после пары стопарей.

Однокомнатная квартира, заваленная книгами, носила следы генеральной уборки пятилетней давности. Заполучив полстакана водки и бутерброд с тоненьким ломтиком колбасы, Павел устроился в продавленном, засаленном кресле в углу комнаты и принялся выжидать момента, когда Люську можно будет зажать в уголке и потребовать объяснений.

Тем временем творческий бомонд помаленьку разогревался; кто-то топтался под хрипящую музыку добитого до полуживого состояния магнитофона, кто-то курил на кухне, решая неразрешимую проблему о художественности и месте творческой интеллигенции в жизни современного общества. Павел давно уже решил для себя все проблемы и о своем месте в обществе, и о художественности своих вещей, и о том, кто виноват, и что делать, так что разговоры об этом вызывали у него лютую тошноту, а о художественности — еще и смертную скуку.

Довольно скоро решилась загадка внезапной холодности Люськи по отношению к Павлу: она откровенно вешалась на Геру Светлякова, сравнительно недавно прибившегося к литобъединению, поэта, актера какого-то самодеятельного театра, носящего явственные следы гениальности на своем молодом, слегка тронутом печатями порока, челе. Иногда Люська бросала на Павла косые взгляды, когда, выпив с Герой "на брудершафт", взасос поцеловавшись, отрывалась от него. Павел, отхлебывая водки, и заедая влажной, безвкусной колбасой, с интересом наблюдал. Он давно не питал никаких иллюзий по отношению к ней, но остался чисто профессиональный интерес. Люська была попросту более примитивным, более вульгарным, более деградировавшим изданием Риты.

В тот год Павел еще не оттаял после истории с Ритой. Все внутри будто заледенело, а тут еще и осень началась какая-то пронзительно ледяная. Рано выпал снег, но подтаял, а потом схватился крепкой, острой корочкой, которая пронзительно трещала под ногами, будто битое стекло. И еще ветер… Ледяной, пронизывающий ветер, который метался меж холодных утесов многоэтажных домов. А во дворе барака мрачно шипел в голых прутьях малинников, в кронах рано облетевших яблонь. Угля дома не было, на угольный склад уголь завозили раз в неделю, и народ расхватывал его прямо из вагонов. Анна Сергеевна каждый день отмечалась в очереди за углем, но очередь будто и не двигалась; дома было, казалось, холоднее, чем на улице, со стен текло, дожигали последнюю угольную труху из сараев, когда становилось совсем уж невмоготу, печку топили дорогими дровами.

Холод давил, угнетал, сдавливал все тело, будто палач струбцинами. В плавательном бассейне было тоже холодно, как в погребе, или леднике, который был пристроен к сеням дома в Курае. Курай, в отличие от Сыпчугура, Павлу почему-то не вспоминался, наверное, потому, что там было хорошо; весело и не холодно. А может и потому, что таких ярких впечатлений, как в Сыпчугуре, тоже не было.

На дежурстве делать было решительно нечего, разве что спать. Но спать было невозможно. В продуваемом всеми ветрами спортзале Павел забирался под два мата, но согреться не мог, его трясло всю ночь напролет. Под тремя матами лежать было невозможно, от тяжести совсем не получалось дышать. Ветер, разгоняясь над рекой, беспрепятственно прошибал переднюю стеклянную стену спортзала. До конца сентября не удалось запустить в работу бассейн, отказали изношенные до предела насосы. По заданию механика Павел из двух насосов собрал один, но он проработал ровно двенадцать часов, а потом рассыпался в буквальном смысле на части. В довершение всего лопнули трубы горячего водоснабжения. Где-то в верхах велись переговоры, выстраивались сложнейшие бартерные комбинации, а пока механик слил воду из системы, перекрыл какие можно задвижки, а три слесаря по очереди замерзали и погибали лютой смертью ночами. И домой отлучаться с дежурства, было нельзя: механик опасался, что в явно неработающий бассейн ночью вломятся сборщики цветного металла и раскурочат последнее оборудование вместе с электрощитами. Это потом уже механик сам собрал весь ненужный цветной металл и сдал в скупку, а нужный — стал прятать под надежные замки.

Перестройка буйствовала вовсю, в броске к рынку участвовали все, кому было не лень, все кинулись торговать, большинство, правда, торговали воздухом по телефону. Но это были сплошь дураки, умные потихоньку прибирали к рукам торговые площади, пока они стоили гроши. Дураки гонялись за дефицитным товаром, и если удавалось урвать, накручивали цену в два, три раза, а то и в пять, сдавали умным, те накидывали свои двадцать пять процентов и потихоньку сбывали населению. Дураки похохатывали, и думали, что так будет всегда. Писатели еще не протрезвели от обрушившейся на их неподготовленные головы свободы слова, а их демократизм зашел так далеко, что они даже начали думать, что стихи и прозу могут писать не только члены Союза писателей. Чтобы внести свою лепту в буйство гласности и демократизма, Союз писателей объявил конкурс поэтов. А так как Павел причислял себя к творческому бомонду, то посчитал своим долгом поприсутствовать. Вообще-то, оказалось довольно интересно; юные мальчики и девочки не пришибленные партийностью в литературе, не задавленные канонами соцреализма и не трахнутые положительным героем, соревновались на равных с «маститыми», то есть с ветеранами литобъединения. Каждый из литобъединенцев только себя числил гением, все другие были для него бездарями и графоманами. Слава Богу, не все были такими; что ж делать, в семье не без урода. Хорошо хоть на конкурсе оказалось жюри почти непредвзятое. Павел к тому времени ходил в литобъединение несколько лет, но так и не стал авторитетом.

На конкурсе ему особенно понравилась молоденькая девушка по имени Людмила, жгучая брюнетка, похожая на марокканку или палестинку, на вид спокойная и уверенная в себе, она читала с эстрады стихи, буквально жгущие накалом эмоций. Может быть, они не блистали техничностью и профессионализмом, но подчиняли себе искренностью, и какой-то неизбывной тоской и безысходностью, сквозивших в каждой строчке. Теперь-то Павел понимал, что они просто вошли в резонанс с его состоянием после разрыва с Ритой.

Как водится, после заключительного мероприятия все члены литобъединения собрались в уголке просторного фойе дома культуры, соображая, куда бы пойти "продолжить мероприятие"? Быстро нашлась бесхозная хата, то есть квартира, в которой пока никто не жил, принадлежащая кому-то из литобъединенцев. Нагрузившись немудреной закуской и обильной выпивкой, "надежда российской словесности" и "подрастающая смена" отправилась всем скопом к месту действа. На автобусной остановке Павел увидел понравившуюся ему юную поэтессу, и, дурачась, без задней мысли, крикнул:

— Люся! Чего это ты одна? Пошли с нами!

Она подошла к компании «ветеранов» без всякого стеснения, спросила:

— А куда это вы направляетесь?

Игнат Баринов, поэт, актер народного театра, похабник-анекдотист, и весьма большой авторитет литобъединения, с великолепным апломбом ответствовал:

— Продолжить творческое общение в постели…

Она засмеялась. Тут подошел автобус, Павел слегка задержался, спросил:

— Ну, так идешь?..

Она втиснулась в дверь, в самую гущу литобъединенцев, Павел влез за ней. Ехать было недалеко, всего три или четыре остановки. В двухкомнатной квартире стояла старая мебель; обшарпанные шкафы, чуть живой шифоньер, расшатанные, скрипучие стулья, кресла с засаленной обивкой и продавленные аж чуть не до пола, на полу в зале лежал огромный ковер, протертый чуть не до дыр.

Как всегда Павел пил мало, сидел в уголке, лениво наблюдая за товарищами. Все были взвинчены, пили много, не пьянея, снова и снова переживая перипетии турнира. Взгляд Павла то и дело останавливался на Люсе; она прихлебывала водку, как лимонад, беспрерывно куря, прикуривая одну сигарету от предыдущей, и медленно переводила взгляд огромных, беспросветно-черных глаз, с одного на другого, как бы по очереди изучала всех присутствующих.

Нервный накал, медленно отпускавший поэтов и выходящий из отравленных душ, начал шутить свои шутки. Юрка, поэт, прозаик-ахинист, и вообще душа-парень, возился на ковре посреди комнаты в шуточной борьбе с Игнатом Бариновым. Оба борца оказались равными по силе, а потому не решив в честной борьбе, кто сильнее, вдруг принялись обмениваться нешуточными ударами, брызнула кровь. Кто-то сграбастал Игната поперек туловища и уволок на кухню, несмотря на сопротивления и громогласные заверения, что он тут всех перемочит, если ему не позволить пустить кровянку этому сопляку и доходяге, потому как он, Игнат, прошел «спецуру» и таких ему на каждую руку по пяти штук мало будет… А он, шнурок этакий, ударил неожиданно, исподтишка.

Юрка тем временем похаживал по комнате, поводил плечами, потряхивал кулаками и предлагал:

— Ну, чо?.. Давайте поборемся! Ну, кто рискнет?..

Павел вдруг заметил, что Люся смотрит на Юрку странным взглядом, жадно затягиваясь сигаретой, не замечая, что вот-вот фильтр загорится.

Павел вылез из продавленного кресла, насмешливо сказал:

— Да уймись ты. Квартира чужая, мебель переломаете, кто расплачиваться будет?..

Как Павел и предполагал, Юрка тут же кинулся на него: одной рукой вцепился в ворот, другой захватил свитер на боку. Павел с перехлестом перекинул свою руку через Юркину, надежно захватил его под мышкой, другую его руку оплел своей левой, и слегка отжимая его локоть на излом, дал заднюю подножку, и, как спеленатого младенца, осторожно уложил на ковер. Зажимая обе его руки, сказал спокойно:

— Ну, хватит, не дергайся, а то сейчас давану слегка, и придется тебе месяц в сортир ходить с ассистентом… Юрка, видимо, не был настолько пьян, как притворялся, он торопливо зашептал:

— Пашка, Пашка! Ну, хорош… Хорош… Я ж дурогонствовал… Все, все…

— Ну, смотри… — обещающе протянул Павел и разжал захват.

Юрка ловко вскочил, заорал весело:

— Супротив Пашки и взвод "зеленых беретов" не выстоит!

Подсев к столу он лихо опрокинул в рот полстакана водки. Из кухни появился Игнат, зло глянул на Юрку, с маху плюхнулся на диван, возгласил театральным басом:

— Водки мне, водки!..

Ему налили.

Павел, разглядывая его, злорадно думал: — " Ага, гений андеграунда… Больно получать по почкам… А чтобы слишком низко не согнулся от этого — тут же еще и сапогом по зубам…" Павел вовсе не драку с Юркой имел в виду. Игнат много лет был признанным авторитетом литобъединения, но при этом ни разу не предоставил на обсуждение ни единой своей рукописи. Наверное, считал ниже своего достоинства. Зато произведения других разносил в пух и прах. Он был особенно лютым оппонентом Павла, мог придраться к любому слову, а потом долго и нудно объяснять, что тут должно стоять совсем другое слово. На турнире он занял то ли пятидесятое место, то ли сороковое… Короче, одно из последних.

Люся вдруг поднялась, подошла к Павлу, склонилась почти к самому лицу, — Павел ощутил резкий запах каких-то импортных духов, и сквозь него чуть заметный, но явственный, запах женских гормонов, так бывает когда женщина несколько часов непрерывно находится в сексуальном возбуждении, — сказала:

— Паша, ты не мог бы меня проводить? Я плохо знаю этот район…

— А чего так рано? — удивился Павел.

— Да, понимаешь, пока мне не исполнилось восемнадцать, мать требует, чтобы я домой являлась не позже девяти…

— Ну, ладно, пошли… — с сожалением вздохнул Павел.

Уходить ему не хотелось, но в черных глазах плескалось нечто похожее на обещание, и в голосе сквозила жалобная просьба, и еще этот запах… Будоражащий что-то черное, древнее, запрятанное в самой глубине сознания.

Оказалось, что до девяти осталось совсем мало времени, пришлось поймать такси. Расплатившись, Павел вышел за Люсей, она замешкалась у дверей подъезда, низко опустив голову, тихо спросила:

— Паша, а ты не мог бы быть моим другом?

Сердце Павла тревожно дрогнуло, но он с деланным равнодушием пожал плечами:

— Я совсем не против…

— Где мы встретимся? — быстро спросила она.

— Завтра я дежурю в бассейне… Ну, знаешь, на берегу… Приходи после пяти. Там, сбоку, служебный вход. Во дворик зайдешь — увидишь…

— Приду…

Она исчезла в подъезде. Павел задумчиво побрел домой. Идти было недалеко: через мост, потом немного в сторону, в дебри частной застройки. Он даже не заметил, как добрался до дому. Мысли скользили, спокойно и невесомо, как облака в ярко-голубом забайкальском небе.

На другой день, идя на дежурство, Павел к своему обычному рациону, — двум бутылкам молока и одному батону, — купил бутылку паршивенького портвейна. В слесарке он поставил на стол свечу, рядом водрузил бутылку, и стал ждать. Ровно в половине шестого хлопнула дверь, он вышел из слесарки и увидел ее, с любопытством озиравшую сложное железное хозяйство машинного отделения бассейна.

— Здравствуй… — сказал он стесненно.

— Здравствуй… — помедлив, слегка тягуче, ответила она. — А чего это у тебя тут так холодно?

Да вот, перестройка, — усмехнулся он. — Развалить, развалили, а построить заново — ни запчастей, ни оборудования, ни денег нет.

Свеча на столе привела ее в тихий восторг, а разглядев рядом бутылку, она буквально расцвела.

— Молодец, догадался выпивку купить…

Скинув дешевенькую куртку, она уютно расположилась на засаленном диване, достала сигарету. Павел услужливо поднес зажженную спичку.

Она улыбнулась, проговорила:

— Гусары дамам в таких случаях подносят свечи…

— У меня свечи без канделябров, мы люди простые — плебеи-с… И вино простое пьем, зато вкусное, не то что водка. — Он взял бутылку, неумело принялся сковыривать полиэтиленовую пробку, спросил: — Ну, и что скажешь по поводу турнира?

Она пожала плечами:

— Что сказать? — помедлила: — Графоманы и бездари! — вдруг заявила безапелляционно.

— Ну, знаешь… — протянул он обескуражено.

— А что? Любому дураку ясно: вся верхушка Союза писателей в городе болеет застарелой болезнью — провинциализмом. Так чего же ждать? Они, естественно, и вытаскивать будут таких же, как сами. Любого, мало-мальски талантливого, одаренного, будут либо затирать, задвигать в угол, либо нивелировать под себя. Зачем им растить конкурентов?

— Н-ну-у… Я не знаю… Может, ты и права… — растерянно протянул Павел. — Я над этим никогда не задумывался. Я делаю свое дело, сижу, пишу. Может, когда-нибудь напечатают…

— И что, ты никуда не стараешься вылезти? Вот здесь, сидишь и пишешь?

— А чем плохо? — с вызовом сказал он.

— Да я и не говорю, что плохо, — поспешно сменила она тон. — Как бы я хотела иметь такое же рабочее место, чтобы сидеть и писать, да еще и деньги получать…

Он, наконец, справился с пробкой, разлил вино; ей — полный стакан, себе — чуть на донышке. Она эту дискриминацию игнорировала, просто, совершенно по-царски, не заметила. Неловкость первых минут прошла. Павел неожиданно для себя разговорился. До сих пор ему как-то не доводилось разговаривать просто о литературе, о принципах литературного творчества. В литобъединении, когда в одной комнате сидит человек двадцать, молодых и самонадеянных литераторов, при этом у каждого свое, единственно верное, мнение, к тому же совершенно отличное от других, не особенно-то разговоришься, быстро поставят на место. А в полемике Павел не был силен.

Но Люся — дело иное, как она слушала! Внимательно глядя на Павла, неторопливо покуривая и прихлебывая вино, изредка вставляла весьма умные, на взгляд Павла, замечания. Павел сыпал примерами из творчества великих. Впервые в жизни решился высказать, почему ему не нравится Чехов.

— Тебе не нравится Чехов? — изумленно приподняла брови Люся.

— Не то, чтобы не нравится, — смутился он, — Чехов здорово отображал окружающую действительность, один к одному, будто фотографировал. Но почему о нем говорят, как об эталоне на все времена? А на мой взгляд, вполне посредственный писатель. Оставим вопрос, что все герои у него совершенно беспричинно страдают. У некоторых страдания вообще нелепые. Как вспомню, что архиерею вдруг захотелось в Париж, так смех разбирает. Это ж архиерей! Владыка целой провинции. Ну, сел бы на поезд, да поехал. Или в то время архиереям запрещено было ездить в Париж? Чехов просто-напросто оказался одним из первых, да и большевики постарались превознести его талант до небес, потому как он вовремя умер и не успел сказать все, что о них думает. Зато здорово описывал вырождающееся дворянство. В то время художественный реализм находился в самом начале своего развития. Да и возник-то он потому, что аристократия начала интересоваться жизнью простого народа и заниматься благотворительностью, ну и демократизм начал завоевывать умы сильных мира сего. А как сильные мира могли познакомиться с жизнью простого народа? Не ночевать же по ночлежкам! Правда, один граф принялся землю пахать, но он же один такой был. К тому же лошадей в плуг ему запрягал лакей, приходил к нему в кабинет и докладывал: пахать подано! Народ в то время любил фантастику в жанре фэнтези…

— Чего-чего?!. — она поперхнулась вином.

— Народные сказки… Простой народ вообще не шибко любит реализм. Это не от интеллекта зависит, и уж конечно не от неразвитого вкуса. Вкус тут вообще ни при чем. Все зависит от темперамента. Работяга, простояв смену за станком, потом, вечером, не шибко-то стремится, завалившись на диван, прочить душещипательный роман о таком же работяге, у которого такой же роман с крановщицей Веркой, такая же, как и у героя романа, задавленная бытом жена, такой же непутевый сын или дочка. Простой народ потому и любит фантастику с детективами, что живет скучно. И то сказать, фантастика насчитывает уже тыщи три лет, если считать «Илиаду» первым боевиком, а «Одиссею» — первым фентези. А реализму — чуть больше века. Ну почему сейчас, по прошествии девяноста лет, я должен считать рассказы Чехова эталоном? Почему бы не добавить в рассказ немного фантастики, немножко мистики? Рассказ ведь, как форма, не может застыть на месте. Он должен развиваться. Это как в живописи. Была эпоха классицизма. Художники писали реальность один к одному, будто фотографировали. Но потом пришел двадцатый век, появились Сальвадор Дали, Шагал, Малевич. Да мало ли кто еще! Взять хотя бы знаменитый "Черный квадрат". Сломав каноны, они заставили зрителя видеть не только то, что на полотне, но и то, что за полотном, и даже то, чего вообще нет. На полотне кроме черного квадрата ничего нет, но зритель рассматривает его, и представляет личность самого художника, его жизнь, за полотном как бы выстраиваются в ряд другие его произведения, и вот уже за тривиальным черным квадратом возникает нечто глубоко философское, даже мистическое. Да возникает то оно только в воображении зрителя, загипнотизированного магией имени, которое у всех наслуху! А лично я склонен думать, что все эти "черные квадраты" — не более чем насмешки задравших носы гениев над глупой публикой. Они ж презирали «толпу»! Но это они пустоте придавали мистический смысл, а я думаю, почему бы в рассказе, путем внедрения в ткань текста на первый взгляд ненужных деталей, нельзя добиться такого же эффекта, которого добивался, допустим, Сальвадор дали? Почему рецензенты вычеркивают у меня целые блоки текста, а потом в рецензии пишут, что рассказ "рассыпался"?..

Она глубоко затянулась, выпустила дым, и тихо сказала:

— Ты жутко талантлив, и ты добьешься успеха… Дай мне что-нибудь почитать твое, если, конечно, есть при себе…

Он достал из сумки папку, подал ей через стол. Задумчиво вертя папку в руках, она проговорила:

— Первые свои стихи я написала в одиннадцать лет. Кроме моей мамы никто их до сих пор не читал. Я имею в виду — до турнира. Моя мама очень жестокий критик. Она неплохо разбирается в литературе, и воспитывала меня так, что у меня до сих пор вся спина в рубцах.

— Это как?! — удивился он.

— За каждую четверку лупила так, что я временами и боль переставала чувствовать…

Павлу вдруг невыносимо, до слез стало жалко ее. Но он не знал, что сделать, что сказать, и что вообще со свей жалостью делать, он только разлил вино по стаканам. Она взяла стакан, прикурила от свечи новую сигарету, и неподвижно, напряженно уставилась в трепыхающийся язычок пламени. В ее глазах зловеще отражались два огонька, лицо закаменело, стало жестким и будто постарело, словно перед свечой сидела не семнадцатилетняя девчонка, а женщина не первой молодости, к тому же много повидавшая.

Павла вдруг окатило непонятной жутью, он кашлянул, поднял стакан, сказал:

— За то, что бы нас, наконец, признали…

Она медленно поднесла ко рту сигарету, медленно затянулась, не отрывая взгляда от свечи, спросила равнодушно:

— Кто?

— Что — кто? — переспросил он.

— Кто должен нас признать?

— Н-ну-у… товарищи по творчеству…

— Ха! Эти графоманы?.. Да им же главное не писать, а числиться писателями…

— Ну, знаешь!.. Не все же графоманы. Многие пишут весьма приличные вещи, что стихи, что прозу…

— Да брось ты! Чтобы писать приличные вещи, надо всю жизнь положить на служение литературе, и только ей. Вот ты — положил, а другие? Разрываются между карьерой и пагубной страстью. Ладно, — вдруг прервала она саму себя, — за тебя, единственный светлый образ в моем темном царстве, — она отпила вина и вдруг принялась читать стихи, так и не отводя взгляда от свечи.

Стихи были не те, что она читала на турнире, но, на взгляд Павла, тоже хорошие. И вдруг он понял, что стихи посвящены ему! Он сидел, слушал, а в душе был полный раздрай. Ах, если бы Ольга хоть раз вот так бы сказала! Его никто и никогда не называл талантливым, наоборот, жестко, и даже жестоко критиковали. В глубине души он понимал, что она грубо ему льстила, но лесть бала приятной, и как-то поднимала его в собственных глазах, да и приятно было рядом с ней чувствовать себя талантом, и даже, где-то, по большому счету, непризнанным гением.

Прервав чтение на полуфразе, она залпом допила вино, сказала:

— Надо идти. Я твои рассказы к следующему твоему дежурству обязательно прочту.

Проводив ее, Павел вышел в вестибюль и долго смотрел сквозь витраж на черную воду реки, с неподвижно горевшими в ней огнями фонарей, освещающих мост. Душа опять разрывалась пополам и нудно, противно ныла… Но эти косящие черные глаза… Эта дикая страсть в каждой фразе стихов… И какой-то сумасшедший магнетизм бездны, манящей, влекущей, затягивающей…

Несколько дежурств Люся не появлялась. Зайти к ней Павел не решался, а потом, даже не особенно лукавя перед собой, вздохнул с облегчением и начал мало-помалу забывать мимолетное знакомство. Тем более что, наконец, в бассейне заработало отопление, тут же начали заливку воды, нежданно объявившийся спонсор раскошелился на новые насосы, их привезли и в тот же день, в хорошем темпе установили, а потом и занятия начались. Снова было тепло, уютно гудел насос, тускло светили лампочки, почему-то хорошо работалось, и Павел все ночи напролет писал повесть, начатую им еще года два назад.

Зима, наконец, вступила в свои права, но холод больше не угнетал, наоборот, в слесарке было градусов тридцать и завывание первой метели только добавляло уюта. Павел как раз закончил набивать сальники, помыл руки, и, предвкушая наслаждение от работы, достал тетрадь, когда хлопнула дверь и появилась она, в искусственной шубке, запорошенной снегом, раскрасневшаяся и веселая. Радостно улыбаясь, Павел помог ей снять шубку, она встряхнула пышной копной черных, с блесками растаявшего снега, волос, сказала:

— Я не надолго. Просто, зашла пригласить тебя на день рождения. Завтра приходи к трем. Ладно?

— И сколько же тебе стукнуло? — весело осведомился Павел, делая вид, будто не знает ее возраста.

— Да вот, совершеннолетие наступает… — она поглядела на него странным взглядом, даже чуть-чуть с сумасшедшинкой.

Ему показалось, будто в тоне ее просквозило какое-то похотливое обещание. Его будто электрическим разрядом пронзило, и внутри зажглось страстное и трепетное ожидание…

Она закурила. Медленно затягиваясь, сидела и молча смотрела куда-то мимо Павла странным взглядом черных, непроницаемых, как осенняя безлунная ночь, глаз, будто позади Павла происходило какое-то действо, таинственное, но понятное ей, и только ей интересное.

Затушив окурок в консервной банке, она достала из сумки его рукопись, положила на стол, медленно произнесла:

— А ты настоящий гений…

Сердце у Павла екнуло, и будто какая-то сила приподняла его над этой обыденностью, а в мозгу ни с того ни с сего вспыхнула строчка из ее стихотворения: — "Кровавым огнем полыхали закаты…" И от этого стало тревожно и хорошо.

Проводив ее, он еще долго стоял в дверях. Ветер швырял в лицо пригоршни мягких теплых снежинок, было тревожно, как перед землетрясением, и от этого почему-то хорошо, и не хотелось уходить в уютное, привычное тепло слесарки.

На следующий день он купил в подземном переходе у парня "кавказской национальности" огромный букет последних осенних цветов — пышные белые шары на крепких стеблях, и пошел на день рождения. К его удивлению в квартире, отделанной с претензией на оригинальность, присутствовало литобъединение почти в полном составе. Игнат Баринов, уже хорошо "принявший на грудь", с неподражаемым изяществом травил похабные анекдоты. Смеялись все, даже чопорная мать Люси, женщина моложавая и довольно импозантная. Весь стол был заставлен банками с гвоздиками. Оказывается, широкая душа Юрка-ахинист, притащил их целую охапку, то ли пол сотню, то ли сотню. Отец Люси, мужчина огромного роста, но с фистулой в горле, что-то пытался втолковать Григорию, хрипя и свистя. Григорий курил сигарету, глубокомысленно кивал, что-то пытался говорить, но диалог явно не клеился.

Музыкальный комбайн принялся выдавать томное танго Оскара Строка. Павел подошел к Люсе, протянул руку, но она резко отстранилась от него. Тогда он взял ее за руку и потянул на середину комнаты. Она зло сверкнула на него глазищами, вырвала руку и подошла к Игнату. Тот с готовностью вскочил, она буквально повисла на нем, прижимаясь всем телом, извиваясь в такт музыки. Павел некоторое время изумленно смотрел на нее, не понимая, что произошло, потом вернулся за стол. Юрка налил ему полный фужер вина, весело оскалился:

— Давай! За прекрасных дам…

Осушив полфужера, Павел по своему обыкновению принялся наблюдать. Несмотря на то, что танго кончилось, Люся продолжала откровенно вешаться на Игната, Юрка медленно наливался вином, остальные были заняты разговором друг с другом. Короче говоря, застолье было пущено на самотек. Мать Люси откровенно скучала, отец, в обществе Григория, уже допивал бутылку коньяку.

Наконец Павел улучил момент, когда Люся оказалась одна, подошел к ней, спросил:

— Что случилось? Что это с тобой? Ты ж сама меня позвала… К тому же первая предложила дружить…

Она обожгла его злобным взглядом, бросила сквозь зубы:

— Отцепись… Можешь валить отсюда, я никого не держу…

И опять направилась к Игнату, который как раз пытался выпить на брудершафт с ее отцом.

Григорий отплясывал с подругой Люси, пышноволосой блондинкой. Отец Люси мрачно опрокидывал одну стопку за другой, не обращая внимания на то, что жена буквально прожигала его взглядом.

Застолье кончилось мгновенно: мать Люси поднялась из-за стола, подошла к музыкальному комбайну, выключила его, и тоном, не терпящим возражений, заявила:

— Время позднее, пора расходиться!

И стояла у комбайна, оглядывая компанию непреклонным взглядом, пока все, даже и те, кто "хорошо принял", не засмущались и не потянулись в прихожую. Все испытывали неловкость из-за того, что их так бесцеремонно выперли.

Люся с подругой пошли провожать гостей до остановки. Все как-то быстро исчезли, попрыгав в автобусы и троллейбусы, не задержавшись ни на минуту, чтобы поболтать, на остановке остались только Люся с подругой, да Игнат с Павлом. Игнат без остановки травил анекдоты, Люся беспрестанно смеялась, подчеркнуто игнорируя Павла. Он топтался рядом с теплой компанией, тоже пытался острить, но на него никто не обращал внимания. Чувствовал он себя ужасно глупо, будто принц крови, которого пригласила принцесса на свою коронацию, но его дальше псарни не пустили и накормили отбросами с королевского стола вместе с псарями. Мерзли уши, ноги, холод забирался под куртку. Наконец ему надоело все это, и он прыгнул на заднюю подножку отходящего троллейбуса. Пока двери не закрылись, он смотрел на Люсю, но она так и не поглядела в его сторону, будто его никогда не было. Окончательно сбитый с толку, он глубоко вздохнул, и как бы отбросил, оттолкнул от себя все, происходившее в этот вечер. Не особенно-то получилось, откуда-то из потаенных глубин сознания вновь всплыли невыносимая тоска и поистине физическая боль, которые он испытывал почти всю зиму после разрыва с Ритой.

Последующие несколько дней он места себе не находил; он не мог работать, не мог спать, каждая ночь для него становилась нескончаемой пыткой. При этом Ольга как обычно ничего не замечала, безмятежно дрыхла, разметавшись под пуховым одеялом. Если спалось, то спалось здорово в промерзшей квартире под периной! Слава Богу! Анна Сергеевна выходила перед самыми морозами уже самосвал угля. Однако вагон с углем видимо где-то долго простоял под осенними дождями, уголь смерзся в огромные глыбы. Павел два дня махал киркой и кувалдой, чтобы только довести эти глыбы до размеров печной дверцы, потом перекидывал уголь в сарай. За этой работой его и отпустили боль и тоска. В квартире, наконец, стало тепло, а потом и соседи завезли уголь. Как водится, после угольной работы, собрались возле пышущей жаром печки, только на водку денег не нашлось, кто-то достал полутора литровый пластиковый баллон самогонки. Женщины благодушно смотрели сквозь пальцы на такой «беспредел», даже закуски соизволили выдать, так что пир получился знатный. В эту ночь Павел впервые за неделю спокойно уснул и проспал до утра, не просыпаясь. Проснувшись утром, освобождено вздохнул и, наскоро позавтракав, уселся за пишущую машинку. Все хорошо, что хорошо кончается, сказал про себя.

На дежурстве тоже все было в полном порядке. Никаких заданий от механика, никаких признаков аварий, ровно гудел насос, над головой, в ванне бассейна, плескался счастливый народ, у которого были деньги на такое удовольствие, как большое количество теплой воды в морозы. Павел достал тетрадь, сел за стол и тут услышал, как хлопнула входная дверь. Он вышел из слесарки, поглядеть, кого принесло, и увидел Люсю. Она стояла, прислонившись к стене возле двери, пачкая известкой свою дешевенькую шубку и виновато смотрела на Павла.

— Здравствуй… — проговорил он после долгой паузы.

— Здравствуй… — проговорила она, поглядывая на него исподлобья.

Он переступил с ноги на ногу в полнейшем замешательстве, в конце концов пригласил:

— Пойдем в слесарку, тут слишком шумно…

Она пошла за ним. В слесарке села на диван, расстегнула шубку, закурила. Он сидел на стуле, не зная, с чего начать разговор, и надо ли его вообще начинать. Она курила, уставясь в одну точку, будто что-то видела за стеной, какой-то потусторонний мир. И вдруг заговорила, совсем не о том, о чем он ожидал:

— Как бы я хотела, чтобы меня кто-нибудь полюбил так же, как Краснов — Риту… Если бы кто-нибудь увез меня из этой гнусной страны!..

Павел проворчал хмуро:

— Россия вовсе не гнусная, в ней всего лишь правители гнусные…

Она не слушала:

— Мне Юрик рассказал, как она перед отъездом пришла на берег, разулась, и босиком прошла по воде, чтобы навсегда запомнить нашу реку… А дело-то в октябре было… А потом, в Москве, когда уже была готова виза, она босиком бродила по опавшим листьям в Нескучном саду… Юрка их провожал. Он был с ними до последнего дня…

В Павле вдруг поднялось раздражение:

— Юрка всегда кого-нибудь провожает, сопровождает или встречает… А она всегда была актрисой, всегда работала на публику, даже если зритель всего один! И тут для нее важен был не сам отъезд. А процесс отъезда! Никто их не гнал из России, потянулись за сытой жизнью, ну ехали бы себе без театральных эффектов. Тоже мне, эмигранты первой волны… Те из-за своих убеждений уехали, да и реальная опасность для жизни была, а не за дешевой американской жратвой… Я вот нахожусь в глубокой потенциальной яме; у меня нет собственной квартиры, как у Краснова с Ритой, которую можно было бы продать и выручить деньги на билет, и на первое время в Америке, но даже если бы у меня была возможность уехать, я все равно бы не поехал… — Павел замолчал, постаравшись задавить в себе раздражение.

— Ты так говоришь потому, что она тебя бросила, — Люся произнесла это серьезно, с расстановкой.

— Я так говорю потому, что так думаю. А бросила она меня совершенно справедливо. Я ведь не собирался ломать ради нее всю свою жизнь, я, понимаешь, недостаточно крут, чтобы быть ее мужем… И вообще, я тебя не ждал, да и, честно говоря, не думал, что ты еще хоть раз придешь…

— Ты оби-иделся!.. — протянула она таким тоном, будто до нее только что дошло. — Да я так себя вела, чтобы никто не догадался, какие у нас отношения, чтобы подумали на Игната…

— По-моему твоему отцу вообще наплевать, какие и с кем у тебя у тебя отношения… — пробормотал Павел растерянно.

— А вот и не наплевать! Он меня жутко ревнует…

— Ну-у… поревнует да привыкнет…

— Нет, ты не понял, он меня ревнует по-мужски…

— Ну, знаешь… — Павел растерянно оглядел ее. — А не пора ли ему в таком случае в дурдом?

— Вовсе не пора. Он мне не отец, а отчим…

Она замолчала, прикуривая новую сигарету. Повисло неловкое молчание. Павел в совершеннейшей растерянности не знал, что сказать, и как себя вести дальше. Сделав несколько затяжек, она сказала:

— Ты отлучиться можешь?

— Могу, конечно… Только не надолго, на час-полтора…

Тоном, не терпящем отказа, она заявила:

— Я выпить хочу.

Павел с минуту ошарашено смотрел на нее, наконец, спросил глупо:

— А-а… чего?

— Лучше — водки.

— Ну, хорошо, я схожу… — пробормотал он потрясенно.

Быстро одевшись, он пошел к двери, в дверях обернулся, сказал:

— Ты запрись изнутри, и не открывай, если станут стучать. Хотя, в это время в машинное отделение никто не заходит.

Он торопливо дошел до ближайшего магазина, у водочного отдела замешкался; никак не мог решить, что взять, пол-литра, или ограничиться чекушкой? В конце концов, плюнул, решил, что и ему не мешало бы напиться, потому как нервы пришли в полнейший раздрай и к тому же сознание затопляло непонятное беспокойство, временами переходящее в безотчетный страх.

Он постучал в двери слесарки, крикнул, что это он. Она открыла почти сразу, будто стояла за дверью. Он поставил бутылку на стол, сказал виновато:

— Вот только с закуской у меня не густо…

— Ничего, хлеб есть и ладно…

Он разлил по первой, на сей раз поровну. Она подняла свой стакан, сказала:

— За нас с тобой, за нашу дружбу… — и одним глотком проглотила водку, даже не поморщившись.

Взяла сигарету, глубоко затянулась, облегченно, с легкой улыбкой выпустила дым, Поглядела на Павла заблестевшими глазами. Он опрокинул стакан, посидел, прислушиваясь к обжигающему комку, катящемуся по пищеводу, отломил хлеба, пожевал, сказал:

— Ты водку пьешь, как воду. Когда успела научиться при такой строгой маме?

— А я и анашу пробовала, — безмятежно откликнулась она. — Как-то накурилась на одной хазе, собралась домой идти, а из комнаты выйти не могу; весь дверной проем паутиной заплело, а посередине паук сидит, во-от такой… — она показала рукам, какой именно паук.

Действительно, увидя такого паука в дверь не пролезешь. Она кивнула на бутылку:

— Давай, еще по одной…

Павел разлил водку, она, уже явно растягивая удовольствие, принялась пить маленькими глоточками, в промежутках глубоко затягиваясь. Глаза ее вдруг странно заблестели, она больше не смотрела в пространство за спиной Павла, а смотрела теперь не отрываясь на него, щеки ее раскраснелись, дыхание ускорилось. Павел, мучаясь от неловкости, жевал хлеб. Она тихо сказала:

— Я докажу тебе, что только с тобой хочу быть… — и принялась стягивать свитер. Стянула, оставшись в белой футболке, раздраженно прошипела: — Ну, и долго ты сидеть будешь истуканом?..

Павел сорвался с места, обогнул стол, схватил ее на руки, перенес на диван. Она с совершенно пьяной улыбкой уже стягивала с себя футболку. Он еле успел запереть дверь, а она уже сидела на диване без лифчика. Впрочем, его на ней, кажется, вообще не было. Краем мужского сознания Павел отметил, что грудь у нее безупречна — две почти правильной формы выпуклости. Но что-то его останавливало, что-то мешало опрокинуть ее на диван. И тут он сообразил — возраст! Он ведь более чем в два раза старше нее. Но она сидела, полуголая и беззащитная, блестящими жаждающими глазами глядя на него. Преодолевая в себе остатки сопротивления, он медленно стянул с нее толстые шерстяные гамаши, она с готовностью опрокинулась на диван, и он, все еще не избавившись от внутреннего сопротивления, погрузился в нее, как в теплую воду тропического моря. Диван не успел скрипнуть и пяти раз, как вдруг она пронзительно и сладострастно застонала. Так повторилось несколько раз, стонала она все пронзительнее, все громче, и вдруг закричала, потом захрипела и тут же замерла. Павел подскочил, зашептал испуганно:

— Ты что? Что с тобой?..

Она приоткрыла глаза, слабым голосом спросила:

— Где я? — Павел облегченно рассмеялся.

Она широко, счастливо улыбнулась, прошептала:

— Никогда, ничего подобного не испытывала… Гос-споди!.. Это потрясающе… Мне никогда так хорошо не было… Я люблю тебя… Люблю… — голос ее замер, казалось, на самом пределе страсти.

Павел ощутил себя на седьмом небе от счастья, так хорошо ему не было с тех самых нескольких недель с Ритой; когда был жаркий май, они взбаламутили весь город, готовя митинг в защиту гласности, демократии и перестройки. Литобъединение будто в полном составе с ума сошло, все будто впали в транс; бегали по вузам, творческим организациям, агитируя за митинг, а по вечерам встречались на квартире у Риты, пили водку, не пьянея, и обсуждали то, что делалось в стране, и все яростно жаждали перемен, и безумно хотелись, чтобы перемены начались сегодня же, сейчас. Потом все расходились, а Павел оставался с Ритой…

Павел лежал на жестком, грязном, бугристом диване, голая и совершенно беззащитная Люся, сидя рядом по-турецки благостно курила сигаретку. Павел не был гигантом секса, но встать и одеться, пока она сидела голая, ему показалось бестактным. Но тут она докурила, мягко и плавно, как разнежившаяся кошечка, прилегла к нему на грудь, прижалась губами к его губам, он ответил, как мог горячее, но тут же почувствовал, что дальше этого дело не пойдет. Не отрываясь от его губ, она гладила его по груди, по животу, движения руки становились все резче, все нетерпеливее, рука спустилась ниже… Она оторвалась от его губ, спустилась ниже и он почувствовал ее губы в самом неожиданном для себя месте, она задрожала, стиснула до боли его ногу своими изящными пальчиками, которые привели его в восторг еще при первой встрече, сделала несколько энергичных сосательных движений, и тут поистине бешеная страсть накрыла его. Она торопливо, как амазонка жеребца, оседлала его и потом часа три извивалась на нем, прыгала, временами пронзительно и сладострастно кричала. Когда он, наконец, кончил, она еще долго лежала на нем, шепча:

— Боже мой… Боже мой… Что ты со мной делаешь… Я же могу умереть под тобой… Любимый мой… Ты великолепен… Господи, я всю жизнь мечтала о таком мужчине… Ты нежный, мягкий… и в тоже время сильный… О, Господи! Как ты силен…

Павел не стал поправлять ее, что это он может запросто умереть под ней, он чувствовал себя штангистом, поднявшим рекордный вес, или альпинистом, одним духом покорившим Эверест. Никогда в жизни с ним такого не было. Самое большее, на что решилась Рита на вторую ночь, когда еще пребывала в первом восторге от него, это поцеловать самый кончик, и то он тогда показал ей класс. Для Ольги он готов был все сделать, но она никогда себя так не вела, наоборот, нарочито холодно, частенько ссылаясь на усталость, вообще отказывала ему, чем вызывала у него приступы бешеного раздражения.

Люся с видимым сожалением оторвалась от него, закурила, сказала с усталой грустью:

— Надеюсь, ты понимаешь, что ты у меня первый? — Павел чуть не расхохотался гомерическим хохотом, однако, сумел сдержаться, а она продолжала с самым серьезным видом: — Мне мать настрого запретила всякую половую жизнь до совершеннолетия. Гос-споди! — она закатила глаза. — Как мне хотелось трахаться! Я буквально на стену лезла…

Павел спросил с самым невинным видом:

— А где ж ты научилась такой изощренной технике?

— Чисто теоретически подготовилась, — проговорила она серьезно.

Павел слегка подивился про себя, зачем это ей понадобилось так глупо врать? Подумаешь! Трахается лет с пятнадцати… Ну трахали ее всякие сопляки, толком не протрахивали, только распаляли желание, отчего она и на стенки лезла…

Павел ровно две недели был на седьмом небе от счастья, отдыхал только дома, Ольга ни о чем не догадывалась по своему обыкновению. Павел ссылался на то, что в бассейне много работы, он не спит ночами и сильно устает. В промежутках между дежурствами они с Люсей ходили в кино, просто бродили по берегу реки, если дни были не слишком морозными. Но вот она как-то пришла к нему на дежурство, однако, раздеваться не стала, сидела на диване, жадно куря сигарету и сосредоточенно вглядываясь куда-то в стену. Наконец резко, раздраженно, ткнула окурок в консервную банку, вскочила и бросила с высокомерной брезгливостью:

— Прощай!

Он вскочил, изумленно уставился на нее, все внутренности будто оборвались и разом ухнули в кипяток:

— Э-э… Как — прощай? В каком смысле?..

— В таком… Я ухожу…

— Куда?..

— Ухожу и все! Разлюбила я тебя. Тоже мне, гений — одиночка… Бывай… — она помахала рукой и шмыгнула в дверь.

Он догнал ее возле входной двери, обхватил сзади, мягко стараясь удержать, но она резко вырвалась, оттолкнула его, зашипела злобно:

— Отцепись! — и выскочила на улицу.

Он не побежал за ней, совсем глупо было бы выяснять отношения на глазах у толпы людей, как раз в бассейн густо шли обладатели платных абонементов. Он медленно вернулся в слесарку, сел на диван, машинально достал рукопись из сумки, но строчки плясали перед глазами, смысл ускользал.

Снова накатила жуткая, звериная, непереносимая тоска. Наверное, от такой тоски волки воют на луну черными осенними ночами… Дня три он был сам не свой, опять не спал ночами, опять было ощущение, будто в кишках засел острый зазубренный крючок, и кто-то плавно, ненавязчиво, но и, не ослабевая натяга, тянул за невидимую леску. Он пришел в литобъединение, тихонько сидел на своем месте, не ввязывался в разговоры. Люся тоже была здесь, сидела, уставясь в пол, и грызла ногти. В перерыве вместе со всеми курила в курилке, чему-то смеялась, Павел видел ее через открытую дверь, и было ему невыносимо больно. Мучительно жаль было того, что она больше не будет извиваться под ним, сладострастно стонать и шептать слова любви горячечным шепотом…

Когда расходились, она, будто ненароком, оказалась возле Павла. Он шел, сосредоточенно уставясь в снег под ногами, и с замиранием сердца ждал, что будет дальше. Она вдруг жалобно сказала:

— Мне плохо и тоскливо без тебя…

— Ты же попрощалась насовсем… — обронил он сумрачно.

— Не знаю, что на меня нашло… Паша, ну я вдруг разом тебя разлюбила! У тебя разве так не бывало?

— Я слабый человек, у меня так не бывало… — Уж если я полюблю, то полюблю навек… — он вдруг осекся, поймав себя на том, что говорит об Ольге, но при этом страстно и самозабвенно любит и Люсю.

Черт! Разве так бывает? Мысль мелькнула и исчезла, оставив неприятное ощущение раздвоенности. Люся после паузы вновь заговорила:

— Я вдруг подумала, что у нас с тобой ничего хорошего не получится, и решила порвать, сразу и насовсем. А то потом, боюсь, уже не получится…

— Зачем же рвать то, что фактически еще и не начиналось? — промямлил он нерешительно. — Тебе же хорошо было со мной? Зачем же нарочно делать себе плохо?

— Я не знаю… — протянула она растерянно, и вдруг, не обращая внимания на редких прохожих, прильнула к нему и потянулась губами к его губам.

Потом были еще недели две или три какого-то горячечного безумия. Павел не понимал, что с ним, он будто жил последние дни, до безумия хотелось испить все до капли, и каждый день казался последним. Потому что на Люсю находило частенько; она становилась рассеянной, даже, на его взгляд, нарочито рассеянной, отвечала невпопад, иногда на долго замолкала. Когда он спрашивал, что случилось, она с нарочитой беззаботностью отвечала, что все хорошо, все отлично, и что она безумно счастлива. Но как-то ей так ловко удавалось показать всем своим видом, нарочито бодрым тоном, что вовсе не все хорошо, а даже наоборот, что за ближайшим углом стоят не менее пятерых убийц с веревками, ножами и мешками, чтобы ее несчастную убить, зарезать, сунуть в мешок и утопить. Но она не хочет об этом говорить своему любимому, чтобы его лишний раз не нервировать.

Этот кошмар для Павла тянулся больше года; Люся "уходила от него навсегда" раза по два-три в месяц. При этом каждый «уход» сопровождался бурными сценами, иногда прямо на собраниях литобъединения. Это всегда начиналось неожиданно для Павла: Люся могла прийти с ним на какую-нибудь пирушку, и вдруг ни с того ни с сего начать в буквальном смысле вешаться на кого-нибудь другого, или липнуть. Короче говоря, выглядело это всегда мерзко, к тому же она тут же начинала всячески демонстрировать свое пренебрежение к нему, оскорбляла, и всем жаловалась, что он ее непременно убьет, если ее не проводит кто-нибудь домой. Естественно, у ее нового избранника хвост распускался, как у павлина и на Павла он тут же начинал смотреть волком. Каждый раз, когда она начинала прощаться навсегда, у Павла все внутри обрывалось, он не спал несколько ночей подряд, пока она вновь не возвращалась, притихшая и благостная. Еще болезненнее он переносил унижения, которым она его время от времени подвергала прилюдно, хотелось биться головой о стену, или ее придушить.

После года дрессировки Павел было уже научился спокойно переживать ее "уходы навсегда", но однажды, после очередного прощания, она вдруг явилась на следующее же его дежурство. Села на свое любимое место в уголке дивана, закурила. Павел невозмутимо ждал, даже с некоторым любопытством, как она начнет обосновывать свое очередное возвращение, и как будет оправдывать предшествующий "уход навсегда". Но она вдруг ровным и холодным тоном сообщила:

— Меня отчим изнасиловал…

— Ка-ак?! — Павла будто током по кишкам садануло.

Задыхаясь, он смотрел на нее, не в силах слова вымолвить и из самой глубины души поднималась волна жалости и нежности. Она вымученно улыбнулась, пожала одним плечом и сосредоточенно затянулась.

— Я к тебе пришла потому, что мне не к кому больше идти. Мать узнает — убьет меня… И некому за меня заступиться…

Павел вскочил, вскричал:

— Да если только в этом дело, я прямо сейчас пойду и морду ему набью!

Она вдруг брезгливо поморщилась:

— Ну, чего ты так расстроился? Не совсем он меня изнасиловал… Не справился… Я сказала, что матери все расскажу, если он мне шубу не купит. Он мне ее в тот же день купил. Из-за этого мать сама что-то заподозрила, но расспрашивать не стала, а предложила мне переселиться в бабушкину квартиру. Так что, через пару дней прошу в гости…

Павел облегченно вздохнул, рассмеялся:

— Ну и шутки у тебя…

— Какие уж тут шутки… — она ткнула окурок в банку и принялась деловито стягивать с себя свитер.

Следующие две недели прошли безмятежно. Правда, Люся перестала появляться в бассейне, зато к ней запросто можно было прийти домой. Как-то Павел привычным маршрутом прибыл на седьмой этаж «малосемейки» с бутылкой вина и закуской, доступной его зарплате. На диване, свидетеле десятка безумных ночей, сидел по-турецки Игнат Баринов. Люся сидела рядом в кресле, благостно смоля сигаретку. Павел выложил закуску, откупорил бутылку с вином, которую они неспешно, в молчании распили на троих. Поскольку выпивка быстро кончилась, он ждал, что Игнат соберется и уйдет, но он не проявлял ни малейшего желания слезать с дивана. В конце концов, Павел дождался момента, когда Люся пошла на кухню, заваривать кофе, пошел за ней, встал рядом у печки, сказал:

— Время позднее, намекни Игнату, что пора расходиться…

Она, томно поглядывая на него невинными глазками, ответствовала:

— А почему это Игнат должен уходить?

— Как это?!. — опешил он.

— Видишь ли, Паша… — раздумчиво затянула она, — я поняла, что ты мне не пара. Ты бездарь и графоман, мне совсем не интересно с тобой. Я ухожу к нему…

Павла будто волной кипятка обдало; обида, унижение, темная злоба, все вместе смешалось, тьма затопила разум, бешено захотелось врезать ей кулаком по детски невинному личику, а потом выбросить в окно Игната. Но тут же, будто электричество от него отключили, навалилась обморочная слабость, воля, будто кисель из разбитой чашки, растеклась в мерзкое, вязкое отчаяние. Он тихо промямлил:

— Как же так?.. Я же люблю тебя… — в этот момент он и сам этому верил.

— А я тебя больше не люблю! Он гений! Настоящий поэт; горячий, безрассудный… А ты холодный, рассудительный, расчетливый, как Гобсек…

Прихватив кофейник и две чашки, она направилась в комнату, равнодушно обойдя Павла. Придя в себя, он вернулся в комнату. Игнат с Люсей пили кофе, подчеркнуто игнорируя Павла, в полголоса обмениваясь какими-то «умными» фразами о поэтическом творчестве. Чувствуя себя оплеванным с головы до пят, Павел сидел в кресле и не знал, как поступить. Он понимал умом, что надо уходить, но вот так просто подняться и уйти — у него не было сил. Игнат изредка бросал на него победные взгляды.

Люся ушла на кухню, там зашумела вода в раковине. Игнат задумчиво курил. Затушив окурок в пепельнице, он тихо сказал:

— Пашка, будь мужиком, ты ж понимаешь, что ты тут лишний…

В душе Павла вдруг мимолетно вскипела злость:

— Игнат, ну ты ж понимаешь, что значит быть настоящим мужиком? — Павел смотрел на него, выжидательно усмехаясь.

— Пашка, не выступай. Я прошел «спецуру» и мне раз плюнуть заделать тебе козу…

Павла это заявление рассмешило, но он и виду не подал. Он мог в полминуты завязать Игната морским узлом вместе с его «спецурой». Но это было бы совсем бессмысленно, да и глупо, в конце концов. Все станет значительно хуже, гнуснее, глупее. И так уже состояние — будто в выгребной яме искупался… Он медленно проговорил, глядя Игнату в глаза:

— А знаешь, может оно и лучше… Мне смертельно надоели ее закидоны. Пусть теперь тебе нервы помотает, дерьмом тебя помажет. Так что не стесняйся, лезь в ее пи… вместе со своей «спецурой». Там она тебе здорово пригодится, — он резко поднялся, вышел в прихожую, схватил куртку и вышел вон.

На улице глубоко вздохнул, несколько раз повторил:

— Ну, вот и хорошо, вот и, слава Богу…

Однако трудно было себя убедить, что все хорошо, но в глубине души он сознавал, что, в конце концов, несмотря ни на что, — слава Богу!

Дней через пять он стал нормально спать, а потом и тоска начала помаленьку отпускать. Правда, все не проходил мучительный стыд из-за пережитых унижений. Даже стыдно стало появиться на собрании литобъединения. Ведь все были свидетелями его идиотского положения. Но, в конце концов, и это забудется…

Очередное собрание литобъдинения состоялось через две недели. Люся явилась на собрание, но к Игнату не подсела, а села поближе к Павлу, и то и дело бросала на него тоскливые взгляды. Игнат ее демонстративно не замечал. Потом, после собрания, она сама подошла к Павлу, долго, путано, объясняла ему, что ошиблась, что приняла Игната не за того, кто он есть. Что он пустой, никчемный болтун и лицедей. Дело кончилось тем, что Павел вновь оказался в ее постели. Но в этот раз он ушел от нее в начале ночи. Автобусы уже не ходили, он шел через мост, когда его вдруг осенило:

— Господи! Да это же примитивная психологическая раскачка! — проговорил он вслух, останавливаясь у перил.

Внизу расстилалась чистая, белая лента реки. В рассеянном свете звезд и фонарей снег казался неживым стерильным покрывалом, и эта ровная поверхность каким-то образом успокаивала готовые вновь сорваться в горячечную пляску нервы. Павел не мог поверить, что она сознательно раскачивала его чувства, как маятник, все более и более сильными толчками. Нет, все это она делала бессознательно! Властная мать с замашками фельдфебеля с детства изувечила ее психику, и вот теперь это приняло такие извращенные формы. Она не может просто жить, она чувствует дискомфорт в спокойной жизни. Ей обязательно надо доводить кого-нибудь до отчаяния, а потом она этим отчаянием питается, как вампир кровью жертвы, как наркоман своим зельем…

Павлу от этого открытия сразу стало легко и спокойно; он освобождено рассмеялся и пошел домой, ежась от пронзительного ветерка, тянущего с реки.

Павел невозмутимо наблюдал, как она бесстыдно демонстрировала свое новое пристрастие. Люсе видимо очень хотелось вызвать в нем прежнее отчаяние, но Павел вдруг с тоской вспомнил Вилену. Вот уж полнейшая противоположность! Цельная, благородная и щепетильная, целеустремленная. Как она любила его! И ушла потому, что любила…

Интеллектуальный потенциал пирушки испарился так же быстро, как газ из пива, она превратилась в обыкновенную попойку. Люся уже бурно ссорилась с Герой, Григорий мирно спал на диване, свернувшись калачиком. Павел понял, что еще пара минут и в него вновь мертвой хваткой вампира вцепится Люся. Ему вдруг страстно захотелось проверить, что будет, если он сейчас уйдет? В кого она вцепится? Он вылез из кресла и направился как бы в туалет, но в прихожей изменил траекторию, прихватил куртку и выскользнул за дверь.

Когда шел к остановке, его вдруг, как ледяной волной, накрыло ощущение чужого недоброго взгляда. Точь-в-точь такое же ощущение было, когда они шли с Виленой по горной тропе в Алтайском заповеднике, а за ними со скал наблюдал снежный барс, возомнивший, будто они идут по его следу. Павел не подал виду, что почувствовал, но принялся украдкой поглядывать по сторонам, и как бы ненароком оглядываться. Район был застроен исключительно двенадцатиэтажниками, к тому же весьма тесно, так что народу на улице было много, и Павел никак не мог понять, откуда возникло это колючее ощущение чужого взгляда в спину. Позади него маячило человек пять, навстречу валило еще больше с остановки, и вроде никто не смотрел в его сторону. Он постарался отделаться от этого противного ощущения, но оно не оставляло. На остановке он попытался разглядеть тех, кто дожидался транспорта, но было темно.

В автобусе было полно народу и ощущение упорного взгляда в спину не проходило. Он попытался определить, кто за ним наблюдает, но не смог; все, казалось, были заняты своим делом, кто разговаривал с соседом, кто дремал, кто задумчиво смотрел в темное окно. В конце концов, Павел плюнул, обругал себя мнительным параноиком и попытался отрешиться от ощущения тревоги.

Пока шел от остановки к дому, несколько раз резко оглядывался; позади маячили две неясные тени. Но, поди, разберись, кто это? Может, безобидные соседи пробираются домой, так же опасаясь каждого куста?

Ольга уже спала. Павел подкрепился на кухне, чем Бог послал и пошел в спальню. На душе было гадостно, хоть он давно уже не заблуждался по поводу Люськи, но предвидел, что снова предстоит бессонная ночь. Раздевшись, он лег на свое место у стенки, вытянулся на спине, Ольга сонно повозилась, ткнулась носом в его плечо и вновь ровно засопела. Павел вдруг с интересом подумал, а рисковали ли они реально, литобъединение то есть и лично он, Павел, свободой и жизнями, устраивая митинг в поддержку гласности и перестройки? Не рисковали, конечно, ничем, но они ж этого тогда не знали! Была жива еще в памяти история с клубом любителей фантастики и его неформальным Президентом. Когда к власти пришел Черненко, вдруг неожиданно пришло распоряжение ликвидировать городской клуб любителей фантастики, много лет безмятежно функционировавший при городское библиотеке. Когда клуб ликвидировали, с его Президентом случилась вовсе темная история: он вдруг исчез, и лишь через три дня нашелся в городском морге. Врачи констатировали — сердечный приступ. Это у здорового-то парня в двадцать четыре года?! Потом начались обыски у членов клуба. Следователи накопали криминала аж на целый год для троих членов клуба. Дело в том, что ребята как могли переводили зарубежную фантастику, перепечатывали от руки на пишущих машинках, лишь бы только прочитать то, ужасно буржуазное и растленное, о чем писала литературная газета. Эти перепечатки явственно попахивали самиздатом и при хорошей партийной натяжке тянули на криминал.

С тех времен прошло меньше четырех лет. В весну восемьдесят восьмого вдруг показалось, что все повторяется, казалось, что навсегда покончено и с гласностью и с перестройкой. Даже во времена темного черненковского террора никто не тронул фрондирующее молодежное литобъединение при молодежной газете, а тут вдруг с наглой бесцеремонностью ликвидировали ставку руководителя, из помещения редакции выгнали. Для Павла это было сильным ударом. С детства не слишком-то коммуникабельный, он все же нуждался в общении. В подвале плавательного бассейна, где он проводил десять суток в месяц, общаться было решительно не с кем. Разговоров о литературе с Ольгой у Павла как-то не получалось. Как любая дама с высшим образованием она много читала, но давать ей читать свои вещи Павел не решался. Он трудно сходился с людьми, поэтому близких друзей у него не было. К тому же он не был любителем выпить, поэтому и приятелей с собутыльниками у него не было тоже.

Весна пока что улыбалась только днем, солнышко пригревало, снежные валы по обочинам стали грязными и ноздреватыми. Ночами, однако, прижимали колючие морозцы. Потеряв связь с товарищами по литературному объединению, Павел частенько стал испытывать острые приступы тоски и одиночества. В подвале, культуристической «качалке», тоже не шибко-то пообщаешься. Чтобы не стать всеобщим посмешищем, надо ко всему относиться легко, вовремя рассказать анекдот, посмеяться незатейливой шутке. А у Павла положение было вовсе сложным, он был самым старшим, и при этом очень мало поднимал, естественно, по понятиям здоровяков-культуристов. Так что приходилось всеми силами сохранять имидж сурового ветерана, изломанного травмами, но не сдающегося натиску лет.

В один из приступов тоски, бесцельно бродя по городу, Павел оказался у входа в помещение Союза писателей. Мучительно хотелось зайти, но навалилась непонятная робость, он топтался нерешительно у крыльца невзрачного особнячка, когда открылась дверь его и появился сияющий как бляха новобранца, неунывающий весельчак и приятель всех пишущих Юрка-ахинист.

— Пашка! — весело вскричал он. — Ты что, в лито пришел?.. — Павел неопределенно пожал плечами. — Да нечего тут делать! — он встряхнул тощей папкой. — Меня отфутболили, сказали, что с этой прозой только в сортир ходить…

— Ну, так прямо и сказали?.. — выразил вежливое сомнение Павел

— Ну-у… примерно так и сказали… — смягчил позицию Юрка.

— А что там за литобъединение? — спросил Павел осторожно.

— Да вот, организовали в срочном порядке в противовес нашему… Всякие мальчики и девочки, пишущие беспомощные стишки и рассказики… Нечего тут делать! — повторил он решительно. — Пошли лучше к Ритке, там сейчас все наши собираются…

В душе у Павла что-то дрогнуло. Когда-то он был весьма неравнодушен к Рите, но она вышла замуж за Сашу Галкина, и он все эти годы видел ее лишь мельком, в литобъединение она перестала ходить. Павел нерешительно поглядел в сторону автобусной остановки.

— Да ладно!.. — засмеялся Юрка. — Куда тебе спешить? Свободный человек… Пошли, тут пара остановок до ее дома всего.

Желание повстречаться с прежними товарищами пересилило боязнь потревожить былую тоску и боль, и он направился вслед за Юркой к подруливающему к остановке троллейбусу.

В двухкомнатной квартире на первом этаже панельной девятиэтажки ходил дым коромыслом. На журнальном столике стояли несколько бутылок водки, лежала спартанская закуска в виде мелко нарезанных кусочков черного хлеба и вареной колбасы. Стульев и кресел на всех не хватало, кое-кто устроился на паласе по-турецки, на разложенном диване сидело пятеро, а за их спинами безмятежно спал, а может, делал вид, что спит, Витька Краснов. В кресле у окна сидела Рита, подобрав под себя ноги, и задумчиво курила. Увидев Павла, она просияла и, гибко вскочив, кинулась навстречу, весело крича:

— Паша! Отшельник ты наш засушенный! Каким ветром тебя сюда занесло?..

На мгновение крепко прижавшись к Павлу, она смачно чмокнула его в щеку, провела к своему креслу и, усаживая на низенькую банкетку рядом, «завлекательным» голосом, как только она одна умела, проворковала:

— Сегодня ты будешь моим мужчиной…

Вытянув ноги, уперев их в мягкий подлокотник дивана, Павел проговорил нарочито серьезно:

— Дни и ночи нес меня по степи буран перестройки, этот ледяной, пронизывающий ветер коренных перемен… Как хорошо, после долгого пути в одиночестве, в ледяной пустынной степи, приземлиться у ног прекрасной дамы…

Кто-то сунул ему в руку стакан с водкой, кто-то весело крикнул:

— Пашка! Ну где ж ты пропадал?…

Ответа от него не ждали, а потому он и отвечать не стал. Виктор завозился на диване, как сомнамбула поднялся, обвел всех сонным и мутным взором похмельного ханыги, проговорил:

— Нашего полку прибыло… Гитару мне, господа, гитару…

Виктор, разминая пальцы, взял несколько виртуозных аккордов, а потом запел мягким и приятным баритоном пронзительно-тоскливую балладу, как понял Павел по смыслу, на слова Галича:

— … а Мария шла по Иудее…

Жуткая, острая, как нож диверсанта, тоска пронзила Павла. Запрокинув голову, он вылил в рот теплую водку, глотая слезы, делая вид, будто сосредоточенно жует черствый хлеб, глотал, глотал и не мог проглотить жесткий, шершавый ком в горле. Кое-как справившись с собой, сморгнув с ресниц слезы, поглядел на Виктора. Тот, прикрыв глаза, пел. Лишь когда кончилась песня, Павел смог оглядеть компанию, все не шибко-то прислушивались к пению Виктора. Виктор вдруг врезал всей пятерней по струнам, вызвав мгновенно тишину, и совершенно твердым голосом заговорил:

— Послушайте, господа литераторы! Ну, надо же что-то делать… — видимо он продолжал разговор, возникший задолго до появления Павла. — Давайте купим побольше листов ватмана, нарисуем на них черные мишени, повесим себе на грудь и спину, и пройдем по улице Ленина…

— Ну, зачем мишени… — в полной тишине проговорил Павел, — это будет выглядеть, как глупая и мелкая провокация. Надо просто организовать абсолютно законно и официально митинг в поддержку перестройки и гласности. Свободный, демократический митинг… А что? Имеем право. Демократия у нас, или как?.. — он и сам не знал, зачем это сказал.

Последние месяцы его преследовало ощущение, что все застыло, зависло в полной не подвижности, а душа жаждала перемен, душа ждала чего-то давно желанного, но непонятного и неизведанного, требовала хоть какого-то действия, тем более что перемены были громогласно обещаны. Павлу казалось, что эту неизвестность, эту невесомую махину достаточно лишь слегка подтолкнуть, и все покатится, с грохотом и гулом, все, наконец, изменится, главное, исчезнет эта жуткая, тоскливая неподвижность. Все изменится, и наверняка к лучшему. Потому что хуже того, что было, и того, что есть сейчас, невозможно представить. Будто все на свете замерзло: чувства, стремления, страсти, само желание жать замерло в ожидании жизни…

Виктор, задумчиво перебрав струны несколькими аккордами, нерешительно проговорил:

— А что, в этом что-то есть…

Звякнуло стекло о стекло — Григорий разливал водку. Взяв стакан рукой, с зажатой между указательным и средним пальцем сигаретой, Рита тихим, хрипловатым голосом принялась читать стихи. Все замерли, в тишине звучал только ее голос, будто голос языческой жрицы в полутемном храме…

Павел не вслушивался в смысл, впервые за много месяцев его отпустила тоска одиночества, рядом, излучая тепло и какую-то электромагнитную энергию страсти, сидела Рита, комната была полна симпатичных ребят, и безумно хотелось, чтобы это не прекращалось.

— Рита, за то, чтоб осилить дорогу, которая нам предстоит!.. — крикнул Виктор, подняв стакан, воспользовавшись паузой, когда Рита прикуривала очередную сигарету.

— Дорогу осилит идущий… — кто-то вставил задумчиво и засмеялся.

Этакая древняя банальщина вдруг показалась всем наполненной каким-то темным, загадочным смыслом.

Опрокинув стакан, Рита затянулась сигаретой, проговорила в тишине:

— Завидую я Пашке. Он как верблюд; сжевал колючку, и шагает себе по пустыне… Но ехать на нем… Ведь он, шагая по раскаленным барханам, даже не заметит, что кто-то умер у него на спине от голода и жажды…

Павла неприятно покоробило это желание Риты прокатиться на его спине, ощущение тепла и уюта разом испарилось, он хмуро проворчал:

— А почему это кто-то должен ехать на моей спине? Я предпочитаю, чтобы он шел рядом… — он тяжело поднялся, добавил с сожалением: — Мне идти надо, а то автобусы скоро перестанут ходить…

Водка на него здорово подействовала, и он решил заглянуть в ванную, слегка освежиться водой. Выйдя из ванной, обратил внимание на легкое голубоватое свечение в спальне. Он шагнул туда и разглядел Сашу Галкина, слабо освещенного голубым мерцанием монитора компьютера. Павел попытался разглядеть редкую в то время игрушку, но было темно. На мониторе мерцали какие-то непонятные значки, английские буквы…

— Чего это ты здесь один?.. — спросил Павел, тараща глаза в полумраке.

Сашка повернулся на вращающемся кресле, откинулся на спинку, улыбнулся устало:

— А, Пашка, здорово…

— Чего это ты тут сидишь? — глупо переспросил Павел.

Сашка расслабленно свесил голову, заговорил медленно, будто обдумывая и взвешивая каждое слово:

— Понимаешь, каждому надо сделать выбор: или продолжать писать никому не нужные стихи и рассказы, или заняться реальным делом… Я свой выбор сделал. Вот, осваиваю компьютер, за этой техникой будущее.

— Послушай, но…

— Да нет, ты не так понял; ради Бога, пиши, кропай… Я ж не говорю, что ты пишешь плохо, я себя имею в виду. И я решил деньги зарабатывать. С помощью этой штуки скоро можно будет огребать ха-арошие бабки! — он пробежал пальцами по клавиатуре и Павел понял, что разговаривать с ним больше не о чем.

Две недели прошли, будто в тумане. Писать Павел не мог, на дежурстве в бассейне не мог спать, по полночи плавал без остановок, как заведенный, от бортика к бортику. Как наваждение преследовал запах духов, смешанный с запахом водки и запахом разгоряченной женщины, и круглое колено, легонько, чуть-чуть, и как бы ненароком, упирающееся в бок. Он не знал, что в городе полным ходом идет подготовка к митингу в поддержку демократии и перестройки. Что к инициативной группе из литобъединенцев уже подключились активисты с промышленных предприятий, из вузов и мелких общественных организаций.

Неожиданно Павел вспомнил, что у Риты должен быть день рождения. Он знал, что идти к ней нельзя, не следует, и вообще — глупость. Однако, кляня себя за безволие, купил букет роз на последние деньги и поехал к ней.

Он медленно шел по тротуару, все еще колеблясь, пойти или не пойти, когда вдруг увидел на скамеечке у подъезда Риту и Виктора. Виктор пытался обнять ее, что-то быстро-быстро говоря при этом, а она слабо сопротивлялась. Понимая, что самым умным было бы повернуться и уйти, Павел, тем не менее, шагнул из темноты, весело проговорил:

— С днем рождения! — и протянул Рите роскошный букет роз.

Рита раздраженно оттолкнула руки Виктора и, бросившись вперед, мгновенно угодила в объятия Павла, обожгла его губы быстрым поцелуем и потащила в подъезд. В квартире было, как и прошлый раз накурено, многолюдно и как-то по-особому, болезненно весело; кто-то танцевал, кто-то кому-то что-то горячо втолковывал, жадно затягиваясь сигаретой. На сей раз на Павла никто не обратил внимания. Рита закинула ему за шею руки и горячо шепнула:

— Сейчас будет танго Оскара Строка, изобрази, а? Ты же можешь…

И правда, из двух динамиков стереосистемы, будто мед из опрокинувшейся банки, поплыл густой, страстный голос великого певца. И Павел принялся «изображать». Рита, не заботясь о собственной безопасности, в такт музыки опрокидывалась навзничь, высоко вскидывая соблазнительно обнажавшуюся ногу, а Павел надежно и ловко подхватывал ее, потом вел, сильно и властно прижимая к себе, и она, полузакрыв глаза, полностью отдавалась во власть его рук, не проявляя ни малейшего сомнения в его силе. Как-то так получилось, что Павел даже не заметил, что они танцуют вдвоем, остальные стоят по сторонам, заворожено глядя на эту вакханалию страстей. Рита подчинялась малейшему движению его рук, она даже как бы угадывала, какое движение он намеревался сделать, и Павел перестал видеть все окружающее: были только ее черные безумные глаза, ее упругоподатливое тело, ее запах — смесь духов, вина и разгоряченной плоти.

Музыка прервалась, когда Рита висела на руке Павла, бессильно опустив руки. Приоткрыв глаза, она слегка поболтала ногами, прошептала:

— Боже, как ты силен…

Павел осторожно опустил ее, подошел к журнальному столику, на котором, как и в прошлый раз размещалась скудная закуска и спартанская выпивка. Рита размашистым совершенно пьяным движением налила в два фужера водки, взяла один, другой подала Павлу и гибко завела свою руку за его, прошептала:

— На брудершафт…

Павел проглотил водку, и сейчас же Рита всем телом как бы вжалась в него, прильнула губами к его губам, и он, ощутив ее жадные губы, ее исступленную страсть, будто на нее вдруг нахлынуло бесповоротное решение завтра умереть и не платить за сегодняшнее безумие, сдавил ее изо всех сил, она застонала, обвисая у него на руках, страстно впиваясь при этом в губы.

В безумном угаре взгляд Павла вдруг выхватил Виктора, который, запрокинув голову, жадно выхлебывал полный стакан водки. Потом Павел, после черного провала в памяти, неожиданно обнаружил себя сидящим за столом на кухне, а в руке его была обжигающая чашка с кофе. Напротив него сидел Сашка и курил, отрешенно уставясь в темное окно. Павел жадно, обжигаясь, выхлебал кофе. Сашка выудил из-под стола бутылку, налил в два фужера, один пододвинул Павлу, сказал:

— Давай… За все хорошее…

Павла вдруг резанула по сердцу острая жалость; когда-то Сашка писал неплохие стихи, его даже уважали в Союзе писателей, и прочили скорое вступление в Союз, предрекали большое будущее. И вот, неожиданно, он сломался. А может, и не сломался? Закралась предательская мыслишка. Может, так и надо? Заработать хорошие деньги, заслужить уважение, и вместе с ним — прочное положение… Впрочем, этот путь не для Павла. Каким образом увечный биолог в этой новой жизни смог бы заработать хорошие деньги?..

Ради чего Павел в свое время пошел на принцип, высказал Гонтарю все, что о нем думает? Знал ведь, что доказать ничего невозможно… Гонтарь теперь ректор университета, а Павел — слесарь в плавательном бассейне и писатель — неудачник…

— Уйду я от нее… — вдруг тихо сказал Сашка.

— От кого?.. — спросил Павел машинально.

— От Ритки… Это не женщина, а наркотик, опиум… Она все силы вытягивает, все нервы… С ней жить невозможно, а без нее — вообще смерть… Я все больше и больше опускаюсь, деградирую… Еще чуть-чуть, и превращусь в ее сексуальную приставку…

Павел чуть не закричал истерично: нет, она не такая!.. Ты все врешь… Но не закричал, выплеснул в рот водку, поперхнулся, закашлялся. Его вдруг сильно, невыносимо противно затошнило. Стены шатались, пол вздыбливался, норовя ударить его в лицо. Кое-как выбравшись в прихожую, он откопал свою куртку в груде одежды. На улице была сырая прохлада, откуда-то срывались капли, и глухо шлепали по асфальту дорожки. Он помедлил под козырьком подъезда. Мучительно хотелось обратно, вновь ощутить в руках гибкое, тугое, страстное тело… Но вернуться ему мешало чувство вины перед Сашкой и совсем не хотелось скандала с Виктором. Павел знал, что Виктор считает себя сильным человеком, и не в состоянии будет понять, что против Павла у него нет ни малейшего шанса. Дело может кончиться нешуточными увечьями. А самоутверждаться с шумом и гамом у Павла не было ни малейшего желания. Он медленно побрел к остановке, оскальзываясь на ледяных краях луж, хрустя ледком и жадно глотая сырой весенний воздух.

Обстановка в городе быстро накалялась. По вечерам на важных перекрестках начали появляться усиленные патрули милиции с автоматами и в бронежилетах, которые всем еще были в диковинку. Это потом уже, когда демократия заматерела, бронежилет и автомат стали привычным атрибутом пейзажа. Даже в бассейн пару раз за ночь наведался милицейский патруль. Лейтенант, начальник патруля, обошел с Павлом все помещения бассейна, настойчиво расспрашивая, все ли в порядке, и нет ли посторонних подозрительных людей. Павел уверил его, что все в порядке, все спокойно, но осталось ощущение, что лейтенант не бассейн осматривал, а очень внимательно изучал его, Павла.

Павел долго не выдержал, буквально на четвертый же день после дня рождения заявился к Рите. Обстановка в ее квартире была самой что ни на есть деловой; Рита печатала на машинке воззвания, Григорий с кем-то разговаривал по телефону, Игнат Баринов, явно с крепкого похмелья, дремал в кресле. Павел вдруг ощутил свою необходимость в том новом виде деятельности, которую развернули его товарищи, но с чего начать, он не знал. Отношения с Ритой отодвинулись на второй план, но влиться в новую бурную деятельность сходу он не мог. И от этого испытывал неприятное ощущение своей никчемности. Даже абсолютно аполитичные тренеры в бассейне, собираясь в машинном отделении перекурить между занятиями, и те толковали о подготовке какого-то мятежа, а Павел вот умудрился выпасть из столь развеселого шухера. А квартира все больше и больше напоминал штаб революции; трещала пишущая машинка, беспрестанно звонил телефон, приходили и уходили какие-то люди.

Рита печатала воззвания, листовки, разъяснения о целях акции. Цели, на взгляд Павла, были туманными и, наверное, не совсем ясными самим организаторам. Просто — назрело! Надоело просто ждать чего-то, теряя то, что было. Надоело ждать "свободы слова, собраний, самовыражения". Все это было обещано, но власть предержащие почему-то не предоставляли. Наоборот, те, кто и раньше держал все в своих руках, набрали еще большую власть и силу. Крепло страстное желание разбежаться и шарахнуть в эту глухую стену собственным лбом: или прошибить ее, наконец, или разбрызгать свои мозги по ней…

Послонявшись по квартире, в полной мере ощутив свою неприкаянность, Павел вызвался пойти в пединститут, в котором у него были знакомые, пойти в университет, в котором он когда-то работал, встретиться там с организовавшимися инициативными группами. И он сходил, встретился, переговорил, повстречал бывших своих друзей молодости, изрядно постаревших, обросших степенями и званиями, окунулся в свою прежнюю жизнь, и вошел, наконец, в бешеный ритм подготовки «мятежа». Его перестало заботить, что ни в одной инициативной группе не было четко сформулированных претензий, никто не знал, чего же он, конкретно, хочет? Его будто маховик захватил, раскрутил, и стряхнул в бешеный водоворот.

Через несколько дней, — когда весна уже разгулялась вовсю, было тепло и парко, и весело бежали ручьи по улицам, — состоялось общее собрание инициативных групп по подготовке митинга в поддержку демократии и перестройки.

Третий секретарь Обкома, в стареньком потертом костюмчике, и даже без галстука, терпеливо, на разные лады убеждал собрание, что все идет своим чередом, гласность и перестройка набирают обороты. Представители инициативных групп по очереди выходили на трибуну, говорили о своем, наболевшем, не слышали друг друга, не слышали секретаря Обкома, но и секретарь их тоже не слышал. У Павла крепло убеждение, что всем просто запредельно обрыдла эта жизнь, когда с экранов телевизоров и со страниц газет бухтят о коренных и кардинальных переменах, а становится все хуже и хуже. Везде все те же и все там же, а в магазинах уже и чаю не купить, и с сахаром проблемы, и эта, — Гос-споди ж ты ж боже ж мой! — эта невыносимая пустота вокруг, будто тебя, как таракана, импортной жвачкой приклеили к обрыву над пропастью: и висеть невмоготу, и отклеиться невозможно.

Виктор Краснов неожиданно вылез на трибуну и толкнул такую речь, что сорвал бурю оваций. Павел заметил, как двое неприметных мужчин возле сцены оживленно обмениваются быстрыми фразами, провожая внимательными, изучающими и запоминающими взглядами спускающегося со сцены Виктора.

После собрания бузотеры и надежа российской словесности отправились на свою штаб-квартиру. Долго, до глубокой ночи, пили, не пьянея, курили, не чувствуя дыма и говорили, говорили, говорил… О том, как здорово живется писателям "за бугром", ни тебе союзов, без вступления в который тебя никто печатать не будет, ни цензуры. Пиши, как Бог на душу положит, лишь бы читатели читали.

Павел не прислушивался к разговорам, пил в меру, как всегда, и то и дело ловил на себе задумчивые Ритины взгляды. Виктор пел без остановки баллады, беря за основу стихи Галича, кого-то еще, и от баллад этих душа рвалась на части. По крайней мере, у Павла. Другие самозабвенно толковали о политике. Тут и там слышалось одно слово: Ельцин, Ельцин, Ельцин… Павел несколько раз видел по телевизору этого секретаря Обкома. И он был убежден, что секретарю Обкома перевоспитаться невозможно: он как был, так на всю жизнь и останется большевиком. И если уж решил в стране возродить буржуазный строй, то возрождать его будет большевистскими методами и способами, то есть угробит половину населения страны, а может и больше. Воспользовавшись паузой, когда Виктор на минуту замолк, отвлекшись на рюмку водки и кусочек колбасы, Павел проговорил:

— Ребята, поспорим, на что угодно, что через пять — семь лет вы на портреты Ельцина плевать будете?

Повисла тягостная тишина, наконец, Слава, тихий незаметный толстячок, проговорил:

— Ну, Паша, ты дае-ешь… Вечно ты хочешь быть пооригинальнее…

Григорий зло вперился в лицо Павла взглядом и медленно выговорил:

— Ты, Пашка, говори, да не заговаривайся…

Павел огляделся, все смотрели на него осуждающе. Он пожал плечами, проговорил:

— Кое-каких философов надо читать…

— А ты много их прочел? — спросил насмешливо Игнат.

Павел уклончиво проговорил:

— Доводилось.

В его легенду не входило упоминание о высшем образовании и аспирантуре, а также самостоятельном штудировании вузовского курса физики и истории. Инцидент быстро исчерпался, только еще чаще стал упоминаться этот взлетающий с шумом и громом, как стратегическая ракета, политик новой волны.

Рита все глубже затягивалась сигаретой и все отчаяннее и напряженнее о чем-то думала. Но тут Виктор глубоким бархатным голосом запел романс: — "Белой акации гроздья душистые…" И Рита, бросив окурок, расслабилась, взгляд ее стал спокойным и отрешенным, она принялась подтягивать Виктору тихим слабым голосом, не напрягаясь, будто плывя по течению.

Словно предсмертная боль отчаянно билась внутри Павла, рвалась наружу, и он понимал, что в тот самый момент, когда она вырвется — ему конец. Виктор вдруг оборвал песню на середине фразы, бросил гитару на диван, и с закаменевшим лицом целеустремленно пошел из комнаты, через несколько секунд громко хлопнула входная дверь. Видимо все ощутили неловкость, вдруг заспешили, засобирались. Встать и уйти вместе со всеми, у Павла не было сил. Это было все равно, что из космического корабля выйти в вакуум без скафандра.

Рита проводила гостей, вернулась в комнату, бесцельно прошлась от двери к окну и обратно. И вдруг, будто, наконец, решившись, быстро подошла к шифоньеру, вытащила стеганое одеяло без пододеяльника, одним движением раскинула его на полу, опустилась на него, уперлась рукам в пол, запрокинула голову и отчаянно простонала:

— Ну, иди же ко мне!.. — и уже лихорадочно помогая ему освобождать себя от одежды, договорила: — Терпеть не могу, когда диван скрипит…

Потом они долго лежали в темноте и тишине. На транспортной магистрали заунывно и тревожно завывали троллейбусы. Почему-то днем их не слышно, отметил про себя Павел.

Было еще несколько ночей тяжелой пряной страсти. Павел не спрашивал, куда делся Сашка вместе со своим компьютером, а Рита о нем не вспоминала. У Павла в мозгу засела дикая мысль; наверное, с его ощущениями могут сравниться ощущения омара, брошенного живьем в густой, соленый и пряный бульон.

Время митинга все приближалось. Дня за четыре до назначенного срока кто-то похитил Виктора. Он шел к Рите, когда с ним поравнялась черная «волга», из нее выскочили трое крепких парней, скрутили Виктора, сунули на заднее сиденье и увезли. Все это видел Слава, который особого участия в организации митинга не принимал, но на явочной квартире бывал регулярно.

Когда на «явку» пришел Павел, Рита билась в истерике на диване, Игнат Баринов пытался отпаивать ее водкой. С этого дня у Павла, да, наверное, и у всех остальных тоже, возникло ощущение, будто они стоят с завязанными глазами, на спинах нарисованы мишени. И надо делать шаг вперед, а впереди неизвестно что; может, желанная свобода, а может, пропасть, бездна, на неведомой глубине которой лежат кости тех, кто осмеливался протестовать до них.

Еще через день Павел свалился с жесточайшей ангиной. Он лежал на кровати с сорокаградусной температурой, и явь мешалась с бредом. Ольга отпаивала его чаем с малиной, а Павел, уплывая в бред, вдруг начинал видеть на ее месте Риту. Почему-то говорил, говорил, говорил горячечным полушепотом, то, обращаясь к Ольге, то к Рите. О чем говорил, он так никогда и не вспомнил. Ольга вздыхала, и обтирала его влажным холодным полотенцем, с приятным ароматом уксуса. На несколько минут ему становилось легче, он лежал, медленно вдыхая тяжелый воздух, прислушиваясь к глухим ударам крови в висках.

Когда Павел поднялся с постели и на подгибающихся от слабости ногах доковылял до Риты, все уже кончилось. Вообще — все! Город жил обычной рутинной жизнью, усиленные патрули с перекрестков исчезли, и на улицах было по-особому скучно и тоскливо, будто и не весна вовсе, а давно надоевшее всем бесконечное лето. Будто никогда не было лихорадочной подготовки «мятежа», да и, в общем-то, самого «мятежа» не состоялось. На стадионе собралось народу — тысяч десять, большинство, правда, пришли исключительно из любопытства, а не из политических соображений и тяги к демократии и свободе. Взбирались на кузов грузовика с откинутыми бортами, и говорил, говорили, говорили, взахлеб, будто стремились выговориться за все годы бесконечных разговоров полушепотом на кухнях и в курилках. И ничего не произошло. Ни-че-го! Будто перегретый пар в котле остыл сам собой, будто в шипящей гранате сама собой потухла запальная трубка

За журнальным столиком сидели Виктор Краснов, Саша Галкин и Слава. На диване, подобрав ноги, в своей любимой позе сидела Рита, и задумчиво курила сигарету. При виде Павла она безучастно спросила:

— Где пропадал? — и тут же отвела взгляд.

— Болел… — лаконично обронил он.

Она промолчала, неподвижным взглядом глядя куда-то в угол. На столике стояли две бутылки водки и две — лимонного сиропа. Павел не понимал символики действа. Но в ответ на приглашающий жест Сашки подсел к столику. Виктор откупорил бутылку, разлил всем по полфужера. Павел откупорил бутылку с сиропом, долил свой фужер до краев. Сосредоточенно наблюдая, как, играя блестками в луче солнца, бившем из окна, расходится густой сироп в водке.

— Узнаю профессионала… — серьезно проговорил Виктор и тоже налил в свой фужер сиропа.

Ощущение пустоты и скуки осязаемо было разлито по квартире.

Павел стесненно кашлянул, спросил робко:

— За что пьем?

— Молчи, Пашка… — тускло, устало обронил Сашка. — Ради Бога, помолчи…

Рита подняла свой фужер, медленно отпила, затянулась сигаретой. Непьющий Слава проглотил полфужера, поперхнулся, закашлялся. Виктор добродушно похлопал его по спине и лихо осушил свой фужер. Сашка, отпив половину, поставил фужер на стол и принялся вертеть его в пальцах, сосредоточенно глядя на золотистую жидкость. Окончательно сбитый с толку, Павел отпил из фужера. Жидкость была жгучей, кисло-горьковатой. Павел вдруг подумал, что, наверное, такой вкус имеет разочарование. Он поглядел на Риту. Она все так же неподвижно сидела, глядя в одну точку. Он допил водку, поставил пустой фужер на столик. Смертная тоска и ощущение пустоты не оставляли, несмотря на то, что от водки в мозгу уже начало туманиться и предметы перед глазами потеряли четкость очертаний. Звякнул стекло, чуть слышно, но в тишине это прозвучало, как удар гонга, Виктор разливал по второй. Опять долили сиропу. Пили потихоньку, в полном молчании. Когда допили, Сашка поднялся, сказал безапелляционно:

— Пошли, мужики…

— Да-да, идите… — будто очнувшись, проговорила Рита. — Все идите… — добавила она, впервые за все время, глянув на Павла.

У него все внутри будто оборвалось, а потом в груди стало горячо и тяжело. Он деревянной походкой прошагал к двери и вместе со всеми вышел на улицу. В тот вечер он еще не был уверен, что все кончено… Все!

Дня через два, когда он окончательно оклемался после ангины, все же решился пойти к Рите. Она встретила его доброжелательно, пригласила в комнату. Они долго сидели в креслах, разговаривая не спеша о том, о сем, наконец, она гибко поднялась, деловито разбросила одеяло на полу и принялась раздеваться. У Павла отлегло от сердца, он с облегчением вздохнул и тоже торопливо принялся вылезать из одежды.

Потом они долго лежали в тишине и темноте, и снова завывали троллейбусы, своим тоскливым воем выматывая всю душу. Павел тогда еще не знал, что эта агония будет длиться, и длиться до самой поздней осени, пока в квартире Риты снова не объявится Краснов.

Павел сам не заметил, как заснул. А проснувшись утром, когда Ольга уже ушла на работу, потянулся, освобождено засмеялся. Похоже, что его наконец-то отпустило застарелое психическое расстройство, которое в нем вызвала Рита, а Люся умело поддерживала своей психической раскачкой. Видимо не зря ему вдруг вспомнился Сыпчугур; там он впервые соприкоснулся с природой, буквально слился с ней в струях Оленгуя, выслеживая черные тени налимов под топляками, и сам больше похожий на дикого звереныша.

Выглянув в окно, он проговорил громко:

— А не поехать ли за грибами? — на улице сияло солнце, слабый ветерок лишь чуть-чуть колебал ветви тополей, стоящих вдоль улицы.

Он вышел на кухню. Анна Сергеевна сосредоточенно, будто средневековый алхимик, занималась засолкой помидоров.

— А поеду-ка я сегодня за грибами… — врастяжку, смакуя удовольствие, проговорил Павел.

— Паша, сегодня должны уголь подвезти… — проговорила Анна Сергеевна, ловко укладывая помидоры в банку.

— Ну и что? Уголь можно и потом в сарай перекидать…

— А если дождь пойдет? Потом зимой ковыряться ломом в сарайке…

Павел вздохнул, проворчал под нос:

— Н-да… тещи для того и служат, чтобы портить людям настроение.

От хорошего настроения ничего не осталось. Накладывая осточертевшую картошку в тарелку и поливая ее постным маслом, Павел вдруг подумал; а откуда могло взяться вчерашнее ощущение мишени под прицелом? Точно такое же ощущение преследовало его в последние дни подготовки приснопамятного «мятежа». Черт! Да не могло его обмануть чутье старого таежника! Явно кто-то тропил его вчера вечером. Но топтун не опытный, поглядывал на его спину, оттого он и почувствовал слежку. Павел знал еще из уроков дяди Гоши, что опытный топтун никогда не глядит прямо на того, за кем следит, держит его краем глаза. И то некоторые битые волки моментально чувствуют слежку.

— Павел уже доедал картошку, похрупывая ядреными солеными огурчиками, когда в дверь постучали. Анна Сергеевна открыла, и по квартире разнесся радостный рык:

Хозяйка! Куда уголь сгружать?!

Пять тонн угля, это не шибко-то много, если кидать просто лопатой, но когда его приходится таскать ведрами метров за пятьдесят…

Павел трудился в поте лица до позднего вечера. Благодаря монотонной и нудной работе отдалилась и очередная гнусная измена Люськи, и ощущение недоброго взгляда в спину. В конце концов, он даже благодушно подумал, что как только она вздумает вернуться, он ее выгонит к черту и забудет навсегда. Не терпеть же весь остаток жизни из-за ее сладострастных стонов и миньета ее дремучее хамство, невоспитанность и психопатию… В конце концов, у него хорошая жена, сын растет, когда-нибудь Павел станет хоть и не знаменитым, но читаемым и издаваемым писателем. Чего еще надо? А после баньки и графинчика малиновки жизнь засияла вообще радужными красками. Попивая мелкими глоточками вино, Павел подумал, что, вполне возможно, на него давно точит зуб Люськин отчим. Вот может, он и следил, чтобы подкараулить момент, треснуть по башке и отпинать как следует. Он, видите ли, ревнует ее…

 

Глава 3

Как заметил Марк Твен, собаку можно переехать только нечаянно

С утра пораньше Павел взялся писать рассказ, давно им задуманный, о жизни младших научных сотрудников в "эпоху перестройки и становления рыночных отношений". Не разгибаясь, писал до трех часов, потом к соседу, который просидел лет пятнадцать в тюрьме, но теперь «завязал», пришли друзья. Шум в общей прихожей стоял такой, что временами заглушал стук пишущей машинки. Павел понял, что под такое веселье работать невозможно, и решил, допечатав лист, на сегодня закончить, когда отворилась входная дверь, и пропитой голос осведомился:

— Есть кто дома?

Не отрываясь от работы, Павел спросил недовольно:

— Чего надо?

— Закурить не найдется?

— Нету закурить, тут не курят…

Посчитав, что разговор окончен, Павел снова застучал по клавишам. И тут почувствовал, что за спиной кто-то стоит. Он резко обернулся. Рядом стоял пропитой тип и странным взглядом смотрел на Павла.

— Я сказал, что нет закурить… — нерешительно проговорил Павел, одновременно готовясь ко всяким неожиданностям, вплоть до того, что его сейчас попытаются зарезать и унести последнюю ценную вещь в доме — Ольгино пальто с норковым воротником, которое она купила в аккурат перед отпуском цен на волю.

Ханыга медоточивым голоском вдруг промурлыкал:

— Ты знаешь, я всегда тащусь от одного вида секретарш… Помню, трахнул одну секретаршу прямо на столе у ее начальника, и с тех пор не могу… Как увижу…

Он вдруг наклонился, обнял Павла, засопел, прижимаясь всем телом. Павла обдало ядреным самогонным перегаром, а в бок уперлось что-то твердое. Похоже, ханыга, и правда, готов был его тут же трахнуть на столе заместо секретарши.

Павел тихонько шепнул ему на ухо:

— Какой-то вы маньяк не сексуальный…

Крепко захватил обнимающую его за шею руку, вывернулся из объятий, одновременно выкручивая руку. Подтянув кисть до самого затылка, ласково сказал:

— Дергаться не будешь, не буду руку ломать… Сам пойдешь, или тебя на пинках вынести?

— Пусти, каз-зел… — прохрипел ханыга. — Больно ведь…

— Обзываться будешь, вообще руку выдерну, а заодно и ноги из задницы…

— Казел! Да я ж тебя ур-рою…

Павел еще выше подтянул ему руку, и больше он уже ничего не смог прохрипеть. Загнув его в три погибели, погнал к двери, с размаху открыл дверь его головой и вылетел прямо в гущу пирующей в прихожей компании. Разжав захват, Павел отскочил к своей двери, одновременно разглядывая компанию. Худо, не считая соседа, еще четверо.

— Вадя! Вадя! Этот козел чуть мне руку не сломал! — заверещал обиженный Павлом.

Павел, зная, что бывшие зэки абсолютно непредсказуемы в своих поступках, примирительно проговорил:

— Я его не трогал. Я дома сидел, он сам вломился и полез целоваться… Он, что у вас, голубой?

Мужики начали подниматься, меряя Павла злобными взглядами. Однако Вадим вдруг рявкнул:

— Ша! Парни… Пашка зря никого не тронет. Ты объясни, Паша?..

— Ну, я и объясняю, — и Павел вновь повторил, с добавлениями: — Сижу, пишу рассказ, а он вламывается и говорит, что любит секретарш трахать на столах у начальников, и тут же полез обниматься…

Вадим спросил рассудительно:

— Пашка тебя ударил?

— Нет. Только руку вывихнул…

— Все в ажуре, парни, никто не в обиде. Пашка у нас писа-атель… — протянул Вадим с гордостью.

— Ну, так бы и сказал, что писатель, а не секретарша, а то сразу руку ломать… — проныл обиженный.

Вадим обалдело посмотрел на него, но ничего не сказал, принялся разливать по стаканам самогонку из пластиковой полторашки, налил и шестой стакан, сказал:

— Давай, Паша, мировую…

Павел вздохнул тяжко, но чтобы окончательно потушить конфликт, подошел к столу, взял стакан, поднял, провозгласил:

— За мир, дружбу и братскую солидарность! — и решительно проглотил самогонку.

Жидкость была на редкость едкой и вонючей. Видимо это было самое дешевое зелье, которое гналось где-то поблизости. Потом Павел вернулся в комнату, но после полстакана самогонки работать было уже невозможно, а потому он оделся и пошел на дежурство.

Как водится, после капремонта осталась масса недоделок. Механик оставил грозный приказ: перебрать и привести в рабочее состояние один из насосов. Павел управился до одиннадцати часов, после чего здраво рассудил, что лучше ночевать в теплой постели, нежели в холодном и промозглом здании бассейна, в которое еще не подали горячую воду. Он запер на замок служебный вход, спрятал ключ в тайничок, и пошел домой. Осенняя ночь была тихой, теплой и, как водится, темной. Он шагал по бугристому, в широких трещинах, тротуару, привычно выбирая дорогу в свете редких фонарей, к тому же с трудом пробивавшимся сквозь почти не поредевшую листву тополей и кленов. Однако, несмотря на темень, которую жиденький свет фонарей лишь усугублял, Павел еще издали заметил две человеческие фигуры, маячившие на углу переулка. Всегдашняя осторожность дала тревожный звонок в сознание. Но Павел и виду не подал, что приготовился ко всякого рода каверзам, поджидающим мирного обывателя на пути к родному дому.

— Эй, уважаемый, — негромко окликнул его один из парней, — спичка есть?

Павел остановился, поскольку парень стоял посреди тротуара. Второй, как бы ненароком переступив ногами, передвинулся в сторону и оказался у Павла за спиной. Павел вежливо, с сожалением проговорил:

— Нету спичек. Не курю…

У парня в левой руке была сигарета, а правую он держал внизу, слегка заведя за спину. После столь вежливого ответа он должен был бы посторониться, но не посторонился. Тут Павел уловил резкое движение за спиной, — резкий шелест одежды, вздох, мелькнувшая тень на границе зрительного поля, инстинкт насторожившегося зверя засекает все, — и сейчас же сделал короткий, быстрый шажок в сторону, и развернулся вполоборота. Тот, который стоял за спиной, шумно пролетел мимо, в руке его был какой-то тяжелый предмет, то ли обрезок трубы, то ли арматурный прут. И уже ни мгновения не колеблясь, Павел от души врезал первому ногой в промежность. Тот скрючился, зажавшись обеими руками. На землю что-то упало, и Павел ясно разглядел в свете далекого фонаря тускло блестящую на черном асфальте полураскрытую опасную бритву. Думать было некогда, все действия диктовал ритм боя. Он изо всех сил шарахнул ногой по отклячившемуся толстому заду. Под ногой отчетливо хрупнуло. "Надеюсь, я тебе копчик раздробил, — мстительно подумал Павел, — теперь до конца дней твоих страдать тебе недержанием кала…" Оба парня, сплетясь в бесформенную груду, покатились по земле. Выяснять отношения у Павла не было ни малейшего желания, и он бросился прочь по тротуару.

Только захлопнув за собой калитку, замер, переводя дыхание и чутко прислушиваясь. На улице было тихо. Нападавшие почему-то не бросились преследовать. Впрочем, со сломанным копчиком не шибко-то побегаешь…

— Вот это номер!.. — потрясенно проговорил Павел.

Он неплохо знал, с чего начинаются и как продолжаются уличные драки. Но чтобы вот так, ни слова не говоря, кидаться с бритвой и железякой на первого встречного… Отпускающее ощущение опасности продирало неприятной дрожью в коленях.

— Бардак хренов! — констатировал Павел и пошел по дорожке к своему подъезду.

Инцидент быстро забылся, так как Павел основательно устал, а потому заснул сразу же, как только лег. На следующий день опять не удалось поехать за грибами, потому как с утра зарядил дождь, и Павел весь день просидел за пишущей машинкой, наслаждаясь своим нежданно открывшимся даром сочинителя. Рита вспоминалась уже без тоски и боли, а над всеми коварными изменами Люськи можно было только посмеяться, но смех, даже и мысленный, омрачался тем, что во всех этих эпизодах он, Павел, выглядел форменной пародией на Отелло и круглым дураком.

На работу он поехал на велосипеде, здраво рассудив, что если придется задержаться, проблем с транспортом не будет. Автобусы переставали ходить часов в одиннадцать.

Судя по всему, бассейн мог быть запущен в работу через пару недель. На дежурстве Павел со вкусом поработал, установил пару задвижек, отремонтированных механиком днем, принял душ, послонялся по пустому, гулкому и таинственному зданию бассейна, запер служебный вход и не спеша поехал домой, без всякого энтузиазма нажимая на педали, наслаждаясь прохладным и влажным после дождей воздухом.

Он переехал мост, и медленно взбирался по предмостному тягуну, привстав на сидении и изо всех сил нажимая на педали. Павел давно уже родную малую звездочку «Урала», заменил на звездочку от «Камы», которая чуть ли не в два раза меньше. Это давало огромный прирост в скорости на ровной дороге, но вот на горы взбираться, было мучительно. На ровной-то дороге Павел, бывало, спортсменов обгонял, к их несказанному удивлению. Примерно не середине тягуна он услышал низкий рев, быстро надвигающийся сзади. Мотор работал на первой передаче, но педаль газа была вдавлена в пол. Рев быстро приближался и явно склонялся к правой стороне дороги. Это было не только странно, но и подозрительно, машин на всем видимом отрезке дороге больше не было. На всякий случай Павел резко крутанул руль, скатываясь к самому бордюру, и тут же мимо него пронеслось ревущее мотором чудище, зацепив руку, тяжко шоркнув по ноге. Левую руку парализовало резкой болью. Чудище не соответствовало размерами своему басовитому реву; вверх по склону уносился «жигуленок», вроде бы даже копейка. Павел лишь чудом удержался на велосипеде. Левую руку невыносимо ломило, видимо в аккурат по локтю пришлось зеркало. Пережидая боль, он уперся ногой в бордюр и смотрел вслед уносящейся машине.

Немного придя в себя, прошипел сквозь зубы:

— Скоты… Твари… Солабоны хреновы… Половинкой бы вам…

Особенно стало мерзко и противно, когда он представил, как сидящие на переднем сидении сопляки потом будут рассказывать об этом: — "Слышь, братан, конкретно… Едем через мост, мужик на велике пилит… Братан его крылом по жопе — тресь, мужик в кювет… Во, бася-аво…" Особенно угнетало ощущение полного бессилия: какие-то твари чуть не раскатали по асфальту, и даже не удосужились приостановиться. И ничего не поделаешь. Ни-че-го! Номер разглядеть было невозможно, на велосипеде не догонишь.

Кое-как дотелепался до дому, управляя велосипедом одной рукой. Левая так и висела плетью. Ольга уже спала, так что охи и ахи Павлу не грозили. Он взял два полотенца, намочил и засунул в пустую морозилку холодильника. Испытанное средство при ушибах. Пока наскоро ужинал, полотенца достаточно охладились, он достал одно и обмотал им руку, боль сразу утихла, начала проходить и злость. Собственно, на все это надо смотреть философски, а иначе озлобишься, или того хуже свихнешься. Десятилетиями карательная система срабатывала неотвратимо и надежно, как волчий капкан, и вдруг в одночасье все рухнуло, объявили свободу, а как ею пользоваться не объяснили. К тому же завертелись большие деньги в наличном обороте, а новоявленных бизнесменов грабить — не в советские времена инкассаторов. Тут лишь припугни слегка, поверти стволом под носом — и сгребай в мешки деньги скоробогатеев, а если пообещаешь охранять от таких же, как сам, то коммерсанты добровольно понесут тебе денежки в клювиках, только собирай, не ленись. Никто не бежит в милицию, никто не жалуется, все исправно платят «крыше». А у «крыши» от безнаказанности и упоения властью уже крыша едет. Грабь, души, рви — все сходит с рук. Наверняка в «жигуленке» ехали какие-нибудь начинающие «рэкетиры», по иностранном, а по-русски — пошлые обдиралы. Подумаешь, какой-то ханыга пилит на велосипеде… А ну-ка подсечем его ради хохмы! Никто искать не будет, это ж мусор…

Павел несколько раз поменял полотенце, пока не стихла боль. Наконец он добрался до постели. Пристроил ноющую руку под теплый Ольгин бок и вскоре уснул. Ночью Павел несколько раз просыпался от боли, но тут же снова засыпал. За окном опять шумел дождь. Мимоходом подумал с сожалением, что опять не удастся поехать за грибами, но есть и свои плюсы — можно будет весь день поработать за пишущей машинкой. Хорошо, все же, жить близко к земле, Денис, если не в школе, то целыми днями возится во дворе и не мешает работать…

Позавтракав, Павел сел за стол. Слова без задержки сами текли на бумагу, как бы сами собой откуда-то выныривали чудные метафоры, образы расцвечивались яркими красками, и к вечеру он совершенно забыл о мерзком ощущении беспомощности перед наглостью каких-то ночных ездоков. Хоть рука и ныла, однако работать не мешала.

На следующее утро поднялся ветер, по небу неслись редкие облака, сияло яркое солнце, и Павел подумал, что если так дальше пойдет, то уже завтра можно будет поехать за грибами. И в предвкушении очередной встречи с любимыми лесами, он с утра засел за работу. К обеду закончил рассказ, перечитал, и воскликнул, как когда-то незабвенный Александр Сергеич:

— Ай да Пашка! Ай да сукин сын…

Но потом поумерил свой восторг сочинителя: чего-то ему наговорят в литобъединении о его творчестве?..

В сущности, Павел в безвыходном тупике, он никогда не сможет издать свои повести и рассказы. Павел всячески гнал от себя эту мысль, но она нет-нет, а всплывала из самых глубин сознания, куда ее удавалось загнать. Единственное государственное издательство впало в кому, организовавшиеся в начале перестройки и прихода гласности частные издательства по большей части разорились, а те, что остались на плаву, занимались книжной торговлей, а то и самым прибыльным бизнесом — торговлей продуктами питания и водкой. Несколько городских типографий без всяких издательств напрямую печатали книги тех, кто мог заплатить. Поэты уже воспользовались моментом, и чтобы числиться в писателях, успели издать за свой счет по паре книжек, размером с паспорт. За две изданных книжки, по Уставу Союза писателей, литератор уже может быть принят в члены. Кое-кто еще, из знакомых по литобъединению, способных писать короткие рассказы, раскошелился на издание книжек прозы за свой счет. Много печатать не надо — достаточно сотни экземпляров, чтобы подарить знакомым писателям и своим друзьям. И вот ты уже числишься писателем. А Павел, во-первых, не мог писать короткие рассказы, а во-вторых, никогда бы не смог набрать денег на издание даже самого короткого своего рассказа объемом в сорок пять страниц. Так что, его судьба — писать весь остаток жизни рассказы и повести, и даже не иметь возможности хотя бы числиться писателем. Впрочем, желание называться писателем у него давно уже отошло на второй, и даже третий план. Когда-то, когда он впервые появился в литобьединении, он снизу вверх смотрел на всех завсегдатаев, и ему очень хотелось им понравиться. Тогда-то он и написал пару рассказов, за которые его хвалил товарищи на обсуждении. А потом он вдруг понял, зачем насиловать свой мозг, выжимать из него строчки? Надо писать так, чтобы получать от этого удовольствие! И он принялся выдумывать особые миры и жил в них яркой, насыщенной, интересной жизнью. А потом лишь записывал свои ощущения и похождения в этой придуманной им жизни. Теперь каждая его вещь, которую он представлял на обсуждение, вызывала совершенно противоречивые отклики; кому-то нравилось, а кто-то не выбирал выражений, чтобы выразить свое отношение.

Дело осложнялось еще и тем, что Павел подпортил себе репутацию участием во фрондировавшим литобъединении. Что уж там говорили в Союзе об их бывшем руководители, Павел не знал, но видимо их руководитель был занесен навечно в черные списки под номером один. Павел не представлял себе раньше, что провинциальная писательская публика так мелочно злопамятна, и что он тоже числится в черном списке. Вот только, под каким номером? Была слабая надежда, что не под номером два, и даже не десять…Но надежда была слабая. Он-то по наивности расчитывал, что такой пустяк, как участие в разогнанном литобъединении, быстро забудется, ан, нет…

После отъезда Риты он с полгода поболтался между небом и землей, пойти было решительно некуда, а душа уже жаждала общения с себе подобными. Общение с самоуверенными культуристами ничего не давало. Да и о чем с ними говорить? Сколько протеина съел, да сколько метандростенолона заглотил? Ни на то, ни на другое у Павла давно уже не было денег, да он и в молодости их не употреблял, так что и темы для разговора не находилось. Литобъединение собиралось в помещении Союза писателей. Как-то вечерком Павел туда и забрел. К его удовольствию там оказались и многие из разогнанного литобъединения, правда, в основном те, кто не засветился на организации митинга. Павел несколько собраний сидел в уголке, скромно наблюдал, иногда принимал участие в обсуждении. Руководила литобъединением весьма маститая поэтесса, еще во времена совдепии успевшая издать с полдюжины книжек. Она была ровесницей Павла, если мериться его реальным возрастом, но по легенде то ему было на десять лет меньше, поэтому она относилась к нему так же, как к мальчикам и девочкам, новичкам окололитературной тусовки. Правда, в литобъединении бывали ребята и раза в два старше Павла.

Через пару месяцев Павел решился, и отдал на обсуждение один из своих последних рассказов. Уровень обсуждения был, конечно, пониже, чем в прежнем литобъединении, но и такой много давал. Руководительница сидела за столом, внимательно слушала выступления других, мило улыбалась, в конце сделал несколько дельных замечаний, похвалила, в отличие от прежнего руководителя. Даже сказала, что рассказ вполне «публикабелен». Павел был на седьмом небе от счастья. Он потом уже, из третьих рук узнал, что она презрительно заявила в кругу своих приближенных: — "Фантастика самого дурного пошиба…" Парнишка передал ее слова, злорадно ухмыляясь. Но Павел не придал этому значения. Вскоре редактор издательства начал собирать молодежный сборник, и руководительница объявила, что все должны принести рукописи. Благосклонно улыбнулась и Павлу:

— Паша, не забудь, поскорее принеси парочку своих рассказов…

Павел занес их в издательство, отдал редактору. И стал с замиранием сердца ждать своей первой публикации. Через три месяца, когда сборник уже был отдан в набор, он зашел в издательство, узнать, оба рассказа вошли в сборник, или только один? Редактор долго рылся в шкафу, наконец, с самого дна выудил папку, сказал с сожалением:

— Мы внимательно прочитали ваши рассказы, они показались нам очень интересными, но мы решили пока не печатать фантастику.

Павел изумился:

— А почему вы решили, что это фантастика? Ну, есть тут элементы приключенческой прозы, элементы авантюризма, но это вовсе не фантастика!

Редактор смотрел на него, благожелательно улыбаясь.

Павел грустно сказал:

— Вы даже не удосужились прочитать…

Спокойствие редактора было олимпийским, он преспокойно выговорил:

— Но вы же фантаст!

— Да, я пишу и фантастику, но данные рассказы сугубо реалистичны.

Павлу ничего не осталось, как забрать папку и отправиться восвояси. До него не сразу дошло, что в издательстве даже не будут читать его рукописи, а если и отдадут на рецензию какому-нибудь члену Союза, то он как дважды два докажет, что творение Павла совершеннейшая чепуха, яйца выеденного не стоит, и даже близко лежать с литературой недостойно.

Павел опять поехал на дежурство на велосипеде. Что говорить? Любил он этот непрезентабельный вид транспорта. На работе его ждал приятный сюрприз, оказалось, что механик, и остальные ночные слесаря неплохо поработали, бассейн готов к пуску, отопление включено, ванна отмыта до стерильной белизны, насосы стоят в полной боевой готовности. А потому Павел решил, что пора возобновить занятия физическими упражнениями после летнего отдыха, дальних велосипедных марш-бросков и сверхдальних заплывов по реке. Он пошел в спортзал, поработал на тренажерах часа два, наслаждаясь своей неубывающей силой. Даже позвоночник не сигнализировал болью, только слегка побаливал ушибленный локоть. Потом Павел с часок постучал по боксерскому мешку; кулаками, локтями, ногами. Удар был славный! Пожалуй, быка он мог бы свалить одним ударом. Ну, если не быка, то корову точно. Понежившись под горячим душем, долго и со вкусом отдыхал, прохаживаясь по прохладному спортзалу. После чего оделся, запер служебный вход и поехал домой. Ночь была тихой, прохладной, и какой-то благостно-спокойной. Даже обгонявшие его редкие машины, похоже, не превышали скорости, и дисциплинированно жались к осевой.

Однако, когда ехал через мост старался держать ухо востро направив его себе за спину. И вовремя насторожился от рева мощного мотора позади. Бросил короткий взгляд назад, его нагонял огромный «Камаз», заляпанный грязью. Фура надвигалась подобно горе, которая не пошла к Магомету, а кинулась во всю прыть вдогонку за бедолагой, страстно желая раздавить его как мышь. За грязным ветровым стеклом маячила массивная фигура. Слишком массивная, отметил Павел краем сознания, дядя весом далеко за сто килограмм. Павел хладнокровно притерся к бордюру, выскочил на него и выдернул велосипед прямо из-под переднего колеса «Камаза». Слава Богу! Недавно мост ремонтировали, и бордюр нарастили до полуметра. На прежний-то «Камаз» заскочил бы без заминки. Ревущее чудовище промчалось мимо, скрежеща ободами колес по бордюру, обдав облаком солярной гари.

Руки тряслись, противно дрожали колени, а в голове, будто испорченная пластинка вертелась, моталась идиотская фраза принадлежащая Юрке-ахинисту: — "Если б я имел коня — это был бы номер. Если б конь имел меня — я б наверно помер". В удаляющейся фуре чудилось что-то знакомое, будто Павел где-то ее видел.

Он стоял на пешеходной дорожке, облокотившись на седло велосипеда, и медленно приходил в себя. В мозгу всплыла сентенция, вычитанная в каком-то детективе: — "Одна случайность — это случайность, две случайности — тоже случайность, но вызывающие подозрение, три случайности за неделю — это уже система".

Павел медленно, громко выговорил, обращаясь к темной реке внизу:

— Какой-то гад пытается меня грохнуть. Вот только какой гад? И, главное, за что?..

До дому он ехал пробираясь по тротуарам, поминутно вертя головой, ожидая любой пакости от всех встречных поперечных. Однако на него больше никто не покушался, и даже подозрительных теней не маячило в дебрях частной застройки.

Несмотря на поздний час, Анна Сергеевна сидела на кухне и прилежно чистила грибы. Крепкие, ядреные груздочки сияли аппетитной белизной на столе.

— Паша! — весело встретила она зятя. — Грузди пошли! У меня силы уже не те… Но вот корзинку наломала! — она окинула гордым взглядом тазы с замоченными грибами.

— Дак я что, завтра и поеду, — с готовностью сообщил он. — Так что готовьте банки, всю зиму с грибами будем.

За ужином он искательно предложил:

— Анна Сергеевна, а не тяпнуть ли нам вашей малиновки?..

Она с готовностью выставила на стол графин. Пригубив стакан, сказала:

— Цены тебе нет, Паша добытчик… Хоть и изломанный весь…

Ужиная, Павел еще переживал последствия инцидента с «Камазом», но мысли вертелись по кольцу: как ни крути, не было у него смертельных врагов! Грешным делом он, было, подумал, что ниточка тянется в его прошлую жизнь. Но Гонтарю нет никакого резона беспокоиться; все улики надежно покоятся на дне таежного озера. Да и улики-то… Ни один суд их уликами не признает. А тому неведомому благодетелю, который выволок полуживого Павла из тайги, нет никакого резону теперь его мочить, спохватившись… Правда, остался еще неведомый хозяин алмазов… Наверняка Павел лишь случайно зацепился за весьма крупное дело; либо пересекся с какой-то бандой, имевшей дело с тайным прииском, либо с тропой, по которой утекали украденные в Якутии алмазы. Но тоже не понятно, столько лет никто не беспокоил, и вдруг, на тебе, когда все можно, даже алмазную трубу приватизировать, спохватились…

Так что, растянувшись на постели, Павел снова и снова возвращался мыслями к нынешней своей тусовке. Контингент был весьма непредсказуемым. Боже ж ты мой! Да если Игнат Баринов возомнил, будто Павел является его соперником… Да от Люськи всего можно ожидать! Растравила чувство ревности у Игната, надавила на жалость, представила себя невинной жертвой, соблазненной и подло покинутой коварным соблазнителем… Могла она себя представить этакой невинной жертвой, требующей защиты и отмщения? Да запросто! Павел только за эту зиму несколько раз наблюдал, как закаленные жизнью, повидавшие много женщин мужики, расслюнявливались и распускали сопли после пары дней близкого общения с ней, и начинали волками глядеть на него, Павла. Еще оставался отчим, который то ли изнасиловал Люську, то ли нет, то ли она сама ему отдалась, но человек он был опасный. Очень неплохой врач-нарколог, он имел в городе обширную частную практику. Люська несколько раз туманно намекала, что он выводил из запоя таких людей, и снимал ломку у таких воротил, что за одно упоминание их имен рядом с терминами «алкоголизм» и «наркомания» можно головы лишиться. Вполне мог, убедившись, что лакомый кусочек развратился окончательно и дозрел до нужной кондиции, обратиться к своим «крутым» клиентам с пустяковой просьбой устранить нахального и назойливого пожилого ухажера любимой доченьки.

Нащупав решение загадки, Павел освобождено вздохнул, прижался к теплой, мягкой Ольге и отдался сладкой истоме от выпитой малиновки. Мечтательно подумал, что неплохо было бы Ольгу трахнуть сейчас, но это уж совершенно несбыточная мечта. Попробуй, разбуди ее сейчас… Она сама его так трахнет, что потом долго не захочется…

Утром он проснулся свежим, полным сил и оптимизма. Собственно говоря, бояться нечего. Надо только несколько недель быть предельно осторожным, ведь на его месте возле Люськи Гера Светляков, вот пусть его и мочат. За удовольствия надо платить, дружище Гера…

Наскоро позавтракав, Павел собрал все ведра, которые можно было бить по дороге за грибами и обратно, на багажник приторочил двухведерную корзину Анны Сергеевны, и отправился за грибами.

Черная колея привычно бежала под переднее колесо велосипеда. Дорога была как всегда пустынна. Вот только ветерок был не ласковый, как в прошлый раз, а то и дело обдавал резкой осенней прохладой. И в лесах появились яркие желтые пятна, хоть большинство лесного народа и сопротивлялось приближению осени. То и дело попадались лужи, которые наматывали на колеса шматья густой грязи. Однако было терпимо, не велосипед ехал на Павле, а он худо-бедно ехал на велосипеде. Да и утешало соображение, что когда он поедет обратно, солнце и ветер уничтожат большинство этих луж.

Еще издали он увидел троих людей в камуфляже, сидящих на обочине. Приблизившись, разглядел, что это трое солдат с автоматами. Один из них лениво поднялся, встал возле колеи, автомат у него висел под мышкой, глядя стволом в землю. Солдат просто стоял, равнодушно разглядывая Павла, но он все же остановился на всякий случай, спросил:

— Чего это тут пост поставили? Случилось что?

Солдат спросил:

— Батя, у тебя закурить не найдется?

Павла неприятно скребануло обращение «батя», однако он вежливо ответил:

— Не курю. Видишь — спортсмен… Дак что, ехать то можно?

— А чего? Езжай… Тут, понимаешь, на прошлой неделе кое-кого замочили…

С нарочитым испугом Павел сообщил:

— Я на прошлой неделе тут белых с подосиновиками ведра четыре перемочил!..

Солдат вежливо усмехнулся, сказал лениво:

— Да ничего, продолжай, мочи… Только поглядывай. Если что найдешь — сообщи, ладно?

— А чего я тут могу найти? — удивился Павел.

— Да мало ли чего… Я тебя, батя, предупредил, а ты сам решай, ежели чего… — и он лениво отошел к товарищам, присел на расстеленную плащ-палатку.

Павел заметил, что там стоит полевой телефон, а провод убегает куда-то за колючку. Пожав плечам, он поехал дальше и вскоре забыл об этой мелочи, тем более что грибы начались в первом же околке.

Груздей было, завались, целыми семействами прятались под прошлогодней палой листвой. Глаз на них у Павла был наметанный, и вскоре все емкости заполнились. Рюкзак он под завязку набил ядреными подосиновиками и подберезовиками, грибы крепкие, не помнутся и не поломаются, грузди разложил по ведрам и в корзину, и уже в сумерках, таща велосипед на себе, выбрался на дорогу. Да-а… работа для настоящего трактора, переть тяжело нагруженный велосипед по высокой траве…

Тяжело отдыхиваясь и отирая пот, огляделся, пост остался далеко позади. Кое-как взгромоздился на велосипед и поехал к городу. Уже когда завиднелись огни военного городка, его обогнал военный «Зил» с будкой. Как знал Павел, на нем возили офицеров домой из расположения. Усталый, но довольный он уже в темноте дотащился до дому. По пути на него никто не наезжал, ни в прямом, ни в переносном смысле, и бритвами резать не пытались, так что предыдущие инциденты отдалились в призрачное прошлое, будто и не с ним происходили, а были увидены в кино.

После бани и малиновки, он совсем размяк, и даже подумал, что наваждение кончилось.

На следующий день было плановое собрание литобъединения. Павел раздал экземпляры своего рассказа и чувствовал себя именинником, поскольку товарищи проявили неподдельный интерес к его вещи. Один Игнат сидел насупившись, ни на что не обращая внимания, ни с кем не заговаривая. Люська сидела рядом с Герой, демонстрируя свое полное пренебрежение ко всем и ко всему.

Павел, было, решил не заговаривать с Игнатом, но так получилось, что они оказались вдвоем в курилке. Игнат мрачно курил, а Павел нерешительно топтался рядом. В конце концов, что-то его заставило заговорить, будто за язык потянули:

— Послушай, Игнат, я больше не имею никаких дел с Люсей…

— Да мне это по-барабану! — зло бросил Игнат. — Чего ты дергаешься? Подумаешь! Ты ее трахнул, потом я ее трахнул. Теперь Гера трахает — дело житейское… Не бери в голову. Было бы из-за чего… — плюнув на окурок, он зашвырнул его в урну, и вышел из курилки.

Павел опять выставил себя дураком, и от этого было невыносимо противно. Но рядом с Люськой любой аристократ время от времени выглядел бы полным идиотом, если бы только чуть-чуть расслабился и пошел у нее на поводу. Сразу было ясно, что Игнат не имеет никакого отношения к покушениям. Уж кого-кого, а Игната даже Люська со своим уникальным умением наводить психоз не могла бы держать за нервы дольше пары дней. А злится он потому, что где-то она все же успела его прилюдно окатить дерьмом. Павел просто ухватился за самое простое решение загадки. Что ж, остается отчим. Хотя… Ну не маньяк же он! У Люськи теперь Гера днями и ночами отирается, при чем тут Павел?! А вот подумать, что за всем этим стоит Гера — форменный идиотизм. Не те возможности. Игнат хотя бы работает на каком-то предприятии начальником отдела сбыта, а потому имеет кое-какие возможности. Но Гера… Инфантильный тип, живущий на иждивении у матери, которая из сил выбивается, чтобы заработать на прожитье себе и "творческой личности", своему сыночку ненаглядному, который уже раза три побывал в дурдоме, в отделении сумеречных состояний, то бишь лечился от депрессий.

Домой Павел добирался, используя классическую "рубку хвоста". Способ он сплагиаторствовал у какого-то детективщика. Стоял на остановке, как бы дожидаясь своего автобуса, но прыгнул совсем в другой, когда дверь его уже закрывалась. Из толпы, стоявшей на остановке, вроде бы никто не дернулся вслед за ним. Но это еще ни о чем не говорило, может, у них нервы крепкие. Собственно говоря, это было уже бессмысленно. Наверняка злоумышленникам уже известны все его маршруты по городу. Ну, хоть ради пакости заставить их голову поломать, куда это кролик сегодня поскакал? Сделав две пересадки, Павел подъехал к своему району совсем с другой стороны, и долго потом пробирался темными переулками, то и дело останавливаясь и прислушиваясь, не идет ли кто за ним? В голове пульсировала смутная мысль, а не изловить ли топтуна и не побеседовать ли с ним по душам в каком-нибудь укромном уголке?

Он долго крался к своей калитке, будто скрадывал токующего глухаря. Если топтуны его упустили, то логично предположить, что теперь ждут возле дома. Однако улица была пустынна, и никаких подозрительных теней не маячило.

Придя на работу, Павел, еще не доходя до служебного входа, услышал гуденье насоса. Бассейн, слава Богу, заработал. Как обычно, механик его не дождался, оставил наказ в вахтенном журнале; докачать воду до рабочего уровня и как следует прохлорировать. До рабочего уровня осталось сантиметров двадцать, и Павел отправился в спортзал. Тренировался со вкусом, с удовольствием, мышцы после летнего безделья быстро привыкали к нагрузке. Пожалуй, через недельку, когда выкопают картошку, можно будет возобновить и занятия в культуристической «качалке». Жаль, что в спортзале бассейна тренажеры специфические, и приспособлены для пловцов, мышцы на них как следует, не прокачаешь, Вот и приходилось Павлу раза два в неделю ходить в «качалку». Хорошо, ею заведовал старый знакомый Павла, и денег не требовал.

Павел познакомился и сдружился со многими культуристами, когда еще учился в университете. Его выгнали из университетского спортзала по состоянию здоровья, да и в соревнованиях участвовать он все равно не мог. Так что, пришлось самому себе спортзал строить.

Павел сразу сообразил, что ни в один серьезный спортзал его не пустят, с его-то травмами. А потому направился по вузовским спортзалам, поискать, не окажется ли там тренер менее принципиальным, нежели в университете. В мединституте тяжелоатлетического зала не оказалось, в пединституте, в котором контингент был поголовно женский — тем более. Так что последним вузовским спортзалом оказался спортзал политехнического, куда Павел и заявился как-то вечерком со своим спортивным снаряжением.

Тренер, медведеобразный мужик, ростом с Павла, но раза в два толще, сидел за столом в углу зала и играл в шахматы с одним из своих спортсменов. Зал был роскошный. На пяти помостах крепкие ребята гремели штангами. Павел подошел к тренеру, вежливо поздоровался. Тот, не отрывая взгляда от шахматной доски, произнес:

— Говори.

Павел, несколько шокированный манерами тренера, заговорил:

— Можно мне ходить в ваш зал тренироваться?

— Ну почему ж нельзя, ходи… А сколько поднимаешь? — тренер окинул его оценивающим взглядом.

Девяносто килограммов хорошо тренированных мышц при росте метр семьдесят семь сантиметров, для неопытного человека никогда не выглядят внушительно, но у тренера глаз был наметанный. Павел понимал, что при его травмах упражнения классического двоеборья смертельно опасны. Качать мышцы с помощь типичных культуристических упражнений, совсем другое дело. И решил попытаться обмануть тренера. Главное, зацепиться в спортзале, а там авось не выгонит. Килограммов девяносто в толчке он осилить сможет, уже потом, после ста килограммов начнет сказываться отсутствие двух ребер, да и последствия мозговой травмы тоже могут сказаться лишь на предельных нагрузках. Павел пошел в раздевалку, переодеться. Когда вернулся, тренер махнул рукой на свободный крайний помост:

— Давай, начни с полсотни. Сначала рывок. Ну, можешь размяться… — тут же спохватился он.

Павел не поднимал штангу приемами классического двоеборья со времен своей до армейской юности. Однако он наскоро размялся с пустым грифом, насадил на штангу две пятнашки и легко вырвал несколько раз с виса. Мышцы мгновенно вспомнили вбитые раз и навсегда навыки. Но из-за пустоты в грудной клетке внутри неприятно захолодело, будто сквознячок пробежал. На восьмидесяти килограммах Павел почувствовал, что вот-вот хрустнет в груди, к тому же его повело в сторону и перекосило. И он решил не искушать судьбу. Девяносто килограммов он легко выдернул вверх на вытянутые руки, но фиксировать не стал, бросил на помост. Потому как наибольшая опасность как раз бывает в момент фиксации, когда на руки обрушивается тяжеленная штанга.

Тренер удовлетворенно хмыкнул, сказал:

— Неплохо, неплохо… Давно не тренировался?

— Давно-о… — протянул Павел, прикладывая ладонь к груди.

Уродливый, узловатый рубец, с кочками поврежденных, но как следует прокачанных мышц, противно тянуло. Организм робко напоминал: — "Слышь, хозяин, угробишь ведь…" Павел решил промолчать о том, что когда готовился к поступлению в университет, постарался максимально восстановить подорванное здоровье в спортзале своего родного городка, расположенного в четырех часах езды от нынешнего места жительства, и носящего весьма многозначительное имя — "Урман".

Павел решил уменьшить риск, а потому толчок начал с семидесяти килограммов. Когда взял на грудь девяносто, явственно ощутил, как промежуток между ребрами сильно выпятился, даже кожа натянулась с резкой болью. Но все же он коряво то ли вытолкнул штангу, то ли выжал вверх на вытянутые руки, с ужасом ощущая, что кожа вот-вот лопнет, и из него повалятся внутренности. Его повело в сторону, и он неловко, косо, уронил штангу на помост.

Тренер оттопырил губу, проговорил глубокомысленно:

— Готовый полутяж… Через полгода первый разряд сделаешь. Только, чего это тебя все время в одну сторону перекашивает?..

Павел пожал плечами и ничего не сказал. А тренер снова занял место за столом. Павел подошел к скамейке для жима лежа. Чтобы поддерживать мышечный «корсет» на поврежденной грудной клетке, ему необходимо было, как можно больше тренироваться в жиме лежа под разными углами, и разными хватами. Чем он и занимался в своем родном спортзале, сразу же после возвращения из госпиталя. Там никто от него не требовал участия в соревнованиях, а поскольку штатного тренера не было, то и некому было запрещать заниматься культуризмом. Он начал жим лежа с пятидесяти килограмм, чтобы большим числом повторений как следует разогреть мышцы, между подходами знакомясь с ребятами. Контингент был весьма разнообразный, оказалось, что студентов политехнического было совсем немного, большинство уже работали, были и совсем пацаны, готовившиеся поступать в институт, но по большей части штангами гремели парни могучие.

Павел выполнял восьмой подход, на штанге было сто двадцать килограмм, и жал он ее на восемь раз, когда к нему присоединились двое ребят: Николай и Алексей. Алексей был на год-полтора старше Павла, а Николай, наоборот, моложе. Ростом Алексей был повыше Павла на пару сантиметров, а Николай, наоборот, пониже, но оба весили явно за сто килограммов, ближе к ста десяти. И были они страшно похожи друг на друга. Павел сначала подумал, что они братья, но оказалось, что они носят разные фамилии. Алексей, ухмыляясь, обратился к приятелю:

— Смотри, толстый, а новичок то здоровый, как сарай с пристройкой… Сто двадцать — на разы, как метлу…

— Здоровый, как тюрьма… — глубокомысленно поправил его Николай. — Как думаешь, длинный, почему он даже сотню не толкнул?

— Культури-ист… — протянул благодушно Алексей. — Мы пожмем с тобой, ладно?..

— А чего ж, жмите… — кивнул Павел. — Снимать-надевать много не придется, я сейчас на сто тридцать перейду…

Алексей подтолкнул локтем Николая:

— Видал? Я ж говорю — культурист.

Они сосредоточенно тренировались, по очереди, вкруговую, подходя к штанге, предупредительно снимая и надевая блины, так как каждый тренировался с разным весом. Павел остановился на ста тридцати, жал в десяти подходах по шесть раз. Алексей с Николаем дошли до ста шестидесяти. Покачав грудные мышцы и пресс на коне, Павел решил, что после перерыва в несколько дней для возобновления тренировок вполне достаточно, и так мышцы будут болеть зверски дня три, и пошел в душ. Он наслаждался под горячими струями, когда в душевую вошли Николай с Алексеем. Чтобы они не видели его бок, Павел неловко развернулся, спиной к кранам и лицом в темный угол, но вот ногу скрыть было невозможно. Алексей с Николаем заняли соседние кабинки. Некоторое время нежились под струями, потом Алексей высунулся из-за перегородки, спросил, кивая на ногу:

— Где это тебя так?

— В аварию попал, — лаконично обронил Павел.

Алексей скрылся за перегородкой, а Павел пошел к выходу. И надо же было так случиться, что Павел, на ходу вытирая голову полотенцем, не заметил тренера, и чуть не врезался в него. Тренер медленно поднял руку и слегка ткнул жесткими пальцами прямо в рубец на боку, проговорил потрясенно:

— У тебя же ребер нет… Твою мать… Ты же мог сдохнуть, прямо на помосте! А нога-то, нога… А я-то думаю, чего это ты таким старомодным способом на грудь берешь — в ножницы. С такой ногой в низкий сед не сядешь… Тебе ж нельзя классикой заниматься! Только культуризмом. А культуристы мне не нужны. Так что, извини, парень… — и он картинно развел руками. — У меня тут здоровым помостов не хватает.

В этот момент из душевой вышли Алексей с Николаем. Они принялись равнодушно вытираться полотенцами, казалось, не обращая внимания на инцидент. Тренер развернулся, всем своим видом показывая, что разговор окончен и ушел в зал.

Павел пошвырял в сумку свое спортивное снаряжение, зло проворчал:

— Помоста ему жалко…

Алексей вдруг спросил:

— А тебе что, тренироваться негде?

— В том то и дело, что негде… — безнадежным тоном пробормотал Павел. — Я в университете учусь, и там тоже в зал не пускают, говорят, помереть могу на помосте, а культуристы им не нужны. Что теперь, в инвалиды записываться?!

— А как ты смотришь насчет подвальчика?.. — он почему-то снизил голос до полушепота и при этом настороженно покосился на дверь зала.

— В смысле?.. — недоуменно спросил Павел.

— Пошли с нами, здесь не стоит разговаривать…

Павел пожал плечами:

— Ну, пошли…

Они проехали несколько остановок на трамвае, вылезли в районе, застроенном старыми домами, примерно пятидесятых годов постройки. Прошли немного в глубину микрорайона, подошли к одному из домов, Алексей отпер железную дверь рядом со входом в подъезд. Вниз вела длинная бетонная лестница. В конце ее виднелась в полумраке еще одна железная дверь. Они спустились вниз, Алексей отпер и ее. За ней оказалось просторное помещение без окон, размером примерно десять на десять метров. У дальней стены в свете тусклой лампочки поблескивали хромировкой две большие штанги и две маленькие, их обычно атлеты называют «народными». Лежала высокая стопа запасных блинов, выстроились в ряд гири и гантели.

Павел сказал:

— Здорово…

Николай прошелся по помещению, сказал:

— Надо пробить две отдушины для приточной и вытяжной вентиляции, потом все покрасить, дневной свет провести, ну и оборудование заказать. Тренажеры всякие. Деньги нужны. Сварщики дерут безбожно…

— Я бы и сам мог сварить… — раздумчиво протянул Павел. — Был бы сварочный аппарат…

Николай постоял с минут, задумчиво уставясь в угол, потом сказал:

— А это мысль… Со сварочником можно всякого-разного оборудования наделать… Ты где живешь? — обратился он к Павлу.

— В общаге университета…

— Че, не здешний, что ли?

— Ага… Я из Урмана… — Павел настороженно поглядел на друзей, чтобы проследить реакцию на такое заявление.

Алексей серьезным тоном уточнил:

— Из города, или из тайги?

— Из города, ессесно… — обронил Павел ядовито.

Николай сказал:

— Слышь, длинный, у тебя запасной комплект ключей был, дай ему. Пусть здесь тренируется, если ему негде. Заодно стены покрасит. Полы плиткой будем заделывать, когда достанем…

— А нас не выгонят отсюда? — нерешительно спросил Павел.

— Не выгонят. Мы раньше в этом районе жили, а домуправ наш родич. Так что в жэке мы уже договорились. Начальнику даже лучше, чтобы такой подвал под присмотром был. Мы это дело оформили, как детский спортивный клуб по гиревому спорту. Потому и гирь столько натаскали, нехай стоят.

Так и закончились мытарства Павла из-за того, что негде было тренироваться. С детства пристрастившись к спорту, он не мог обходиться без физических упражнений, даже получив увечья, которые закрыли ему дорогу в большой спорт. Да и только благодаря культуризму он не стал инвалидом, хотя врач при выписке из госпиталя ему это и пророчил. Для него было немыслимым делом, поддаться слабости, смириться с тем, что стал больным и увечным. Культуризм давал возможность лепить из своего тела все, что угодно, вот Павел и лепил, достиг неплохих результатов. Вот только противно было ощущать на себе гонение государства на культуризм, который оно вытеснило в подвалы. Оборудовать собственный спортзал, это, конечно, было здорово, но приходилось трудно; надо было по четыре раза в неделю проводить в подвале по пять-шесть часов, а то и больше, когда Николай организовывал какие-нибудь глобальные работы по монтажу нового тренажера, или тотальной застилке пола керамической плиткой, а потом наверстывать потери в учебе. Потому как Павел твердо нацелился поступить в аспирантуру, к тому же была надежная возможность, учился он на одни пятерки. Ну, не совсем на одни пятерки, но была большая вероятность получения красного диплома.

Алексей закончил политехнический, и работал мастером на заводе, а Николай заканчивал институт физкультуры и уже был мастером спорта по тяжелой атлетике. Павел лишь через несколько лет узнал, что они, и правда, были братьями, только воспитывались в разных семьях. Алексей — в новой семье отца, а Николай остался с матерью, которая заново вышла замуж и сына записала на свою новую фамилию. Родители после развода ни разу потом не встретились, зато братья были неразлучны. Алексей с Николаем не то что бы скрывали, что они братья, просто, они об этом не говорили. Поэтому мало кто знал об их близком родстве, считали, что они закадычные друзья.

Как-то Павел спросил Николая:

— А зачем тебе подвал, ты же скоро тренером станешь?..

Николай хмуро проговорил:

— Станешь тут тренером… В городе все вакансии забиты, распределят в какую-нибудь Тьмутаракань, где спортзал в полуразвалившемся сарае, а вместо штанги — коленвал от трактора, вот и ставь там тяжелую атлетику…

— А чего ж ты в физкультурный поступал?

— Молодой и дурной был, а подсказать было некому. С тяжелой атлетикой завязывать надо, пока не изуродовался окончательно. Вредно это: соревнования, предельные нагрузки, рывок-толчок… У всех тяжелоатлетов позвоночники травмированы и геморрой страшенный, кишка на полметра вылазит… Да и без химии результат не покажешь. Все химичатся, особенно те, кто в сборную страны входят, потому долго и не живут. В сорок лет — уже развалина. Я вот когда мастера делал, шестьдесят ампул вколол. Вредно это… Только в культуризме можно тонко варьировать и дозировать нагрузку, заниматься для здоровья, а не во вред. Да и никто не заставляет в соревнованиях участвовать, занимайся для себя хоть до пенсии, хоть до смерти…

Хоть Павел и подрабатывал сторожем, но жилось трудно. Зарплата и стипендия как раз составляли сотню рублей, а для оборудования спортзала приходилось каждый месяц по ползарплаты тратить. Приходилось покупать краску для стен, керамическую плитку для пола натаскали со стройки, за это пришлось споить сторожам ящика четыре водки. Зато сварочный аппарат достался даром, его стащили со стройки. Привязали веревки к поручням, продели в петли толстую трубу и полутора центнеровую тяжесть просто унесли на плечах. Для тренажеров трубы и прокат тоже натаскали со стройки. Павел сварку освоил за свою короткую трудовую деятельность в вагонном депо. Варил он так себе, разве что дугу кое-как умел держать, но, тем не менее, тренажеры получились на загляденье. У Николая были американские культуристические журналы, а Алексей, применив истинно инженерный творческий подход, разработал чертежи по образцам.

Николай набрал человек двадцать пацанов, использовал их на самых грязных подсобных работах, а когда спортзал был оборудован, покрашен, полы застелены плиткой, попросту выгнал их. Павла это возмутило, он пытался протестовать, но Николай невозмутимо заявил:

— Если не нравится, вали вслед за ними…

В светлом просторном спортзале тренироваться было очень приятно. К отсутствию окон он быстро привык. Это был как бы замкнутый сам на себя обособленный мир, никак не связанный с остальной жизнью Павла. Он учился в аспирантуре, парил в высочайших научных эмпиреях, но четыре раза в неделю уходил в простой, и даже примитивный, мир звона железа, физического напряжения, запаха пота, простых и незатейливых анекдотов и шуток. Физические нагрузки сделали свое дело, промежуток между ребрами перестал ощущаться, хромота окончательно прошла. Впрочем, и раньше нога при ходьбе не очень-то беспокоила. Прошагать за день тридцать-сорок километров Павлу ничего не стоило. Он даже стал похаживать раз в неделю в секцию самбо, которая, наконец, заработала в университетском спортзале. Тут тренер был не такой формалист, как в тяжелой атлетике. Да ему и самому нравилось побороться с девяностокилограммовым противником. Все остальные в секции, да и сам тренер, были сплошь мелкота, тянули меньше чем на семьдесят килограммов.

Наконец и материальное положение Павла начало помаленьку поправляться. Аспирант уже имел право вести часы, так что к аспирантской стипендии добавлялась еще доплата за преподавательскую работу. Павел даже перебрался, наконец, из общаги на квартиру. Конечно, он стоял на очереди на получение квартиры, но в университете даже кандидаты наук ждали очереди по два-три года. Так что, ему пришлось смириться с тем, что получение квартиры откладывалось до получения им кандидатской степени.

Когда от него ушла Вилена, странно, но он не испытывал такой тоски и боли, как после разрыва с Ритой, или после каждого "ухода навсегда" Люськи. Вилена была студенткой, а он уже аспирант, и она с первой встречи была тайно влюблена в него, а потом и явно не скрывала своих чувств. Он тоже влюбился в нее с первой встречи, и тоже долго не выказывал своих чувств. Может быть потому, что чувствовал — ничего у них не получится. И правда, не получилось.

Ольгу он встретил случайно, когда работал в пединституте. Она зачем-то приходила в институт, а он зашел на кафедру математики, когда она там сидела, и о чем-то разговаривала с заведующим кафедрой.

Ольга Илларионовна! — воскликнул заведующий кафедрой при виде Павла. — Вот с кем интересно было бы встреться вашим ребятишкам. Это наш преподаватель с кафедры биологии. Он живет весьма интересной жизнью, ходит в экспедиции в самые глухие места.

Ольга Илларионовна подняла взгляд, Павел увидел ее спокойные, внимательные зеленые глаза и внутренне вздрогнул. И, естественно, не смог отказаться от встречи с ее классом. Роман развивался стремительно, через три месяца они уже поженились. Ольге было уже двадцать восемь лет, и она никогда не была замужем, даже мужчин у нее не было, это выяснилось в первую же брачную ночь. Павел, в общем-то, довольно вяло попытался за ней ухаживать, но когда он впервые обнял ее, она так отчаянно и самозабвенно прижалась к нему, что у него слезы на глазах навернулись. То, что она до таких лет не успела обзавестись мужем, было довольно странно. Все было при ней; и точеная фигурка, и миловидное лицо. Потом уже, когда они пообщались подольше, Павел узнал, что она очень целеустремленная. Поставив себе цель окончить институт, она не отвлекалась на «пустяки». Потом училась в аспирантуре, готовила диссертацию, тоже не оставалось времени устраивать личную жизнь. Ее судьба оказалась схожей с судьбой Павла, тоже никак не удавалось защитить уже готовую диссертацию. Да и весьма сложно аспирантке-заочнице защитить диссертацию, это все знают. Женщине, кроме мозгов в голове, желательно еще иметь смазливое личико и гибкие принципы. Она и замуж-то вышла за Павла как-то буднично и бестрепетно, однако любила его самозабвенно, по-своему интеллектуально и душой. Потому как в сексуальном плане оказалась весьма прохладной.

Когда Павел ушел из института, она очень переживала. А когда увидела, что работа в ПТУ форменным образом убивает его, она сама настаивала, чтобы он искал работу поспокойнее. Павел упрямо хотел доработать учебный год, и доупрямился. Во время всеобщего угара и повальной погони за шальными деньгами он и своего спортзала лишился. Так что, пришлось идти на поклон к пацанам в грязную, плохо обустроенную «качалку». Пацаны, в конце концов, остались довольны. В бассейне имелся сварочный аппарат, и Павел в два счета сварганил им несколько «импортных» тренажеров, по чертежам Алексея.

Поколотив вволю руками и ногами по боксерскому мешку, Павел сходил в ванный зал, поглядеть, не набралась ли вода. Уровень как раз достиг пенных канавок, и, видимо, довольно давно. Плававшие на поверхности воды ошметья бурой пены исчезли, сплыли в канализацию. Он пошел в машинное отделение, закрыл задвижку, взял противогаз и направился в хлораторную, но тут раздался стук в дверь. С некоторых пор он, приходя на дежурство, стал запирать служебный вход. Слегка удивившись, кого это могла принести нелегкая, он подошел к двери и отодвинул засов. В проеме стояла Люська и смотрела на него диким взглядом, так, как только она одна умела смотреть. Бесповоротное решение выгнать ее, как только явится, мгновенно испарилось, Павел посторонился, и она прошла внутрь. Задвинув засов, он, как неприкаянный, побрел за ней, забыв, что собирался воду хлорировать. Люська резко повернулась и, глядя ему в глаза совершенно сумасшедшим взглядом, подняла руки и с неожиданной силой вцепилась ему в плечи, потом медленно сползла вниз, встала на колени, стянула с него тренировочные штаны и он почувствовал, как жадные губы ловят его самый чувствительный орган.

Только когда Люська ушла, он смог прохлорировать воду, потом пошел в душ. Медленно поворачиваясь под горячими струями, мрачно размышлял о своей раздвоенной жизни. С детства так и существует в разных, не соприкасающихся вселенных. Сначала университет и «качалка», теперь — слесарка сантехника и творческая элита общества. Н-да-а… Две вселенные, две бесконечности, две восьмерки, два знака бесконечности, вставшие дыбом, две параллельные вселенные — Ольга и Рита с Люськой…

Он любил Ольгу, его душа не могла обойтись без нее, без ее верной и самоотверженной идеалистической любви, а тело требовало вульгарного, горячего, бешеного секса, на который Ольга не была способна.

Да, в этих цифрах, обозначающих год, с самого начала виделось нечто мистическое. Павел вечно теперь обречен, жить в двух параллельных вселенных… Господи! Да в таком положении, и правда, можно получить раздвоение личности, как доктор Джекил и мистер Хайд. В одной вселенной он совершенно добропорядочный гражданин: науку двигает или творит литературные произведения, любит свою жену, а в другой — ворует, качает мышцы в подпольной «качалке» в компании полукриминалных элементов, трахает до предела развратную девчонку…

В мрачном и весьма угнетенном состоянии он вышел из душа, походил по спортзалу, остывая, надел свой тнренировочный костюм и заполз под верхний мат на кипе матов. Долго не мог уснуть, ворочался, укладываясь так и этак на жестком хрустящем кожзаменителе. Так и промаялся почти всю ночь без сна, только под утро забылся коротким сном.

Когда пришел домой, Ольга уже ушла на работу, Денис, естественно, был в школе, Анна Сергеевна возилась на огороде. Подумал, что неплохо бы поехать за грибами, — как раз установилась хорошая теплая погода, — но болела голова, да и вообще состояние было такое, будто трактор переехал. А потому Павел, позавтракав, прилег на кровать и незаметно заснул.

Проснулся после обеда, Ольга еще не пришла с работы, Денис возился во дворе. Павел умом понимал, что не надо этого делать. Но тело его воле уже не подчинялось. Одевшись, он пошел к Люське, по пути купив на последние деньги чекушку водки, на пол-литра не хватило.

К его удивлению Гера сидел у Люськи, но, вспомнив ее пристрастия, Павел удивляться перестал. Водка быстро кончилась, хоть малопьющий Гера выпил едва ли на палец в стакане, а Павел пить, вообще не стал. Люська по своему обыкновению беспрерывно курила и форменным образом издевалась над Герой, подначивала и Павла, но весьма осторожно и не задевала самолюбия. Ситуация была примерно такой же, когда она в очередной раз "уходила навсегда", только теперь на месте Павла сидел Гера. При этом глаза у Люськи азартно блестели, а на щеках горел лихорадочный румянец. Павел подумал злорадно: — " Что, козел, приятно было слушать, как она меня парафинила? Посиди теперь в моей шкуре…" Вскоре у Павла сложилось убеждение, что Люська чего-то ждет. Сначала он пытался поддерживать видимость интеллектуального разговора, но беседа творческих личностей то и дело скатывалась на вульгарную базарную перебранку. При этом Гера слабо, будто пребывая в легком нокдауне, пытался защищаться, а нападала и клевала его Люська, как совершенно осатаневший стервятник. Она все больше и больше распалялась, весьма критически прошлась по последним стихам Геры, Павел попытался его защитить:

— Ну, ты уж шибко грубо… Некоторые стихи, очень даже ничего…

— Вот именно — ничего, пустое место. Ты же сам говорил, что не разбираешься в поэзии.

— Я разбираюсь, как читатель…

Люська вдруг медоточивым голоском спросила:

— Гера, а ты что скажешь по поводу последних вещей Паши?

Гера нехотя заговорил:

— Эти его сложные сюжеты… Эти многоуровневые композиции… Эта мистика с фантастикой… Дитиктивы… Я не читаю всякую дрянь…

Павел понял, что ему намеренно, и весьма смачно, харкнули в лицо, и Люська явно знала, что Гера именно так и скажет. Однако он сдержался. Люська напряженно смотрела на него, будто на циркового артиста в ожидании рискованного трюка. Павел медленно встал. Гера с кривой ухмылкой смотрел на него, в его лице явственно читалось: — "Ну и что ты мне, козел, можешь сделать"? Как любой молодой человек, он был беспросветно самонадеян, и явно думал, что сможет справиться с Павлом в драке. Не глядя на него и Люську, Павел пошел к двери. Он надевал куртку, когда Люська выскочила в прихожую, встала, глядя на него диким взглядом.

Павел тихо сказал:

— Люся, знаешь, недавно, всего лишь в течение недели, меня пытались один раз бритвой зарезать, и два раза машиной переехать. Не твой ли отчим, случайно, заказал меня каким-нибудь ханыгам?

— Да ну… — она пренебрежительно усмехнулась. — Когда он ко мне лез, то думал, что я матери не расскажу. А я рассказала. Мать ему так хвост накрутила, что он от меня теперь шарахается. Так что, какой ему смысл тебя кому-то заказывать?.. — она продолжала смотреть на Павла диким взглядом, вцепившись в косяк обеими руками, будто боясь, что стена может упасть на нее и раздавить в лепешку.

— Да, верно… — задумчиво пробормотал Павел. — Значит, совпадение… Хотя… — он криво ухмыльнулся, — ты здорово смахиваешь на вавилонскую блудницу… Если бы ты проституцией для храма деньги зарабатывала, у храма и крыша была бы золотой. А заодно ты бы организовывала и человеческие жертвоприношения. Я не удивлюсь, если в одно прекрасное время меня из-за тебя зарежут… Ты что же, и правда подумала, что я стану драться с этим сопляком? Да плевать мне на то, что он читает, а чего не читает!

Он вышел на улицу, вдохнул полной грудью холодный воздух. Душа нудно и противно ныла. Мучительно хотелось Люськи, но ужасно противно было выставить себя дураком, ввязавшись в драку с Герой. Автобусы уже не ходили, и он пошел домой пешком. Благополучно миновав мост, свернул на свою улицу и тут заметил у обочины в тени деревьев машину. Переходя на другую сторону улицы, он держал ее краем глаза, но этого можно было не делать. Вдруг взревел мотор, «жигуленок» буквально прыгнул вперед. Павел хладнокровно, не особенно торопясь, достиг обочины. Теперь между ним и машиной оказалась огромная лужа. Водителю «жигуляенка» так хотелось сшибить Павла, что он впоролся в лужу по самый капот, лишь сантиметров на пять, промахнувшись мимо фонарного столба. Павел приготовился отпрыгнуть на пешеходную дорожку, на случай, если из «жигуленка» полезут злые дядьки с обрезами и бритвами. Шагах в десяти начинался переулок, в котором в ряд стояли толстенные тополя, и, как помнил Павел, не горело ни единого фонаря. Так что, даже если у злоумышленников имеется автомат, подстрелить лавирующего между деревьями человека будет довольно сложно. Однако из «жигуленка» никто не выскочил, он, будто разжиревший боров, вылез из лужи, встряхнулся и с ревом помчался по улице, мотаясь от обочины к обочине. Номер его был густо заляпан грязью, а рев двигателя явно не соответствовал размерам. Судя по голосу это был тот самый «жигуленок», который пытался сшибить Павла на мосту несколько дней назад.

На сей раз нервной дрожи не было, видимо у Павла к покушениям выработалась привычка. Он медленно выговорил:

— А это становится забавным… Что за придурошные мочилы меня мочить восхотели? Четвертый раз никак замочить не могут…

Домой он добирался с бесконечными предосторожностями, останавливаясь на каждом шагу, прислушиваясь и приглядываясь к темноте. Однако улица была пустынна. Опытный таежник моментально засечет засаду в реденьких уличных насаждениях.

Ольга безмятежно дрыхла, и Павел на минуту ощутил к ней неприязнь, но тут же устыдился; никто не заставлял его шляться по ночам, да и чуть не задавили-то его по пути от любовницы… Тем более что Ольга, скорее всего, делает вид, будто спит. Павел быстро пригрелся на мягкой перине и заснул.

Следующий день прошел спокойно, в дверь никто не ломился, но работать Павел не мог, в мозгу засела одна мысль; как защититься самому, а главное, как защитить Ольгу с Денисом, когда эти долбанные мочилы отчаются подловить его на улице и полезут в дом? Хотя, штурмом взять муравейник из четырех квартир, населенных дюжиной крепких мужиков и дюжиной горластых баб, дело, мягко говоря, малореальное. Что ж делать? Так и бегать зигзагами, как заяц, уворачиваясь от всяких «Камазов» и "жигулят…" Не хватало еще, его велосипедом и мотоциклом пожелают переехать… Кому ж он мозоль оттоптал?

Придя на работу на другой день, он обошел машинное отделение, все было нормально, нигде не текло, насос работал ровно. Механик как всегда его не дождался и в вахтенном журнале не оставил заданий, так что Павел сразу пошел в спортзал. После пяти спортзал был всегда свободен, потому как владельцы платных абонементов имели право только на воду. Правда, директор уже, по слухам, выпросил деньги в финансовом управлении на полный набор тренажеров для бодибилдинга или шеппинга, и собирался устроить платный зал. Павел плохо разбирался в современных терминах, он привык к старомодному — культуризм или атлетизм.

Этой весной проводили на пенсию старого директора, даму еще коммунистического закала, которая и слышать не хотела ни о каких платных услугах. В директора теперь пробрался бывший завуч, парень молодой, энергичный и напористый. Павел как-то со смехом сказал ему, что вполне мог бы работать тренером по бодибилдингу и шеппингу. Тонко усмехаясь, директор неопределенно пробормотал:

— Посмотрим… Посмотрим…

В его усмешечке Павлу почудилось какое-то злорадство. Отношения с ним у Павла испортились давно, еще с тех пор, когда Павел перестал его пускать по ночам в бассейн с друзьями и девками. Они тогда здорово перепились, девки заблевали все раздевалки, а кого-то прошиб понос в ванном зале и прямо на бортике красовалось мерзко воняющее пятно. Павел, матерясь на чем свет стоит, отмывал последствия ночной пьянки, и клялся себе страшной клятвой больше никого, никогда, ни под каким видом по ночам в бассейн не пускать. Потом как-то завуч приезжал еще ночью, долго стучал в двери, окна и витражи, Павел видел его сквозь витраж, но так и не открыл. И надо ж такому случиться, он теперь директор!

Тренеры обычно запирали двери в спортзал, ведущие из раздевалок, с одного торца — из женской, с другого — из мужской. Но в спортзал можно было спуститься с галереи третьего этажа по тренажеру, прикрученному к стене и открыть замки изнутри, так как они были накладные. Павел и спустился. Тренировался со вкусом, с удовольствием, мыщцы после летнего активного отдыха быстро привыкали к нагрузке. Пока тренировался, попытался прокрутить в памяти всякие случаи из последних лет своей жизни, где и когда он мог наступить на мину замедленного действия? На ум ничего путного не лезло, мысли упорно возвращались к недолгому периоду занятий бизнесом, а точнее, книжной торговлей.

В то время, да и сейчас, наверное, книжная торговля была делом не менее опасным, чем торговля наркотиками или оружием. Одного парня, не хилого книжного торговца, придушили собственным шарфиком в подъезде родного дома. Взял, понимаешь, товар на реализацию, и задержал денежные расчеты… Дело житейское…

Однако у Павла в прошлом все было чисто, он сумел вовремя соскочить, без особых потерь и никому не остался должен. А вот Алексею пришлось продать квартиру, чтобы рассчитаться с долгами. Хорошо, у его тещи была двухкомнатная квартира, так что не пришлось ему бомжевать с женой и двумя малолетними детьми. Как ни крути, ну некому было Павла убивать!

Абонементы были еще не все раскуплены, так что народ разошелся уже к восьми часам. Павел прохлорировал воду, потом еще с часок постучал по боксерскому мешку, после чего забрался под душ. Долго вертелся под тугими горячими струями и от этого, как ни странно, заноза из головы выскочила. После душа он пошел в слесарку, сел за стол и часа три писал не разгибаясь. На часах было двенадцать часов, то бишь полночь, когда он заполз под верхний мат кипы гимнастических матов в спортзале, расслабился, дожидаясь прихода сна. Мышцы приятно ныли.

Все началось как в дешевом бульварном детективе начала века, когда Конан Дойла и Агату Кристи читала в основном элита, а для широкой публики существовал Нат Пинкертон. У которого как раз все злодейства совершались именно в полночь. Павел уже засыпал, когда какая-то тревожная нота, а может звук на пределе слышимости, заставили его вздрогнуть и открыть глаза. Навыки, приобретенные и закрепленные в долгих скитаниях по тайге, включились мгновенно. Он лежал, не шевелясь, чутко прислушиваясь. За дверью, ведущей в мужскую раздевалку, послышались тихие шаги, потом чуть слышно скрипнула дверь душевой.

Павел бесшумно вылез из-под мата, сунул ноги в тапочки, пробежал до двери, но открывать ее не стал, а по тренажеру взобрался на галерею третьего этажа. Отсюда двери вели на лестницу и в ванный зал, на галерею, обычно они не запирались. Он замер прижавшись к стене и чутко прислушиваясь. С другой стороны спортзала, со стороны мужской раздевалки, кто-то поднимался по лестнице на третий этаж, явно стараясь не шуметь, но получалось у него плохо, в жизни не скрадывал чуткого зверя. Шарканье жестких подошв ботинок разносилось по всему спортзалу. Павел присел, спрятавшись за ограждением, и принялся смотреть в щель между фанерными щитами. В неясном полумраке, чуть разгоняемом светом уличных фонарей, его нипочем не разглядишь. На противоположной галерее замаячила темная фигура. Человек с минуту стоял неподвижно, потом отступил за простенок, по лестнице пошаркали торопливые шаги. Павел терпеливо ждал. Что-то это все должно означать? С его стороны зашаркали по лестнице шаги, и он напрягся, готовясь шмыгнуть по галерее дальше, в ванный зал. А там можно легко перескочить на вторую площадку лестницы, ведущей на вышку для прыжков. Мало кто знает о существовании люка в углу, под тренерской трибуной, ведущего в машинное отделение. У Павла и мысли не возникло, рявкнуть басом, чтобы пугнуть ночных посетителей. Обычно тренеры, когда наведывались с девками по ночам в бассейн оттянуться от дневных тренерских трудов, громко перекликались, хлопали дверями. Как они проникали в здание, для Павла было неразрешимой загадкой. Чтобы иметь поменьше неприятностей от директора, и не вывозить дерьмо тележками, он сам никогда их не впускал, делал вид, будто дрыхнет без задних ног и никаких стуков в дверь услышать неспособен по причине крепкого, здорового сна. О крепости его сна среди тренеров ходили легенды, они искренне верили, что он не слышит их стуки. Слава Богу, они завучу не показывали свой путь проникновения, не любили его тренеры почему-то. Нынешние ночные тихушники, надо сказать, тоже ловко пролезли в здание, нигде не нашумев. Эти ночные гости явно искали Павла, представления не имея, где он может спать.

Шаги на лестнице замерли этажом ниже, чуть слышно стукнула дверь раздевалки. На противоположной галерее вновь замаячила темная фигура. Но теперь она не замерла, человек быстро перелез через ограждение, повис на руках и спрыгнул в спортзал. Щелкнул замок, дверь в раздевалку распахнулась, оттуда выскочил второй, и они вместе кинулись к кипе матов. Павел сообразил, что посетителей всего трое; двое сторожили двери раздевалок, когда третий спускался в спортзал. Они постояли возле матов, один проговорил отчетливо в тишине:

— Нету его тут… Где он может спать?…

Они не спеша направились к двери со стороны Павла, повозились с замком, дверь со скрипом отворилась, третий шагнул в спортзал. Они нерешительно топтались прямо под Павлом, наконец, один сказал:

— Может, он к бабе закатился?

— Да нет у него бабы… Мы ж долго его пасли…

— А вчера он куда ходил? Надо было проследить. Колян таких ляпов не прощает, — внизу замолкли, потом послышался уверенный голос: — Здесь он. Спрятался и спит где-то… Вы, придурки, его спугнули. Теперь он осторожничать будет. Колян сказал, чтобы все выглядело, как несчастный случай; влить водяры и в бассейн… Так что, вы его сильно не фуярьте…

Павел бесшумно пробежал по галерее, перелез через ограждение, примерился и легко перескочил на площадку лестницы, ведущей на вышку для прыжков, соскользнул вниз, нырнул в угол, под трибуну, поднял крышку люка, ссыпался вниз по винтовой лестнице и нырнул под ванну бассейна. Пространство примерно в метр высотой было загромождено корпусами задвижек, кожухами каких-то агрегатов, неизвестно для чего служивших когда-то, старыми насосами. Чтобы найти человека в этих железных джунглях нужно не меньше роты и пару собак.

Все было предельно ясно, и не было никакого смысла следить за ночными гостями. Вот только не было у Павла смертельного врага по имени Николай. Хоть тресни — не было! Друзей и просто знакомых Николаев — завались. Николаев по России давно уже больше, чем Иванов. Это раньше Иван — было самым распространенным именем.

Примерно через полчаса по обеим сторонам ванны протопали бегущие шаги; его продолжали искать. Он подумал, что вряд ли гости нашли его одежду. С самого начала он приучился прятать ее в узенькую ячейку ряда шкафчиков, стоящих за ванной. Кое-какие ячейки там запирались, кое-какие — нет, в них висела рабочая одежда других слесарей и механика. Еще в первые дни работы Павла в бассейне к порядку его приучила одна из девок, пришедшая ночью с тренерами, она попросту свистнула его часы, по неосторожности оставленные на виду. Так что, местный контингент требовал постоянного внимания и осторожности, а то придется еще после дежурства идти домой без последних штанов.

Ночь тянулась, как болезненный бред; его хотят убить! Дико и невозможно, но придется поверить. Теперь уж сомнений не оставалось, все покушения были действительно покушениями. Еще пару раз простучали шаги мимо ванны. На второй раз кто-то наклонился и долго светил под ванну фонарем. Рядом с ним остановились двое других, один сказал;

— Навряд ли он там… Надо было пасти его. Наверняка к бабе ушел, а мы тут шаримся всю ночь…

— Да нет у него никакой бабы! Неужели бы не засекли?..

Вдруг в мозгу Павла всплыла спасительная мысль: его с кем-то спутали! Надо вылезти и объяснить, что, мол, ошибочка вышла, и он вообще ни при чем, а даже наоборот, совершенно посторонний мирный обыватель… Он уже начал пробираться к краю ванны, но тут же замер на месте. А если они и разбираться не станут? Сразу накинутся, треснут железякой по голове — и в ванну… Хотя, тут можно и поглядеть, кто кого… Если это обычная тупая «братва», привыкшая трясти забитых и зашуганных рыночных торговцев, то, пожалуй, он смог бы с ними и справиться. Благо, силы не убавилось, а прежняя выучка никуда не делась. Тем более что он давно уже переступил психологический барьер — ему приходилось убивать…

Однако он медлил. Ну, выскочит чертом из-под ванны, начнет их метелить, даст Бог и скрутит кого из них, посадит голой задницей на горячую трубу. А если они ничего не знают? Если даже не знают, кто их нанял? И этот неведомый Колян совершенно посторонний тип, подрядившийся за гроши мочкануть лоха? Да банда просто насторожится, и попытается подловить его каким-нибудь более изощренным способом, и в другом, менее удобном для него месте, нежели бассейн. Слава Богу, что он свято чтил заветы дяди Гоши, и даже его близкие друзья не знали о его способностях голыми руками бить насмерть. Разве что университетский тренер по самбо кое о чем догадывался, потому как его, мастера спорта, Павел частенько валял по ковру время от времени прорывающимися приемами былых энкаведешников. Так что, не стоит злоумышленников раньше времени разубеждать, что они имеют дело далеко не с лохом.

Часов в шесть он с бесконечными предосторожностями вылез из-под ванны, долго прислушивался и вглядывался в полумрак машинного отделения. Подумал, что на следующее дежурство надо будет оставить одну лампочку на двадцать пять ватт. Он человек привычный, в полумраке свободно может ориентироваться, а посторонним трудненько будет лазить среди переплетений труб с фонариками. Пусть себе шишек хотя бы наставят, злорадно подумал он. Павел молниеносным броском взлетел по лестнице к люку, медленно-медленно приподнял крышку, оглядел ванный зал. В голубом сиянии отсвечивающей воды на фоне белых стен можно было легко разглядеть темную человеческую тень. В зале никого не было. Хотя, кто-то мог притаиться и на тренерской трибуне, прямо над головой Павла. Но тут уж приходилось рисковать, хоть и не слишком. Трибуна высокая, если кто прыгнет прямо с нее, легко можно уклониться, и тут же вмазать со всем усердием, а там и в ванну спровадить. Не взыщите, господа мочилы, таковы уж издержки вашей профессии. Загнанный кролик тоже может достать из кармана кастет и врезать по зубам охотничку. Впрочем, насчет кролика, может и преувеличение, но в Курае Павел сам видел, как вынутый из петли полузадушенный заяц чуть не отхватил зубами два пальца брату, а потом так рванул задними лапами, что чуть кишки не выпустил незадачливому охотничку, ватник располосовал знатно. Мать зашивать не стала, сразу выбросила. Павел вылез из-под трибуны, сторожко косясь наверх, быстрым, бесшумным броском достиг дверей в душевые. Идти через душевые, было опаснее всего, там могла скрываться целая банда за перегородками душевых кабинок. И он взобрался на галерею прежним путем. Прокрался до лестницы. В спортзале никого не было. Долго, бесшумно, прислушиваясь на каждом шагу, спускался по лестнице.

Он был уже внизу, когда в дверь забарабанили пришедшие на первую утреннюю тренировку спортсмены. С облегченным вздохом впустив ребят, он пошел осматривать помещения. Надо было все же выяснить, как пролезли в здание ночные посетители. Из всех помещений на первом этаже запирались только кабинет директора и медпункт. Кабинет директора исключался, потому как на его окне стояла решетка. Медпункт Павел легко открывал ножом, так как замок был защелкивающийся. Он там иногда ночевал на кушетке. Открыв с помощью ножа медпункт, он осмотрел форточку. Форточка была закрыта. Закрывалась она на примитивный запор, но снаружи нипочем не откроешь. Ни в одной подсобке двери не были взломаны, все были аккуратно прикрыты, и даже дверь служебного входа так и стояла заложенная на засов. Так что, создавалось впечатление, будто злоумышленники улетели через вентиляцию. А вот как попали в здание?.. Был еще склад внизу. Дверь его выходила на опоясывающую машинное отделение галерею. Там хранилось всевозможное барахло, в основном туристское; не раз использовавшиеся спальные мешки, многие прожжены и неаккуратно залатаны, вылинявшие палатки, лыжи и лыжные ботинки. Склад запирался на внутренний замок, и единственный ключ был у старшего тренера. С улицы, на высоте метра в три, имелась отдушина, но она была забрана решеткой, сваренной из толстенного арматурного прута.

— Черт, как же они залезли? — пробормотал Павел, дергая дверь склада.

Когда Павел шел с дежурства через сквер, он все больше укреплялся в мысли, что надо идти в милицию. И хоть после бессонной ночи основательно болела голова, и резало глаза, он направился в районный отдел.

Долго пришлось ждать, пока дежурный наговорится по телефону. Наконец он отложил трубку и вопросительно уставился на Павла. В райотделе Павел не бывал с самого начала перестройки и сразу обратил внимание на черты нового времени; дежурный сидел в отдалении от стекла, а в стекле отсутствовало привычное окошко, был приделан микрофон. Хоть стекло и не было пуленепробиваемым. А еще с внутренней стороны окон появились грубо сделанные и грубо приваренные к штырям, вбитым в стену, стальные ставни с бойницами. Как писатель, работающий в приключенческоавнтюрном жанре, Павел тут же профессиональным оком оценил бюрократический формализм и глупость этих ставень. Был бы он бандитом или террористом, и планировал бы захват этого отделения, то не стал бы ломиться через главный вход. Окно вестибюля выходило в заросший кленами укромный закоулок, ставень на нем, естественно, не было. Достаточно поставить к нему одного стрелка и все, находящиеся в дежурной части, особенно при закрытых ставнях, окажутся в мышеловке. Под прикрытием стрелка штурмовая группа преспокойно и без потерь может ворваться в дежурную часть.

Наклонившись к микрофону, Павел заговорил:

— Видите ли, какое дело… Меня несколько раз пытались убить. К кому мне обратиться?

Дежурный долго глядел на него, потом резко вскочил, подбежал к железной двери, тоже появившейся в последнее время на месте хлипкой фанерной, щелкнул замок или задвижка, дежурный высунулся из-за двери, сказал:

— А ну-ка дыхни…

Павел набрал побольше воздуху в легкие и дыхнул на старлея. Тот старательно принюхался, без дураков выполняя свой служебный долг. Потом захлопнул дверь, вернулся к столу, поднял телефонную трубку, еще помедлил, видимо колеблясь, кому, все же, подложить свинью, наконец, выбрал жертву и решительно нажал на кнопку, или перекинул тумблер, Павлу видно не было, как там у него устроен селектор. Скороговоркой что-то пробормотал в микрофон, выслушал ответ, хмуро бросил, снова высунувшись из двери:

— Иди на второй этаж, двадцать седьмой кабинет.

Павел поднялся по грязной лестнице с выщербленными ступенями, будто по ней следователи не раз таскали тяжеленные сейфы в виде вещьдоков, прошел по узкому, мрачному, обшарпанному коридору, нашел облезлую дверь с числом двадцать семь, постучал. Из-за двери донесся недовольный скрипучий голос:

— Пройдите!..

Он вошел, подумал отстранено, что, видимо, из-за такой вот обстановки постоянно циркулируют слухи, будто «менты» подозреваемых или просто задержанных бьют на допросах, а иногда и вовсе убивают. Ну почему все отделения милиции выглядят, как близнецы из одной семейки алкашей и наркоманов?! Везде обшарпанные коридоры, облезлые двери, со следами неоднократных взломов замков, будто обитатели кабинетов не реже одного раза в неделю ключи теряют, выщербленный грязный пол, да еще застеленный каким-то невообразимым линолеумом, будто специально подобранного защитного цвета. Расстели его на гнилом болоте и не определишь, где кончается болото и начинается половое покрытие.

За столом сидел молоденький лейтенант. Неприветливо глядя на Павла, спросил раздраженно:

— Это тебя пытались убить?

— Меня… — проговорил Павел, подходя к столу.

Лейтенант не озаботился, следуя заветам капитана Жеглова, убрать бумаги в стол, или хотя бы перевернуть текстом вниз. Видимо ни один преступник гроша ломаного не дал бы за всю груду.

— Что-то незаметно, что тебя пытались убить… — проворчал лейтенант, мотнул головой в сторону подозрительного стула: — Садись, рассказывай…

Стул был подозрителен в том смысле, что запросто мог развалиться под Павлом. Осторожно опустившись на жалобно заскрипевший предмет мебели муниципальной собственности, Павле принялся сбивчиво рассказывать. Лейтенант перебирал бумаги, раскладывая их по нескольким стопкам. Когда Павел умолк, он еще долго сортировал листки серой бумаги. Некоторые из них были исписаны корявым почерком, другие щеголяли ровной машинописью. Наконец лейтенант спросил:

— Так значит, ты не знаешь, кто и за что пытался тебя убить?

— В том то и дело… — расстроено обронил Павел.

— А нам, откуда знать? — раздраженно проговорил лейтенант. — Может, тебе все это приснилось? Может, мнительность? У нас тут по сотне в день приходят, и все жалуются, что их хотят убить. Один задолбал весь отдел: какие-то инопланетяне у него каждую ночь стены сверлят, потом психотронный газ пускают, а по воскресеньям еще и психотронными лучами облучают. И ведь в дурдом не забирают! Говорят — нормальный…

— Но мне же не почудилось! И с бритвой нападали. Три раза за неделю машинами задавить пытались. А сегодня на дежурстве всю ночь по бассейну искали…

— И не нашли? — с непонятным выражением спросил лейтенант.

— Их всего трое было. А чтобы в бассейне человека поймать, нужно не меньше взвода…

— Вот видишь…

— Ну что мне делать?!

— По ночам не шляться. А на дежурстве все двери и окна покрепче запирать.

Павел вдруг озлился:

— Товарищ лейтенант, а почему это вы со мной на «ты» разговариваете? Я ведь вам не тыкаю, хотя раза в два старше вас… Что, по моей седине не видно?..

Седина основательно побила волосы Павла еще после того случай, в тайге. И то сказать, не супермен, чай, а в переделке побывал такой, что не всякий спецназовец живым выпутается. А в последние годы только добавлялось белизны. Впрочем, молоденькие поэтессы находили это пикантным; седая шевелюра к молодому и свежему лицу.

Лейтенант нисколько не смутился, но и приветливости в голосе не добавилось:

— А что я сделаю? Охрану вам приставлю? Да у меня каждую ночь по паре неопознанных трупов!

— Ну, так поглядите на меня! Хоть один труп потом опознаете…

Лейтенант отложил бумажку, облокотился о стол, подперев щеку ладонью, долго глядел на Павла, наконец, спросил:

— И у вас никаких соображений? Никому на мозоль не наступали? Ничью жену не трахали?

— Да в том-то и дело!..

— Знаете, тут все может быть очень просто: бригадиры новичков крестят.

— Это как?! — опешил Павел.

— Ну, когда в группировку новичка принимают, приказывают кого-нибудь замочить… Может, у них принципы взыграли? Вы ж от них столько раз увернулись…

— Ну, сделайте что-нибудь!..

— Охрану вам приставить? Взвод автоматчиков?.. — ласково спросил лейтенант. — Так ведь нету у меня взвода. Разве что самому вас сторожить? А кто за меня мою работу делать будет?..

— Неопознанные трупы считать… — сочувственно покачал головой Павел.

Павел смотрел на лейтенанта, тоскливо ощущая, как медленно накатывает безысходность. Лейтенант молча, но уже с сочувствием смотрел на него. В конце концов, сказал, доставая из стола несколько листов серой бумаги:

— Вы вот что, все опишите, как было. Не забудьте имя, отчество, фамилию, год рождения, паспортные данные, адрес, — он тяжко вздохнул, добавил уныло: — В случае угрозы убийством, заявление от вас я принять обязан…

Павел взял бумагу, вздохнул, пристроил на краешке стола и принялся писать. Незаметно увлекся, скупой текст заявления расцветил яркими образами, оживил метафорами, добавил кое-что еще из художественного арсенала литератора. Лейтенант продолжал возню с бумагами и, похоже, это у него было на весь день. Некоторые он внимательно прочитывал, некоторое время размышлял, аккуратно комкал и отправлял в корзину, другие прочитывал по два раза, размышлял еще дольше и укладывал в папки. Когда Павел закончил, лейтенант внимательно прочел листы, сказал:

— Здорово пишете. Прямо, детективный рассказ получился… На слесаря не похоже…

— Я ж университет заканчивал… — пробормотал Павел, и почему-то смутился.

— А чего по специальности не работаете?

— Так вышло… — Павел пожал плечами, нехотя обронил: — Мозговая травма. Преподавать не могу, тем более в пэтэу или в школе.

— Ах, мозгова-ая… — понимающе протянул лейтенант.

— Да не псих я, проверьте. В дурдоме не лежал… — и тут же подумал, что вполне возможно, и приступы беспричинной тоски, и депрессии, мучающие его с восемьдесят восьмого года, как раз и являются следствием его травмы. А может, и писательский дар, неожиданно свалившийся на него, тоже из-за травмы? Как раз в восемьдесят восьмом году у него сам собой получился яркий, великолепный, эмоциональный рассказ…

— Ну ладно, ладно… Вы поосторожнее, и если что — звоните. Сами ничего не предпринимайте. Если они вас пасут, наверняка видели, как вы в милицию пошли, может, отстанут…

Выйдя из милиции, он медленно побрел к автобусной остановке. Собственно говоря, а чего это он расписался в собственном бессилии? Тоже мне, нашли быка на бойне… Для начала надо обмозговать все это дело и вычислить, кому все же он мог любимую мозоль оттоптать? А ну как, и правда, ниточка тянется к тому, давнему делу? Что там могло быть такого, что возымело продолжение? Тех ребят он до того не видел. Просто, показались подозрительными, он и пошел по их следу. Им тоже показалось подозрительным, что по их следу кто-то идет, вот и подстерегли. Стоп! А как они могли узнать, что по их следу кто-то идет? В тех местах равнинная черная тайга, никак, ни с дерева, ни со склона далеко не глянешь, по причине отсутствия всяких склонов и долин. Выходило, что именно его они и ждали. Как ему тогда это в голову не пришло! Хотя, что могло прийти в голову, второй раз основательно ушибленную? Он следователю не смог даже место показать, где остались трупы. Поначалу месяца два валялся с амнезией, а потом поисковую группу проводить не смог, по причине того, что чуть ли не год ходить не мог. Трупы так и не нашли. Да в тайге труп за год без следа исчезает. До осени всякое зубастое население поработает, а зимой под снегом мыши и косточки источат. Только и осталось улик, что три дырки от автоматных пуль в теле Павла, и те сквозные, да шесть крупных алмазов, которые он сдал по акту следователю. Следователь под конец пришел к убеждению, что трупы наличествовали только в воображении Павла. Зато долго и въедливо выспрашивал про алмазы. Говорил, что таких алмазов ни в одном месторождении нет. Их сразу отправили на экспертизу, чтобы выяснить, откуда украдены, но оказалось, что по составу они не соответствуют ни одному известному месторождению. А Павел хорошо помнил… Вернее, вспомнил после амнезии, как тяжелая пуля системы Бреннеке опрокинула в траву того, с автоматом, и хруст височной кости губастого парня под краем жесткой подошвы кирзача, и хряский удар стволом ружья тому, мордастому, чем-то похожему на двухпудовую гирю, в основание черепа, и фонтан крови из-под клыков Вагая, рванувшего упавшего за глотку… Тот, четвертый, мосластый и кряжистый мужичина, не мог спохватиться через столько лет, ему и тогда незачем было тащить полуживого Павла по тайге.

А вдруг теперь обстоятельства изменились? Тогда Павел ему нужен был живым, а теперь, соответственно, наоборот, мертвым? Черт! Тут уж вообще не за что зацепиться. Придется ждать нового выпада неведомых противников. И смотреть по сторонам в оба, чтобы не подставиться под удар.

Дома он вяло позавтракал. Анна Сергеевна спросила участливо:

— Чего это ты? Будто с лица спал…

— Да пришлось поработать всю ночь, — устало обронил он. — Пойду, вздремну…

В своей комнате он немного посидел на кровати. Однако чувствовал, что взвинченные нервы не позволят уснуть. Поднявшись, он вытащил из шифоньера свой сундучок, собрал ружье, прислонил к стене. Перебрал боеприпасы — не густо. Полбанки дымного пороха, пуль нет, картечи тоже. Только в мешочке килограмма три мелкой дроби. Ничего! Выгреб десятка три латунных гильз, быстро снарядил капсюлями, отмерил пороху, запыжевал. Сходил на кухню, принес несколько полиэтиленовых мешочков, нарезал их аккуратными квадратиками и принялся отмерять меркой дробь. Заряды заворачивал в полиэтилен, затягивал суровой дратвой. Когда закончил, вложил патроны в патронташ, полюбовался. От такого подарочка и десять хирургов не заштопают. Говорят, такую штучку, и бронежилет не держит. Поставив ружье у изголовья кровати, достал со дна сундучка свой охотничий нож. Ножны из толстой кожи с массивными медными заклепками хранили память долгих таежных путешествий. Медленно вытянул клинок из ножен. Ухватистая рукоятка из оленьего рога будто прилипла к ладони. Лезвие, кованное безвестным умельцем лет сто, а может и двести, назад, тускло блеснуло в лучике солнца, пробившимся сквозь занавеску. В своих походах, перед выходом к жилью, Павел этим ножом легко сбривал отросшую бороду. Нож ему подарил в Саянах древний старик-пасечник, когда они вчетвером вышли к его пасеке после знаменитого кораблекрушения. Тогда они путешествовали вчетвером на катере, и угораздило их налететь на топляк. Катер, естественно, со всем добром затонул, а им пришлось выбираться из тайги на своих двоих. Хорошо хоть осторожный, много повидавший Батышев, не разрешал никому даже штормовку снять, хоть и стояла жара, и жутко хотелось всем позагорать на ходу. Батышев просил не распространяться в подробностях об этой экспедиции, но болтун и хохмач Олег раззвонил по всему университету, и с тех пор Батышева иначе как Робинзон Крузо никто не называл. Коллеги ровесники — в глаза, студенты — за глаза.

На пасеке они отдыхали целый день. Старик кормил их медом, поил душистой медовухой и все удивлялся, как это они без всякой еды столько дней идут по тайге и даже не похудели. Чем-то ему приглянулся Павел, и он достал этот нож со дна старинного, окованного медными полосами, сундука. Рассказал, что его отец привез с японской войны самурайский меч, добытый в бою. Из его лезвия деревенский кузнец и сделал четыре охотничьих ножа. Поскольку у него, пасечника, близких родственников нет, то пусть хорошей вещью владеет хороший человек Павел. Нож был замечательный, он почти не тупился, почти не ржавел. Павел сделал анализ металла на кафедре химии, оказалось — обычная сталь, но с жутким количеством самых невероятных примесей. Что свидетельствовало о большой ценности самурайского меча. Странно, что ни один офицер не заинтересовался трофеем, и не купил его у солдата. Впрочем, может, солдат посчитал дороже денег, иметь в тайге надежное оружие.

Подкинув нож, Павел ловко поймал его за рукоятку, сказал угрожающе:

— Ну, мы еще поглядим… Залить водяры — и в бассейн… Вашу мать… Спасение утопающих, дело рук самих утопающих… Вот и будем спасаться, как можем. Добавим тебе, лейтенант, неопознанных жмуриков. Сам напросился…

 

Глава 4

Грузите апельсины бочками

Проснувшись после полудня, Павел послонялся по двору, вяло размышляя о проклятой загадке. Потом пообедал. После чего жизнь показалась не такой мрачной и унылой, как вчера. Хоть обед и состоял из опостылевшей картошки с подсолнечным маслом и соленых огурцов. Грибы следовало поберечь на зиму, неизвестно как себя поведет начальство, озабоченное в основном не благополучием подвластного населения, а своим личным благополучием: вдруг да вообще перестанет зарплату платить? Он прошел в свою комнату, сел за стол, придвинул к себе общую тетрадь, новую, пахнущую клеем и свежей ледериновой обложкой. Задумчиво раскрыл на первой странице, помедлил, и вывел крупными буквами — «Оползень». Посидел еще немножко, подумал, и чуть ниже написал: — «роман». Перевернул страничку и сверху озаглавил: — "План композиции". Он никогда не начинал писать вещь, пока не сложится в уме полностью сюжет, не выкристаллизуется композиция, и в этой пустой клетке, или, скорее, старинной этажерке, не начнут появляться, пусть в виде призрачных картинок, эпизоды будущей вещи.

Его давно мучила проклятая тема: кто они? Нынешнее поколение сорокалетних… Кто он, Павел? Что он значит в этой жизни? Или, правда, что он всего лишь мусор? Подсеки его какой подонок на дороге, никто и не заметит… Как-то все мгновенно переменилось; люди, которых он знал с детства, вдруг стали какими-то чужими, злобными, агрессивными, способными на поступки, которых раньше от них и ожидать показалось бы безумием. Другие опустились, замкнулись сами на себя, и даже глаза их как бы перевернулись и теперь смотрят вовнутрь, смотрят внутрь себя и ничего там не видят — только мрак, или зловонный туман, как над гнилым болотом, источающий ядовитые миазмы отчаяния.

В своих странствиях по тайге Павел часто встречал старые оползни. Оползень имелся даже неподалеку от его родного Урмана. В Урмане всю жизнь прожили дед с бабкой Лоскутовы. Так что, отец Павла, постранствовав по Сибири, просто вернулся в родной дом. Из Сыпчугура они уехали, когда Павел окончил четвертый класс. Так что в Урмане он пошел в пятый. Дед с бабкой жили в крошечном домике на окраине, в котором имелась только одна комната три на четыре метра, да кухонька. Месяца три они жили ввосьмером в этой комнатушке, потом матери дали квартиру в новом четырехэтажном доме, единственном на весь Урман. Старики поселились в Урмане сразу после гражданской войны и устроились на работу «шкрабами», школьными работниками. Потому как в стране бушевала лютая борьба с неграмотностью, а большая часть грамотных людей сбежала из России, так как была не только грамотной, но и умной. Дальновидно рассудив, что новая власть обязательно за свои неудачи будет искать козлов отпущения. Так и получилось, кто не сбежал в гражданскую, тех забили в тридцать седьмом и последующих, когда они уже окончательно извели безграмотность.

Оползень образовался на высоком береговом откосе, поросшем деревьями, в основном не старыми. Там росло только одно старое дерево — великанский кедр четырехсотлетнего возраста. Почему-то когда склон сполз, и все деревья причудливо наклонились в разные стороны, один кедр остался стоять гордо выпрямившись. Вот под этим-то кедром и умер дед Павла аккурат в восемьдесят восьмом, в конце лета, когда Павел в любовном угаре из последних сил цеплялся за юбку равнодушно уходящей от него Риты. Он тогда еле-еле нашел в себе силы, чтобы съездить на похороны, и, как мать ни уговаривала погостить, через два дня уехал. Дед Павла до самой смерти не терял ясность мыслей, но вот почему-то ушел утречком из дому, каким-то образом прохромал четыре километра, уселся под кедром, прислонившись спиной к стволу, да так и умер сидя, глядя на восток, будто мечтая увидеть еще один восход солнца.

Вот так стоит себе лес на склоне, растет помаленьку, подчиняясь извечным законам жизни, и вдруг приходит время, когда сама земля начинает шевелиться, неудержимо сползая вниз. Деревья, не падая, ползут тоже, наклоняются… Потом почва вновь цепляется за материк, замирает. Жизнь продолжается. Но после раздрая и нестабильности деревья оказываются торчащими во все стороны, под разными углами. Но жизнь берет свое, жить надо дальше, и деревья вновь начинают расти, тянуться к солнцу, но вырастают причудливо искривленными. Они не хотели, противно природе своей, извиваться — сама земля их заставила, чтобы выжить, искривиться, а потом вновь тянуться к солнцу.

Павел жил, как все. Родился, мать с бабкой тайно окрестили, пошел в школу, вступил в пионеры, потом в партию, но вдруг почва сдвинулась под ногами и поползла куда-то вниз… Когда умер Брежнев, Павел уже заканчивал аспирантуру. Всех работников и учащихся собрали в лекционном зале, где имелось несколько телевизоров, чтобы присутствовать на похоронах последнего Генсека. Тогда еще никто не знал, что он последний. Следующий станет уже Первым Президентом. Двое, мелькнувшие в промежутке, не в счет, их уже никто не помнит. Всех преподавателей и студентов представители парткома старательно проинструктировали, что когда заиграет траурная музыка, всем надлежит непременно встать и почтить ушедшего от нас навеки любимого… и так далее. Когда заиграла траурная музыка, никто из преподавателей и студентов даже не озаботился выполнить инструктаж. Сидели, стеснительно переглядываясь. Видимо было неудобно перед самими собой, так вот, при всех, публично, встать и почтительно проводить в последний путь человека, над которым потешались последние десять лет, и столько анекдотов было рассказано в курилках и на кухнях. И вот тут Павел ощутил, каким-то седьмым, а может десятым чувством, что скоро все поползет. Наверное, так кошки и собаки чувствуют приближение землетрясения, всей шкурой, всем нутром… Из врожденной вредности, а может из подсознательного желания дать полнее почувствовать всем присутствующим мелочную подлость советской интеллигенции, или, точнее, тем, кто привык считать себя интеллигентом, Павел поднялся и встал по стойке смирно, закаменев лицом и не отрывая взгляда от экрана телевизора. Честно говоря, единственным интеллигентом, с кем он был знаком, был профессор Батышев, да еще безвестный егерь с высшим образованием из далекого алтайского заповедника. Батышев никогда не рассказывал анекдотов про Брежнева, хоть и любил удивить в узком кругу виртуозным владением жанром "малой формы". Про Брежнева лишь пару раз высказался в том смысле, что, мол, взрослый, пожилой человек, а ведет себя… Главное, как он может без смеха воспринимать такой поток глупейшей лести в свой адрес?.. При виде того, как Павел встал, весь зал зашевелился, и через минуту застыл ровными рядами, усиленно делая хорошую мину при плохой игре.

А Павел тоскливо смотрел на экран и думал: — "Господи, неужели этого несчастного старика нельзя было хотя бы схоронить по-человечески?" Гроб с телом Генсека в могилу почему-то должны были опускать всего двое парней в бушлатах. Тот, который стоял с изголовья, взял в руки веревку, склонился… Камера смотрела прямо в его могучий зад, напрягшийся, туго обтянувшийся штанами. Траурная музыка взвивалась до предела безысходной тоски, а Павел с непонятной злостью думал, что вся героика социалистического строительства закончилась этой могучей задницей, глядящей прямо в камеру. А может, всего лишь оператор, расплачиваясь за годы молчания и лжи, вдруг нежданно-негаданно получил возможность вынуть фигу из кармана.

Когда могилу закапывали, Павел думал о том, что рухнуло последнее прямое, хоть и трухлявое дерево коммунистической эпохи. Осталась только мелкая, кривая поросль, выросшая во лжи, приспосабливающаяся к медленно сползающей в тартарары почве. Это дерево теперь долго будет гнить. А на могиле несчастного старика, и правда, поверившего в свою гениальность, будут плясать, бесноваться и гадить те, кто пел ему дифирамбы при жизни.

Он до самой ночи строчил фразу за фразой, описывая свою жизнь на зыбком склоне; была тоска по несбывшимся надеждам, была злость, на то, что никому не нужны были его энергия и интеллект. Одно слово — оползень… Все ползет вокруг, сама Мать-Земля, и не за что зацепиться… Далеко за полночь он заставил себя оторваться от работы и лечь спать.

На утро Павел опять долго слонялся по двору. Мозг, истощенный вчерашней запойной работой, выражал полнейшее нежелание приступить к работе, и на попытки Павла направиться к столу, отзывался легкой мозговой тошнотой. Павел попытался размышлять на животрепещущую тему; кто ж его пытается отправить в верхний мир раньше времени? Но в голову не приходило ни единой, даже самой завалященькой мыслишки. А потому он пошел в сарай, пошарил среди всякого хлама в углу, нашел старый ржавый напильник без рукоятки, короткий ломик, топор, и со всеми этими железяками вышел во двор. Роль одного из столбов забора исполнял толстенный пень от тополя, метра два высотой и метра полтора в диаметре. Когда-то тут рос гигантский тополь, но он стал слишком сильно притенять огороды, и жильцы барака, устроив воскресник, срубили его и поделили на дрова.

Павел отмерил от пня десяток шагов, подкинул на руке топор, прищурился и размашисто метнул его в пень. Главное, руку выбросить на всю длину, как его учил когда-то дядя Гоша. Топор с хряском вонзился точно в намеченное взглядом место. Чтобы не промахнуться, в момент броска надо неотрывно фиксировать взглядом мишень. Павел подкинул на руке ломик, примерился, отступил на пару шагов, отметил взглядом узловатый наплыв. Ломик вонзился в самую середину наплыва. Напильник своим хвостовиком врезался в дерево в двух сантиметрах от ломика. Навыки, приобретенные в далекой юности, и регулярно подновляемые, держались крепко.

В Урмане жить было скучно, а потому большая часть населения в свободное время беспробудно пьянствовала, а меньшая — занималась спортом. Сам Павел занимался аж по трем направлениям: бокс, борьба и тяжелая атлетика. Проводил в спортзале все вечера, включая и воскресные. По всем трем видам в год бывало лишь по два соревнования: первенство города и первенство железной дороги, проводившееся обычно в Новосибирске. Правда, по тяжелой атлетике проводить первенство города было несколько затруднительно; считая Павла, тяжелоатлетов было всего четверо и один культурист, который из принципа наотрез отказывался поднимать штангу в классическом стиле — рывок, толчок.

На первенствах города по боксу и борьбе в последние два года жизни в Урмане у Павла соперников не было, другие спортсмены мелковаты были, а те, которые были большими, считали, что достаточно силы, и технике уделяли мало внимания. А вот на первенствах железной дороги ушлые городские пацаны ловко стучали ему по челюсти и валяли по ковру. Однако ни в боксе нокаутом, ни в борьбе чистой победой одолеть его так никто и не смог.

Дядя Гоша, здоровенный мужичина, лет эдак шестидесяти, регулярно, строго через день, гремел штангой в крошечном зальчике, куда еле-еле поместилось две штанги. Он уже много лет поднимал в сумме двоеборья повыше первого разряда и пониже кандидата в мастера. Иногда шутейно сожалел, плохо, мол, что жим убрали, когда был жим, дядя Гоша по сумме троеборья кандидатом в мастера был. Рвал он еле-еле сотню, зато толкал далеко за сто шестьдесят. Павел представлял, сколько он мог бы выжать… Наверное, он мог бы поднимать и больше, но у него форменным образом было выдрано полбедра. Во времена своей юности он служил в войсках НКВД. Ловил шпионов в прифронтовой полосе, в начале войны шастал за линию фронта с диверсионными заданиями, партизанил, насмерть резался с самураями в дебрях Южных Курил. Уже в самые последние дни войны осколок шального снаряда тяжелой пушки, вроде бы даже от своих прилетевшего, чуть не лишил его ноги. Ему давно было пора отдыхать на пенсии, но он преспокойно командовал линейным отделом железнодорожной милиции. Множество его бывших подчиненных пошли на повышение, заняли немалые должности в крупных городах, на крупных железнодорожных станциях. Может, они-то и способствовали тому, что его каждый год забывали отправить в отставку. Звание у него было всего лишь капитанское, а любимой песенкой, которую он обычно напевал, прохаживаясь по залу между подходами, была: — "Капитан, капитан, никогда ты не будешь майором…"

Как-то, будучи в хорошем настроении, он позвал Павла:

— Пошли, Павлик, повозимся на ковре. Чего-то мне молодость захотелось вспомнить…

— Дядь Гош, ты ж килограмм на тридцать тяжелее меня!

— Не боись. Я в полсилы…

Поборолись по правилам классической, незаметно перешли на вольную, Павел более-менее мог еще противостоять, не теряя достоинства, но тут вдруг дядя Гоша принялся валять его по ковру совершенно невиданными приемами, при этом поучал:

— Приемов нет, Пашка! Лови противника на захват и действуй рычагом. Вот так, гляди, запоминай. Помни, что и забором можно по башке треснуть…

Павел ухватывал его так, что, казалось, не вырваться, а суставчик точно затрещит, однако сам тут же оказывался на ковре.

В конце концов, Павел не выдержал, закричал:

— Ты ж меня приемами боевого Самбо метелишь!..

— Туфта все это, боевое Самбо… Так дрались в НКВД и ГПУ когда еще о боевом Самбо и не слыхивали. Так наши казаки еще самураев метелили под Порт-Артуром…

Павел хмуро проворчал на свою беду:

— Против лома нет приема, окромя другого лома…

— Тащи лом! — весело вскричал дядя Гоша.

— Ага, побежал… Знаем твои подначки…

Дядя Гоша не поленился, притащил лом из кладовки дворника, вручил Павлу, сказал:

— Бей на полном серьезе.

Павел пожал плечами скептически, взял лом, размахнулся, целясь дяде Гоше по плечу, и сам не понял, какая сила вырвала у него из рук тяжеленную железяку.

— Чего ты машешь, как колхозник?! Ломом тоже надо бить умеючи, а не то им же и схлопочешь по голове…

Минут десять Павел подбирал лом и снова и снова бросался на дядю Гошу; бил сверху, бил поперек, даже попытался работать ломом как один из киногероев, перехватив его посередке. Ему так ни разу и не удалось достать дядю Гошу.

Потом они частенько развлекались этой костоломной рукопашной. Дядя Гоша научил его, как защищаться от ножа, от топора, а так же тому, как превратить безобидный предмет в смертоубийственное оружие.

Потом, в дальнейшей жизни, это умение несколько раз спасало Павлу жизнь. Но первый раз он свое умение применил, нарушив главный завет дяди Гоши: не применять боевые приемы, когда нет НАСТОЯЩЕЙ необходимости. В той знаменитой драке в столовой Павел просто вышел из себя. Немножко его оправдывало то, что он дрался против всего призыва «стариков». Вернее, ему показалось, что придется драться со всеми «стариками». Павел пришел с боевой работы как раз к ужину, он просидел за экраном локатора добрых шестнадцать часов, оголодался, как бездомная собака зимой, только примерился вонзить ложку в кашу, а тут пьяный в мат Харрасов ввалился в столовую, и надо же Павлу было подвернуться ему на дороге! Схватив миску, Харрасов нахлобучил ее на голову Павлу. Может быть, Павел и стерпел бы это, но Харрасов, куражась, заорал:

— Ты, сал-лага, почему в столовую в каске пришел!? А ну, марш на плац, будем заниматься строевой…

Павел аккуратно снял миску с головы. Каша была густая, порция тройная, поскольку Павел не завтракал и не обедал, на волосах каши осталось совсем немножко. Хладнокровно примерившись, Павел размахнулся и точнехонько впечатал Харрасовскую морду в кашу. И когда Харрасов, кое-как отлепив миску от физиономии и продрав глаза, изрыгая маты, ринулся в драку, Павел аккуратно вырубил его правым прямым в челюсть, и еще успел добавить своим коронным с левой в печень. Бедняга рухнул на пол так, будто из него позвоночник выдернули. Все остальные «деды», числом в одиннадцать, ринулись на Павла, расшвыривая стулья, опрокидывая столы. Он дрался самозабвенно, с наслаждением, мгновенно заработали все навыки, приобретенные в поединках с дядей Гошей, а большинству из этих скотов ему было что припомнить, особенно Харрасову.

Солдаты его призыва, мужики матерые, большинство после отсрочек, все в годах между двадцатью тремя и двадцатью пятью, недолго посидев в оцепенении, тоже ринулись в свалку. Прибежавший с КП замполит, некоторое время орал что-то, стоя в дверях, потом бросился разнимать. Кто-то по запарке врезал ему, и лейтенант улегся рядом с Харрасовым. Потом их обоих привалило столами и стульями, так что лейтенант больше не пострадал. Когда он выпутался из-под груды столов и стульев, все уже было кончено, только Вовка, шахтер из Анжерки, самозабвенно полировал сапогом морду у кого-то, стоящего на четвереньках, и упорно не желавшего отправляться в нокаут.

Два дня рота ходила на цыпочках. Командиры взводов по очереди ночевали в казарме. Командир с замполитом безвылазно совещались в кабинете командира, то и дело отправляя шифрованные радиограммы в штаб полка, изредка получали ответы. Наконец начали по очереди вызывать участников драки. Дошла очередь и до Павла. Он вошел, вытянулся у двери, доложил, как положено, о прибытии.

— Садитесь, рядовой, — вежливо пригласил командир.

Павел сел, настороженно переводя взгляд с командира на замполита и обратно.

— Расскажите, кто начал драку? — задал прямой вопрос командир.

— Я не знаю… — Павел пожал плечами.

Тут заговорил замполит, доверительно, будто задушевный друг:

— Послушай, Паша, тебе ничего не будет, просто, нам самим интересно, как так получилось, что салаги отметелили дедов?

— Тоже мне, деды… — Павел пренебрежительно поморщился. — Из нашего призыва я самый младший, и то мне уже двадцать. А другим вообще по двадцать пять…

Замполит опять заговорил, с еще большей доверительностью:

— Паша, слово офицера — никому ничего не будет. Расскажи хотя бы, с чего началось, без имен?..

Дядя Гоша как-то разоткровенничался и рассказал Павлу о методах допроса. Тут имел место классический вариант первого допроса в виде доверительной беседы. Он вздохну, как бы решившись после долгой внутренней борьбы, и заговорил:

— С чего началось, я могу рассказать… — замполит с командиром обменялись быстрыми взглядами и тут же с бесконечным состраданием уставились на Павла. — Я еще до подъема убежал на станцию по включению. Проработал как раз до ужина. Весь день не ел… Ну, только собрался есть кашу, а Харрасов ни с того, ни с сего нахлобучил мне миску с кашей на голову. Вы ж знаете, как он ко мне относится, после того случая, зимой… Больше я ничего не видел. Такое началось!.. Мой призыв за меня заступился… Все ж знали, что я весь день не ел…

— Комиссар, надо бы обеспечить питание операторов на боевых постах. Непорядок… — проговорил командир строго, потом добавил раздумчиво: — Может, вызвать Харрасова? Так сказать, устроить очную ставку…

— Харрасов ничего не помнит. Он утром проснулся, и долго у своих допытывался, почему у него челюсть болит и все лицо в каше…

Павел отстранено подумал: — "Ну вот, и замполитов стукачок проявился… Откуда замполит мог узнать, о чем расспрашивал Харрасов своих? Хорошо, стукачок отсутствовал в столовой в момент начала драки…"

— Так кто же кому миску на голову надел? — строго спросил командир.

— Харрасов — мне… — упавшим голосом обронил Павел.

Павел ловким трюком завел следствие в тупик. Вроде бы для драки имелся весьма веский повод, и справедливый. А кто начал, по-прежнему неизвестно. Вряд ли свои сдадут Павла. А «деды» тем более будут помалкивать. Как же, салага одним ударом записного драчуна уложил до утра. Вот только стукачок… Ну, да ладно, авось…

В роте никто не знал о боевых возможностях Павла. Как учил дядя Гоша, первая заповедь настоящего бойца — тщательно скрывать свое умение и пользоваться им только тогда, когда является настоящая необходимость. Все тридцать два человека прошли через кабинет командира. Но Павла больше не вызывали, видимо при стукаче никто не проболтался о том, что Павел, сняв миску со своей головы, тут же ляпнул ею в Харрасовскую морду, а потом еще и врезал от души. Все твердили, что начала драки не видели, увидели только, что началась свалка, и кинулись разнимать. "Тут мне врезали, ну я и…" — примерно так звучали у всех заключительные фразы показаний. Командир всех заставил изложить показания письменно, толстую пачку листов бумаги спрятал в свой командирский сейф.

Рота еще долго ждала репрессий, но в полку видимо решили инцидент замять. Тем более что особого ущерба нанесено не было, если не считать здоровенного фингала под глазом замполита и его распухшего носа. Самым забавным было то, что он не видел, кто его ударил. Побитые физиономии «дедов» во внимание вообще никто не принимал, кроме самих «дедов», естественно… С Павлом они решили посчитаться на станции, но разве ж можно пройти десятку парней совершенно незаметно по расположению радиолокационной роты пятьсот метров держа курс на высотомер? Это моментально стало известно призыву Павла, и к станции тут же сбежались его товарищи, с примкнувшими к ним немногочисленными представителями весеннего призыва, которые тоже не прочь были посчитаться с «дедами». Набралось человек пятнадцать. Разошлись мирно, придя к общему выводу, что Харрасову не надо было надевать Павлу миску на голову. Потом Харрасов с двумя подручными как-то все же пробрался на высотомер незаметно. После он утверждал, что вовсе и не был в капонире высотомера, а, идя из самоволки пьяный в стельку, упал на сцепку фургона станции. Павел мог бы добавить, что упал ровно три раза. Он действительно, бил их о сцепку, только приборного фургона высотомера. Павел засек незваных гостей, когда они были уже в капонире. Бросившись вперед, к выходу, он сделал вид, будто пытается прорваться наружу. Троица расставила руки, Харрасов приближался с гаденькой ухмылкой. Павлу сразу приглянулась сцепка, очень удобная железяка, чтобы учить уму-разуму всяких козлов, возомнивших себя крутыми волками. Он бросился назад, вроде бы в узкий проход между стеной капонира и фургоном, ловко имитируя, будто заметался в панике. Харрасов ринулся за ним, но Павел сделал ловкий пируэт, перехватил его за руку, слегка развернул и направил прямиком на сцепку — гул пошел по всему капониру. Второго он бросил примитивным броском через спину, нарочито неуклюже. Третий успел размахнуться, но так по колхозному мощно и размашисто, что когда Павел пригнулся, пропуская его кулак над головой, незадачливого бойца развернуло на сто восемьдесят градусов. Павлу осталось только что есть силы толкнуть его в спину. Выпутавшиеся было из сцепки двое первых, снова повисли в живописных позах на железяке. Только после второго раза до них дошло, что вовсе не случайно они падают прямо на железяку. Тогда они попытались окружить Павла, хромая и охая, но тут же вновь оказались на сцепке, при этом один так приложился головой, что встать уже не смог, и очнулся он минут через пятнадцать после драки, когда Павел уже успел и похолодеть, и облиться холодным потом, и представить все ужасы пятнадцатилетнего заключения, или дисбата. Второй, скрючившись, сжимал обеими руками бедро правой ноги и тоненько завывал сквозь зубы. На ногах остался один Харрасов.

Павел тихо и угрожающе сказал:

— Ну, ты что, не понял? Тут нет салаг…

Однако Харрасов был твердым орешком, видимо не раз побывал в переделках, вот только не сумел распознать в Павле умелого бойца. Он довольно умело пошел в атаку, прикрывшись кулаками, но слишком уж явно выказывал намерение заехать Павлу в челюсть с правой. Павел слегка отклонился в сторону, пропуская кулак впритирку к физиономии, и тут же врезал в солнечное сплетенье с левой. Харрасов сел на корточки, кое как отдышался, Павел ему не мешал, пусть как следует прочувствует, что у него нет ни малейшего шанса. Отдышавшись, Харрасов вновь ринулся в атаку. На сей раз Павел взял его руку в узел, задней подножкой свалил на землю, перевернул и принялся тыкать мордой в сухую глину, приговаривая при этом:

— Что, падаль, каши не нажрался? Жри землю теперь… Жри!

Отпустив Харрасова, упруго вскочил на ноги и, дождавшись, когда он поднимется на четвереньки, вырубил его аккуратным и точным ударом ноги в печень. Долго пришлось ждать, пока они мало-мальски придут в себя. Когда очухались, проговорил брезгливо:

— Валите отсюда, деды занюханные… А то до дембеля не доживете. Салаг здесь нет… — они выскочили, забыв о своем лежащем без сознания товарище.

Самым главным итогом было то, что в роте напрочь исчезла дедовщина, даже мелкие проявления ее. «Дедам», видимо, и правда, очень хотелось дожить до дембеля.

Поупражнявшись в метании увесистых предметов, Павел пошел завтракать. Некоторое время посидел над миской картошки, скупо политой постным маслом, видимо масло опять кончалось, как кончилась пенсия Анны Сергеевны. Когда теперь Ольга получит зарплату?.. Павел порезал парочку огурцов аккуратными ломтиками. Огурцы, видимо, тоже придется экономить. Судя по всему, до следующей весны придется питаться одной картошкой с огурцами. И тут ему мучительно, до боли в груди захотелось в Сыпчугур. Идти бы прохладным осенним вечером вдоль берега проверяя закидушки, и ни о чем не думать; ни о том, как бы заработать лишний рубль, ни, тем более, о том, как бы выжить, оставшись один на один с монстром, который называется "организованная преступность". Напластать бы полуметрового налима крупными кусками — и на сковородку. Да для него и постного масла не нужно! С него жир с живого капает!

Павел тяжко вздохнул, проглотил слюну и принялся за картошку.

Позавтракав, он прочитал написанное вчера и призадумался. Оно конечно… Коммунисты лгали, обещая народу сытую жизнь, только вот надо еще чуть-чуть поработать и, как там звучало? "Богатства польются полным потоком и каждому будет по потребностям, а от каждого, соответственно, по способностям…" А сами в это время, не дожидаясь полного коммунизма сладко пили, и вкусно жрали по своим тайным дачкам. Хотя бы стыдливо прятались. Нынешние не прячутся: плакатными буквами написали у себя на толстом пузе — «демокрррат», и жируют. Такую страну ограбили! Ни для кого не секрет, что зарплата работяг оседает за бугром уютными особнячками и прочими нетленными ценностями. А зачем, в конце-то концов, платить зарплату, если нет закона, который обязывал бы предпринимателя ее платить? Потому и закона, наверное, нет, что «бизнесмены» щедро делятся с законодателями…

Боже! Ну и шлепали бы друг друга из-за жирных банковских счетов! Павел-то при чем?! Кому он дорогу перешел? Он же и близко не подходил ни к «мерсам», ни к трехэтажным особнячкам в "долине нищих"… Нет, ниточка тянется в тот короткий период, когда он занимался бизнесом в компании Алексея с Николаем, и кое-кого из литобъединенцев. Что ж там могло быть такого опасного?..

Опьянение началось, когда, наконец, объявили свободу. Всякие инструкторы из ЦК перестали ездить и объяснять задачи и суть перестройки, а разрешили, наконец, организовывать кооперативы. Литераторы, которые поэнергичнее, тут же собрались и решили учредить кооперативное книжное издательство. С чего начинать, никто не знал, начали с самого привычного — обсудили план издательства на первый год. С месяц собирались каждую неделю и обсуждали с неподражаемо серьезным видом, кого издавать. В итоге набралось штук двадцать книг, но тех писателей, которые и раньше издательствами не были обижены. Никто из учредителей кооперативного издательства не решился представить свои вещи, все стыдливо переглядывались, всех буквально распирало, но из скромности никто не предложил себя, а друга и соседа не предложил видимо из врожденной сверх скромности

Собирались, обсуждали, спорили, один Павел догадался сходить в городскую администрацию и за каких-то пару часов выяснил, что кооперативные издательства, скажем мягко, организовывать не разрешено. То есть, все можно, но книги — ни-ни… Цензура, господа демократы, дело святое, тем более в условиях гласности… Да и нет у нас теперь никакой цензуры! Просто, бдительные редакторы усердно следят, чтобы безответственные литераторы не писали всякую чепуху в своих книжках. А в вашем, с позволения сказать, издательстве, обязательно будет работать какой-нибудь непрофессиональный недоучка, и польется на головы неподготовленного народа поток низкокачественных текстов…

Кооперативное книжное издательство умерло, не успев родиться. А слухи ходили, будто подобные издательства успешно заработали в Москве, и даже в Новосибирске. Павел не ощутил катастрофы, хоть и надеялся, пусть не в первой десятке, но издать кое-какие из своих повестей. К тому времени написались у него вполне добротные, а главное, занимательные приключенческие повести о научных сотрудниках заповедника. Наверное, подсознательно он был уверен, что с издательством ничего не получится, а потому не случилось и острого приступа разочарования. Впрочем, у большинства учредителей литобъединенцев, вообще ничего не оказалось, что можно было бы издать. Оказывается, большинство шумели и горлопанили исключительно за компанию, требуя свободы слова и печати. Спустя пару лет, когда стало можно за свой счет издать что угодно, они так ничего не напечатали, и тихонечко исчезли из окололитературной тусовки; кто занялся бизнесом, кто подался в экстрасенсы. Когда основной массе народу стало нечего есть, пышным цветом зацвело знахарство. Павел как-то прикинул процент от числа своих знакомых, подавшихся в знахари, получалось, что в России на каждых десять жителей приходится один экстрасенс.

Уже осенью кого-то осенило; если кооперативное издательство не можно, то почему бы не учредить литературно-художественный журнал совместно с городской администрацией? Сварганить этакого классического троянского коня.

Уже вовсю буйствовал кризис; из магазинов все исчезало, не успев появиться. А может, и вовсе не появлялось, исчезало по дороге. Так что, администрации было не до заморочек каких-то местных доморощенных писателей и литераторов. Она, администрация то есть, вяло махнула пальчиком в сторону какого-то подвластного ей предприятия по ремонту и реставрации. Писатели, то есть члены Союза писателей, и просто литераторы, то есть литобъединенцы, входящие в редколлегию, посидев в приемной директора предприятия всего лишь с часок, в ответ на вежливое приглашение секретарши вереницей прошли в небольшой, но уютный кабинет. Директор предприятия, имевший весьма знаменитую фамилию — Гафт, внимательно, не перебивая, выслушал главного редактора пока несуществующего журнала, кликнул своего юриста.

Через неделю был сочинен Устав "Книжно-журнального издательского предприятия", еще через неделю предприятие было зарегистрировано без всяких проблем. Литераторы враз воспрянули духом, усмотрев реальную возможность пробиться в писатели. Тем более что Гафт, послав в Москву по делам своего предприятия очередного посланца, заодно дал ему задание получить в Министерстве печати лицензию на издательскую деятельность. Редколлегия собиралась каждую неделю в течение четырех месяцев, обсуждали, кого напечатать в первом номере, кого во втором, да в каком порядке расположить. Большой рассказ Павла угодил в первый номер, и он ходил именинником. Каждую неделю директор предприятия-соучредителя обещал, что на следующей неделе непременно привезут бумагу на первый номер, но каждый раз эта важная акция срывалась, и Павел, исключительно из-за своего приобретенного за последние годы оптимизма, заподозрил неладное: именно то, что Гафт и не собирается гнать в Москву машину за бумагой. Видимо полагал, что господа литераторы как-нибудь сами извернутся, и раздобудут бумагу на месте, к тому же бесплатно. А бумагу, кроме как в Москве, раздобыть было решительно негде. Оптимизм Павла имел некоторые странные свойства; в начале перестройки и последовавшего затем кризиса ему было страшно, из-за обрушившихся лавиной перемен, и он все ждал, вот-вот станет полегче, получше, в магазинах начнут появляться продукты, деньги перестанут на глазах превращаться в пыль. Из-за этого постоянно свербело беспокойство где-то в груди, вроде легкой лихорадки. Но вдруг, в один прекрасный миг просветления, к нему пришло понимание, что так быстро, как он ожидает, хорошо стать ну никак не может. Может стать только хуже. После этого сразу пришло спокойствие. Терпеливое спокойствие быка, тонущего в болоте. Он уже испробовал все способы выбраться, истощил все силы, и теперь покорно и терпеливо ждет, когда трясина, наконец, его окончательно засосет.

Как и следовало ожидать от большой компании «интеллигентов» и творческих личностей, в редколлегии вскоре начался раздрай. Художественный редактор насмерть поссорился с главным, то ли по поводу цвета обложки, то ли по поводу эмблемы. Встав в гордую позу, он объявил, что не считает для себя возможным дальше работать с таким самодовольным диктатором, резко развернулся и вышел, громко хлопнув дверью, как и положено в дурных мелодрамах, и как это умеют делать лишь истинные «интеллигенты». Павел еще зимой понял, что журнала не будет, к весне это поняли и все остальные. Тихонько исчез главный редактор, исчезли кое-кто еще, в основном серьезные, занятые люди, члены Союза писателей, а на собраниях остатки редколлегии больше ничего не обсуждали, весело и непринужденно пили то водку, то домашнее вино. Изредка захаживал Илья Дергачев, остроумно-ироничный писатель сатирик, пел под гитару бардовские песни, в промежутках острил по поводу Гафта и его издательской деятельности.

Как-то Слава сказал:

— Господа литераторы, надеюсь, всем ясно, что журнала у нас не будет?

— Ессессно… — за всех откликнулся Сашка Бородин и отхлебнул густого рябинового вина, которого кто-то принес целую трехлитровую банку.

— Зато у нас есть предприятие, — продолжал Слава, — давайте хоть деньги зарабатывать.

Игнат вдруг захохотал, сквозь смех проговорил:

— Как ты будешь деньги зарабатывать? Нужен начальный капитал, нужны оборотные средства. Что, пошлешь телеграмму: — "Грузите апельсины бочками…"

— А что? Остап Бендер во многом был прав, а наше время весьма похоже на НЭП… — проговорил раздумчиво Сашка.

— При чем тут НЭП? — возмутился Слава. — Я знаю людей, которые из московских издательств получают книги на реализацию, реализуют, потом рассчитываются, а навар себе оставляют.

Игнат призадумался, потом сказал:

— Можно, конечно, попробовать. Но нужно открыть счет в банке. Не пользоваться же счетом конторы Гафта! А для этого нужен директор предприятия.

— Кого назначим, господа учредители? — осведомился Григорий.

— Нужен человек с опытом… — нерешительно встрял Павел.

— Вон, Сашка Бородин с опытом. Он редактором многотиражки был целых полтора года. А теперь без работы.

Сашка отпил вина, закурил новую сигарету, обвел взором всю компанию, смотрящую на него вопрошающими взглядами. Из собравшихся явно никому не хотелось в директора.

— Я согласен… — проговорил Сашка и почему-то пожал плечами.

А на следующий день Павел лишился своего роскошного спортзала. Он как всегда вечерком пришел на тренировку и застал в спортзале густую атмосферу уныния. Алексей с Николаем сидели рядком на скамейке для жима лежа и мрачно молчали.

Павел подошел, спросил:

— Что случилось?

— Случилось то, что и должно было случиться, в свете процессов, идущих в стране в связи с перестройкой социалистической экономики в рыночную, — витиевато ответил Алексей.

Он всегда переходил с русского языка на газетный, когда у него было наиотвратительнейшее настроение.

— Николай тут же перевел на русский:

— Домуправ приходил, сказал, либо платите за аренду, либо выметайтесь.

— И большая аренда?

— До фига. Никакой зарплаты не хватит.

— Может, тогда платные группы организуем?

— Мы уже думали. Если много заломить, никто ходить не будет, а если по-божески — на аренду не хватит. Это надо будет сидеть тут с утра до вечера, да еще чтобы народ шел. Человек сто надо собрать. Где их столько соберешь?..

— Давайте для начала фирму учредим, а там посмотрим, что делать… — сказал Павел. — Возьмем кредит в банке. Можно, например какую-нибудь книгу издать. Книгоиздательская деятельность стоит на третьем месте по прибыльности, — добавил он глубокомысленную фразу, которую любил повторять бывший главный редактор их несостоявшегося журнала. — А первые два места занимают торговля оружием и наркотиками. Я недавно закончил приключенческую повесть, можно будет ее издать, прибыль будет сто процентов.

— Ну-ка, ну-ка… — заинтересованно подался вперед Алексей. — Изобрази на бумаге.

Павел взял с полочки тренировочный дневник Алексея, на чистой страничке быстро произвел расчеты, набросал выкладки: количество и цену бумаги, стоимость полиграфических услуг.

Алексей скептическим тоном спросил:

— И сколько печатать будут?

— Примерно полгода.

— Ты сумасшедший. Сейчас инфляция, какую ты прибыль надеешься получить?.. Проценты по кредиту сумасшедшие…

— Это ты сумасшедший, да и с математикой у тебя не все ладно. Даром что инженер… Дешевеют-то деньги, а материальные ценности дорожают. Просто, через полгода, на выходе тиража, цена за экземпляр будет не эта, расчетная, а тогдашняя, реальная. Так что, рост цены раз в десять перекроет проценты по кредиту.

Николай призадумался, потом сказал:

— Это долго, полгода… Будем лучше железные двери делать. Преступность и бандитизм растут не по дням, а по часам, народ сейчас начнет в срочном порядке железные двери ставить. Рынок в буквальном смысле неограниченный… Вот тут уж навар, так навар… Десятикратный!

В последующие дни Павел с Алексеем сочиняли Устав, потом Павел его печатал на своей пишущей машинке. А Николай занимался вандализмом; срезал тренажеры, которые были приварены к вмурованным в пол и стены штырям, и сваливал их кучей в дальнем углу.

Начать решили с решеток на окна, потому как Алексею удалось договориться на заводе насчет арматурного прута без предоплаты. Теперь Павел каждый день ходил в подвал на работу. Они с Николаем варили решетки на окна, решетчатые ворота, калитки. Николай давно уже научился варить и сварщиком стал не хуже Павла, а может и лучше. Потом ездили устанавливать свои изделия. У Николая были кое-какие сбережения, умный и осторожный Алексей посоветовал их забрать из сбербанка и вложить во что-нибудь нужное, не подверженное инфляции. Николай купил грузовик, "Газ — 53". Насчет зарплаты Павел помалкивал, понимал, что предприятие должно развиваться. Заработанные деньги тут же тратились на закупку материалов, необходимых инструментов, электродов.

Павел как-то зашел в сбербанк, оказалось, что ссуду или кредит получить довольно просто.

На другой день он сказал Алексею:

— Послушай, очень трудно так вот вкалывать и не получать зарплаты…

Алексей сочувственно покивал, потом спросил:

— Что ты предлагаешь?

— Давайте возьмем все трое ссуды на неотложные нужды. Они на три года даются.

— Кредит отдавать надо. К тому же с процентами… — раздумчиво протянул Алексей. — Вот если бы без отдачи…

— Украсть, что ли?…

Не слушая его, Алексей продолжал:

— Допустим, нашелся бы человек, у которого большая сумма денег…

— Ну и что, ограбить?..

— Нет, при простом ограблении могут найти, ограбленный опознать… Свидетеля не должно остаться…

Павел нервно хохотнул:

— Ну и шутки у тебя…

— Это не шутки… — лицо Алексея как-то неуловимо изменилось, на мгновение приобрело хищное выражение, будто хорек высунулся из норы, но тут же спрятался. — Никаких кредитов! Только хорошая сумма без отдачи. Смысла нет, на одни проценты работать…

Павел задумчиво произнес:

— Какой-то знакомый сюжет… Где-то подобное я читал…

— Вот именно. Ты думаешь, почему такие законы? А это чтобы дать возможность тем, кто наверху, захапать все, что можно, а таких как мы, энергичных и умных, придержать за задницу. Так что, мы тоже имеем право, заполучить капитал не совсем законно. Потому что получить законно — десять раз пуп надорвешь и состариться успеешь. К тому же, я и не собираюсь старушку топором рубить. Деньги сейчас аккумулируются в руках тех еще волков…

— А может, все же, нанять рабочих, а самим только организовывать?..

— Сначала надо оборотный капитал накопить, а потом народ нанимать.

Тем временем и Сашка Бородин развил бурную деятельность: целыми днями сидел на телефоне и звонил в московские издательства. Самое удивительное, книги вскоре начали поступать; в контейнерах, в почтовых вагонах. Так что теперь в свободное от сварочно-слесарных работ время Павел бегал по городу с мешком книг и упрашивал директоров магазинов взять их на реализацию. А директора магазинов, — о, чудо! — сидя среди пустых полок своих торговых точек, еще и кочевряжились. Однако книги расходились быстро. К тому же, как грибы после дождя в продовольственных и промтоварных магазинах стали появляться лотки частных торговцев. Они-то очень охотно брали книги на реализацию. Что интересно, и рассчитывались аккуратно.

Все бывшие члены бывшей редколлегии стали книготорговцами, а точнее — афенями. Вскоре появились и новые люди, ни к литобъединению, ни к редколлегии никакого отношения не имевшие, друзья Сашки Бородина. Трудились в поте лица, заработок формировался из процентов со сделок. Преимущество имели те, у кого дома были телефоны. По телефону можно было, не выходя из дому договориться о встрече, продиктовать ассортимент, да просто выяснить, присутствует ли на работе нужный товаровед.

Павел тратил целые дни, чтобы только съездить в какой-нибудь магазин, с телефона-автомата не шибко-то договоришься, а зарабатывал гроши, большую часть времени тратил впустую.

Как-то, когда собрались распить бутылочку вечерком в своем «офисе», просторной ободранной комнате старинного здания, которое ремонтировало и реставрировало предприятие-соучредитель, Павел завел разговор:

— Послушайте, ребята, мы же неэффективно воздух ногами перемолачиваем. Надо свои торговые точки ставить.

— Ну и не перемалывай воздух, — проворчал Григорий. — Кто тебя заставляет?..

Павел покосился на него, почувствовав нехороший подтекст в реплике, повторил:

— Я всего лишь предлагаю свои точки ставить и налаживать работу по двум направлениям: оптовая торговля, и своя сеть реализации.

Сашка поднял руки, с нажимом протянул:

— Ну, зачем это… За-аче-ем!.. Надо зашибить побольше денег и разделить. Что, всю жизнь книгами торговать?..

— Да не заработаешь много быстро! — вскричал Павел. — Я вон гроши зарабатываю, хоть и кручусь наравне со всеми.

— Зарабатывай больше, кто тебе мешает?! — вдруг окрысился Сашка.

— Не получается. У меня телефона нет, — безнадежно пробормотал Павел.

На том и кончились его попытки наладить нормальную работу «фирмы». Все остальные промолчали, но на их лицах читалась явная враждебность. Павел никак не мог сообразить, откуда эта враждебность. Однажды он разговорился с хозяином книжного лотка, стоящего не на самом бойком месте и ужаснулся: дневная выручка со стола была, чуть ли не больше недельной выручки их «фирмы». Трудно продать быстро тысячу книг одного наименования, но тысячу книг разных наименований можно продать гораздо быстрее. И уж совсем не было понятно, почему его товарищи противились организации торговых точек? Всего- то и надо было внести изменения в Устав и заполучить кое-какие документы в городской администрации. Был и еще один путь зарабатывать хорошие деньги — зарегистрироваться частным предпринимателем. Но частный предприниматель в то время обязан был торговать сам, работников нанимать не имел права. А Павлу увольняться из бассейна и вставать самому за прилавок совсем не хотелось. Бизнес ему казался настолько ненадежным, что он каждое утро, идя в «фирму», ожидал, что дело уже лопнуло. Все дела велись как-то сумбурно, безалаберно, даже несерьезно, будто, и правда, жили последний день.

Алексей тоже не решился насовсем перейти на работу в собственное предприятие, и выполнял обязанности директора, совмещая их с работой сменным мастером в литейном цехе. Впрочем, была, видимо, и другая, более веская причина; частенько он доставал кое-какие материалы на заводе задаром. Да и работал он по схеме: день — ночь, сорок восемь часов отдыха.

Теперь Павел мог писать только на дежурстве, да в редкие выходные дни дома. Которых было лишь один-два в месяц. По субботам и воскресеньям была самая работа по установке решеток, ворот, калиток и дверей. Однако, странно, но работалось хорошо, и он даже решился издать тоненький сборничек своих рассказов через редакционно-издательский отдел, образовавшийся при какой-то государственной надзорной конторе; то ли ГорЛит, то ли ОблЛит. Но как помнил Павел, до начала буйства гласности и демократии, в эту контору носили рукописи за резолюцией о благонадежности. Резолюции налагались всегда, потому как если бы редактор принес неблагонадежную рукопись, то моментально лишился бы работы.

Выкроив как-то время, когда очередной груз книг задерживался, и в подвале в работах возникло затишье, Павел взял два экземпляра своей рукописи и пошел в РИО. Редактором оказалась молоденькая девушка. Она мило улыбнулась, взяла рукопись, спросила:

— Решились издать?..

— Да нет, просто, немного денег накопилось… — усмехнулся Павел.

— Ну что ж, зайдите через пару недель, я внимательно прочту ваш материал…

Павел насторожился, и предупредительно сказал:

— Это не материал. Это рукопись литературно-художественных произведений. Рассказов, то есть…

— Да-да, я понимаю… — кивнула девушка и повторила: — Зайдите через пару недель.

Здраво рассудив, что его рассказы, к тому же за его же счет напечатают обязательно, Павел тут же отправился в пединститут, где на художественно-графическом факультете работал преподавателем его приятель, мягкий интеллигентный человек каждый день встречающий с работы свою жену. Хоть он и был ровесником Павла, тот его называл исключительно по имени-отчеству, потому как грех было чеховского интеллигента называть просто по имени. Звали его Иван Иваныч.

Всю эту историю Павел давно бы забыл, но она помнилась ему исключительно потому, что была первым уроком на тему: — "В экстремальной обстановке интеллигент не в состоянии действовать адекватно обстановке". Вот Иван Иванович и преподал ему первый урок этой самой неадекватности. Но все равно, Павла эта история ничему не научила, и даже не прибавила осторожности в общении с "интеллигентами".

Иван Иванович был настоящим художником, поэтому Павел застал его в мастерской. Входя в помещение, Павел вскричал весело:

— Иван Иваныч, мое почтение! Как идет творческий процесс?

— А, Паша! Здравствуй, здравствуй… Давно не виделись

— Вот именно. И при всем при том я ровно двадцать раз в месяц прохожу мимо твоего дома.

— А, да-да, ты что-то говорил… Дежуришь ночами. Что, преподавать так и не можешь?.. — Иван Иваныч сочувственно покачал головой.

— Иван Иваныч, у тебя как со временем?

— Да как? Как обычно… Преподаю, для себя работаю, иногда халтурки перехватываю… А в чем дело?

— Ты не смог бы сделать оформление книги?

— Да запросто. Я ж график…

— Ну, так как?..

— А что за книга?

— Сборник моих рассказов…

— Ба, Паша! Да ты что, писать начал?

— Давно уже… — Павел скромно потупился.

— Ну, Паша, о чем разговор!.. Для тебя — конечно сделаю.

Павел протянул ему второй экземпляр рукописи:

— На твое усмотрение. Выбери самый яркий эпизод из какого-нибудь рассказа, и отрази на обложке. Насчет оплаты работы, ты уж сам прикинь. Я же не знаю ваших расценок. Ну, и помни, что я не миллионер…

— Ладно, когда сделаю, тогда и поговорим.

— Когда подойти?

— Ну, мне надо сначала рукопись прочитать, обдумать… Давай, через месяц. У тебя же не горит?

Павел прикинул сроки, пожал плечами:

— Да вроде не горит. Пока редактируют, потом еще набор будут делать. Месяц — самый подходящий срок.

Ровно через две недели Павел отправился в РИО. Девушка редактор выложила на стол рукопись, сказала:

— Я внимательно прочла вашу работу. Надо кое-где немножко подправить, а, в общем, и целом очень даже неплохо…

— А можно узнать, что там следует изменить?

— Пожалуйста, пожалуйста…

Павел развязал тесемки, открыл папку. На первых страницах не оказалось никаких пометок. Потом пошли подчеркнутые слова. Редакторша сказала, что тут точнее будут другие синонимы. Он в два счета разъяснил, почему и зачем тут именно эти слова стоят. Перелистывая рукопись, он не заметил, как изменилось лицо у редакторши, будто закаменело и стало надменным, а взгляд, обрамленный густо накрашенными веками и ресницами, стал холодным и презрительным. Павел наткнулся на целый отчеркнутый блок текста.

— А тут что не правильно?

— Видите ли, тут у вас герой идет по поляне и подходит к опушке…

— Ну да… А в чем дело?

— Видите ли, — тон у девушки был терпеливый, как у учительницы, разговаривающей с тупым и ленивым учеником, — Опушка, это край леса. И герой, идя по поляне, никак не может подойти к опушке. Он может подойти только к краю леса.

Павел слегка помотал головой, спросил ошарашено:

— А какая разница?

— О, принципиальная!

— Послушайте, но опушка, это и край леса, и край поляны!

— Не морочьте голову! В словаре Ожегова ясно сказано, что опушка — край леса.

Теряя терпение, Павел выговорил:

— В словаре Даля ясно сказано, что опушка — это край леса, и в то же время — край поляны. Ну, хорошо, пойдем дальше…

Он перевернул еще несколько страниц. Подчеркнутые слова, подчеркнутые слова… Он мимоходом объяснял, почему тут именно эти слова должны стоять. Снова обнаружился отчеркнутый блок текста. Павел прочитал: — "… на пустыре тут и там виднелись купы тополиной и кленовой мелочи…"

— Ну, а тут что вас смущает?..

Она терпеливо выговорила:

— Бывают кроны деревьев…

На Павла вдруг накатила волна отчаяния от этого непробиваемого самодовольства юной дамы, видимо совсем недавно окончившей филфак, и все еще не знающей, что не писатели пишут свои вещи по учебникам, а учебники переписываются по произведениям писателей.

— Кроны бывают у деревьев, — еле сдерживаясь, выговорил Павел, — а тополиная и кленовая мелочь растет купами.

— Молодые деревца растут рощицами, — назидательно выговорила она, — вот и пишите: — росли рощицы тополиной и кленовой мелочи…

— О, Господи! — вскричал Павел. — Да на заросшем бурьяном пустыре именно виднелись, и именно купы тополиной и кленовой мелочи!

Она вдруг выпрямилась в своем кресле и высокомерно выговорила:

— Либо вы исправите все ошибки, либо мы откажемся издать вашу рукопись. Мы не можем взять на себя ответственность. В конце концов, мы отвечаем за качество текста.

Павел представил свой текст, из которого исчезнут все словечки и фразы, придающие ему яркость и эмоциональность, и понял, что такой текст будет попросту драть уши, будто мятой газетой. Он молча собрал рукопись, постучал торцами о стол, подравнивая листы, положил в папку, аккуратно завязал тесемки, сказал, поднимаясь:

— До свидания, — и ушел.

Шагая по улице, он изумленно размышлял: неужели и раньше издание книг тормозилось из-за подобной ерунды?! Она ведь даже не слышала Павла! Да нет, чепуха… Просто, объявили гласность и свободу слова, но этим самозванным цензорам ох, как не хочется упускать из рук вожжи! Как им хочется и дальше править литературным процессом… Или, думать, что они правят…

Вдруг он вспомнил, что издательская лицензия имеется у их книжно-журнального издательского предприятия.

На другой же день он спросил у Сашки:

— Как ты думаешь, а мои рассказы можно издать по нашей лицензии?

— Да запросто!.. Только за свой счет, — добавил он тут же весьма поспешно.

— Ну, разумеется!.. Я ж понимаю, что с такой тоненькой книжечки прибыли не получишь…

Все было решено, осталось только дождаться художественного оформления и отдавать в набор первую книжку. Павел представил, как будет выглядеть на полке книжного магазина маленькая, скромненькая, но со вкусом оформленная книжечка, и сердце сладко замерло от гордости, и какого-то иррационального ужаса. Он видел картины Ивана Ивановича, и полностью доверял его вкусу, если уж сделает, то сделает на совесть. Павел никак не мог зайти к Ивану Ивановичу в назначенное время, только через неделю выкроил время, да и то пришлось уйти с дежурства.

Иван Иванович встретил его в роскошном халате, а ля ретро, проговорил:

— Паша, я ждал, ждал тебя, а потом решил, что тебе, все же, проще ко мне на работу зайти. Ну, я картинки и унес обратно в институт.

Павел терпеливо сказал:

— Иван Иваныч, пожалуйста, пусть картинки лежат у тебя на работе. Я обязательно зайду в институт, к тебе в мастерскую. Хорошо?

— Ну ладно, ладно… Что ты разволновался? Картинки я сделал, очень даже хорошо получилось…

Раза два Павел заходил в институт, но застать Ивана Ивановича на работе не удавалось. Застал его только недели через полторы.

Иван Иванович стоял возле мольберта и задумчиво смотрел на полотно. Забыв ответить на приветствие, спросил рассеянно:

— Паша, по-моему, синевы маловато, а?..

— Да-а, синевы явно мало… — глубокомысленно изрек Павел.

— А с другой стороны, если добавить красного, получится более эмоционально…

— Точно, сюда бы побольше эмоций!.. — с чувством согласился Павел.

— Ладно, решено! — решительно махнул кистью Иван Иванович. — Добавляем красного…

— Ладно, Иван Иваныч, давай картинки, — сказал Павел.

— Какие картинки?!

— Как, какие?!. — вскричал Павел. — Оформление моей книги…

— Ах, это… Фу ты, совсем из головы вылетело… Знаешь, Паша… Ты все не приходил, и не приходил… И я унес картинки домой. Там они целее будут. Завтра или послезавтра зайди по пути с работы, я как раз утром дома буду.

Павел, естественно, зашел к Ивану Ивановичу домой, но дома его не оказалось, а его дочь ничего не знала. Так что Павел застал его дома лишь через неделю, и к своему удивлению узнал, что в Новосибирске проходит выставка новой книжной графики, а поскольку все другие работы Ивана Ивановича много хуже оформления книги Павла, то он отправил на выставку именно эти картинки. "Ты, Паша, конечно, не против? Для твоей книги будет большой плюс… Еще не вышла, а уже реклама…"

Из-за своей наивности Павел заподозрил нечто неладное лишь после того, как в очередной раз уверил Ивана Ивановича, что за картинками непременно придет к нему на работу, непременно в мастерскую, и чтобы он положил картинки на полку… "Да-да, вот именно сюда, на самую верхнюю, тут как раз много свободного места…" И чтобы ни в коем случае больше никуда он картинки не уносил!.. Иван Иванович уверил, что так и сделает, непременно завтра же принесет картинки из дому и положит на полку.

Когда Павел пришел к нему через три дня, Иван Иванович смущенно развел руками и поведал, что дома у него начался сущий кошмар — ремонт, что картинки оказались в спальне под кучей вещей, и что до окончания ремонта достать их ну совершенно невозможно!.. Тут же заверил Павла, что ремонт продлиться не более двух недель, и что через две недели Павел непременно получит свои картинки.

Павел пришел в ужас, и принялся искать другого художника. Расспрашивал своих знакомых писателей, кто может быстро и качественно сделать оформление книги. У самого-то у него в художественном бомонде знакомых не было. Зашел как-то по пути в типографию, справиться, не изменились ли условия напечатания тиража? Оказалось — изменились: цена на бумагу подскочила раза в четыре, а на полиграфические услуги — в три раза. Всех сбережений Павла как раз хватило бы на половину одного, самого короткого, рассказа.

Удивительно, но он опять не ощутил катастрофы, хоть и уплыл единственный шанс издать свою книжку. Из чисто профессионального любопытства он еще несколько месяцев заходил время от времени к Ивану Ивановичу, то на работу, то домой за картинками, с интересом, сочувственно поддакивая, выслушивал очередную сногсшибательную историю, где находятся многострадальные картинки. При этом ясно читал на благородном, интеллигентном челе Ивана Ивановича тоскливую мысль виноватого интеллигента: — "Господи, ну когда же этот дурак, наконец, поймет, что нет никаких картинок, и оставит меня в покое?.."

А Павел, с вежливой улыбкой выслушивая Ивана Ивановича, с не меньшей тоской думал: — "Господи, ну когда же он, наконец, признает перед самим собой, что сволочь, и скажет — нет картинок. Извини, так получилось; очень хотел сделать, но все как-то не получалось начать…"

Тем временем деньги буквально на глазах превращались просто в цветные бумажки. Поэтому Павел все свои сбережения отдал Ольге, и они некоторое время хорошо пожили, купили кое-что из одежды, ну и питались деликатесами, которые наконец-то появились в магазинах.

Сашка Бородин вдруг начал поговаривать, что устал работать директором, и что не худо бы пригласить со стороны опытного и порядочного человека. Все с энтузиазмом встретили идею, пригласить директора со стороны. Очень уж не хотелось, кого-нибудь своего видеть на директорском посту. Однако опытного и порядочного директора долго не находилось, зато встал вопрос о складе. Так как ремонт и реставрация здания, в котором у них находился «офис», подходил к концу, и вот-вот должна была подойти очередь их комнаты. Гафт не советовал им больше складировать книги в «офисе», а уже отреставрированные комнаты он запер на замки, и, естественно, устраивать в них бардак перед самой сдачей объекта заказчику он, Гафт, не рискнул бы. Но вы, ребята, не волнуйтесь; перейдем на другой объект, и вам комната под «офис» найдется.

Сашка впал в истерику, ожидалась очень большая партия книг, а складировать их было негде, он метался по комнате, и как полоумный бормотал:

— Три вагона… Три вагона… Что же делать? Что делать? В центре города все складские помещения уже расхватаны… А на окраину замучишься ездить… Да и сторожа придется нанимать…

Павел предложил:

— Есть у меня вариант. Хочешь, поговорю?..

— Конечно! Завтра успеешь?

— Я могу и сегодня…

— Давай, ради Бога! Позвони мне вечером, как только договоришься…

Павел отправился в подвал. Алексей оказался там, вместе с Николаем они монтировали сложную конструкцию из арматурных прутьев. Конструкция чем-то напоминала пыточный агрегат, стоявший на вооружении средневековой инквизиции.

Павел спросил с любопытством:

— Что это такое? Вы что, с зоопарком договор заключили?

— Иди ты, знаешь куда?!. Со своими идиотскими шуточками… — вдруг злобно окрысился Николай. — Давай, переодевайся, без тебя не получается…

— Да ты скажи сначала, что это такое?! — возмущенно вскричал Павел.

Алексей рассудительно сказал:

— Один торгаш с рынка заказал решетки на окна по своим чертежам…

— Гос-споди! Да тут можно было сделать гораздо проще и красивее…

— Тебе сказано, по его чертежам! — еще злее и раздраженнее рявкнул Николай. — Желание клиента — закон.

— Да я и не говорю, от чертежей отступать. Просто, варить сначала блоками, а потом собрать. А вы городите пространственную конструкцию… Ее без специального шаблона не соберешь…

Николай раздраженно швырнул электрододержатель на пол, отошел к стене, сел на скамейку, зло плюнул в угол. Видно было, что он старается подавить в себе злость, но ему это плохо удается. На него это часто находило, мог разозлиться из-за пустяка. Однажды и на Павла кидался с кулаками, тот еле увернулся.

Павел переоделся, и они с Алексеем в два счета собрали решетчатую коробку. Павел отступил, полюбовался.

Алексей, посмеиваясь, сказал Николаю:

— У тебя всегда отсутствовало воображение. Я тебе сразу говорил, что надо так было делать, а ты вперся, как баран рогами в новые ворота. Вечно тебя в начальники тянет. Понимаешь, ты из тех, кого надо вести. Ты исполни-итель! И никто больше из тебя не получится.

— Заткнись, длинный, — устало и беззлобно проворчал Николай, поднимаясь со скамейки.

Втроем они быстро собрали восемь решетчатых коробок, сложили штабелем у стены.

Павел протянул:

— Да-а… Просторная квартирка у купца…

— Да не особенно… — пренебрежительно покривился Николай. — Он на первом этаже купил две трехкомнатные квартиры.

Они сидели на скамейке, отдыхали, и Павел, наконец, решил заговорить о деле:

— Слышь, Алексей, у нас вон тот угол возле дверей постоянно свободен, а нашему предприятию негде книги складывать… Нас, понимаешь, выселяют из офиса…

Алексей задумчиво помолчал, наконец, спросил:

— А мы что будем иметь?

— Ну-у… Я не знаю… Арендную плату с площади, я полагаю… Да, и еще; Сашка Бородин из директоров уходить хочет. Может, тебе на его место?

Павлу показалось, что это великолепная комбинация. Уж с помощью-то своего старого друга удастся, наконец, убедить остальных, что издавать приключенческие повести, даже и безвестного писателя, дело прибыльное.

Алексей опять долго молчал, наконец, спросил:

— Что скажешь, толстый?

Николай пожал плечами:

— А что, есть смысл… Ладно, пошли по домам, по дороге обговорим…

Павлу показался какой-то скрытый подтекст в этой реплике, но он не придал этому значения. А зря… Подумал только, что среди братьев верховодит младший, Николай. Уж очень часто Алексей идет у него на поводу…

На следующий день Алесей пришел в «офис», и Павел познакомил его с остальными. А еще через день, начали поступать книги. Из вагона выгружали прямо на Николаев «газик», и он за хорошую оплату возил их в подвал. Последующие дни превратились в полный кошмар. Все как полоумные носились по городу с мешками и сумками. Но трудно быстро распихать по ограниченному количеству торговых точек сотни и даже тысячи книг одного наименования. Кто-то прибегал первым, обойденный на него обижался, вспыхивали нешуточные ссоры, но только если конкурент оказывался из чужой группировки. Павел заметил, что их теплая компания давно разделилась на две неравные группы. Одна кучковалась вокруг Сашки Бородина, другая — вокруг Григория. Павел оказался вообще в одиночестве. Поэтому у него стремительно портились отношения со всеми.

Если Павлу удавалось сдавать на реализацию всего лишь по одной две пачки книг, то Сашка возил их машинами, хоть и небольшими, арендовал у кого-то по дешевке москвич-пикап. У него было все «схвачено». Однако распродать пять грузовиков книг было не так-то просто, работы всем хватало.

Потом начали поступать деньги с реализации, и тоже мешками. Люди покупали все, лишь бы только избавиться от стремительно дешевеющих денег, да и книги появлялись такие, которые мечтали прочитать целые поколения, и даже не видели, а лишь слышали о них. А тут, на тебе, легендарные названия свободно на полках. Когда набралась нужная сумма, Сашка с рюкзаком денег полетел в Москву. А когда через несколько дней вернулся, сразу сказал, что лучше всего иметь собственный офис и не зависеть от Гафта, который в любой момент может потребовать свою долю, как соучредитель фирмы. Оказалось, что Сашка уже и позаботился о новом «офисе» "фирмы". Так что, даже не стали ждать, когда дойдет очередь на реставрацию их комнаты, съехали в один день, благо, имущества никакого не было.

Новый «офис» разместился на девятом этаже в крошечной малосемейке. И в первый же день на новом месте, Сашка заявил, что окончательно устал в директорах. Работать-то он будет, но только не директором. Павел только хотел предложить в директора Алексея, но его опередил Григорий:

— Послушайте, мужики, а почему бы нам не назначить директором Алексея?

Павлу послышался явственный вздох облегчения. Алексей по своему обыкновению помолчал, подумал, потом сказал веско:

— Хорошо, я согласен. Но немного погодя, мне оглядеться надо.

Когда Павел пришел на дежурство, его ждали аж три плохие новости. Во-первых, механик вытащил из слесарки верстак, инструменты, в дверь врезал новый замок и повесил на нее красиво нарисованную табличку: — "Главный механик". А своим слесарям поставил стол в машинном зале, возле бойлера, и пару стульев, чтобы было где коротать дежурства. Во-вторых, за этим столом уже сидел Витька Малышев, один из ночных слесарей, и явно собирался проситься, на сегодня подменить Павла, чтобы тот за него отдежурил потом. И, в-третьих, это означало, что Павла опять будет терзать приступ раздвоенности. Потому как он, естественно, направится домой, но ноги сами принесут его к Люське.

Тем временем Витька увидел Павла и радостно заорал:

— Пашка-а! Наконец-то!..

Подойдя к столу, Павел уныло, без малейшей надежды, спросил:

Может, ты потом за меня подежуришь?..

— Нет, Паша, не получится. Мне надо срочно в деревню ехать. Младший брат, понимаешь, женится. А потом будет работы выше крыши. Так что я не смогу тебе должок вернуть. Ну что, договорились?..

— Ладно, дежурь… — уныло протянул Павел, и направился к выходу.

Не вся жизнь состоит из минусов, и тут был один плюс: Витька Малышев работал в бассейне по совместительству, а основное его место работы было в милиции. Просто, он устроился работать в бассейн, когда еще учился в школе милиции, да так и прижился. Насколько знал Павел, он был неплохим опером, да и рукопашкой владел не хуже Павла, правда, не такой экзотической, а обычной, ментовской. Но кости мог поломать весьма даже качественно. Единственный недостаток у него был, это то, что он часто подменялся — служба, понимаешь… Но и механик, и директор этот недостаток терпели. Все-таки неплохо иметь собственного мента. А еще Павел точно знал, что он ходит на дежурство со своим табельным оружием.

Вот будет сюрприз мочилам! Придут за Павлом, а наткнутся на крутого опера… И тут Павла осенило; поистине, катализатором включения ассоциаций, может быть все, что угодно. Даже подмена на дежурстве сменщика. А что если тогда Сашка Бородин не увез деньги за книги в издательство? За пять грузовиков книг, сумма получалась астрономическая. Примерно с того времени начались трудности получения книг на реализацию. Сашка просто сказал, что без предоплаты больше не дадут, и все. Никто и не поинтересовался — почему? Ведь только Сашка был связан с издательствами. Потом, конечно, некоторые адреса и телефоны он передал Алексею, но явно не все.

Павел хоть и зарабатывал тогда меньше всех, но оказался среди учредителей. В то время законодательство менялось, чуть ли не каждый месяц. Первоначально их "книжно-журнальное издательское предприятие" задумывалось, как совместное, Союза писателей c Администрацией города. Но единственный член Союза писателей исчез из их компании тихо и незаметно еще тогда, когда стало ясно, что Гафт никакой бумагой их снабжать не собирается. Так что, Союз писателей сюда больше никаким боком не касался. И когда пришлось перерегистрировать Устав в соответствии с новыми требованиями, кое-кому пришлось записаться в учредители. Сашка наотрез отказался стать учредителем. Так что, в эту почетную категорию господ предпринимателей угодили даже не самые главные организаторы: Павел, Григорий, Слава, Игнат и даже Илья Дергачев, который книгами не торговал, просто, изредка заходил посидеть в теплой компании, попить водки и попеть бардовские песни. Вся остальная компания работала просто за деньги.

Павел стоял на хоздворе, в задумчивости покачиваясь с пяток на носки, и со стороны, наверное, походил на полоумного, потому как остановившимися глазами вперился в забор, будто там, как на экране, демонстрировался занимательный боевичок, о злодействе Сашки Бородина.

— Вот положеньице… — наконец пробормотал Павел, очнувшись.

Сашку он не видел с того дня, когда больной, еле держащийся на ногах от слабости, уходил насовсем из бизнесменов. Кто-то говорил, что он устроился корреспондентом в газету, которые росли, как поганки после дождя. Когда-то на весь город было всего три газеты. А теперь Павел и сосчитать не мог, но за полтора десятка перевалило точно.

Хорошо работать на благоустроенном Западе какому-нибудь частному сыщику. Подойдет к злодею этакая милая субтильная старушка, мисс Марпл, глянет на него проницательным взором, тот тут же и расколется, и сам в полицию побежит. Или, скажем, громила Спайд: возьмет негодяя, убийцу, подонка одной рукой за шиворот, другой пройдется кулачищем по почкам и другим чувствительным местам организма — и дело в шляпе. Э-хе-хе… У нас бы бедной мисс Марпл открутили головенку даже не за раскрытие преступления, а так, на всякий случай, чтобы под ногами не путалась, а Спайда зарыли бы так глубоко еще в начале карьеры, что его и Шерлок Холмс бы не нашел…

А что если взять Сашку за шиворот, закрутить удушающий захват, и ласково так спросить: — "Сашя-я, а ты денежки-то отвез тогда, а?.."

М-м-да-а-а… В лучшем случае наживешь еще одного врага. Даже если у Сашки рыльце и в пушку, он ни за что не признается. Потому как никаких доказательств нет, все в голове у Сашки. Не в Москву же ехать за уликами… Или, поехать? Заявиться в издательство, прямо к директору, и сказать, этак вежливо: — "Ребята, это не я украл ваши денежки, а Сашка Бородин…" Во-первых, в какое издательство ехать? А во-вторых, все равно не поверят. Первым делом в задницу паяльник сунут… И, в-третьих, ехать не на что, денег ни копейки, да и неизвестно, по какому адресу искать издательство; адресам, помещенным в конце книг, Павел давно уже не верил. Он отправил по ним несколько писем, а так же ума хватило послать несколько рукописей. И письма и рукописи канули без следа и отклика. Как же быть? Ну не затаскивать же Сашку в подвал!.. А оно бы неплохо: затащить в подвал строящегося дома, чтобы никто воплей не слышал, запалить паяльную лампу, и медленно, ме-е-едленно…

Павел помотал головой. Вообще-то, против Сашки он ничего не имел. Просто, обидно было, что Сашка ловко и непринужденно похоронил надежды на издание хотя бы одной книжки, и вовремя соскочил с поезда, к тому же с неплохими деньгами. Единственное, что можно сделать, это поспрашивать других учредителей, не наезжали ли на них тоже?

Ну, ладно, вспомним молодость, поиграем в шпионов… — проговорил Павел и полез в дальний угол дворика по нагромождениям старых насосов, ржавых кожухов, бочек с засохшей известью, и другого хлама, который механик каждый год собирался увезти на свалку, но то руки не доходили, то грузовика не находилось.

В углу дворика через забор свешивались густейшие ветви старого клена, растущего в сквере, и лишь чуть-чуть тронутые желтизной. Павел всегда удивлялся стойкости старикана, листья он сбрасывал чуть ли не в конце октября. Подтянувшись на руках, Павел перевалился через забор, и легко соскочил вниз, укрытый со всех сторон: забором и зарослями. Если кто-то его пас, теперь может до утра наблюдать за входом в бассейн, и калиткой, ведущей на хоздвор. Укрываясь за зарослями, он прокрался на боковую аллею, обсаженную густейшими кустами какого-то гибрида, похоже — шиповника со смородиной, быстро прошел через сквер, вышел на улицу и замешался в толпе. Народ как раз густо валил с работы. На предмет хвоста, Павел решил провериться попозже. К Игнату идти Павлу ох, как не хотелось после истории с Люськой, да и раньше-то они не особенно дружили. Поэтому он решил отправиться к Славе. Тем более что Павел не знал, где живет Сашка. Он сменил квартиру, естественно, и телефон у него поменялся. А Слава был дружен со всем окололитературным бомондом. Павел просто не мог представить себе маньяка, который смог бы стать врагом Славы.

Павел с отсутствующим видом стоял на остановке, будто дожидаясь своего автобуса. Когда подошел тот, на котором нужно было ехать к Славе, он даже не пошевелился, продолжая равнодушно смотреть куда-то вдоль улицы. И запрыгнул в дверь, когда в цилиндрах механизма закрывания двери уже зашипел воздух. Его чуть было не прищемило дверями. Народу в автобусе было полно, и он с трудом протиснулся в гармошку и там прижался в уголке, в полумраке.

Дядя Гоша как-то ему говорил, что многие хитрые и ушлые шпионы, и подпольщики, вкупе с террористами, попадались именно потому, что маячили в окнах автобусов, трамваев и прочего общественного транспорта. И тут Павла, будто ледяной водой окатило: дядя Гоша еще ему говорил и о том, что человека проще всего убить в тесной толпе, кольнуть под лопатку длинным шилом и спокойно уйти. Пройдет несколько минут, прежде чем человек поймет, что с ним произошло, почувствует слабость и упадет.

— Ч-черт… Параноиком станешь, с этими мочилами занюханными… — прошептал Павел, внимательно оглядывая своих соседей.

Но рядом стояли вполне мирные граждане; толстая тетка в плаще и побитый жизнью, как молью, мужичок, лет этак сорока-семидесяти. Однако Павел не расслаблялся, особенно когда в салоне начиналось движение перед остановками; знал, как это бывает, мелькнет рука, как змея протиснувшись меж телами, и исчезнет, оставив в твоей груди единственную улику. Вряд ли в толпе замотанных этой проклятой жизнью людей кто-то что-то заметит.

Наконец замаячила нужная остановка. Павел протиснулся к дверям, стараясь по возможности прижиматься спиной к стенке, и внимательно следя за соседями. Хохотнул про себя, и правда, маньяком станешь от такой жизни. Выпрыгнув из автобуса, он перешел улицу на перекрестке на зеленый свет светофора, внимательно проследив, кто перешел вслед за ним, прошел несколько шагов, и, будто что-то вспомнив, вернулся на перекресток. Машин на улице было немного, и он перебежал ее на красный свет. С противоположной стороны за ним никто не метнулся. Он быстро пошел, почти побежал по тротуару, а вот и Славин дом. Еще раз оглянувшись, и никого не увидев, Павел юркнул в подъезд, взбежал на шестой этаж, прислушался, вроде бы за ним никто не шел. Ну, слава Богу! Можно будет спокойно обделывать свои дела, а потом, попозже, закатиться к Люське.

Слава уже был дома. Он вообще не был любителем поздних тусовок и гулянок. Даже в загулах окололитературного бомонда участвовал редко.

Открыв дверь и увидев Павла, он неподдельно просиял, вскричал:

— Паша! Как хорошо, что ты зашел…

— Да вот, ты что-то на собраниях лито не появляешься, а я шел мимо, дай, думаю, зайду… — Павел переступил с ноги на ногу.

— Ты проходи, проходи… — Слава поспешно посторонился.

Павел прошел в комнату, сел на диван, огляделся. Он давно не бывал у Славы, но тут ничего не изменилось. Павел давно привык к грязи и форменному бардаку, присутствующему обычно в квартирах поэтесс и прозаичек, но Слава был неплохо устроен: жил в двухкомнатной квартире с женой и дочкой. Хоть квартира и была обставлена весьма скромно, зато в ней присутствовал идеальный порядок. Даже на книгах, стоящих на самодельном стеллаже во всю стену в прихожей, пыли не было.

Присев на краешек кресла, Слава спросил:

— Может, чайку?..

— Да нет, не надо. Я не надолго…

— Ну, как там, в литобъединении?.. — спросил Слава, впрочем, без особого интереса.

— Да ничего, встречаемся, обсуждаем рукописи… На следующем собрании меня будут обсуждать… А ты чего не приходишь?

Слава стеснительно потупился:

— А я, понимаешь, в Союз писателей вступил…

Павел ошарашено выпучил глаза. Уж кого-кого, а Славу он всерьез не принимал. Слава был в дружеских отношениях со всем окололитературным бомондом, да и со многими молодыми членами Союза писателей был на короткой ноге, но писал-то он, мягко говоря, весьма слабо.

Павел быстро справился с собой, ловко переведя ошеломление в радость за Славу, сказал:

— Поздравляю. Я рад за тебя.

— Ну, а ты что? Почему не попытаешься в Союз вступить?

— Да у меня же ни строчки не опубликовано!

— Ну, сейчас это просто, а ты теряешься. Я вот уже шесть книжек издал.

— Да-а?!. Когда успел?..

— Хочешь, подарю?..

— Конечно…

Слава сходил в кладовку, принес книжки. Павел давно когда-то слышал выражение — книжка с паспорт, от кого-то из великих, но оказалось, что это вовсе не гипербола. Некоторые из книжек Славы насчитывали всего по двенадцать страничек, а одна была размером даже с половину паспорта. Однако все они имели непременные атрибуты книг: библиотечный индекс, индекс книжной палаты, авторский знак и прочее.

Слава старательно написал пожелания на внутренней стороне обложки каждой книжки. Все они поместились в одном кармане куртки Павла.

— Ну, ладно, пойду, пожалуй, — нерешительно сказал Павел, сделал вид, будто хочет подняться, но тут же, словно вспомнив малозначительную деталь, заговорил: — Да, Слава, мне бы Сашку Бородина нужно повидать?..

— Ты знаешь, Паша, он меня очень просил никому не давать адрес. Жена у него против нашей тусовки. Говорит, что все мы графоманы, неудачники и пьяницы, и плохо влияем на Сашу.

— Но тебе-то он дал телефон и адрес?

— Паша, разумеется, я дам его телефон. К тому же ты можешь узнать его в газете, где Саша работает.

— Ну, я ж там и адрес могу узнать…

— Нет, газета не разглашает места жительства своих сотрудников.

— Что, такая крутая?

— Да уж, такие проблемы поднимает, такие дела раскручивает… — с гордостью протянул Слава, будто газета была его детищем.

Он достал записную книжку, продиктовал телефон. Записывая, Павел подумал, а можно ли нынче узнать адрес по телефонному номеру? В прежние-то времена достаточно взять телефонную книгу — и, пожалуйста… А сейчас, когда все можно, можно, наверное, сделать так, что в телефонной книге ни твоего номера не укажут, ни адреса, а справочная откажется дать справку. Но, стоит попробовать, поискать, если Сашка сам не скажет, где живет. Впрочем, Павел давно уже не видел новых телефонных книг. А посмотреть, как живет Сашка, ну очень хотелось! После полутора лет безработицы в его квартире должна царить нищета, не хуже, чем у Павла.

— Слава, с тобой в последнее время ничего не случалось? — спросил Павел, пряча записную книжку.

— В каком смысле?.. — удивленно воззрился на него Слава.

— Понимаешь… — Павел замялся, все еще сомневаясь, рассказывать или нет, наконец, решившись, договорил: — За последние две недели меня пять раз пытались убить.

— Уби-ить?!. — глаза Славы расширились, и стали аж квадратными от изумления, но он тут же жалко улыбнулся: — Да ну, Паша! Ты, конечно, ошибаешься. Если бы тебя действительно хотели убить, давно бы убили. Вон, каждый день по телевизору и в газетах сообщают о заказных убийствах…

— Я не знаю почему, но им зачем-то надо, чтобы все выглядело, как несчастный случай.

— Откуда ты знаешь? — еще больше изумился Слава.

— Я слышал, как они это обсуждали.

— Ну, Паша, ты дае-ешь… — Слава с уважением поглядел на него.

— Я ж говорю, что мне это не почудилось. Один раз пытались бритвой на улице зарезать. Так что, я, так сказать, входил с ними в боевое соприкосновение.

— Как, прямо в рукопашную?!.

— Ну, что ты… Они по трое приходили. На дежурстве меня пытались выловить.

— Ну и как?..

— Как видишь, не нашли, — Павел самодовольно ухмыльнулся. — Понимаешь, Слава, я над этим ломал, ломал голову, но так и не нашел ничего в своей жизни, за что меня можно было бы убить. Единственный темный период, это когда мы бизнесом занимались. Вот я и спрашиваю, тебя не пытались машиной сбить, или еще как не наезжали? Ты ж ведь тоже был в учредителях…

— Да нет… — Слава испуганно смотрел на Павла, наконец, нервно хохотнул, сказал нарочито бодрым тоном: — Да нет же, Паша! Там все чисто. Мы же никому не остались должны много. Так, мелочишку… Разве что Алексей… Но к тому делу мы же не имели ни малейшего отношения; они сепаратничали, отделились, собственную фирму учредили и погорели…

— Ну, тогда я вообще ничего не понимаю! — вскричал Павел.

— Может, они спутали тебя с кем-нибудь? — с надеждой спросил Слава. — Ты с ними поговори по-хорошему, объясни…

— Ага, поговори… Да и вряд ли они меня перепутали с кем-то. Они ж за мной целую неделю следили, а может и больше.

— Паша, а если в милицию?..

— Был я уже там… — он безнадежно махнул рукой. — Ладно, пойду я… Пока… — тяжело поднявшись с дивана, он пошел к двери.

Из кухни высунулась жена Славы, симпатичная блондинка, как хвастался Слава — естественная, сказал:

— Куда ты, Паша? Чайник скипел. Давайте хоть чайку попьем, как когда-то…

— Тороплюсь я, Ира, как-нибудь в другой раз…

Он быстро и бесшумно, как это умеют делать только таежные охотники, сбежал вниз, в подъезде никого не было, возле подъезда — тоже. Похоже, на сегодня Павел стряхнул топтунов с хвоста. Да они, наверное, и не следили так внимательно, как в первые дни, когда Павел шестым, звериным чувством ощутил слежку. Однако расслабляться все равно не следовало. Относительно Люськи у него в голове забрезжил смутный план, в свете чего ни в коем случае нельзя было навести топтунов на ее квартиру. Был и еще один отрадный факт, все это не Люськиного отчима штучки. Тогда, в спортзале, когда они искали Павла, они же недвусмысленно обмолвились, что у Павла "нет никакой бабы". Люську бы они точно помянули, или, если бы про нее знали, не выразились бы именно так. Возможно, методом исключения удастся понять, откуда ветер дует. До сих пор он дул со всех тридцати шести румбов, теперь осталось тридцать пять…

Заглянуть бы в квартиру к Сашке… Если там такая же нищета, что и у Павла, останется тридцать четыре румба. А если Сашка живет богато… То придется иметь в виду, что заказчик в Москве. Крутые конторы с должниками обходятся бесцеремонно. Сами-то промеж собой — как скорпионы в банке… Недавно по телевизору сюжетец показали: ухлопали директора издательства, которое выпускало только детские книжки. Павел помнил, как нагло, чуть ли не на виду всего дома, средь бела дня удавили собственным шарфиком книжного торговца, и еще недвусмысленно было продемонстрировано, что именно за долги, хоть и должен-то он был мизерную сумму. Если действительно, лапы тянутся из Москвы, останется только сделать пластическую операцию и рвануть в Бразилию. Тем более там вполне могли отыскаться весьма близкие родственнички. Из туманных намеков бабки, которая по-матери, можно было понять, что дедуля, беспутный гепеушник-гестаповец, осел именно в теплой Бразилии, где в лесах водится много-много обезьян… М-да-а… До Бразилии пришлось бы плыть зайцем в трюме какого-нибудь грузового парохода, а по ночам промышлять рыбной ловлей. Проще рвануть в родные леса. Там до сих пор сыщется десяток охотоведов, которые так запрячут Павла, что никакая мафия не достанет. А если достанет, закон — тайга, прокурор — медведь. Павел и со своим убогим ружьишком мог бы потягаться с их автоматами…

Павел вышел на остановку, огляделся. Народу было немного, вал людей, спешащих с работы домой, сошел на нет. Вечерело, наступал тот час, когда все становится призрачным и настигает особая, осенняя тоска. Да еще на другом конце остановочного павильона сидел щупленький парнишка в детском плащике и невыносимо тоскливо дудел на саксофоне. Руки из рукавов высовывались чуть не по локоть и были тонкими, даже на вид казались слабыми.

Павел присел на лавочку, почти укрывшись за массивной опорой. Хорошо, что павильоны стали строить с этакими монументальными колоннами, будто они не легкую жестяную крышу поддерживают, а, по меньшей мере — твердь небесную.

В который раз он вскричал про себя: — "Гос-споди! Итак, всю жизнь изнахратили тупые, вороватые правители, а тут еще ловкие и наглые, единственные, кому эти правители дали обогатиться с помощью своих дебильных законов, пристукнуть хотят. И, главное, неизвестно за что…"

А может, и правда — ни за что, а просто так? И не стоит голову ломать, искать заказчика? А просто, когда они придут в следующий раз, взять арматурный прут, и всех троих… Я ж, как-никак, на посту. А потом в милиции стоять на своем, что, мол, принял за грабителей, перепугался, вот и бил по чему попало. В крайнем случае, на всякий случай пару — тройку лет условно дадут, зато все кончится.

Павел не додумал мысль до конца, в двух шагах от него на скамейку уселся бомж. Волна такой отвратной вони накрыла Павла, что его затошнило. Но перейти на другое место он не мог, не хотелось, чтобы его стало видно из проезжающих машин. Бомж достал пузырек с чем-то зеленым, а может, пузырек был зеленым, а содержимое — как слеза младенца, отвинтил пробку, задумчиво пососал.

— Скорее бы автобус подошел… — пробормотал Павел, соседство ему шибко не нравилось.

Тихий, безветренный вечер, похоже, был не совсем тих, имели место некие хаотичные подвижки воздуха. Временами Павел мог нормально дышать, вонь сносило куда-то в другую сторону, но не на долго, облако то и дело возвращалось, и Павла каждый раз чуть не выворачивало наизнанку. Как назло весь общественный транспорт, будто в грандиозную пробку угодил.

Саксофон все так же заливался в неизбывной русской тоске. С надеждой глядя вдоль улицы, Павел заметил троих людей, как стало принято говорить в последнее время, кавказской национальности. Хотя, само это выражение должно вызывать хохот у людей, хотя бы чуточку знающих русский язык. Это все равно что сказать — лицо российской национальности, или — лицо американской национальности. Смех, да и только.

Одно… Или, один из лиц кавказской национальности подошел к лотку, торговавшему неподалеку фруктами, купил банан, очистил на ходу, помусолил кончик во рту и протянул банан бомжу со словами:

— Кушай на здоровье, дарагой…

Бомж медленным движением принял подарок, пососал из пузырька, потом поглядел его на свет и бросил под ноги. И принялся есть банан.

Павла вдруг буквально перекосило от омерзения. Господи, да этот сын гор специально так сделал, чтобы пощекотать свое национальное самосознание. Да в лице этого бомжа он всем русским преподнес обмусоленный банан! Это ж ежу понятно! Потому как у них там, в горах, бомжей просто не может быть. Вот оно откуда все идет; и наглость наших новых русских, и беспардонная вороватость правителей и политиков. У всех комплексы, как у этого сына гор, все соплеменники которого без особой тесноты умещаются в одном ущелье, или в одной долине. Нынешние политики — то же самое. Даже те из них, которые происходят из хороших семей, из семей партийных боссов, дипломатов и прочей элиты советского времени. Они же ездили по заграницам, видели, как живет тамошняя элита, им так же хотелось — а нельзя было. А теперь, наконец, все можно, даже то, за что на Западе однозначно сажают на электрический стул, или в газовую камеру. Вот потому-то и нынешние правители, и «крутые», а попросту бандиты, и не криминальные бизнесмены, соперничают в своей наглости, с которой обворовывают собственный народ. Разницы-то никакой, что из роскошной московской квартиры, что из комуналки — психология одна и та же. Они же давно уверовали, что только они имеют все права, а остальные — мусор, быдло. Наконец Павел разобрался в одном загадочном случае, который произошел с ним этим летом. Как-то он ехал не торопясь на своем велосипеде, чтобы совершить очередной марш-бросок на сотню километров по левобережью. Стоявший на тротуаре молодой человек со всеми чертами преуспевающего бизнесмена, даже с сотовым телефоном в руке, явно в легком подпитии, вдруг начал орать:

— Давай! Давай, быстрее крути, быстрее, братан!.. Давай-давай-давай…

Павел пока проезжал мимо него медленно поворачивал голову, пытаясь понять, из дурдома ли его досрочно выпустили, или он только что с пальмы упал, и его едва лишь побрить и приодеть успели. А теперь Павлу стала понятна его реакция: только что выбравшись из роскошной тачки, с сотовиком в руке, он вдруг увидел плохо одетого человека, едущего на разбитом велосипеде, и его это так рассмешило, что он не выдержал…

Все они готовы любому глотку перервать, если хоть чуточку заподозрят посягательство на наворованное добро. И плевать им всем на то, что Россия вроде этого бомжа, сидит на задворках Европы и кушает бананы, обмусоленные чьими-то слюнявыми пастями. А для основной массы народа придумали сказочку: — "Дерзайте, работайте, зарабатывайте! Все теперь в ваших руках".

Да что за бред?! Что зависит, например, от Павла? Ему за его же работу деньги не отдают. Он пишет занимательные повести и рассказы, а его никто не печатает потому, что из-за дебильной политики правителей большинство издательств разорились и закрылись. Что ж от него то зависит?! Да и не может весь народ на рынках торговать. Кому-то надо детей учить, книги писать, да и на заводах работать.

На Павла вновь накатила волна обморочной слабости от безысходности. Проклятые бананы! Почему так много неприятных воспоминаний у него связано именно с бананами? Началось с того, что когда появились в продаже эти экзотические злаки, ему страстно захотелось попробовать. Еще бы, столько лет слышал: банановые республики, банановый экспорт… Вот только эти самые банановые республики экспортировали свои бананы куда-то в другую сторону, Павлу ни разу в жизни не довелось даже увидеть банан. Не продавали почему-то бананов по сибирским деревням, а когда они переехали в Урман, уже и по городам бананы тоже не продавали.

Идя как-то по улице, он наткнулся на овощно-фруктовый лоток. Бананы на нем оказались замечательно дешевыми, тетки брали целыми гроздями, по десятку штук. Они так аппетитно блестели нежной зеленью, что Павел решил купить один. Он не знал, что для немедленного употребления надо покупать желтые бананы. Самое противное, что он прямо тут, на виду целой толпы, стоявшей на автобусной остановке, попытался съесть этот злополучный банан. На него смотрели, как на дикаря, пока он пытался разжевать безвкусную мякоть. К тому времени весь народ уже успел отпровбовать бананов…

Вдруг саксофон умолк на середине рулады. Павел повернул голову и увидел, как саксофониста обступили четверо парней, один из них дергал саксофон на себя, пытаясь с помощью матершинных слов объяснить пацану, что он только маленько подудит, и отдаст дудку обратно. Но саксофонист, человек искусства, видимо матершинных слов не понимал, потому как ни за что не желал отдавать свое сокровище.

Любитель подудеть в чужую дудку вдруг ткнул саксофониста кулаком в зубы, тот прижал к груди саксофон и попытался прикрыться плечом, но тут же получил по зубам еще раз, гораздо сильнее. Парень выпустил саксофон и закрыл лицо руками, а его обидчик, широко размахнувшись, вдруг хряснул сверкающее чудо об опору.

Павел вмешиваться не собирался, вскочил чисто машинально, однако один из парней скользнул к нему, ощерился, выплюнул:

— Чего дергаешься, козел?!. — и протянул руку к лицу Павла.

Тот не стал разглядывать, что в руке было зажато, рефлексы сработали молниеносно; резко присев, схватил парня за ноги и что есть силы рванул на себя, да еще поддернул слегка вверх. Парень так треснулся головой об асфальт, что голк пошел по всей округе. Из руки его выпал округлый черный предмет. Павел подхватил баллончик и направил его в лицо уже набежавшего на него второго противника. Баллончик резко, злобно зашипел. Парень, к изумлению Павла, вдруг закатил глаза и рухнул к его ногам как борцовский манекен.

— Ни фига себе!.. — вскричал Павел и сунул баллончик в карман, от греха подальше.

Двое оставшихся на ногах парней, было попятившихся, вновь ринулись на него. Но, двое — это не четверо. Павел ловко ушел в сторону, перехватил парня за руку, раскрутил вокруг себя на три четверти оборота и направил прямо на стальную опору, весь остановочный павильон величественно загудел от удара, бедолага приложился точнехонько лбом. Оставшегося Павел без энкаведистских штучек встретил своей коронной серией; правым прямым в челюсть и с левой в печень. Этому, похоже, досталось меньше, чем остальным, трое лежали не шевелясь.

Павел оглядел место побоища. Парни лежали в живописных позах, и среди них прикорнул бомжик. Он безмятежно спал, придавив щекой банановую кожуру к асфальту. Видимо когда парни укладывались на асфальт, в его затуманенном сознании возникла вполне здравая, с его точки зрения, мысль, что пришла пора спать. Что ж, удачно подвернулся, любой патруль, унюхав облако ядреной вони, решит, что это компания бомжей расположилась на отдых после принятия чего-то сногсшибательного. А тут и троллейбус удачно подвернулся. Немногочисленные свидетели, с интересом наблюдавшие за побоищем, провожали его восхищенными взглядами, когда Павел заскакивал на заднюю площадку, даже не озаботившись поглядеть, какой номер маршрута.

Он встал в уголке, развернувшись спиной к окну. Троллейбус тронулся. Две девчонки, вошедшие вместе с Павлом, перешептывались в другом углу, то и дело зыркая на него глазами. Лица их буквально сияли от восторженной жути, которую они испытывали, став свидетельницами быстрой и предельно жестокой расправы в остановочном павильоне. Вдруг Павла тоже окатило запоздалой жутью: Господи, да это же типичная провокация! Как бы случайная уличная драка, вмешавшийся посторонний человек, становится случайной жертвой. Типичный несчастный случай. От хулиганья проходу нет, господа! Не зря же парнишка так расторопно кинулся к нему, едва Павел вскочил. Все же выследили, гады…

Павел покосился на девчонок. А что, почему бы и нет? До этого момента ему и в голову не могло прийти, что следить за ним могут и такие вот пигалицы. До сих пор перед его мысленным взором представали этакие мордовороты в кожанках. Их-то он и высматривал в непосредственной близости.

С передней площадки, с видом голодного сеттера, случайно узревшего перепелку, в сторону Павла направлялась кондукторша, но троллейбус уже начал тормозить перед остановкой. Павел шагнул к двери, но тут же сунулся лицом к девчонкам и, скорчив зверскую рожу, прорычал:

— Если вы сойдете вслед за мной, я подумаю, что вы за мной следите… Утоплю в канализации, к херам…

Девчонки прижались друг к другу, распахнув на пол-лица глазищи от ужаса, но тут со скрежетом распахнулась дверь, и Павел упруго соскочил на асфальт. К троллейбусу сзади подрулил автобус, Павел сделал вид, будто пошел прочь от остановки, но тут же вернулся и запрыгнул на заднюю площадку уже отходящего автобуса. Устроившись в кресле посреди салона, подумал, что таким примитивным способом, прыгая из автобуса в автобус, опытных топтунов не сбросишь, тем более, если у них есть машина. На билеты никакой зарплаты не хватит. Вон, кондукторша уже направляется… Что ж, это повод, в очередной раз сменить машину, как и положено по канонам шпионских и детективных романов. Беглец, скрывающийся от погони, должен почаще менять машины. Если топтунов не сбросит с хвоста, то хоть от милиции ускользнет. А то ведь заметут, блюстители порядка долбанные, а в камере уж точно с Павлом разделаются быстро и без затей. Не дай Бог, если кто-нибудь из напавших в павильоне дух испустил! Положение Павла неимоверно усложнится.

Подошла кондукторша, уставилась взглядом милицейского сержанта, ведущего самостоятельное расследование, из-за отсутствия штатного следователя.

Павел вздохнул, сказал с сожалением:

— Денег нет…

— Тогда выходи!

— Хорошо, — покладисто обронил Павел.

 

Глава 5

Ловля черного кота в темной комнате

Этот район Павел неплохо знал. Пройдя немного по улице, юркнул в арку длиннющей пятиэтажки. Метрах в ста от арки беспорядочной группой стояло десятка три металлических гаражей, между ними имелся узкий извилистый проход, о котором знали только местные жители. Павел быстро, не оглядываясь, вошел в проход и встал за ближайшим углом гаража. Выждал пять минут, потом еще десять, за ним никто не шел.

— Интересное кино! Неужели этих топтунов так легко можно сбросить с хвоста, всего лишь двумя пересадками?.. — проговорил он в полголоса.

А возможно, что им уже и не нужно тропить его неотступно, — тут же подумал он.

Он торопливо прошел, почти пробежал по проходу, юркнул в дыру, проделанную в металлической ограде, и оказался на территории школы. Тропинка наискосок пересекала школьный двор, и с этого краю по ее сторонам росли густые кусты какого-то декоративного гибрида, который даже Павел, биолог со стажем, определить не смог. Здесь было любимое место прогулок собачников со своими питомцами. Ага, вон уже и дама аж с двумя собачками гуляет… Павел не спеша пошел по тропинке. Дама в кусты лезть не изъявляла ни малейшего желания, зато таксы с энтузиазмом шныряли в зарослях, видимо распутывали мышиные следы.

Навстречу Павлу спешил мужичок лет шестидесяти, со стареньким портфелем в руке, типичный школьный учитель. Он даже чем-то неуловимо походил на учителя математики, который был у Павла, хоть тот и прошел всю войну, и контужен был, и два раза из горящего танка спасался, но так всю жизнь и оставался даже на вид безобидным, которого всякий безнаказанно обидеть может. Траектории его и Павла, должны были пересечься как раз на траверзе дамы с собачками, а потому Павел замедлил шаг, в кусты лезть ему тоже не хотелось. Мужичок тем временем поравнялся с дамой, обе гнусные таксы торпедами вылетели из кустов и без промедления с визгливым лаем вцепились мужичку в ноги. Он от неожиданности заплясал на месте, задрыгал ногами, таксы разлетелись по кустам, одна из них завизжала, но тут же снова злобно залаяла. Впрочем, их «злобный» лай как-то не впечатлял. Зато «дама» заорала зычным голосом базарной торговки:

— Ты что, козел старый лягаешься?! Да они стоят больше, чем ты за год зарабатываешь!..

Поскольку компания перекрывала всю тропинку, Павлу пришлось остановиться. И тут он увидел потрясающую картину: жесткое, изрубленное глубокими морщинами лицо старика вдруг расплылось, губы затряслись, из глаз потекли слезы, и он проговорил:

— И вам не совестно?.. Я ведь ваших детей учу, а зарабатываю меньше, чем ваши шавки стоят… Я бы со стыда сгорел на вашем месте… — он пошел прочь, горбясь и не обращая внимания на такс, вцепившихся в его брюки.

А «дама» рявкнула ему в след:

— Сам ты шавка!.. Пи…дуй отсюда, козел старый…

Таксы отцепились от его брюк; может, почувствовали угрызения совести, а может, узрели новый объект для нападения. Но Павел вовсе не собирался обегать этих трех сук по кустам, а потому пошел прямо вперед. Против такс он ничего не имел, хоть и не любил мелких собак, за их сварливый и истеричный нрав, такс он даже уважал, видел однажды, как они азартно гоняли лису. Но эти были совершенно гнусными тварями подстать хозяйке. Он не успел отреагировать, пакостная псина вцепилась в ногу, укусить не укусила, но прищемила чувствительно, а может из-за толстой джинсовой ткани не прокусила кожу. Павел с удовольствием поддел ее ногой, и она улетела в кусты. Он не стал дожидаться, когда вторая вцепится, поддел ее на подходе. «Дама» завизжала так, что у Павла уши заложило:

— Ты что петух дранный делаешь?!. Да я мужу скажу, он приедет со своими охранниками, тебя насмерть запинает!

Понимая, что скандалить никак нельзя, Павел все же остановился, — слезы старика вызвали у него такую ярость, что он уже готов был удавить эту склочную бабу, вместе с ее склочными шавками, — вежливо заговорил, перекрывая визгливый лай, несшийся из кустов:

— Мадам, ваши шавки действительно не стоят даже месячной зарплаты того джентльмена, которого вы только что оскорбили, — не давая ей вставить слово, Павел назидательно выговорил: — Такса, собака охотничья, на людей бросаться ни в коем случае не должна, а ваши шавки бракованные, — он нарочно надавил на слово «шавки». — Вы купили щенков у какого-то бомжа на базаре, а выдаете за первосортный товар… — тут таксы, наконец, выпутались из кустов и снова накинулись на Павла.

Он без затей снова отправил их пинками подальше. Как он и рассчитывал, «дама» от этого беспредела решила перейти от слов к делу: растопырив пальцы, попыталась вцепиться ногтями Павлу в лицо. Он перехватил ее руки, легко блокировал удар ее прелестного колена в свое интимное место своим коленом, и проговорил укоризненно:

— Такая красивая, интеллигентная женщина, а такие слова говорите… Зря вы так сказали — петух драный… Если бы я не боялся совать свой самый чувствительный орган куда попало, я бы вам доказал, что я вовсе не петух…

Отпустив ее руки, он размахнулся и от души влепил звонкую пощечину, по этой смазливой мордочке, будто в ней слились все те хари, которые устроили за Павлом форменную охоту. Он пошел прочь, а она осталась стоять на дорожке, с видом королевы, которой собственный кучер вдруг ни с того, ни с сего предложил сделать ему минет. Он уже прошел метров сто, когда позади раскатилось:

— Ми-и-или-и-и-ци-ия-а!!! Помоги-и-ите-е!!!

Но Павел отлично знал, что милицию в этих краях отыскать весьма проблематично, а потому даже шага не прибавил, так и прошагал через все обширные школьные владения, сопровождаемый визгливыми воплями и не менее визгливым лаем. Вдруг он сообразил, что впервые в жизни ударил женщину, даже остановился от неожиданности, прислушался к себе. Но ничего особенного не ощутил, кроме неожиданной легкости, а из самых глубин души поднималось какое-то сюрреалистическое ликование. А главное, исчезло ощущение обреченности, не оставлявшее его в последние недели.

На тропинку вступил молодой мужик, нерешительно остановился, глядя на Павла и, прислушиваясь ко все еще доносящимся крикам, спросил:

— Чего это там? Насилуют ее, что ли?

— Ково там, насилуют… — Павел жизнерадостно заржал. — Современные бабы сами кого хошь изнасилуют… Они ж все давно перебесились от безденежья и отсутствия нормальных мужиков.

— Эт, точно… — философски протянул мужик. — А все-таки, чего она орет? Может, и правда, милицию вызвать? Вон, в школе, на вахте телефон есть…

— Да какая милиция! — Павел энергично махнул рукой. — Я мимо шел, видел… Там баба с двумя таксами гуляет, ну эти таксы какому-то мужику в ноги вцепились. Он возмутился, потребовал возмещение материального и морального ущерба. Они ж ему штаны, наверное, последние, порвали. А баба его старым козлом обозвала. Ну вот, он, видимо, решил удовольствоваться только возмещением морального ущерба…

— Это как?.. — мужик непонимающе заморгал.

— Как, как… По роже ей, видимо, заехал… — Павел пошел дальше. — И вдруг от переполнявшего его ликования запел во всю глотку: — Я женщин не бил до сорока лет, а в сорок ударил вперррвы-ы-е-е-е!.. Теперь на меня просто удержу нет, напррраво, налево, я им ррраздаю-ю чаевы-ы-е-е-е!.. — мужик смотрел ему вслед, и чтобы больше не светиться, Павел торопливо юркнул за угол школы, вышел на улицу, перебежал на другую сторону и, укрываясь за рядом толстых тополей, торопливо пошел прочь.

Вскоре он наткнулся на телефонную будку, с телефоном полной комплектности. Сашка взял трубку почти сразу.

— Саша, привет! Сколько лет, сколько зим! — Павел попытался изобразить искренний восторг.

— Паша, ты, что ли?! Как здорово, что ты позвонил! — изобразил в ответ искренний восторг Сашка. — Чем занимаешься-то? Совсем пропал… Говорят, ты здорово писать начал…

— Да-а… Помаленьку… Саша, надо бы встретиться?..

— Конечно, конечно!.. Приходи завтра в редакцию, я там буду утром, а потом вечером после пяти, часов до семи…

— Саша, надо срочно. Давай, я лучше к тебе домой зайду? Я как раз неподалеку от тебя… Ты только напомни номер дома и квартиры, а то я могу перепутать. Я только в тайге хорошо ориентируюсь, а в городе могу в трех домах заблудиться…

Пауза затянулась. Наконец Сашка, запинаясь и заикаясь, заговорил:

— П-понимаешь, Паша… Ко мне домой не желательно… Раиса… Она против…

Не скрывая раздражения, Павел прервал его:

— Да знаю я! Мы все, литобъединенцы, графоманы, неудачники, пьяницы и бабники. К тому же дурно на тебя влияем. Эстетка она у тебя… Читает только Достоевского и Пушкина, ты сам как-то говорил. Интересно, а тебя она тоже считает графоманом, неудачником, пьяницей и бабником?..

— Ну, зачем ты так, Паша?.. Грех на нее обижаться… У каждого свои заморочки… А меня она уже не считает неудачником… Я ведь в Союз писателей вступил. Весной меня приняли…

Павел уже устал изумляться, сказал машинально:

— Поздравляю… Ну, так как, я зайду к тебе?

— Паша, извини! Ну, не могу я сегодня, никак не могу!.. Давай встретимся завтра в редакции?..

Павел понял, что Сашка ни за что не пригласит его к себе домой. Но есть и утешительная новость: он не выразил удивления, когда Павел обмолвился, что знает, где он живет. Значит, адрес узнать все же можно.

Выйдя из телефонной будки, Павел побрел по улице. Интересный тип, однако, Сашка Бородин. Пишет неплохие стихи, да при это еще и энергичный, как понос, не сидится ему нигде на одном месте: то он в многотиражке работает, то в каком-то колхозном вестнике, теперь каким-то криминалом заведует… Жены своей, довольно миловидной молоденькой женщины, боится, как черт ладана, простите за банальность, но что поделаешь, если именно так и есть. Однако Павел точно знал, что у него временами скапливалось аж по три любовницы одновременно. Бывало дело, он по своей забывчивости, или из-за перегруженности мозгов стихами и газетными статьями, умудрялся сводить вместе своих любовниц, тогда случались нешуточные разборки, после чего все любовницы его бросали, и он несколько недель блаженствовал в одиночестве и объятиях родной супруги. Но потом, как и любого поэта, юбки его облепляли с ног до головы.

Павел подумал, что надо бы сходить к Григорию, но к нему идти хотелось еще меньше, чем к Игнату. Если Игнат был нарочито груб и хамоват, то Григорий считал себя рафинированным интеллигентом. Когда-то Павел причислял себя к числу его друзей, но Григорий-то Павла не причислял, о чем тот долго не догадывался. Догадался только по "неадекватной реакции", свойственной «интеллигентам» в экстремальной обстановке.

Это случилось в аккурат за год до начала поветрия издания книжек за свой счет. Дело это было еще окружено слухами и легендами. Будто бы в Москве функционирует издательство, которое издаст любого, кто заплатит энную сумму. Будто бы кое-кто из московских писателей уже издали книги за своей счет, продали тиражи, сидя в подземном переходе, а потом всю эту эпопею красиво описали на страницах "Литературной газеты". Эйфория в то время была такая, будто все творческие люди нализались ЛСД.

Павел как-то представил в литобъединение на обсуждение один из первых своих удачных рассказов. Григорий пришел от него в такой восторг, что сообщил, будто бы на короткой ноге с редактором одного из литературно-художественных журналов, и что запросто сможет пристроить туда такой замечательный рассказ. Взял рукопись и предупредительно заверил, что сам пошлет ее своему приятелю с сопроводительным письмом. Поначалу Павел как-то не сообразил, что если он на короткой ноге, то почему не пристроил ни единого своего рассказика или стишка?.. Эта история случилась еще до того, как Иван Иваныч целый год оформлял книжку Павла, да так и не оформил, поэтому Павел еще не знал, что подобная «деликатность» сидит прямо в генах у истинных "интеллигентов".

Павел раза три заходил к нему домой, но Григорий каждый раз смущенно разводил руками и объяснял, что ну никак не выкраивалось времени отослать рукопись! Последний раз Павел поинтересовался о судьбе рукописи на собрании литобъединения, после чего Григорий совсем исчез из дому. До сих пор он безвылазно сидел в своей двухкомнатной квартире и, как он любил выражаться, работал. То есть в основном читал, писал-то он мало. А тут, ну совершенно исчез из дому! Павел несколько раз заходил и рано утром, и поздно вечером, но каждый раз, жена Григория, открыв дверь, с сожалением сообщала, что Гриши нет дома.

Много позже Павел узнал, что Григорий кому-то рассказывал, мол, вещица Павла, так себе, при втором прочтении напрочь разонравилась, и посылать ее в журнал со своей рекомендацией он постеснялся. А "этот дурак Пашка" все ходит и ходит, никак не может понять, что посылать в редакцию его рукопись никто не собирается.

Конечно, если бы Павел с детства вращался в среде подобных «интеллигентов», возможно, он сразу бы все понял. Но там, где он провел большую часть жизни, нравы были просты и бесхитростны. И если человек подает тебе руку и улыбается, значит, он и правда к тебе расположен. А если что-нибудь пообещает, непременно выполнит. Но если сомневается, то и обещать не будет. А если пообещал, но понял, что выполнить не сможет, тут же тебе об этом и сообщит, чтобы не ждал и не надеялся напрасно. И еще, был бы Павел обычным человеком, он непременно набил бы Григорию физиономию за такие штучки, в основном за то, что тот его дураком обозвал. Но Павел всегда был выше этого. Он лишь дождался очередного литобъединения, и с ледяной вежливостью, при всех сказал:

— Гриша, я несколько раз заходил к тебе домой исключительно за рукописью. Видишь ли, я не люблю по несколько раз перепечатывать свои вещи. Я ведь сразу понял, что ты немножко погорячился, сказав, что на короткой ноге с редактором журнала…

После этого случая Григорий форменным образом возненавидел Павла. Исключительно потому, что тот при всех выставил его дерьмом и хвастуном. Признать, что ты и есть дерьмо, весьма трудно любому истинному «интеллигенту». Ненависть Григория время от времени прорывалась, особенно когда на тусовке он выпивал лишку. Особенно он любил просвещать новичков, то и дело появлявшихся в литобъединении, о том, что Павел графоман, да еще и туповат при этом. Павел терпел, относился к нему ровно, как и раньше. И это, видимо, бесило Григория больше всего. Он частенько отпускал в адрес Павла всякие замечания, насчет его весьма низкого интеллектуального уровня и творческих способностей. При этом ловко маскировал их. А потом, в кругу близких друзей потешался над тем, до чего же Павел туп, что насмешек не понимает. Павел насмешки понимал, но пачкать руки о Григория ему решительно не хотелось.

И вот теперь требовалось как-то переломить себя, идти к Григорию и по-хорошему поговорить. К тому же Григорий принадлежал к числу близких друзей Сашки Бородина. И, быть может, что-нибудь знает о Сашкиных делишках.

Так, но если вечером Павел намеревается закатиться к Люське, то следует заранее побеспокоиться о бутылке. Без бутылки вся ночь может превратиться в сущий кошмар. Как-то Павел явился к ней без бутылки, Люська очень быстро удовлетворилась, и принялась требовать, чтобы Павел как можно быстрее переехал к ней, что она смерть как хочет быть за ним замужем. Павел имел очень живое и развитое воображение, а потому тут же перед его мысленным взором нарисовалась жуткая картина, его дальнейшая жизнь с Люськой. Она целыми днями сидит на диване, сложив ноги по-турецки и благостно смалит сигаретки, а в раковине, на столе и даже на полу в кухне неделями стоит немытая посуда, толпами, в праздничном настроении, гуляют тараканы. В комнате — мусор по углам, везде валяются окурки, горелые спички. Еще Люська вообще не признавала постельного белья, а Павел любил спать на чистых простынях, к тому же на перине. Это только в таежных походах он мог спать на голой земле, или на колючем еловом лапнике. Примерно раз в месяц на Люську нападал творческий задор, и она начинала лихорадочно писать. Обычно писала, не отрываясь трое-четверо суток, не спала, выкуривала пачки по четыре сигарет в сутки, прикуривая сигареты одну от другой. Когда она пребывала в таком состоянии, к ней опасно было подходить. А еще, став мужем Люськи, пришлось бы бросить работу. Потому как, уйдешь на работу, а тут забредет к ней случайно какой-нибудь мужик, ты явишься с работы, а дверь тебе не откроют. Что с Павлом уже не раз бывало. Оно, конечно, высадить дверь для него не проблема, и пересчитать сопернику все зубы вместе с ребрами — тоже, дядя Гоша неплохо обучил его высшей математике. Но слишком уж часто пришлось бы высаживать дверь и считать чужие зубы.

Так что, Павел тогда же недвусмысленно сообщил Люське, что трахать ее весьма приятно, тем более что никто никогда ему до этого не делал миньет, но вот жить с ней — форменный кошмар, и переехать к ней он не может исключительно из чувства самосохранения, потому как повесится, не прожив с ней и месяца. Люська тут же впала в истерику, принялась глотать какие-то таблетки. Когда Павел таблетки у нее отобрал, она распахнула окно, голая перевесилась через подоконник и принялась орать на всю улицу, что сейчас непременно выбросится с седьмого этажа. Хорошо, что была зима и довольно поздний вечер, народу на улице почти не было, а то наверняка кто-нибудь бы вызвал милицию.

— Где бы раздобыть денег на бутылку?.. — раздумчиво пробормотал Павел.

— Имелся один источник… Но вероятность калыма была невысокой. Однако Павел направился в сторону гигантского спортивно-концертного комплекса, последней монументальной стройки социалистической эпохи. Закончили его аккурат в год начала перестройки. Проканителься строители еще годик, так бы и остался памятником недостроенному коммунизму, как гигантский газетный комплекс. Тоже, перед самой перестройкой, начали строить напротив типографии, где печатались три городские газеты, огромный газетный комплекс, только возвели стены, перекрыли крышу, даже роскошные алюминиевые рамы вставили в оконные проемы, да тут грянула перестройка. Так и стоит теперь памятник трем партийным газетам, и недостроенному коммунизму. А более чем двум десяткам газет вовсе не тесно печататься и в старых стенах, а редакции разбежались по всем концам города. В тот год, когда закончили строительство спортивно-концертного комплекса, русский поэт еще мог собрать полный зал любителей поэзии, рассчитанный на две тысячи зрителей. И все эти любители изящной словесности стали свидетелями знаменитого разговора поэта Евтушенко с ответственным секретарем городской организации Союза писателей.

Вопрос: — "Евгений Александрович, как вы находите нашу писательскую организацию?"

Ответ: — "Я ее два дня искал, так и не нашел".

Теперь обширные фойе комплекса были превращены в грандиозную барахолку. Племянник Павла держал там торговую точку и, похоже, процветал. Так как давно уже ездил на собственной машине и поговаривал о покупке квартиры. Иногда, когда его грузчик ударялся в загул, и племянник его увольнял, он приглашал поработать Павла. Работа не шибко обременительная: утром вывезти на «точку» барахло из камеры хранения, вечером завезти обратно. Оплата — как раз на бутылку. Племянник просил Павла перейти к нему насовсем, но он наотрез отказывался. Все же бассейн — предприятие государственное, а это не в пример надежнее частного бизнеса, да и привык Павел в бассейне.

Павел успел вовремя, к тому же ему крупно повезло. В пустынном уже фойе, прямо у входа, на куче сумок и мешков грустила девушка-продавщица. Увидев Павла, она просияла, вскочила, замахала руками, закричала:

— Паша! Как хорошо, что ты зашел. Мой грузчик не пришел, наверное, загулял, а хозяин в Москве…

— Сейчас, сейчас! Только за телегой сбегаю…

Грузчик племянника тоже загулял, на куче товара сидела жена племянника в самом мрачном расположении духа, но, увидев Павла, тут же расцвела. Павел помчался к камере хранения. Похоже, в этот день на грузчиков напал мор. Продавщицы еще шести лотков сходу наняли Павла, пока он бежал за телегой. В камере хранения в поте лица трудился хиленький парнишка, бегом таскал вниз из телеги сумки и мешки, но явно не справлялся с обилием заказов. Павел покатил свободную телегу к лоткам, в уме подсчитывая заработок. Получалось не хило, редко так может повезти. Весьма насыщенный приключениями денек выпал: и морды начистил, четырем мужикам и одной бабе, и денег заработал, а день-то еще не кончился…

Торопливо кидая товар на телегу, Павел спросил:

— У вас тут что, мор на грузчиков напал?

Продавщица, изо всех силенок помогая Павлу, — уж очень ей хотелось домой пораньше, — пропыхтела:

— Да, понимаешь, почти все хозяева вчера зарплату грузчикам выплатили, а тут вдруг слух прошел, что скоро водка подорожает, ну грузчики и кинулись запасаться… А кому ж не известно, что водку надежнее хранить в себе?..

С помощью продавщиц Павел быстро загрузил телегу, отвез товар в камеру хранения, быстро разгрузил. Пришлось сделать еще пару рейсов. Хилый паренек явно не мог составить конкуренцию Павлу, а продавщицам жуть как хотелось домой. Собрав обильную жатву, Павел отправился к Люське. На радостях даже забыл проверяться на предмет хвоста, хорошо, вовремя вспомнил. На сей раз он воспользовался сквозным подъездом.

Неподалеку от Люськиной малосемейки стоял старый двухэтажный деревянный дом на восемь квартир. Удобства находились во дворе, а потому имел место сквозной подъезд. Двор был огорожен высоким деревянным забором, но за помойкой имелся проход в другой двор, а там можно было выйти на параллельную улицу.

Павел торопливо шел по тротуару, не оглядываясь, будто собираясь прошагать улицу насквозь, но лишь только поравнялся с подъездом, мгновенно юркнул туда. Пролетев его насквозь, выскочил во двор, пробежал по дорожке, вылетел на помойку, насмерть перепугав бабку с ведром, и вскоре был уже на параллельной улице. Неторопливо перейдя ее, на противоположной стороне укрылся за подстриженными на уровне его роста кустами, и только после этого оглянулся. Из двора такого же, как и на параллельной улице, деревянного дома никто не выскочил. Ну и прелестно…

Уже темнело, когда он подходил к Люськиному дому. Вдруг он остановился. В мозгу всплыла фраза, будто начертанная огненными буквами: — "А может, не ходить?" Но организм уже буквально вопил от вожделения и требовал бешеную бабу. Павел плюнул и бросился в подъезд, взбежал на седьмой этаж, он никогда не пользовался лифтами. Изумительно, но Люська была дома одна. Увидев Павла, особенно бутылку в его руке, она просияла.

Разуваясь в прихожей, Павел спросил с подначкой:

— А где же Гера?

Она покривилась, бросила презрительно:

— А ну его… Денег у него никогда не бывает, ни выпить, ни чего другого… Ты есть хочешь?

— А у тебя еда есть? — спросил Павел изумленно.

— Я у матери кусок мяса стащила, уже жарится. Хочешь, мясо по-французски?

— Это жаренное в вине что ли?.. — Павел потянул носом. Из кухни действительно доносился весьма многообещающий аромат.

Пройдя на кухню, он открыл холодильник, и сунул бутылку в морозилку.

— Эстет ты у меня… — разочарованно протянула Люська и облизнулась.

Она могла неделями не пить, но при виде дармовой выпивки ей неудержимо хотелось приложиться к бутылке немедленно.

Странно, но в квартире было прибрано, посуда помыта, пол подметен и даже в пепельнице окурков было немного. Бывали дни, когда на столе стояла пепельница с горой окурков, да еще две три чашки, вместо кофе наполненные чинариками. Видимо Гера ушел вслед за Павлом, и Люське все это время нечего было делать.

Павел сел в кресло, взял с журнального столика несколько листов, исписанных ровным Люськиным почерком. Уж что-что, а почерк у нее был почти каллиграфическим. Если правы графологи, то у людей с неустойчивой психикой и почерк должен быть отвратительным. Вообще-то, он давно подозревал, что Люська всего лишь косит под психопатку. Ей так удобнее жить. За то время, что Павел ее знал, она работала лишь около месяца, сторожила какую-то контору, и то не удержалась, поскандалила с директором и ушла, хлопнув дверью, да так, что из директорского серванта выпала его любимая дорогая ваза, и, естественно, разбилась. Директор распорядился не отдавать Люське трудовую книжку, пока она не возместит стоимость вазы, но трудовая книжка ценности не имела никакой, поскольку там стаж был указан меньше месяца. Кое-как закончив десять классов, она и учиться дальше не пожелала.

Павел прочитал последние стихи на листах. Похоже, Люська, как поэт, стремительно деградировала, Павел то и дело натыкался на ляпы, на плохие рифмы, перебои ритма. Но потом подумал, что это он сам стремительно растет, как литератор, а Люська просто остается на месте. В конце стопки листов обнаружилось несколько машинописных страничек, отпечатанных через один интервал. Люська явно пыталась писать прозу. Павел начал читать, и у него тут же скулы свело от тоски; настолько все в ее рассказе было уныло, темно и безысходно.

Он бросил листки на столик и передернул плечами. Как только она может жить в таком мрачном мире?! Она что, испытывает наслаждение, вгоняя себя в состояние мрачной безысходности? Или, не имея рядом чужой тоски и чужого отчаяния, она питается собственной тоской и собственным отчаянием? Своего рода, психическая мазохистка?..

Неизвестно почему, но Павел чувствовал себя в полной безопасности в квартире у Люськи, будто зверь в своем логове. Он даже дома так себя не чувствовал, имея под рукой заряженное ружье.

Люська, наконец, принесла шипящую сковородку, распространяющую одуряющий аромат. Павел уж и забыл, когда ел в последний раз мясо. Миска молодой картошки и пучок зеленого лука выглядели тоже весьма привлекательно. Картошка к мясу, это совсем не то, что картошка с постным маслом без мяса! Пока Люська доставала из серванта рюмки, Павел сходил на кухню за бутылкой. Она не успела достаточно охладиться, но было вполне терпимо. Откупорив бутылку, разлил, поднял рюмку, провозгласил с подначкой:

— За мир, дружбу и любовь!

Люська промолчала. Видимо она еще не придумала, как объяснить появление Геры в своей квартире. Так получилось, что ей не удалось в самом начале при Гере объяснить Павлу, как Гера красив, талантлив и просто замечательный человек, и до чего бездарен, ничтожен, и вообще, полное дерьмо он, Павел… И теперь получалось, что она, вроде как, и не "уходила навсегда" от Павла, а Гера просто, случайно поприсутствовал в ее квартире.

Водка показалась Павлу замечательно вкусной, а мясо с картошкой и луком так вообще без преувеличения было вкуснее, чем в парижских ресторанах. После третьей рюмки окончательно отпустило напряжение и возникло восхитительное чувство блаженной тяжести и теплоты во всем теле.

Люська смотрела на него плотоядным взглядом, то и дело облизываясь. Наконец не выдержала:

— Пошли в ванную…

В ванной она сбросила свой застиранный серо-зеленый халатик, под ним как всегда ничего не было, оперлась о край ванны руками, прогнула спину и глянула на Павла через плечо — да таким взглядом, что он почувствовал себя молодым и распаленным до предела жеребцом.

С Ольгой ничего подобного не бывало. Наоборот, он чувствовал себя зажатым, в чем-то виноватым, будто маленькую девочку трахал, не будучи патологическим маньяком и насильником.

Все бы ничего, насыщенный приключениями денек и закончился великолепно: и наелся, и напился, и бабу трахнул, но только Люська вдруг возомнила себя вампиром, она всю ночь не спала, время от времени тянулась к шее Павла и горячечным шепотом шептала:

— Дай пососать… Ну, немножко…

От иррациональной жути Павла продирали мурашки по спине и волосы на голове ощутимо шевелились. Чтобы отделаться от жути, он раздраженно отвечал:

— Ты же насосалась! Дай поспать…

— Я крови хочу… Крови…

На рассвете он не выдержал, приподнялся, опершись на локоть, раздумывая, вставать, или попробовать все же соснуть? Авось, как и любого вампира, рассвет заставит Люську забыть тягу к горячей крови…

Она лежала голая, чуть прогнувшись, и широко раскрытыми глазами глядела на Павла, и выражение в них было такое, будто Павел заносил над ней огромный мясницкий нож. Он усмехнулся, сказал, разглядывая ее:

— Ты похожа на Европу… Ну, знаешь, ту знаменитую картину — "Похищение Европы". Вот так же Европа лежит на спине быка, и, что характерно, вовсе даже не проявляет желания сигануть в Средиземное море и задать деру. А даже наоборот, терпеливо ждет, когда бык, наконец, закончит ее похищать, и начнет вдумчиво трахать… А ты знаешь, что Гитлер был ефрейтором?

Она слегка повела округлым плечом, лениво обронила:

— Это все знают…

— Он здорово оттрахал всю Европу… Европе нравится, когда ее ефрейторы трахают…

— При чем тут Гитлер?! — ее взгляд, наконец, стал нормальным, человеческим.

— А при том, — проговорил он с апломбом, — я ведь тоже ефрейтор…

— Ну и что?..

— Как это, что?! Европа, понимаешь, голая лежит, мой ефрейтор стоит по стойке смирно, а ты никак не понимаешь, при чем тут Гитлер?!

— Тьфу ты!.. А я уж напугалась, не поехала ли у тебя крыша…

Она потянулась, ласково обхватила «ефрейтора» своими изящными пальчиками, а потом и зажала плотно, по-хозяйски, спросил нежно:

— Можно, я ефрейтора поцелую?

— Валяй, целуй, — разрешил он великодушно.

Она нежно поцеловала «ефрейтора» в лысину, а потом и забрала его в рот до половины. С видимым трудом оторвавшись от любимого занятия, вскричала:

— Ну же, поимей меня поскорее, как кобель сучку!..

Диван уже трещал и стонал, а она требовательно вскрикивала:

— Сильнее!.. Сильнее!..

— Куда уж, сильнее, сейчас диван развалится!.. — попытался он ее урезонить.

Но она не слушала, все твердила в полубессознательном состоянии:

— Сильнее… Сильнее…

Наконец она закричала и вытянулась ничком на диване. Павел перевернул ее, без затей докончил и пошел в ванну. Напустив теплой воды, он расслабился, пристроив голову поудобнее на краю и вдруг уснул, как в яму провалился. Проспал часа полтора, пока вода не остыла. Когда вылез из ванны, Люська, одетая в свой неизменный халатик, сидела в своей любимой позе на диване, смолила сигаретку и держала в руке фужер с водкой. Слава Богу! После вчерашнего осталось, и Люська в этот раз не будет упрашивать Павла остаться навсегда.

— Паша, — вдруг заговорила она, — ты немножко неточен в интерпретации исторических фактов…

— Это где ж я не точен?.. — неприветливо осведомился Павел, вытираясь Люськиным полотенцем, тоже далеко не первой свежести.

— Гитлер и Советский Союз оттрахал знатно…

— Бред все это… Гитлер наивный дурак, возомнил, будто Сталин ему позволит безнаказанно трахать Европу. Сталин хитро поступил, он напустил Гитлера на Европу, дождался, пока он ее захватит почти всю, а потом он намеревался Гитлера хрястнуть топором в спину, и, пожалуйста, мадам Европа, перед вами благородный освободитель, пожалуйте в постель…

— Ты что, хочешь сказать, что Сталин собирался затеять Вторую Мировую войну?!. Ты этого только при моей бабке не скажи… Она всю войну снайпером воевала, сотни полторы немцев перестреляла, так что и тебя запросто может хлопнуть за такие слова…

— Да нет, Сталин заставил Гитлера начать Вторую Мировую войну, а сам намеревался ее закончить на атлантическом побережье Португалии.

Она смотрела на него, распахнув глазищи, и от изумления забывала закусывать водку сигаретными затяжками, прихлебывала так, как пиво, мелкими глоточками.

— Видишь ли, у меня и отец, и дядька воевали. Дядька вообще войну начал на самой границе. Он рассказывал, что их стрелковую дивизию сгрузили прямо в лесу, они совершили небольшой марш-бросок и оказались в двух километрах от границы. Две недели там стояли. Я у дядьки спрашиваю: почему вы на опушке леса хотя бы окопы не вырыли? Приказа не было… Почему приказа не было? Вредительство… Он еще говорил, что рядом, в лесу, огромный штабель стапятидесятидвухмиллиметровых снарядов лежал. Говорили, что должен был подойти гаубичный полк. Вот и подумай, что делать гаубицам, которые стреляют почти на сорок километров, в двух километрах от границы, тем более, все в открытую на всех углах орут: немцы совсем скоро нападут! А когда немцы напали, у стрелковой дивизии быстро кончились снаряды для семидесятишестимиллиметровых пушек, окопов никто не озаботился выкопать, вот дивизия и рванула наперегонки на восток. Хорошо хоть не окружили, сумел дядька благополучно повоевать до конца войны, не попал в концлагерь. И вот про все эти несообразности он говорит одно — вредительство! А я считаю, никакого вредительства не было. Сталин планомерно, с того самого момента, как пришел к власти, готовил захват Европы. Сами за себя обо всем говорят цифры: Советская Армия насчитывала семнадцать миллионов человек, немецкая, со всеми сателлитами, всего лишь девять с половиной. Просто, Гитлер наивно подумал, что пактом Молотова-Риббентропа они честно поделили Мир между собой, и начал захват Европы. А Сталин дождался, когда он разгромил все европейские страны, и начал стягивать войска к границам. Превосходство Советской Армии было, видимо, таково, что Сталину просто в голову не приходило, что Гитлер может ударить первым. Он подумал, что Гитлер, видя такое превосходство, сам подставит голову под топор. Как русская интеллигенция и генералы, покорно шли к стенке, сидели в концлагерях и не протестовали. А Гитлер совсем не был сумасшедшим, и не собирался нападать на Советский Союз, он же прекрасно понимал, что захватить такую страну, с такими ресурсами, ни у кого нет шансов. Он верил Пакту, он верил, что они со Сталиным честно поделили Мир между собой! Но когда он понял, что Сталин собирается напасть, ему ничего не осталось, кроме как сыграть роль камикадзе. Скорее всего, он единственный знал, что совершил самоубийство не в сорок пятом году, а еще в сорок первом…

Она, наконец, догадалась затянуться, выпустив дым, сказала:

— Но ведь уже который год гласность и свобода слова… Почему же до сих пор никто, ничего подобного не высказал?

— Да очень просто, кто мог бы высказаться, не являются военными специалистами, и самостоятельно разбираться в военных вопросах им просто лень. Да и подумай, кого из писателей и поэтов, да и прочей творческой интеллигенции он истребил? Тех, которые наверняка стали бы задумываться. Он оставил только тех, кто в сорок первом взял под козырек и отправился на фронты военными корреспондентами. А они потом писали только об отступлении и последующем наступлении, и все напрочь забыли о тех неделях, предшествовавших двадцать второму июня. А девиз-то был: — "Малой кровью, на чужой территории…" Любому дураку понятно, что никто не собирался ждать немецкого удара, чтобы потом отвечать, иначе бы войска в приграничной полосе хотя бы окопов нарыли, и гаубицы поставили не в двух километрах от границы, а хотя бы в шести. Так что, однозначно, Сталин собирался первым нападать… Не его вина, что Гитлер оказался форменным камикадзе. — Павел помолчал, принялся неторопливо одеваться, уже одевшись, договорил грустно: — Обидно то, что миллионы убитых и замороженных в лагерях, только для того, чтобы построить социализм в странах Европы… Они и при нашем социализме жили в сотни раз лучше нас, даже те немцы, которые через стену сигали от кошмаров социалистического рая. А нам некуда было сигать, не было у нас Стены. И сейчас, они уже нормально живут, вернувшись к своему уютному капитализму, а мы все еще мечемся и рыскаем в разные стороны, а по существу, крутимся на месте. Потому как банда воров и бандюг устроила драку вокруг штурвала. А те, которые не дерутся вокруг штурвала, стараются поскорее нахапать… Знаешь, я родился спустя почти десять лет после войны, но пеленками мне служили казенные портянки. Моя мать ведь тоже воевала… Первое пальтишко мне сшили из отцовой шинели, потому как из материной шинели сшили пальтишки моим старшим брату и сестре… Только представить, что побежденная Германия в это время уже с жиру бесилась, выть хочется, и взять автомат, и стрелять, стрелять, стрелять, коммунистов, сталинистов, демократов и либералов… Рынок затеяли, бля… А устроили форменный бандитский базар… Ни у кого ума не хватило по-человечески реформы провести… Да не ума! Что я говорю?! Элементарной человеческой порядочности…

Павел впервые проговорился, что ему уже сорок лет, Люська до сих пор думала, будто ему не больше тридцати, но она этого не заметила, сказала тихо:

— Наверное, ты все же не прав… Война была Великая и Отечественная…

— Ну, разумеется!.. Но ты только представь, немцы в первые недели войны взяли в плен пять миллионов солдат и офицеров, да побили миллиона два-три. Это, считай, вся кадровая армия. Но буквально через пару месяцев была отмобилизована еще одна армия, больше уничтоженной. Что, в танки колхозники сели, и в самолеты тоже? Брехня! Обученные солдаты. И сверхиндустриализация страны была нужна не для повышения благосостояния народа, а для того, чтобы строить танки и самолеты. Мы несчастный народ и несчастная страна, потому что у нас совершенно мерзкая, предательская интеллигенция, а великий писатель — Достоевский… Во всем, что случилось с Россией в двадцатом веке, виновата русская интеллигенция. Ей, видите ли, не хотелось ручки пачкать, управляя страной, а когда к власти пришли большевики, интеллигенция от умиления слезы проливала…

Он вышел в прихожую, обулся, высунувшись из-за косяка, помахал ей рукой и вышел.

Павел заторопился домой. На сегодня они договорились копать картошку, и он с тоской думал, каково ему будет вкалывать весь день не спавши… На пути к остановке попалась телефонная будка, он заскочил в нее, позвонил, Славе:

— Привет, Слава! — нарочито бодро крикнул в трубку: — Не разбудил?..

— Да нет, что ты, Паша. Я ж на работу собираюсь…

— Слава, я вот чего звоню, любопытство, понимаешь, заело… Когда я отъезжал от твоей остановки, там драка началась… Кру-ута-ая!.. У вас там что говорят, смертоубийства не было?

— Ох, Паша… Драка, действительно, была жуткая. Мужик, громила, метра два ростом, четырех парнишек отметелил. Одного каким-то газом отравил…

— Насмерть?! — ахнул Павел с непритворным испугом.

— Да нет, минут через пятнадцать сам поднялся, как раз перед приездом скорой.

— Да-а… Интересное кино… — протянул Павел. — Ну, пока… — и повесил трубку.

Что ж, как говаривал дядя Гоша, главное — произвести впечатление. Расправа на остановке была предельно быстрой и предельно жестокой. А у страха, как известно, глаза велики. Так что свидетели будут совершенно искренне описывать верзилу двухметрового роста. Даже если им предъявят для опознания Павла, парня довольно скромных размеров, опознать его уверенно они вряд ли смогут. Впрочем, на сей раз обошлось без смертоубийства. Профессионалы знают, когда дерешься против нескольких противников, приходится драться в полную силу, а это чревато и серьезными повреждениями, и летальным исходом. А было бы неплохо… Павел мечтательно прижмурился. Провести классический, и где-то даже примитивный бросок через плечи. Но бросить гада не на землю, а на такой вот низенький чугунный заборчик, с такими удобными остриями… Типичный несчастный случай, господа. Полез драться, ну, в суматохе нечаянно и напоролся. Сам виноват.

Павел тяжко вздохнул. Нет, рано пока. Надо узнать, во-первых, за что, а во-вторых, кто за всем этим стоит. Может, все настолько серьезно, что и правда пора дернуть в Южную Америку, к дедушке.

Этот дед Павла был не менее примечательной личностью, чем и дед по отцу. Он был чем-то вроде Левы Задова, только наоборот. Лева Задов, как известно, послужив верой и правдой главным контрразведчиком батьке Махно, потом служил в ГПУ, и сгинул где-то в подвалах Лубянки то ли с Ягодовским набором, то ли Ежовским. Павел точно не знал, да и вряд ли кто-либо помнил такие тонкости. Но коли уж Лева Задов оказался на службе в ГПУ, не его ли заслуга в том, что Махновские тачанки попали в вероломную ловушку в Крыму, устроенную им большевиками?.. Дед Павла тоже служил в ГПУ. Году в тридцать третьем его с отрядом гепеушников откомандировали в Среднюю Азию на борьбу с басмачами. Но басмачи побороли отряд сами еще по дороге к месту дислокации. В живых остался один дед Павла. Скорее всего, он ни в чем не был виноват, но на всякий случай его посадили на семь лет. Слава Богу, что посадили, а то хлопнули бы вместе с Ягодовским набором. Вернулся он перед самой войной в Краснодар, где его ждала верная жена. С собой у него была большая корзина, плетенная из широких лыковых пластин. В корзине лежала пара латаных подштанников, да пара портянок. Жена собралась бежать к соседям, занять денег, чтобы отпраздновать встречу, но он ее остановил и принялся извлекать из переплетений лычин сотенные купюры. Где он набрал столько денег, сидя в лагере, осталось тайной. Хватило и на встречу, и на обзаведение. Так что, дед Павла наверняка чувствовал себя, как рыба воде в Аргентине или Парагвае.

Когда немцы взяли Краснодар, дед с бабкой попали в оккупацию. Бабка рассказывала, что дед работал в краснодарском Гестапо водовозом. Водопровод-то не работал. Павел только в детстве верил, будто дед лишь воду возил. Теперь-то он этому мало верил, особенно после уроков дяди Гоши. Не могло такого быть, чтобы немцы не использовали богатый гепеушный опыт деда не по назначению. Не зря же он дернул вместе с ними. Хотя, зная нравы своих бывших коллег, он и поработав водовозом при Гестапо, наверняка бы босиком побежал впереди немцев.

Копать картошку после бессонной ночи было тяжко. Анне Сергеевне выделяла картофельное поле крошечная фабричка, на которой она проработала всю жизнь. И сажали, и копали всем колхозом: Анна Сергеевна, Ольга с Павлом и Денисом, Ольгин старший брат с женой. Племянник больше не участвовал, предпочитал покупать картошку на базаре.

Пока Павел с Ольгиным братом ссыпали картошку в подпол, Анна Сергеевна затопила баню. Но парились потом только Павел с Ольгой. Ее брат с женой ушли домой. Они жили в благоустроенной квартире и баню не жаловали. Павел, сходив на первый раз в парилку, окатился холодной водой и полез к Ольге обниматься, недвусмысленно демонстрируя, что он с ней намеревается сделать, но она окатила его ледяной водой и заявила, что она устала, да и Павел тоже, а потому глупостями лучше заняться завтра. Павел обиделся, и мысленно сказал себе: — "А вот не брошу Люську! Послезавтра же оттрахаю во все дырки…" Он демонстративно, с мылом, отмыл своего торчащего по стойке смирно «ефрейтора», Ольгу это не впечатлило, она старательно оттирала мочалкой свое красивое, но такое холодное тело. Тогда Павел полез в парилку на второй раз и парился до тех пор, пока не перестала шипеть вода на камнях.

После графина малиновки, миски картошки, грибов и ядреных огурчиков, весь мир стал ярким и приятно заколыхался. Даже обида на Ольгу прошла. Наверное, так же себя чувствует и заяц, после морковки и капустки, напрочь забывает про охотников. Вот и Павел позабыл про охотников, идущих по его следу, и даже про Люську подумал: — "А может и правда, ну ее к черту?.. Больше не ходить. А если сама явится — выгнать…"

На работу Павел пошел пораньше, обошел все аллеи сквера вокруг бассейна, приглядываясь к гуляющей публике. Но ничего подозрительного не заметил, потому как вечер был теплый, народу гуляло полно, в этом тихом и весьма живописном месте на берегу широкой реки.

Когда он спустился в машинное отделение, за столом сидел Витька Малышев. Подойдя к столу и опустившись на стул, Павел спросил уныло:

Что, опять подменить хочешь?..

— Да нет, Паша, просто так зашел… — Витька глядел на него типичным взглядом опера, — "мне все известно, запираться бесполезно, лучше будет, если ты сам все расскажешь".

Павел глядел на него с вялым интересом: — "ну-ну, мне, конечно, не очень интересно, что там тебя гнетет, но, так уж и быть, чем смогу, помогу".

Витька не выдержал первым, замотал головой, проговорил восхищенно:

— Ну, Паша, не ожидал я от тебя! Ну и друзья у тебя… Типично бандитские рожи, я таких насмотрелся… Ты что, не успел предупредить их, что подменился?

— Да нет, Витя, не друзья они вовсе… — Павел решил все откровенно рассказать Витьке.

Но тот вдруг поднялся, сказал:

— Ладно, Паша, это все твои дела. Я в чужие дела не лезу, если не положено по службе… Я вот чего зашел, давай я на следующий раз за тебя отдежурю, хорошо?

— Ладно, я не против…

Виктор пошел к выходу. Павел глядел ему вслед и думал, что неплохо бы носить под мышкой увесистую штуку на восемь патронов, а то единственная надежда на собственные кулаки…

Пока последняя спортивная группа наматывала километры, Павел обшарил все здание бассейна, но посторонних не обнаружил. Вахтерша искательно поглядывала на него, ждала, что он сам предложит ей идти домой. Делать ей все равно было нечего. Спортсмены народ самостоятельный, порядок нарушать не будут. Однако Павел проигнорировал ее взгляды и пошел в спортзал. Вволю потренировался, но когда ушли спортсмены, в душ не пошел, а спустился в машинное отделение, переоделся, на ремень под свитер нацепил ножны с ножом, надел еще энцефалитку, в которой один из тренеров совершал пробежки по берегу реки. После чего Павел выключил везде свет, прихватив свечу, сходил в электрощитовую, вытащил предохранители с осветительной группы и понадежнее запрятал их среди железного хлама под ванной. Потом вышел в вестибюль, постоял в нерешительности и поднялся на первую площадку лестницы, ведущей в мужскую раздевалку, сел на ступеньку и стал ждать.

Он умел сидеть в засаде. Биологу-исследователю с его стажем это было нетрудно; сидеть часами, не шелохнувшись, и будто бы не дыша, ловить каждый шорох. Обострившийся слух вылавливал самые неожиданные звуки, отсеяв монотонное гудение насоса в машинном отделении. Где-то бесплотно пропикали сигналы точного времени — одиннадцать часов. "Где ж это радио может работать?" — мимоходом подумал Павел. Вроде бы и музыка время от времени доносится, на самом пределе слышимости, нечто невнятное и невесомое.

И вдруг, будто сквозняк пронесся. Внизу, у входа в машинное отделение, возникла бесплотная серая тень, к ней тут же присоединились еще две. Но Павел уже стоял на втором пролете лестницы и, низко склонившись, наблюдал между ступенек. Хорошо, что лестницы тут были не обычные, монолитные, а составленные из плит, между которыми отлично было все видно, но самого его вряд ли разглядишь. Тени постояли вместе лишь секунду, две из них кинулись по сторонам, к лестницам, одна скользнула к столу вахтера.

Павел молниеносно, но очень плавно, даже одежда не прошелестела, взлетел на третью площадку. Так умеют только таежные охотники, да биологи, проведшие не один сезон в наблюдениях за чуткой лесной живностью. Если неведомый посетитель начнет с третьего этажа, у Павла не останется другого выхода, как только глушить его на полном серьезе, а там — как повезет. Он нервно ощупал трофейный баллончик в кармане. Нет, не стоит, лучше оставить на крайний случай… Павел чуть не хохотнул нервно, как его определишь, крайний случай, или еще нет? Может, как раз он и пришел, уж очень хватко и быстро действуют нынешние посетители. Но нет, посетитель не полез на третий этаж, чуть слышно скрипнула пружина двери раздевалки. Павел проскользнул на галерею, затаился за ограждением. Он знал, что снизу его нипочем не разглядишь, а он неплохо разглядел две фигуры на фоне белого кафеля: в чем-то сером, а может и зеленом, похожем на армейский камуфляж, на головах черные маски-шапочки с прорезями для глаз. Фигуры в темпе пролетели по краям бассейна, внизу скрипнула дверь душевой. Павел еще секунды две помедлил, и быстро соскользнул с галереи к ванне бассейна. Прислушался, и скользнул в темноту мужской душевой, затаился в одной из душевых ячеек. Вскоре из раздевалки донеслось чуть слышное клацанье замка. Видимо ночной гость уже сбегал на галерею, спустился с нее в спортзал, осмотрел его, и вышел через дверь. Все это он проделал совершенно бесшумно и молниеносно, не то что прошлые посетители. Замок за собой он аккуратно защелкнул. Скрипнула пружина двери. Павел прислушался, не столько к звукам, сколько к своим ощущениям. Однако ничьего присутствия в раздевалке не ощущалось, и он выскользнул на лестницу, медленно-медленно, чтобы не скрипнула пружина, отпустил за собой дверь.

Троица совещалась стоя посреди вестибюля, ясно видимая в свете уличных фонарей. Шустрые ребята! Быстрые и хваткие, как волки на охоте. Ага! А на поясах- то у них кобуры висят, и ножны, с чем-то очень-очень острым… Вот они снова бросились в разные стороны. Павел невесомо взлетел на третий этаж. Ночной гость пробежал по душевой, вот он уже в ванном зале, сунулся под тренерскую трибуну, присел на корточки, что-то сделал со своей головой. Ага, маску снял… Но тут же натянул снова, но Павел уловил чуть слышный резиновый скрип, а на фоне белой кафельной стены разглядел какую-то блямбу под подбородком гостя.

— Мать твою-ю… — тихо прошептал Павел. — Он же противогаз надел…

Чуть слышно стукнула крышка люка, послышалось тугое, злобное шипение. Павел успел сделать только три или четыре глубоких вздоха, как явственно ощутил, что начало резать глаза, а в нос будто горячим паром шибануло. Он перекрыл дыхание и бросился вниз. Когда слетал по лестнице, из глаз уже вовсю текли слезы. До тренерской нужно было проскочить лишь метра два-три на фоне темной стены. Однако если гость торчит в вестибюле, запросто может его заметить. Хотя, вряд ли, если он в противогазе. Вот и тренерская. На весь бросок у Павла ушло секунд семь-восемь. Форточка. Простенький шпингалет. Павел головой вперед прыгнул в прохладу и свежесть осенней ночи, извернулся, ловко приземлился на четвереньки, резким выдохом выгнал из легких отраву, которую успел хватануть. Снова задержал дыхание, подтянулся, прикрыл форточку и бесшумно скользнул в кусты сирени. Прислушался. Похоже, что визитеров было всего трое, снаружи они никого не оставили.

Павел бесшумно, прячась за кустами, в тени еще не облетевших деревьев, начал обходить темное, мрачное здание бассейна, превратившееся в душегубку. И почти сразу разглядел в темной аллее машину. Подкравшись ближе, распознал армейский УАЗ. Подумал, что не худо бы разглядеть номера, но ближе подходить поостерегся, а сзади зайти было трудновато, слишком далеко пришлось бы обходить открытое место.

Однако ему пришлось прождать не менее часа, прежде чем с другой стороны здания, со стороны хоздвора, появились три тени. Они как призраки пронеслись к машине, вскочили в нее, заработал мотор, и УАЗ неторопливо покатил по аллее: ни дать, ни взять — милицейский патруль.

Павел еще долго стоял, прислонившись к толстому тополю, руки и ноги противно дрожали: — "Бог ты мой, во что же я влип?…" — зудела в голове паническая мысль.

Уж это явно были не базарные бандиты. Любой другой на месте Павла ни за что бы от них не ускользнул. Да и он-то увернулся чисто случайно, исключительно благодаря тому, что предыдущие посетители заставили его насторожиться. Он еще час потратил на то, чтобы крадучись, нигде не выходя из теней, обследовать сквер, но во всей округе не заметил ни единой живой души. Долго стоял у двери служебного хода, прижавшись спиной к простенку, наконец, решился, легонько потянул ее на себя, стараясь держаться в стороне от двери. Если за ней кто-то притаился, он непременно должен бомбой выскочить наружу. Нет, никто не выскочил. Идти внутрь, было глупо, газ наверняка еще держится. Но не торчать же всю ночь на улице! Он провентилировал легкие, с помощью гипервентиляции на девять вдохов, классического приема ныряльщиков, — вот когда пригодилось увлечение подводным плаваньем! — распахнул дверь пошире, подсунул под нее кирпич, чтоб не захлопнулась под действием пружины, и по-индейски, низко согнувшись, бросился в темноту, прикрыв одной рукой голову. Но за дверью никто его не подстерегал. Пробежав привычным путем в полном мраке вдоль стены, взбежал по невысокой лесенке, выскочил в вестибюль, распахнул дверь и вылетел наружу. Хоть он старательно прищуривал глаза, их немилосердно жгло. Идя по улице к служебному входу, проворчал:

— Чем же они меня угостить пытались, гады?..

Если бы точно знать, смертельная эта штука, или всего лишь обездвиживающая, или вырубающая, а может, просто слезоточивый газ, это многое бы прояснило: ну, хотя бы точно узнал, живым он им нужен, или мертвым?

Внизу, в машинном отделении, на специальной вешалке висело несколько противогазов, но у него не было ни малейшего желания искать их в полнейшей темноте на ощупь. Тем более что уже в пяти шагах от распахнутой двери в нос шибануло резкой, жгучей отравой. Для верности он выждал еще час на улице, укрывшись в густой тени у забора, готовый в случае чего моментально перемахнуть в сквер. Провентилировав легкие, опять на девять вдохов, он отправился в рискованное путешествие к кнопке вентилятора. Мощный мотор послушно загудел, турбина завыла, а Павел вновь вернулся на улицу.

Минут через пятнадцать он вошел в машинное отделение, осторожно потянул носом, но неприятных ощущений больше не возникало, только остался мерзкий химический запашок. Павел на всякий случай повесил на плечо сумку с противогазом, включил дежурное освещение, одну лампочку на двадцать пять ватт над столом, потом обошел все помещения, проверил окна и форточки, запер все двери и сел к столу, достал лист бумаги, авторучку. Как это называется? Карта происшествия? Схема преступления? Черт ее знает, как это называется, но надо как-то вычислять злодеев. Ложиться спать, во-первых, было бессмысленно, все равно не уснуть, а во-вторых, опасно — вдруг визит повторится?

Итак, сначала резать и давить машинами его пытался загадочный «Колян». Все случаи вполне однозначно классифицируются по грубому, топорному почерку. Павел вывел в самом верху листа печатными буквами — «Колян», и обвел жирной рамочкой. Да, убивать его пытались неумело, по-дилетантски, но такие методы без осечки срабатывают против простых граждан, с реакциями и навыками простых, не тренированных людей. Нынешние выглядели истинными профессионалами, и не их вина, что не поймали Павла. Значит, охотятся за ним, по крайней мере, две банды. Мысль насчет милицейского спецназа Павлу даже в голову не приходила. Зачем это интересно милиции с такими сложностями вылавливать его ночью в бассейне? Когда можно, прихватив участкового, прийти средь бела дня. По кругу, начиная от «Коляна», Павел коротко записал все происшествия. Потом внизу листа быстро написал — «Военные». Почему он это написал, он и сам не понимал. Просто, зеленый «уазик», камуфляж, маски и противогазы вызвали у него эту ассоциацию.

Итак, «военные». С кем, с кем, а с военными последние лет пятнадцать он встречался лишь случайно, на улицах города и знакомых у него в этом бомонде не было ни единого. Он таращился на лист бумаги, в тщетных попытках вспомнить, где и при каких обстоятельствах, потерся о крутой военный секрет, но в голову ничего не лезло, кроме идиотской идеи, почерпнутой, скорее всего из какого-нибудь голливудского боевика: какая-то банда сперла атомную бомбу, но каким-то образом ее потеряла, при этом думает, будто Павел ее перехватил, а самый главный генерал, чтобы замять историю, послал чистильщиков, которые должны убрать и банду, и нежелательных свидетелей, то есть его, Павла, ну и, естественно, вернуть бомбу. Павел и сам не верил в такую чепуху, но версия упорно крутилась в голове, и быстро обрастала доводами в свою пользу. А самым главным было то, что больше всех достанется Павлу: незадачливых бандитов просто убьют, а его еще и запытают до смерти, в тщетных попытках узнать, куда он запрятал бомбу.

— Да бред все это! — вскричал он, и помотал головой. — М-да… Придется сыграть в "голос по-курайски"… — пробормотал он.

Жизнь в Курае была не в пример размереннее и сытнее сыпчугурской. Наверное, потому, что стояло это старинное село в местах издавна сельскохозяйственных. С одной стороны села простирались бескрайние поля, изредка прерываемые березовыми околками, зато с другой стороны вздымались гигантские округлые лбы голых сопок. У их подножья протекала крошечная речка под названием Усолка. В незапамятные времена у подножья сопок жители Курая соорудили запруду, с классическими деревянными шлюзами, но водохранилища не получилось, видимо не хватило денег на теодолит, а может, теодолита не нашлось ни за какие деньги. Крошечное озерцо образовалось лишь в непосредственной близости от запруды, а чуть дальше Усолка просто широко разлилась по низине, и огромное пространство теперь шелестело густыми зарослями камыша. Ниже запруды речка прижималась к самому подножию сопки и за долгие годы основательно подрезала ее, образовался высоченный глинистый обрыв, время от времени сбрасывавший в речку пласты рыжей глины.

Однажды Павел, со своим приятелем Генкой Слонкиным, лазили по склону сопки над обрывом, и наткнулись на свежеобразовавшуюся трещину. Скоро-скоро в Усолку должна была сорваться очередная глыба глины. Генка решил не дожидаться этого события, которым вряд ли удастся полюбоваться, так как глыбы обычно срывались в самое неожиданное время. Он принялся долбить каблуком ботинка по краю трещины. Павел с детства отличался осторожностью и очень развитым воображением, а потому отошел подальше, сказал предостерегающе:

— Генка, лучше не надо…

Тот молча, сопя от усердия, продолжал молотить ногой по глыбе. Ломоть получался знатный; метра два шириной и метров пять-шесть в длину. Так что мог получиться внеплановый разлив Усолки. Глыба сорвалась, как всегда, неожиданно. Генка не успел отпрыгнуть, и его утянуло вниз. Павел кинулся к краю, склонился над обрывом, и увидел в клубах пыли стремительно уменьшающуюся фигурку Генки, он ехал на заду вслед за глыбой, быстро превращавшейся в лавину рыхлой глины.

Когда он спустился с обрыва, Генка уже сидел на краю запруды в одних трусах. Прополосканная одежда сохла на деревянных перилах. Мрачно шмыгнув носом, Генка бросил:

— Никому не говори, понял?

Павел молча пожал плечами, разглядывая Генку. Это ж надо, слететь с такой высоты и даже не ушибиться. Впрочем, не зря говорят, что дуракам везет.

В Курае Павел научился плавать и впервые взял в руки удочку. Вернее, он сначала научился плавать, а потом взял в руки удочку. В отличие от Сыпчугура, лето в Курае начиналось попозже и было не таким жгучим. Купаться можно было только в июне, да часть июля, потом начинались дожди, несло мозглым холодом с севера, от купания никакого удовольствия. Старшие брат и сестра Павла никогда не брали его в свои старшие компании, хоть мать им настоятельно советовала приглядывать за ним. Они клятвенно обещали, но лишь выходили за ворота, как прогоняли его домой. Они, видимо, и вправду думали, будто он отправлялся домой. А на самом деле он вслед за ними шел на Усолку, к запруде. Было у него там свое местечко, с полого уходящим на глубину дном. Он заходил в теплую воду по шею, пока глубина не начинала «тянуть», отталкивался от дна, и что есть силы работая рукам и ногами, плыл к берегу. За неделю такого самообучения он перестал бояться воды, глубина перестала «тянуть», а к концу июня он уже вполне уверенно держался на воде.

Когда кончался купальный сезон, вернее, когда купаться и загорать просто надоедало, у деревенской пацанвы начинался охотничий сезон. На полях вокруг Курая было видимо-невидимо сусликов. Пацаны ловили их капканами, а шкурки сдавали в «Заготсырье», по пяти копеек штука. Мужики, которые в войну были пацанами, рассказывали, что суслики их от голодной смерти спасли. Отцы были на фронте, а матери работали за «палочки», дети за зиму так тощали, что к весне еле ходить могли. Зато когда начинался сезон ловли сусликов, — с мая по октябрь, — отъедались на всю долгую зиму. Денег на капканы не было, сусликов просто «выливали» из нор, лили в нору воду до тех пор, пока бедняга не выскакивал на расправу. Сусликов Павел не ловил вместе с Генкой, хоть тот и пропадал в полях целыми днями, Павел увлекся рыбалкой. Кроме пескарей ему почему-то ничего не попадалось, но зато этой мелкой рыбешки он, бывало, налавливал по двести-триста штук. Мать жарила их в постном масле на огромной сковороде, а потом, за ужином, всей семьей подолгу сидели вокруг нее и не спеша поедали рыбешку. Павел долго думал, что в Усолке кроме пескарей больше ничего не водится, потому как и другим рыбакам попадались исключительно пескари. Но однажды, в конце лета, мужики вынесли на берег речки бредень, размотали его. Хватило аж на весь разлив, до самых камышей противоположного берега. Протянули бредень от одного края села, до самой запруды. Когда выволокли на берег, чего там только не было! И огромные золотистые караси, и щуки, и какие-то еще рыбины, названия которых Павел не знал. Потом рыбаки делили рыбу ведрами.

Наблюдая за рыбалкой в числе прочих пацанов, Павел спросил Генку:

— Слушай, а зачем им такой бредень?

Генка непонимающе поглядел на него:

— Рыбачить, вестимо…

— Так ведь, выше и ниже запруды, четверти этого бредня, много будет…

— А-а… Вон ты чего… Они ж на Тасееву рыбачить ездят. Там такие разливы бывают!.. Один раз целую машину рыбы привезли…

На второй год жизни в Курае, Павел целое лето провел в очереди за хлебом. Натолкавшись весь день в душном магазине, только под вечер удавалось вырваться на Усолку, искупаться и порыбачить. Утешало Павла лишь то, что и старшие брат с сестрой тоже торчали в магазине. Потому как хлеба давали по две буханки в одни руки, а в Советском Союзе народ всегда знал, когда начались перебои со снабжением чем-либо, жди беды. Паники не было, но народ потихоньку запасался продуктами. Куда мать девала по шесть буханок хлеба ежедневно, Павел не знал, да и не интересовался.

А вообще-то, жили они в Курае совсем не плохо. По крайней мере, не было такой нужды, как в Сыпчугуре. Отец работал директором школы, жили они при школе, в пристроенном к двухэтажному деревянному школьному зданию одноэтажном доме, аж на пять комнат. Сразу за забором, огораживавшим школьный двор, у них был обширный огород, на котором росла картошка, огурцы и капуста. В то время по сибирским деревням помидоры выращивать еще не научились. Да и не было, видимо, таких сортов, которые за короткое сибирское лето могли бы вызревать. Еще у отца были какие-то дела со школьным завхозом, мужичком оборотистым и добычливым. Ходил он в засаленном пиджачке, кожаных сапогах — «самошивах», вечно от него несло конским потом и навозом. Зато жил с семьей в просторной крестовой избе, с обширным, крытым тесом, двором. Время от времени он привозил на телеге, запряженной сытой, могучей лошадью, то свиную тушу, то коровий окорок. Они с отцом это богатство утаскивали в ледник, пристроенный к задней стене сеней.

Зимой в Курае почему-то не было холодно, и дрова колоть не приходилось. Как-то так само собой получалось, что возле самого крыльца выстраивалась большая поленница колотых сосновых и листвяжных дров. Деревенские ребятишки всю неделю прилежно ходили в школу, зато воскресенье, с утра до вечера, проводили на склоне сопки, который спускался к Усолке. На чем только не скатывались с крутого склона! Старшие парни мастерили из полозьев старых розвальней огромные сани, с рулевой лыжей впереди, затаскивали их наверх, насаживались по десятку зараз вместе с девчонками и с дикими воплями неслись вниз, с грохотом вылетали на лед Усолки, и докатывались аж до крайних домов, стоящих на берегу.

Когда Павел впервые попробовал съехать на санках с горы, ему казалось, что у него сердце выскочит, он успел десяток раз проклясть себя за то, что вообще взобрался на эту проклятую гору, и десяток раз дал себе зарок больше туда не лезть, ни под каким видом. Однако, постояв с санками немножко в сторонке, полез опять на склон, но теперь при спуске притормаживал валенками, и получилось вовсе здорово.

А еще, темными пасмурными вечерами, когда посвистывал ветер, и налетали заряды снега, кому-нибудь приходило в голову поиграть в «голос». Нигде больше Павел не встречал подобной игры. Делились на две команды, при этом не важно было; младшие, старшие, девчонки ли, главное — поровну. Одна команда пряталась, другая, соответственно, ее искала. Игровым полем была вся деревня, вплоть до совхозных скотных дворов и амбаров, в которых хранилось семенное зерно. Искали по следам, искали дедуктивным методом, путем анализа, кто состоит в команде и на чьем сеновале может она прятаться. Когда все методы бывали опробованы, оставалось последнее средство; команда останавливалась где-нибудь посреди улицы и хором требовала: — "Го-оло-осу-у! Го-ло-осу-у!" После чего чутко прислушивалась. Скрывающаяся команда обязана была подать голос, даже если находилась за ближайшим забором. Подав голос, она тут же меняла дислокацию. Бывало дело, часов до двух гонялись друг за другом по селу, пока родители не отлавливали большинство игроков и не загоняли домой спать.

Донесшийся сверху грохот отвлек Павла от воспоминаний. Он глянул на часы, было всего лишь десять минут седьмого. Чего-то рановато сегодня… — отметил про себя, торопливо шагая к лестнице. Пловцы спортивных групп обычно являлись к половине седьмого на первую утреннюю тренировку.

За стеклянной дверью маячил Юрка Бережков, тренер. Павел отодвинул задвижку, спросил:

— Чего это ты так рано?

— А, с женой поругался… У бабы ночевал, а она не хочет, чтобы дочка меня видела…

— Понятно… — сочувственно протянул Павел.

— Ничего тебе не понятно… Железный ты наш рыцарь без страха и упрека… — тоскливо протянул Юрка. — Водку не пьешь, кроме жены никого не трахаешь, да, похоже, тебе больше никого и не надо… Что, жена темпераментная?..

— Ну, была бы не темпераментная, может, и захотелось бы какую другую трахнуть…

— Что, и миньет делает?..

— А ты полагаешь, миньет только любовницы делают, да шлюхи?..

Юрка помотал головой, завистливо вздохнул:

— Круто… Где бы только найти такую…

Павел ему еще и ежа подпустил, сказал гордо:

— Вечером не дает кино по телевизору досмотреть, пошли — и точка! А утром просыпается пораньше, меня будит. Я спать хочу, сил нет, а она — давай, исполняй обязанности, если не трахнешь, я работать нормально не смогу…

— Иди ты?!. — Юрка смотрел на него, от изумления разинув рот.

— А ты как думаешь, чего бы я до таких лет тренировался? Я же весь изломанный, на инвалидности был, надо форму поддерживать. Ее вечерком как начнешь качать, часа два качаешь, она уже раз десять кончит, а все твердит — еще, еще…

Юрка вдруг ухмыльнулся, сказал:

— А ты не боишься расписывать в таких подробностях?…

Павел смерил его взглядом, презрительно цыкнул зубом:

— Тебя, что ли?.. А ты сможешь три часа подряд женщину трахать?.. Погляди на себя, ты на десять лет младше меня, а уже хиляк, хиляком…

— А женщинам, думаешь, мышцы нужны?..

— Э-э… — Павел пренебрежительно поморщился. — При чем тут мышцы. Моя жена прекрасно разбирается, что только такой здоровый и отлично тренированный парень, как я, может без перерыва три часа трахать. А при одном взгляде на тебя, она сразу поймет, что ты через полчаса помрешь. И потом, она мне постоянно твердит, что ей нравится такой здоровенный мужик, как я. Что именно могучие мышцы ее больше всего и возбуждают… Она, понимаешь, чувствует себя молодой, трепетной кобылкой рядом с могучим жеребцом…

— Во, блин!.. — потрясенно прошептал Юрка. — И где ты нашел такую…

— Повезло-о… — протянул Павел философским тоном.

Появившиеся в тамбуре пацаны избавили Павла от дальнейшего сочинения порнографического романа. Пацаны пошли в раздевалку, а Юрка направился в тренерскую, переодеваться. Развернув стул, Павел прижался спиной к теплой батарее, закинул ноги на стол. Ему вдруг пришла в голову мысль, что у ночных посетителей может быть кто-то знакомый из тренеров, который и показал им тайный путь в здание. Вахтерша должна была прийти только к восьми часам, все это время роль вахтера должен был исполнять ночной слесарь, но сидеть у стола не было никакого смысла, в такую рань по берегу никто не шлялся. Оставив дверь открытой, Павел спустился в машинное отделение, вытащил из угла за фильтрами стремянку и пошел на улицу. Поставив лестницу к отдушине, взобрался, пролез по пояс в отдушину, ощупал решетку, сваренную из тридцатимиллиметровых арматурных прутьев, она заметно шаталась. Он попытался ее приподнять, напрягся, и вдруг верхние концы арматурных прутьев легко ушли вверх, а нижние тут же выскочили из отверстий. Павел потянул решетку на себя, и она свободно вышла из проема отдушины.

Поставив ее на место, он спустился вниз. Ну вот, одна из загадок разрешилась. Но отсюда следует, что у злоумышленников есть сообщник среди тренеров. Ну что ж, предупрежден — вооружен. Вернувшись в машинное отделение, он поставил стремянку на место, постоял в раздумии. После бессонной ночи, беготни, и, видимо, порции отравы, основательно болела голова. Собственно говоря, никто не будет проверять его, ровно в девять он ушел, или на много раньше. Прихватив полотенце, он отправился в душ. Долго стоял под горячими струями. Вроде, маленько полегчало. Не одеваясь, он спустился вниз, вытираясь на ходу. В вестибюле от прохлады стало еще полегче. Вахтерша все еще не пришла. Одевшись, Павел вернулся в вестибюль, баба Вера сидела на своем месте.

— Здравствуйте, баба Вера! — весело поздоровался Павел. — Хорошо, что вы пришли. Хлору в воде совсем нет, надо срочно хлорировать…

— Хлорируй, Пашенька, хлорируй… — приветливо разрешила баба Вера.

Павел спустился вниз, без зазрения совести надел куртку и вышел через служебный ход. Для бабы Веры процесс хлорирования был тайной за семью печатями, а потому Павел был уверен, что она с чистой совестью сообщит механику, что ночной слесарь ушел с дежурства не раньше девяти часов.

Придя домой, Павел без энтузиазма позавтракал. Поташнивало, и аппетита не было вовсе, но есть необходимо, так же как необходимо заливать бензин в бак, потому как в любой момент ему может понадобиться сытый желудок, в его-то положении… Потом он забрался под одеяло, но уснуть долго не мог, не супермен чай, нервы не железные… Однако, пригревшись, постарался расслабиться, и, наконец, уснул.

Проснувшись в три часа, усмехнулся, похоже, это начинает входить в привычку, просыпаться в три часа после дежурства. Раньше он прекрасно высыпался и на дежурстве. Сделал ревизию своих финансовых ресурсов, бюджет оказался далеко не кризисным, должно хватить на все, что ему необходимо к следующему дежурству, и даже на бутылку Люське хватит. Потому как, на следующее дежурство придется ночевать у нее. Павел уже выбросил из головы мысль, больше не ходить к Люське, насчет ее у него в голове забрезжил смутный план. Но надо было наизнанку вывернуться, только не допустить появления в ее квартире постороннего мужика. На этот счет у Павла тоже кое-какие соображения появились. После чего он без аппетита пообедал и пошел на ближайший базар.

На базаре у мужика, торговавшего всякой электрической мелочевкой, купил метров тридцать тоненького, белого телефонного провода, телефонную розетку. Собрался, было уходить, как увидел другого торгаша, торговавшего вполне новыми предметами военного обмундирования. Торговля у него шла бойко, мужики с удовольствием раскупали камуфляжную форму, бушлаты, высокие военные ботинки. Павел тоже подошел, оглядел товар, и почему-то выбрал кепочку-афганку, с еще советской офицерской кокардой. Примерил, будто на него и шита. Не торгуясь, расплатился и пошел с базара.

По пути домой, зашел в аптеку. Подойдя к скучающей за прилавком молоденькой девушке, сбив кепку на затылок, чтобы виден стал шрам на лбу, сказал:

— Мне бы снотворное… Какое-нибудь покрепче, иностранное, а? Контузия, понимаете… Спать не могу, все этот проклятый взрыв мерещится… Меня тогда здорово нашпиговало железом; по чайнику шарахнуло, и в кишки аж три куска залетело…

Девушка вскочила, сочувственно поглядела на него, пошарила по полкам, вытащила крошечный пузырек с махонькими таблеточками, сказала:

— Вот мощная штука, израильская. От одной таблетки — отключаешься моментально. Я матери принесла, она приняла, да по незнанию на кухне, до постели не смогла дойти, в прихожей отключилась…

— Во, то, что надо! — радостно вскричал Павел.

Расплатившись, он стеснительно потупился, продолжая стоять у прилавка.

Девушка приветливо поощрила его:

— Ну-ну, не стесняйтесь… Изделие номер четыре?..

— Что за изделие?.. — удивленно переспросил Павел.

— Ну, презервативы?..

— Да нет… — он стеснительно улыбнулся. — У меня другие проблемы. Эти чертовы осколки в кишках… Мне бы чего-нибудь слабительного?.. Тоже импортного, но без вкуса, и чтоб не так противно… Наши все препараты так обрыдли… Так опротивели…

— А-а!.. Ну, что ж вы стесняетесь?..

Она снова зашарила по полкам, наконец, выудила тоже микроскопический пузыречек:

— Вот, отличная вещь! Никаких неприятных ощущений… Потом… После того… — она несколько смутилась.

— Вот и отлично, лишь бы потом не было неприятных ощущений… А то потом весь день бродишь, будто перед этим трое суток на колу сидел…

Расплатившись, Павел вышел на улицу, остановился на крыльце аптеки, вытащил из кармана пузырьки, полюбовался. Действительно, таблеточки-крохотулички, как раз для его целей. Оно, конечно, лучше всего бы подошел старый добрый клофелин, но он слишком быстро валит с ног.

Вернувшись домой, он прислушался к своим ощущениям; внутри явственно ощущалось желание сесть за стол. Он и сел, раскрыл тетрадь с повестью, перечитал, она явно скатывалась на детектив. А почему бы и нет? Взять и описать один к одному, все, что с ним в настоящее время происходит! Если он выйдет победителем из этой схватки, повесть будет вполне законченной, ну, а если не выйдет — просто не будет последней точки… Что, впрочем, уже будет не важно… И он углубился в работу. Пришла с работы Ольга, он писал, даже не отвлекшись на нее. Только на минуту отвернулся от стола, понаблюдать, как она переодевается. Она стыдливо повернулась к нему спиной. Он с подначкой проговорил:

— Слушай, у тебя прелестные титьки, дай хоть мне полюбоваться, а то ведь лет через десяток отвиснут, кому станут интересны?

Она проворчала:

— Эти твои пошлые, мужланские шутки… А еще писатель…

— Ну, я ж не поэт… К тому же писатель я чисто пролетарский, даже в слесарях хожу.

Она ничего не сказала, натянула халатик, спросила:

— Ты есть хочешь?

— Интересно, когда это я не хотел есть?.. — ответил он, снова поворачиваясь к столу.

Он с трудом оторвался от работы, когда Ольга позвала его на кухню. Денис уже сидел за столом и наворачивал картошку. Глядя на него, Павел подумал, до чего же жизнь в России вертится однообразными кругами; у каждого поколения своя война и свой голод. Хорошо хоть Денис мал, и вряд ли успеет на свою войну. Слишком мала Чечня, и слишком много народов живет в Закавказье, там все выгорит задолго до того, как Денису исполнится восемнадцать.

Съев свою порцию картошки, заев ее салатом из помидоров с капустой, Павел опять ушел к столу. Оторвался он от работы, только когда за спиной заскрипели пружины кровати, Ольга спросила сонным голосом:

— Ты спать-то собираешься?

Он глянул на часы. Ого! Уже двенадцать… Бросив авторучку, он разделся, выключил свет. Перелез через Ольгу на свое место у стенки. Раньше было наоборот, он спал на краю, но после того, как Ольга целых два года вставала по ночам к маленькому Денису, она так привыкла спать на краю, что теперь просто не желала возвращаться обратно к стенке. Павел положил руку ей на грудь, сказал:

— А что, вполне еще ничего…

Она убрала его руку, сладко зевнула. Раньше Павел начинал с того, что первым делом стягивал с нее ночную рубаху. Теперь ему, в общем-то, не шибко и хотелось, он просто из врожденной вредности прижался губами к ее губам. Она вяло ответила. Он поцеловал ее поэнергичнее, она и ответила поэнергичнее, даже подняла руки и обняла его. Минут через пять, когда он осторожно начал задирать на ней рубашку, она вдруг выгнулась, помогая ему. От изумления, он чуть не воскликнул: — "Вот это номер!" Войдя в нее, он полежал на ней, продолжая целовать, она осторожно гладила его ладошками по плечам, по спине. Раньше такого не было. Не двигаясь, он продолжал ее целовать, и вдруг она сама проявила инициативу, сильно поддала снизу бедрами. Он принялся двигаться, стараясь попасть в так ее движениям. Она поддавала все сильнее, все резче, все сильнее сжимала его в объятиях, и вдруг тихонько вскрикнула, потом расслабилась, осторожно поглаживая его по спине. А он лежал на ней, обалдело размышляя: — "Ни фига себе! Столько стерв перетрахал, а к родной жене нашел подход только на десятый год совместной жизни…"

Потом она уткнулась носом в его грудь и вскоре сладко засопела. Усталость взяла верх над нервным возбуждением, и Павел вскоре тоже заснул.

Проснувшись утром, он побродил по квартире от окна к окну. Есть и свои минусы в жизни на первом этаже. У любого из двух окон может подстерегать стрелок; вон, два толстенных тополя, прижмись к стволу и карауль, случайные прохожие в темноте нипочем не разглядят. А напротив другого окна, густейшие кусты, проросшие на месте срубленных кленов, тоже великолепная позиция для стрелка. Про огород и говорить нечего, ставь пулемет в малину, и поливай огнем окно кухни, и окно маленькой комнаты, смежной с кухней. Остается надеяться, что до стрелков и пулеметов дело дойдет не скоро, по крайней мере, не раньше, чем он сыграет со злодеями в «голос» по-курайски.

Павел вышел на улицу, размяться с метательными предметами, пока варится картошка. Минут пятнадцать покидал в пень топор, лом и напильник. Потом умылся под краном летнего водопровода, от которого жильцы барака поливали свои огороды. Вернувшись в квартиру, сел за стол. Накладывая ему картошку, Анна Сергеевна спросила:

— А чего это ты, Паша, топор в пень кидать принялся?

Павел пожал плечами, сказал как можно равнодушнее:

— Да время такое, что надо себя в форме держать. В любой момент это умение пригодиться может…

— Оно, верно… — Анна Сергеевна вздохнула.

Павел полил маслом картошку, придвинул тарелочку с тонко порезанными солеными огурцами, сказал мечтательно:

— Грибочков бы…

— Не усолились еще… — обронила Анна Сергеевна. — Сорок дней должны стоять…

— Да я понимаю… Сколько еще лет так жить? Картошка, картошка и еще раз картошка…

— Занялся бы бизнесом, как Вадим…

— Я ж занимался! Ничего у меня не получилось. Не дано, значит, не дано…

Павел принялся поглощать картошку. Он давно вывел формулу, что картошку надо съесть как можно быстрее, тогда влезет больше, и можно будет до вечера больше не есть. Все ж таки, испытание картошкой два раза в день, несколько полегче, нежели трехразовая пытка.

После завтрака он опять засел за работу. Писалось легко, он старался наверстать хронологию повести до настоящего времени, чтобы потом только записывать происходящие события, ну и, естественно, расцвечивать их художественным вымыслом и сдабривать всякими умными рассуждениями. Когда пришла Ольга с работы, он даже не отвлекся, чтобы полюбоваться, как она переодевается. Она переоделась, ушла на кухню, но вскоре опять пришла в комнату, бесцельно прошлась из угла в угол, снова ушла на кухню. Так повторилось несколько раз. Когда она в очередной раз появилась в комнате, Павел отложил авторучку, повернулся на стуле, вопросительно поглядел на нее. И ее, наконец, прорвало:

— Паша, а где ты научился так сношаться?

— Это как?! — он изумленно уставился на нее.

— Ну, так… — она смутилась, даже покраснела.

Павел решил ее немножко помучить:

— Ну, и как это так я тебя по особенному вчера оттрахал?

— Ну… со мной ничего подобного раньше не было… Ты с какой-то другой женщиной так научился?..

Павел захохотал. Да, жена у него, просто чудо. И в какой только теплице выросла эдакая диковинка? Но она стояла рядом и смотрела на него, требовательно и вопрошающе. Он сделал серьезное лицо и проговорил:

— Я десять лет искал способ, чтобы сделать и тебе приятное, наконец, нашел, а ты думаешь, что я этому мог на какой-то другой женщине научиться… Ну, ты дае-ешь… — он осуждающе покачал головой. — Я что, тебя в какую-то особенную позу поставил?..

Она, наконец, улыбнулась, спросила:

— Ты ужинать будешь?

Он сделал предельно изумленное лицо и спросил:

— А когда это я не хотел ужинать?..

После ужина он опять сел за стол. Но писал уже через силу, устал он за этот день — зверски. Надо, все же, несмотря на охоту за ним, и совершенно туманные перспективы продолжения жизни, начать ходить в «качалку». А то из-за таких нервных перегрузок запросто можно свалиться. А с больным-то и беспомощным с ним запросто смогут справиться. Все же он проработал до того момента, когда Ольга пришла ложиться спать. Обычно она проверяла тетради и готовилась к урокам в другой комнате, чтобы не мешать Павлу. Да и Денис рядом с ней охотнее готовил уроки. Павел отложил авторучку, молниеносно выскочил из одежды и нырнул в постель. Ольга, было, закочевряжилась, затянула свою обычную песню: — "Давай лучше завтра… Так часто нельзя…" Но он принялся ее целовать и через десять минут она сдалась без боя. Все повторилось как вчера. И Павел, прислушиваясь к посапыванию моментально уснувшей Ольги, подумал, что, через годик другой она, наконец, начнет проявлять энтузиазм, перестанет лежать безжизненной куклой. С запоздалым раскаянием подумал, что надо бы, наконец, развязаться с Люськой. Но, тут уж ничего не поделаешь, Люська уже заняла прочное положение в его стратегическом плане борьбы за собственное выживание.

На следующий день ему на дежурство идти не надо было, за него должен был дежурить Витька Малышев, но она пришел в бассейна к пяти часам, демонстративно прошагав по главной аллее сквера, потоптался у калитки хоздворика, вглядываясь в реку, будто там происходило морское сражение.

Витька уже сидел за столом и читал какую-то потрепанную книжку.

Подходя к нему, Павел спросил:

— Детектив читаешь?

Витька поднял голову, спросил:

— Ты чего пришел? Мы ж договорились…

— Да кто тебя знает, вдруг, опять служба…

Витька отложил книгу, вытащил пачку сигарет, как обычно протянул Павлу. Этот ритуал повторялся уже несколько лет при каждой встрече. Павел привычно обронил:

— Я ж не курю…

— Ах, да… — закурив, Витька проговорил: — Я не читаю детективов. На работе этих детективов насмотришься, потом любой детектив, даже самый крутой и кровавый, читаешь, как сборник анекдотов и сказочек для детсадовцев. Это Астафьев… Понимаешь, в школе я читал много книг про войну: Фадеева там, других… А вот сейчас читаю книги бывших фронтовиков — совсем другая война! Во, дела-а… Прожить бы еще лет двадцать, прочитать бы потом книги про Чечню, Карабах, Афганистан… Книги тех, кто воевал, а не тех, кто с авторучкой и блокнотиком за ними бегал…

Павел, вдруг в каком-то озарении, проговорил медленно:

— Не загадывай. Глядишь, и тебе повоевать придется…

— Типун тебе на язык!.. — с неподдельным испугом вскричал Витька.

— Да я что?.. Я, так сказать, констатирую факт, который с непреложной необходимостью должен свершиться. У нас в роте служили чечены. Ты думаешь, что они вот так просто завоевали независимость и все? И будут там сидеть со своей независимостью?.. Да они сейчас начнут людей воровать, ради выкупа. Они и раньше этим занимались. Мне один чечен хвастался, что у них двое русских рабов работали…

— И что будет? — С интересом спросил Витька.

— Война будет. Чего же еще ожидать?.. С ними не договоришься добром. Я их видел… Ты — мент. Вас обязательно на войну кинут…

Витька глубоко затянулся, спросил:

— Все хочу тебя спросить, где это тебя так изуродовало? Во Вьетнаме?..

Павел усмехнулся:

— А что, я на крутую десантуру смахиваю?

— Не то слово… У меня глаз наметанный, хоть ты и тщательно скрываешь, но крутизна в тебе нет-нет, а проявится…

— Да не был я нигде… В радиолокационной роте ПВО служил. А изуродовался из-за раздолбайства нашего шоферюги. Он, извольте видеть, гайки на кардане не затянул как следует…

Виктор сочувственно покивал, потом сказал:

— А еще я люблю читать фантастику. Здорово. Заведомо знаешь, что вымысел, но до чего красивым может быть вымысел! Вот так вытягиваешь ночью труп из канализационного колодца, а над головой звезды. И думаешь, что возле какой-нибудь из них крутится красивая планета, с красивыми городами, в которых живут умопомрачительно красивые люди, и там не бывает трупов в канализационных колодцах…

Павел проворчал:

— Романтик, бля… Может, скоро ты мой труп будешь вылавливать в канализационном колодце, а может, прямо здесь, из ванны бассейна…

— Чего ты несешь, Паша?! Ну и шуточки у тебя…

— Какие уж тут шуточки… Я тебе прошлый раз хотел рассказать, но ты слушать не стал. Те парни… Они не в гости ко мне приходили, а убивать меня… — И Павел рассказал Витьке обо всех случаях.

Когда Павел закончил, он медленно вытащил из кармана пачку сигарет, протянул Павлу замедленным движением, о чем-то напряженно размышляя.