1

Вошла пожилая секретарша Мария Сергеевна и, как всегда, остановилась в дверях — ожидая, когда Георгий Николаевич сам спросит о цели ее неурочного появления здесь, в этом обширном министерском святилище.

Георгий Николаевич продолжал перебирать бумаги в папке «На подпись». Наконец он поднял крупную, красиво седеющую голову, снял очки.

— Что там у вас?

— Георгий Николаевич, вас очень просит принять ее инженер Солонцева Вера Павловна из Кременского комбината. У нее письмо от директора комбината Пронина для вас.

Скрывая раздражение, Георгий Николаевич надел очки, взял из папки очередную бумагу и сказал:

— Объясните ей, что существует определенный порядок приема, определенные дни и часы. Через час я должен быть у Сергея Ивановича, а я еще с почтой не разобрался. Сейчас я не могу ее принять.

Секретарша не уходила. Больше того, она — что было уже совсем странно! — сказала просительно:

— Она говорит… всего на несколько минут, Георгий Николаевич!

Не улыбка, а как бы тень ее проскользнула по блеклому лицу секретарши, и, заметив эту быструю тень, Георгий Николаевич смягчился:

— Хорошо, пусть зайдет!

Бывают люди-будни, они, может быть, и хорошие, и наделены многими человеческими достоинствами и добродетелями, но они во всем облике несут скуку и тягости жизни — ее изнанку. И бывают люди-праздники. В кабинет Георгия Николаевича вошел праздник.

Вера Павловна Солонцева оказалась молодой женщиной, кареглазой блондинкой, еще не утратившей прелестной таинственности девического очарования. В чертах ее живого лица с ямочками на щеках придирчивый критик легко мог бы обнаружить отступление от холодных скульптурных правильностей классических образцов женской красоты, но свежие и яркие краски этого лица, золото волос естественных, теплых, глубоких тонов, лежавших локонами на ее плечах, изящная, крепкая фигурка — все это делало инженера Солонцеву такой женщиной, о которой говорят: глаз не оторвешь!

Чуть привстав с кресла, Георгий Николаевич пожал ее маленькую, сильную — так ему показалось — руку, сказал любезно:

— Садитесь, Вера…

— Павловна! — подсказала Солонцева. Улыбаясь, она достала из сумочки запечатанный конверт, положила на стол. — Клавдий Михайлович просил меня лично передать вам это письмо.

— Тут что-нибудь о вас?

— Нет! Что вы!

— Ладно! — сказал Георгий Николаевич. — Тогда позже прочтем. Ну как там у вас Клавдий Михайлович управляется? Он ведь мой старый институтский дружок!

— Вы должны знать, Георгий Николаевич, Кременский комбинат свое знамя держит крепко, и в этом немалая заслуга Клавдия Михайловича! — сказала Солонцева с гордостью. И то, что в этой газетной фразе прозвучала наивная, девчоночья гордость, понравилось Георгию Николаевичу.

— Вы сами-то где там работаете? Неужели в цехе?

— В лаборатории. Я очень люблю наш комбинат, Георгий Николаевич!

— Какое же дело у вас ко мне?

— Никакого! Вот… письмо передать!

— Спасибо! — сказал Георгий Николаевич. — А почему, собственно, Клавдий Михайлович не послал мне письмо по почте?

— Он знал, что я еду в командировку, а потом… — Солонцева запнулась на какое-то мгновение и заговорила снова уже азартно, даже с каким-то вызовом:

— Я сама вызвалась передать вам письмо лично. Я ведь, как многие, ваша ученица. Мы еще в институте зачитывались вашей книгой о доменном деле и о доменщиках. А я так просто влюбилась тогда в ее автора!

Георгий Николаевич откинулся на спинку кресла и, глядя на Солонцеву в упор (при этом он с удовольствием отметил про себя, что ее щеки залились нежно-розовой краской сильного смущения), сказал:

— Теперь можете полностью разочароваться в нем. Книжку эту я написал, когда был еще молодым… ну, сравнительно еще молодым инженером, а сейчас… укатали сивку крутые горки!

— Не напрашивайтесь на комплименты, Георгий Николаевич!

Разговор с неожиданной посетительницей бежал легко, весело, как горный ручеек. Георгий Николаевич забыл про неразобранную почту и про то, что, когда вызывает Сергей Иванович, опаздывать на вызов нельзя даже человеку его положения. Солонцева рассказала ему, зачем она приехала. Дело движется хорошо, без осложнений, помощи от Георгия Николаевича ей никакой не надо, Как она устроена? Отлично! Ей даже предоставили отдельный номер в хорошей гостинице.

— Вы подумайте, Георгий Николаевич! — объявила Солонцева с той же девчоночьей гордостью. — Не койку дали, — кстати сказать, какое ужасное слово «койка», правда? Как в больнице! А хороший отдельный номер, где я полная хозяйка!

— Видите, как мы заботимся о молодых кадрах! — сказал Георгий Николаевич с ласково-вкрадчивыми интонациями — они обычно появлялись у него в голосе, когда он разговаривал с женщинами, которые ему нравились, а Вера Павловна с ее милым простодушием (в искренность которого он, впрочем, мало верил!) с каждой минутой нравилась ему все больше и больше. Да и он — это Георгий Николаевич тотчас же почувствовал, — видимо, тоже понравился ей.

Солонцева взглянула на ручные часики, поднялась.

— Я у вас столько драгоценного времени отняла, Георгий Николаевич, ради бога, извините.

Георгий Николаевич тоже встал, вышел из-за стола. Статный, представительный, с седыми, красиво подстриженными висками, в отлично сидящем на нем костюме из добротной темно-серой английской шерсти, он был очень хорош собой сейчас. Он знал это и был уверен в себе, в своей мужской неотразимости.

Проводив Солонцеву до дверей, Георгий Николаевич, задержав, прощаясь, ее руку в своей, небрежно, как само собой разумеющееся, сказал:

— Мы с вами хорошо поговорили, Вера Павловна, но знаете, как на Востоке говорят? Неоконченный разговор подобен речке, пропавшей в песках. Есть предложение: если вы свободны, я заеду сегодня за вами часам к восьми, и мы rio-студенчески посидим где-нибудь. Не знаю, как вам, а мне с вами было легко и хорошо. Да и для дела полезно. Я давно уже собираюсь посмотреть ваш комбинат, а тут его полпред прибыл. Вот вы мне и выложите всю, так сказать, неофициальную информацию… Ну как, принимается мое предложение?

Солонцева снова смутилась, щеки ее нежно заалели. Но потом, справившись со смущением, она сказала просто:

— Хорошо, Георгий Николаевич, я вас буду ждать.

2

Жену свою, Ольгу Григорьевну, Георгий Николаевич не любил. Женился он на ней, когда Аленка — так звали ее подружки — была плотненькой, свеженькой хохотушкой, лаборанткой в научно-исследовательском институте, и ему, уставшему от обременительности мимолетных увлечений, показалось, что Аленка и есть та самая единственная, которую он так долго искал. Но, увы, его «единственная» после того, как стала женой, быстро растолстела, обабилась и превратилась во властную, капризную матрону, в типичную, по мнению Георгия Николаевича, жену-потребительницу, для которой муж сначала добытчик, а потом уже товарищ и друг.

Это было не так, вернее, не совсем так, — у Ольги Григорьевны просто появилось так много забот, подлинных и кажущихся, связанных с домом, с хозяйством, с воспитанием сына, что она слишком быстро и преждевременно очерствела и огрубела от «постепенного холода» семейного быта.

Когда Георгий Николаевич пришел к выводу, что им сделана роковая и, главное, такая банальная ошибка, было уже поздно. Вырос сын — нынешний Боб, студент-второкурсник, да и развод представлялся делом слишком трудным и нервным. Георгий Николаевич махнул на все рукой и стал жить, как живется, по течению.

Замелькали интрижки, завязывались и быстро развязывались случайные связи, — на длительные романы Георгий Николаевич из осторожности сознательно не шел.

Сейчас Ольга Григорьевна находилась в очередной курортной поездке, так что бдительного, недреманного ока супруги можно было не опасаться.

Домой из министерства Георгий Николаевич вернулся к шести часам вечера. Дверь ему открыла Раиса Александровна, дальняя родственница Ольги Григорьевны, мышиной тихости старушонка и одетая к тому же во все серое, мышиное.

— Ольга Григорьевна не звонила? — спросил ее Георгий Николаевич.

— Не звонила! — ответила Раиса Александровна испуганно, словно это она была виновата в том, что Аленка не звонила из своего Кисловодска, и стремительно ушмыгнула на кухню. Она побаивалась Георгия Николаевича и не любила его.

Георгий Николаевич принял ванну и в купальном махровом халате прошел к себе. Лег на диван, закинув руки за голову, — стал думать о встрече с Солонцевой. Всего лишь несколько часов тому назад в его кабинет вошла эта женщина, о существовании которой на белом свете он и понятия не имел, а сейчас она не выходит у него из головы. Почему? Что в ней есть такое?! Особенная чувственная изюминка, что ли? Возможно, но надо проверить! В том, что такая «проверка» произойдет именно сегодня вечером, Георгий Николаевич не сомневался.

Пришло время отправляться на свидание с Верой Павловной. Георгий Николаевич поднялся, сбросил халат, надел чистую сорочку, повязал любимый красный с темно-серыми полосками широкий галстук и, стоя перед зеркалом, стал жесткой щеткой приглаживать свою все еще густую сивую шевелюру.

Вошел Боб — узколицый, бледный, ни в мать, ни в отца, изящный юнец в расклешенных брюках и пушистом спортивном свитере. Он посмотрел на отца оценивающим, критическим взглядом, небрежно бросил:

— Ставлю десять против одного, что ты идешь еа свидание, папахен!

— Полегче на поворотах, — сквозь зубы сказал Георгий Николаевич, продолжая орудовать щеткой.

— Вот возьму и настучу матери, когда она приедет, чем ты занимался без нее!

— Я тебе так настучу — до новых веников не забудешь!

Боб не огрызнулся, как обычно («Поджал хвост, как шакал!» — подумал Георгий Николаевич), а постоял молча — руки в карманах, — потом сказал:

— Галстучек смени. Этот пора уже мне подарить!

— Брысь отсюда!

Боб сделал гримасу обиды и удалился.

Последний взгляд на себя в зеркало: как будто все в порядке, можно ехать. В прихожей Георгий Николаевич сказал метнувшейся ему навстречу из кухни Раисе Александровне:

— Ужинать не ждите. Еду на банкет к товарищу, у него сегодня пятидесятилетие.

— Бог в помощь! — льстиво, но некстати пролепетала старуха.

Георгий Николаевич усмехнулся и вышел на лестницу.

3

В отдаленном от центра ресторане знакомый официант усадил Георгия Николаевича и Веру Павловну за двухместный столик в укромном уголке зала, быстро принес графинчик с коньяком и холодного белого сухого вина «для дамы», поставил на стол заказанную еду и исчез, как он объявил, «до горяченького».

Вера Павловна в строгом черном костюме с белой кружевной блузкой — к ее золотистым волосам он очень шел — казалась Георгию Николаевичу еще милее и соблазнительнее, чем днем.

Сначала поговорили о комбинате, о работе Веры Павловны там, причем Георгию Николаевичу попутно удалось узнать, что она не замужем. Затем последовал монолог Георгия Николаевича о его неудачной семейной жизни, об отсутствии духовного контакта с женой, о космическом холоде одиночества, в который погружена его бедная мужская душа.

Вера Павловна глядела на Георгия Николаевича с явным сочувствием и даже несколько раз назвала его «бедненьким». Пора было переходить к прямой атаке и сказать ей о том, какое впечатление произвела она на него. Георгий Николаевич положил свою большую руку на ее маленькую ручку и, глядя на Веру Павловну, как тогда, днем, в кабинете, пристально и в упор сказал:

— Помните, у Толстого, когда Андрей Болконский увидел на балу Наташу Ростову, «вино ее прелести бросилось ему в голову». Кажется, так сказано у графа? Когда вы вошли ко мне в кабинет, я почувствовал примерно то же самое.

По наблюдениям Георгия Николаевича, фраза эта на женщин, с которыми он встречался, всегда действовала безотказно, и он ожидал, что и тут она сделает свое дело, но, к его большому удивлению, Вера Павловна осталась равнодушной к вину прелести Наташи Ростовой, которое бросилось в голову князю Болконскому. Напротив, в глубине ее глаз заиграла усмешка, и чтобы скрыть ее, она на какое-то мгновение опустила голову, а когда подняла снова, глаза ее выражали не то досаду, не то сожаление… Георгий Николаевич заметил это и даже подумал: «Э, да ты, видать, тонкая штучка», — но менять пластинку было уже нельзя, и она продолжала свое кружение.

Георгий Николаевич понимал, что говорит не то и не так, но остановиться не мог и все молол да молол свое явное «не то».

Выручила его сама Вера Павловна. Она освободила руку и, глядя на Георгия Николаевича так же пристально и в упор, сказала без тени смущения, очень серьезно и очень просто:

— Георгий Николаевич, милый, не надо об этом. Я чувствую, что я сама во всем виновата. Я дала вам повод думать обо мне… не хочу говорить — плохо, а… неверно, что ли. Я действительно мечтала с вами познакомиться… может быть, даже стать вашим другом. Ваша книга сыграла в моей жизни очень большую роль. Если бы не она, я, возможно, ушла бы из института и, наверное, испортила бы себе жизнь. Я вам так благодарна за то, что вы помогли мне найти свое призвание, свое место под солнцем. Не обижайтесь на меня, Георгий Николаевич, но ведь мы с вами металлурги, а металлургия не терпит никаких иллюзий!..

Она отхлебнула вина из бокала, отставила его в сторону. Георгий Николаевич молчал, обескураженный, даже несколько подавленный этим признанием. Потом взял себя в руки и сказал:

— Вы правы, Вера Павловна, надо жить без иллюзий. Давайте говорить о чем-нибудь другом.

Разговор, однако, не вязался. Они сидели и молчали, слушали оркестр, смотрели на танцующих. Когда музыка смолкла, Вера Павловна воспользовалась паузой и сказала:

— Георгий Николаевич, я хочу домой, да и вам тоже, наверное, рано надо вставать.

— Ваша воля закон для меня! — галантно сказал Георгий Николаевич и окликнул мелькнувшего мимо официанта.

Удалось быстро найти такси. Георгий Николаевич сел рядом с водителем, Вера Павловна поместилась на заднем сиденье. И опять всю дорогу они молчали.

У гостиничного подъезда Георгий Николаевич, выйдя из машины, величественный и уже замкнутый на все замки, прощаясь с Верой Павловной, — она показалась ему в эту минуту очень робкой, даже словно бы и ростом пониже, — сказал:

— Самое лучшее для нас обоих будет, Вера Павловна, забыть эту в общем-то нелепую встречу. Давайте считать, что ее как бы не было.

Он первый протянул ей руку, и она пожала ее с растерянной, виноватой улыбкой. Ему почудилось, что она хочет при этом сказать ему нечто очень важное и значительное, но она ничего не сказала. Георгий Николаевич повернулся и пошел к машине.

Всю дорогу, до самого дома, Георгий Николаевич думал об этой встрече, которую он предложил считать как бы небывшей. Думал он об этом с раздражением и с досадой и на Веру Павловну, и, в особенности, на самого себя. Так промахнуться! Такой афронт получить! В чем же дело? Слишком поторопился со своими излияниями? Надо было действовать потоньше, не так прямолинейно? Возможно, что и так! Теперь эта дамочка раскудахтается на весь свой комбинат о том, что он влюбился в нее «с первого взгляда» и что она сделала ему «от ворот поворот». Красиво он будет выглядеть, нечего сказать! Фу, как нехорошо все получилось!

Мелкая эта мыслишка не давала ему покоя и ночью, и даже днем, когда он сидел в своем кабинете и работал. Он вызвал секретаршу и попросил ее сходить в тот отдел, где двигались дела инженера Солонцевой, и сказать, чтобы она зашла к нему. Мария Сергеевна сходила и, вернувшись, сообщила, что инженер Солонцева уже была в отделе утром и больше не придет — уезжает сегодня днем к себе в Кременск.

Потом Георгий Николаевич забыл в круговороте забот и дел про эту «в общем нелепую встречу» и вспомнил о ней лишь через три месяца, когда в его кабинет нежданно-негаданно ввалился шумный, грузный, с заметной лысинкой на круглой стриженой голове Клашка Пронин — институтский дружок, директор Кременского комбината. Приятели обнялись, расцеловались. Выяснилось, что Пронин приехал «по партийной линии», что комбинат идет в гору и что в общем и целом «жизнь хороша и жить хорошо».

— Послушай, Клашка, — сказал Георгий Николаевич, — а эта вот, как ее… Солонцева, с которой ты мне письмо присылал, у тебя еще работает?

— Конечно! Позавчера у меня была на приеме.

— Она знала, что ты уезжаешь?

— Знала. А что?

— Ничего! Так просто! Что она из себя представляет, между прочим?

— Она представляет из себя прекрасного инженера, замечательного человека и обаятельную женщину, — с жаром сказал Пронин. — У нас ее все любят, просто обожают.

— Она замужем?

— Кажется, в разводе. Но точно не знаю. А ты что, на нее глаз тогда положил, старый греховодник?! Смотри у меня!..

Он погрозил Георгию Николаевичу пальцем, но тот не принял шутки и уже с начальственными нотками в голосе оборвал приятеля:

— Ладно! Хватит про баб! Давай рассказывай, что там, у тебя на комбинате, делается. Как с пятой домной?

Давно уже ушел из кабинета шумный Клашка Пронин, а Георгий Николаевич все сидел один и никак не мог заставить себя снова взяться за работу. Ему мешало сосредоточиться то тягостное чувство недовольства собой, которое Гейне называл «зубной болью в сердце». Он вспоминал все подробности своей встречи с Верой Павловной и казнил себя за то, что не понял и не оценил тогда чистоты ее душевного порыва, обошелся с ней пошло и грубо. Чувство это не покидало Георгия Николаевича весь день, и с ним он приехал домой.

Открыв дверь своим ключом, он, не заходя, как обычно, к Ольге Григорьевне, прошел к себе. На тахте лежала раскрытая книжка журнала, — наверное, Боб, вопреки запрету, валялся здесь у него в комнате и читал. Георгий Николаевич взял книжку — она была раскрыта на стихах. Фамилия их автора ничего не говорила Георгию Николаевичу, да он вообще-то не читал стихов, а тем более в журналах. Бросилось в глаза название стихотворения: «Прикосновение крыла».

Георгий Николаевич положил журнал на письменный стол, а сам лег на тахту, закрыл глаза.

Вошла Ольга Григорьевна, чем-то очень озабоченная. Наверное, подумал Георгий Николаевич, Боб выкинул очередной фортель! Он страдальчески сморщился — ему сейчас было не до Бобкиных фортелей.

Ольга Григорьевна подошла к столу, взяла книжку журнала, прочитала стихи и равнодушно положила книжку обратно на стол. Поглядела на лицо мужа и сказала:

— Мне нужно поговорить с тобой насчет Боба, но я вижу, что ты сейчас не расположен разговаривать.

Георгий Николаевич благодарно кивнул ей. Ольга Григорьевна постояла еще немного подле стола, навела на нем порядок и, захватив с собой книжку журнала, вышла. И Георгий Николаевич остался один.