Саксонская Швейцария встретила нас светлыми — бирюза с золотом — красками пригожей поздней осени, солнечным теплом и льдистой свежестью естественных горных сквозняков.

Мы пообедали в ресторане, закинутом на вершину самой высокой горы в окрестностях Дрездена, побродили по дорожкам, проложенным в скалах с чисто немецкой аккуратной добротностью, полюбовались пейзажем, который тут был красив настолько, что до олеографии оставалось каких-нибудь полшага. Но природа, этот умнейший и тактичнейший художник, как раз и не сделала эти полшага — она бросила вниз, на камни, пенящуюся, широкую, стремительную Эльбу, и беспокойная река как бы взорвала изнутри буколическую прелесть ландшафта. Я смотрел на реку с высоты и мысленно повторял любимые с детства строки — они возникли в памяти автоматически, сразу, как только я увидел внизу Эльбу:

Но спят усачи-гренадеры В долине, где Эльба шумит…

А кругом стояли скалы, испещренные автографами изобретательных скалолазов, и невольно вспомнились другие стихи, теперь уже Маяковского, о том, что некий Лебензон расписался «превыше орлиных зон». Здесь же, на скалах Саксонской Швейцарии, расписывались Лебензоны всех времен и народов. Немцы, австрийцы, итальянцы, шведы, французы ставили свои подписи на отвесных кручах. Мое патриотическое чувство было, однако, удовлетворено, когда я увидел русское имя, заброшенное выше всех. К тому же имя это было — Леня!

«Ай да Леня!» — подумал я и решил про себя, что, наверное, не глупое тщеславие заставило моего неведомого тезку карабкаться с риском сломать себе шею по скалистой стене, а иное — благородное, спортивное — чувство.

В Саксонскую Швейцарию и в Дрезден мы приехали из Берлина с супругами Нелькенами. У Петера Нелькена, редактора «Ойленшпигеля», в Дрездене было дело. Дрезденский театр-кабаре «У Геркулеса» показывал новое сатирическое обозрение, и «Ойленшпигель», как шеф эстрадной сатиры во всех ее видах и формах, не мог не откликнуться на сатирическую премьеру на своих страницах.

Нелькены — это, наверное, одна из самых счастливых и самых нежных супружеских пар на свете. В ГДР, во всяком случае. А внешне это удивительно разные люди.

Петер, бледный блондин с полными губами, с тронутыми ранней сединой висками, похож на располневшего добродушного немецкого мальчика.

Агнесса Нелькен — или просто Аги — знойная брюнетка итальянско-венгерского типа, вылитая Анна Маньяни, знаменитая итальянская комическая киноактриса. И юмор у Аги такой же — едкий, острый, «с перчиком».

Дочь венгерского политического эмигранта, большевика-ленинца, друга и сподвижника Бела Куна и Варги, она училась в школе в Берлине и состояла в одном пионерском отряде с Петером, своим будущим мужем.

— Мы с ним целовались, когда нам было еще по десять лет! — говорит Аги, оставаясь невозмутимо серьезной.

После того, как к власти пришел фашизм, Аги с родителями уехала в Советский Союз. Свое образование она завершила уже в Москве.

В 1937 году ее отец по клеветническому доносу был арестован. Попытки влиятельных друзей спасти его (о нем говорили с самим Сталиным) оказались тщетными, и он погиб в магаданских лагерях в самом начале войны.

С большим трудом Аги — тогда почти девочка — с помощью тех же друзей добилась того, что стала разведчицей в тылу врага.

Аги забросили в немецкий тыл, в леса, она воевала, получала боевые награды. На ее глазах гибли друзья по школе и фронту, веселые храбрецы-парни и отчаянные светлокосые девчонки, дочери и внучки тех девушек времен гражданской войны, что «с песней падали под ножом, на высоких кострах горели».

Вернувшись невредимой с войны, она вышла замуж за немца-эмигранта, антифашиста и потом вместе с ним очутилась в Берлине. И здесь встретилась с Петером, который тогда работал в аппарате Центрального Комитета партии.

— Я поехала просто навестить друга детства в дом отдыха, где он проводил свой отпуск, но… к мужу больше не вернулась! — с той же невозмутимостью говорит Аги, закуривая новую сигарету.

У Нелькенов шестеро ребят — четыре девочки и два мальчика. Дети — один лучше другого!

Аги не только ведет дом, хозяйничает, возится с детьми, но и работает — переводит с русского.

— И вам не трудно, Аги? — сочувственно спросила ее моя жена. — Такая большая семья!..

Помолчав, она сказала очень просто и тихо, без тени рисовки и пафоса:

— После войны я мечтала, чтобы у меня было как можно больше детей! Ведь на моих глазах погибло столько хороших людей! Я решила, что мой долг — пополнить убыль (она улыбнулась), в меру, конечно, моих личных способностей и возможностей в этом смысле. И воспитать своих ребят так, чтобы они были хоть немного похожи на моих друзей-фронтовиков.

Своим ребятам Аги дала русские имена — в честь погибших на фронте друзей.

…Маленький зал дрезденского сатирического театра «У Геркулеса» был набит битком. Закутанный в нечто похожее на звериную шкуру, обнаженный Геркулес с толстенной палицей в руке на крохотной сцене выглядел… подлинным Геркулесом.

Обозрение состояло из многих самостоятельных эпизодов-сценок.

Веселый Геркулес расправлялся с недостатками и пережитками прошлого, воинственно размахивая своей палицей.

В обозрении была занята вся труппа театра, шесть человек — три актрисы и три актера. Все они в недалеком прошлом участники художественной самодеятельности рабочего Дрездена. Они разыгрывали пародии, сценки, полные юмора и иронии, пели куплеты и песенки, танцевали. Делали они все это непринужденно, изящно и легко. Тут была и бытовая сатира, и сатира на международную тему, и просто юмор, непритязательный, но настоящий, без натуги.

Мне понравилась сценка, разыгранная одним актером. Он изображал гида, который целыми днями разъезжает в туристском автобусе и пулеметной скороговоркой рассказывает туристам про достопримечательности города.

— Это памятник тому-то, — трещал он, поворачивая голову то направо, то налево, как пьяный скворец, — это музей, это театр, это собор…

Приплясывая и все ускоряя темп своих пояснений, он добирался до края сцены и, объявив: «А это сумасшедший дом!», — исчезал за кулисами — взлохмаченный, с ошалелыми глазами, окончательно зарапортовавшийся.

Обозрение имело успех, публика смеялась и много аплодировала. Даже строгий Петер Нелькен, раскритиковавший в своем журнале предыдущую работу театра, на этот раз признал, что дрезденский Геркулес одержал победу.

После спектакля актеры пригласили нас посидеть с ними на товарищеском ужине в актерском буфете дрезденского оперного театра. Мы, конечно, согласились.

Ужин, говоря репортерским слогом, «прошел в дружеской, сердечной обстановке». Петер произнес остроумную речь, похвалил театр за новую его работу, представил актерам меня. Передав им привет от советских сатириков и юмористов, я сказал, что приехал первый раз в жизни в Дрезден и был рад тому, что вижу на лице «воскресшего из мертвых» города такую милую и такую талантливую улыбку.

Много было еще речей, тостов и шуток. Сидевший рядом со мной популярный дрезденский эстрадный конферансье, плотный, румяный здоровяк в черном смокинге, поднял рюмку, чокнулся со мной и вдруг громко пропел:

— Спа-си-по, сердце, что ты умьеешь так лю-пить! После чего пояснил:

— Я биль ваш советский плен. Я работаль Донбасс! — Он ткнул пальцем в свою грудь, прикрытую белоснежным дедеро-ном. — Я биль на-вало-отбой-шик!..

И снова пропел про сердце, умеющее «так лю-пить!».

Возвращались мы к себе в гостиницу «Астория» уже ночью. Залитый лунным светом Дрезден был красив и призрачно-страшен. Страшен город был потому, что улица, нормальная городская улица вдруг обрывалась и превращалась в огромное не то поле, не то сквер, потом снова возникало какое-то здание, вернее, черный остов здания, потом снова начиналась улица и опять провал, пустырь, ровное поле подстриженного газона, зеленовато-серого, с металлическим, неживым блеском.

Дрезден восстанавливают, но нелегко возродить огромный город, разрушенный и сожженный с такой ужасающей тщательностью. А ведь война, когда погиб Дрезден, была уже на последнем своем издыхании. Наши войска спешили к старому немецкому городу-памятнику, целому и невредимому, чтобы взять его под свою защиту. И вдруг эта огненная варфоломеевская ночь! Гудящие тучи английских и частично американских бомбардировщиков и истребителей в ночном беззащитном небе. Сначала фугаски, потом зажигалки. Бушующий океан огня. И снова фугаски, и снова зажигалки. Что это? Месть за Лондон и Ковентри? Или — и это вернее! — нежелание отдать русским союзникам такой город, как Дрезден, «в целом виде»?!

За одну ночь в Дрездене погибло больше ста тысяч мирных жителей.