– Тридцать один – это фигня, – говорит Мария, которая на полтора года старше меня.

Противно признавать, но перед своим тридцатилетием я пережила кризис, о котором пишут женские журналы. До тех пор я была уверена, что такое происходит только с людьми, поглощенными собственными проблемами и вечно говорящими по телефону. Но нет, проклятые вопросы настигли и меня. Неужели я всю жизнь проживу в своей маленькой квартирке? В одиночестве? Может, мне нужно больше зарабатывать? Или завести больше друзей? Или меньше друзей? Куплю ли когда-нибудь спальный гарнитур, и вообще будет ли у меня отдельная спальня? Все эти вопросы навалились на меня, доводя почти до тошноты на работе, выбивая из равновесия по дороге домой. Я брела, натыкаясь на газетные киоски, урны, пожарные гидранты. Мелкие синяки покрывали мои ноги сверху донизу. Но затем мне исполнилось, наконец, тридцать, и сомнения чудесным образом испарились. Я отпраздновала, купив новое стеганое одеяло. Синяки прошли сами собой.

Мой день рождения падает на начало года, так что в этом есть некий эффект обновления. Но цифра тридцать один не произвела на меня особого впечатления, совпав с первым настоящим снегопадом. Все в издательстве пришли в доброе расположение духа. Мы так тихо стояли у окон, словно это был первый снег в нашей жизни, как будто нам нет никакого дела до потоков темной воды и грязных проплешин, которые через несколько дней придут на смену сверкающему великолепию сегодняшнего дня. Словно нам вообще ни до чего нет дела. Первый снег – все равно что обнаружить под подушкой сюрприз.

Одна из фишек нашего издательства состоит в том, что в день рождения вам предоставляют оплачиваемый выходной. Это недавняя политика. Прежде люди под разными предлогами все равно отлынивали от работы, придумывая разнообразные болезни и недомогания. Пару лет назад я работала в свой день рождения, поскольку не успевала с книгой, и помню, как Моник пришла ко мне с вопросом: «У тебя день рождения – ты хорошо себя чувствуешь?» Но с тех пор все изменилось.

Накануне моего дня рождения все редакторы собрались вокруг моего рабочего места, дабы спеть «С днем рождения тебя» в наихудшей из доступных им интерпретаций. Если они потренируются, то станут поистине омерзительны. Это показатель того, как искренне вас поздравляют, как скверно поют для вас, так что я действительно тронута. Нина торжественно водружает на мой стол именинный пирог – узнаю изделие ближайшей забегаловки, с липкой на вид шоколадной глазурью, украшенной странными голубыми крупинками, что придает торту вид аппетитный и вместе с тем несколько болезненный. Под давлением общественности задуваю свечи на торте, которые едва не закапали мое «Брюшко». Карл, один из редакторов, приносит кухонный нож.

– Итак, разрежем это на двадцать четыре части, по кусочку для каждого, – предлагает Карл, неумолимо приближаясь с ножом к кондитерскому шедевру.

Моник перехватывает его на полпути.

– Детям не стоит играть с режущими предметами. – С этими словами она отбирает у него нож. – Ступай к себе.

После здравицы коллеги разбредаются по своим «кубикам», многие тут же надевают наушники. Любуюсь открыткой, сделанной для меня ребятами из художественного отдела. Это очаровательный коллаж из иллюстраций всех книг, над которыми я сейчас работаю: забавные рисунки – киты, кишки, опухоли и несколько расплывчатых пятен. Наверное, родинки.

Моник заглядывает через плечо.

– Фотографий нет. – Она разочарована. Предлагаю ей кусочек пирога. – Я не ем пироги.

Она выходит на минутку, затем возвращается с подарком – табуреткой в черно-белых пятнах, типичная окраска коровы. Ножки заканчиваются коровьими копытцами. Внизу замечаю крупное розовое вымя. Табуретка пошлая и вместе с тем чертовски милая.

– Мне нравится, – говорю я. – Но тебе не стоило беспокоиться.

– Только не проси меня присесть на нее, – бросает Моник на прощание.

Возвращаюсь к своей открытке и принимаюсь за чтение шуточек, состряпанных коллегами. Часть их вполне пристойны и банальны, другие же очень личные и забавные. Слышу стук в перегородку прямо передо мной, потом еще раз. Стучу в ответ. Над перегородкой появляется огромный желтый бумажный подсолнух. Такой цвет заставляет вспомнить о счастливом детстве, даже если ваше было совершенно иным. Подобные цветы можно купить в любом супермаркете, но мне отчего-то кажется, что Том сделал его сам. На листочке написано поздравление.

Том появляется в моей комнатушке.

– С днем рождения.

– Это великолепно, – откликаюсь я. – Спасибо. – Прикидываю, куда пристроить роскошный цветок. – Хочешь кусочек пирога? – предлагаю я.

– О нет, – отвечает Том. – Это для тебя.

Мы уставились на пирог. Странно, он совершенно не пахнет.

– Оказывается, ты знакома с одним из моих авторов, с Джошем. – Это звучит не совсем как вопрос.

– Да, мы были женаты когда-то.

– Правда? – удивляется Том. – Я не представлял, в смысле, я думал… – Он замолкает, недоуменно кивая. – Думаю, ему не стоит больше приходить сюда, – наконец говорит он.

– Да нет, все в порядке. Мы отлично ладим. Как старые добрые друзья. – Я помахиваю подсолнухом, чуть касаясь лампы, стола, наушников. Словно волшебной палочкой. Том в замешательстве. – Завтра я намерена взять выходной, – сообщаю я.

Когда не знаешь, что сказать, говори банальности.

Появляется Моник и кладет мне на стол еще несколько гранок, лукаво поглядывая на Тома.

– Ты сейчас что-то сказал? – подшучивает она. – В самом деле озвучил свои мысли? – Моник вовсе не осуждает молчаливость Тома.

Она ценит это качество.

«Для мужчины это плюс, – однажды сказала она мне. – Это плюс для любого человека».

– Мы как раз говорили о том, что Холли завтра берет выходной, – пожимает плечами Том.

Он никогда не побаивался Моник. Думаю, ему нравятся ее подначки.

– Только если она съест весь пирог, – заявляет Моник.

– Тогда ей придется уйти на больничный.

– Тридцать один. – В свои двадцать три Нина, разумеется, думает, что я намного, намного старше. – Тридцать один.

– Тридцать было хуже, – утверждаю я. – Серьезно.

– Об этом я слышала. – Нина садится на новую табуретку-коровку и соглашается попробовать голубую посыпку на пироге.

– Безвкусная, – говорит она.

– Просто канцерогенный пищевой краситель?

– Может быть, но не противный на вкус.

На всякий случай я сгребаю с пирога большую часть безвкусных крупинок.

– Теперь ты можешь принимать двух посетителей сразу, – оценивает Нина мою табуретку.

– Тогда они должны относиться друг к другу с большой симпатией. У меня очень маленькая комнатушка.

– Может, если мы переедем, у тебя будет кабинет побольше.

– Не исключено.

– Ты должна приобрести солидность.

– В моем-то возрасте!

– Ну, – говорит она, поднимаясь, – счастливого дня рождения. Дождаться не могу, когда мне наконец, стукнет тридцать.

– Я тоже раньше стремилась к этому. Но совсем неплохо быть двадцатилетней.

– Никто не принимает меня всерьез.

– Ерунда, ты очень важная персона. Нина улыбается:

– Спасибо.

Выйдя в коридор, она замечает Моник и резко сворачивает влево, чтобы не встретиться с начальством. Моник приносит мне еще гранки. Вообще-то это не входит в ее обязанности, поэтому я настораживаюсь.

Моник жестом указывает в сторону Нины:

– Надеюсь, ты не вселила в нее чувство уверенности в себе?

Думаю, что она шутит. Молча забираю гранки.

– Ну уж и пошутить нельзя, – вздыхает Моник.

В день рождения я чем-нибудь займу себя, чтобы не думать о преждевременных морщинах. Необходимо занять себя и для того, чтобы не сокрушаться о седине, не пытаться исследовать родинки и веснушки на теле, напряженно размышляя, не похожи ли они на фотографии из книжки про опухоли. Я совершенно точно знаю, что от нечего делать вполне способна пойти и на такое. Но вместо этого я отправляюсь в ресторан с мамой, Ронни и Джейни. А после обеда буду резвиться вместе с Марией.

С родным семейством встречаюсь в ресторане «Роскошная рыбалка», недавно открывшемся заведении в шикарном районе. Здесь люди наряжаются, по-моему, даже выскакивая на минутку за молоком и хлебом. Своего рода сити-код, полагаю. Мама и сестра, как обычно, поздравляют меня, а Ронни фотографирует, едва я сажусь за стол. Мама поворачивается к нему.

– Мы же договорились об этом, – грозно указывает она на фотоаппарат.

– Только один портрет. Я назову его «Сидящая именинница». – И Ронни немедленно убирает камеру под стол.

Как мы узнали, Ронни частенько заходит в этот ресторан, и, оглядевшись, сразу поняли почему.

– Видите, какие рыбки? – восторженно вопрошает он.

В огромных стеклянных сосудах, встроенных в стены, плавают здоровенные рыбины, и создается впечатление, что вы находитесь в большом аквариуме. Свет в ресторане приглушен, а когда разговоры вокруг на время стихают, слышится странное журчание и бульканье. Впрочем, все это не слишком отличается от любой забегаловки.

– Вы можете выбрать себе любую рыбку, – сообщает Ронни.

Сам он пристально разглядывает громадину, стукнувшуюся головой в стенку аквариума рядом с ним.

– Мы что, должны это сами сделать? – поморщилась Джейни.

– Предоставьте выбор официантам, они постараются для вас, – успокаивает нас мама.

Я наблюдаю за рыбами, описывающими круги в воде, и думаю, что у меня, конечно же, не хватит жестокости приговорить одну из них к смерти ради праздничного обеда. Они такие красивые, такие грациозные. Ресторан, где мы должны поедать элементы украшения, внушает мне сомнения. Особенно если они живые.

Мы с Джейни останавливаем выбор на салате из креветок, поскольку никогда не видели креветку живьем. Ронни заказывает окуня, и официант с сетью отправляется добывать обед. Ронни следует за ним, чтобы запечатлеть последние мгновения жизни рыбы.

Когда он возвращается, мама и Джейни вручают мне подарки. Причем настаивают, чтобы я развернула их немедленно, за столом.

– И положи на стол, – настаивает мама, – не прячь у себя на коленях.

Раз в году семейство испытывает невероятное удовольствие, повергая меня в смущение публично. Подозреваю, впрочем, что в течение года они тоже ищут подобной возможности.

Джейни вручает мне невероятно мягкую шелковую блузку, опасную в своей белизне. Я поспешно убираю ее подальше, опасаясь немедленно посадить пятно. Постепенно я начинаю понимать, что Джейни умеет делать великолепные подарки. Она всегда дарит то, что вы ни за что не купите для себя сами. Первый подарок от мамы представляет собой чек в конверте.

– Купи себе то, что захочешь, а не то, что, на мой взгляд, тебе пригодилось бы. – Мамины слова вовсе не означают, что у нее нет собственных идей.

Она вручает мне небольшую коробочку и просит сразу же развернуть ее. Подарок от них с Ронни. Внутри вижу тонкой работы серебряную рамочку для фотографии. Из тех, что вы порой покупаете в подарок кому-нибудь на свадьбу, а потом жалеете, что не купили такую же себе. Искренне благодарю всех.

Ронни еще раз делает мой портрет, и в глазах у меня рябит от пузырьков. Чувствую себя рыбкой в аквариуме, разве что в большей безопасности.

– Ну, девочки, что у вас новенького? – спрашивает мама.

Начинает отчет Джейни.

– Вчера в нашу галерею пришла одна дама, – произносит она таким тоном, словно это первая фраза анекдота, – и заявила, что мои высокие каблуки – угроза феминистскому движению и борьбе женщин за свои права во всем мире.

– Bay, – выдохнула я.

Я всегда восхищалась умением сестренки ходить на высоченных каблуках, хотя сама никогда не хотела носить такие.

– Потом она купила самую отвратительную скульптуру, – добавила Джейни. – А я получила неплохие комиссионные.

– Вот это и есть феминизм, – заявляю я.

Джейни пожимает плечами.

– Только родственники, – присоединяется мама, – имеют право критиковать твою обувь.

– И твою социальную роль, – добавляю я.

Приносят салат из креветок.

– Эх, девочки, хотел бы я как-нибудь взять вас с собой на рыбалку, – говорит Ронни, когда подают его окуня.

Мы с Джейни переглядываемся.

– Не уверена, что люблю рыбачить, – осторожно замечаю я.

– А я пыталась, – неожиданно сообщает мама.

– Ты ловила рыбу? – изумляется Джейни.

– Это называется компромисс, дорогая, – отвечает мама. – И я поймала камбалу! Ронни несколько раз стукнул ее по голове, пока она не перестала шевелиться. – И мама положила в рот кусочек рыбы со своей тарелки, словно доказывая способность поедать улов.

Меня слегка затошнило.

– Вы современные женщины, – изрекает Ронни. – Вам следует знать, как обращаться с окунем. – Официант в этот момент вытаскивает из аквариума длинную рыбину под аплодисменты небольшой группы посетителей. – Просто красавец, – комментирует Ронни.

Джейни кивает, наблюдая, как извивающуюся рыбу уносят. Она опускает глаза, смотрит на свой салат и отодвигает креветку к краю тарелки.

– А у меня для вас новость, – говорит мама. Я смотрю на нее, а Джейни медленно отодвигает тарелку с салатом. – Мы с Ронни решили жить вместе. – Мама и Ронни берут друг друга за руки и даже кажутся смущенными.

Взяв креветку пальцами, Джейни меланхолично съедает ее.

– Отличная новость, – одобряю я.

И решаю вернуться к этому позже.

– Я тоже так думаю.

– Да, – замечает Джейни, – но, мама, не маловата ли для этого твоя квартира?

– Мы будем жить у Ронни.

– О, – выдыхает Джейни, – вот это сюрприз.

Вижу, что мозги Джейни усиленно работают, но понятия не имею, о чем именно она сейчас размышляет. Откусив головку креветки, Джейни рассеянно кладет остальное на край тарелки.

Я поднимаю бокал.

– Это настоящий подарок ко дню рождения, – произношу я с улыбкой.

Мы чокаемся. Ловлю взгляд Джейни, украдкой брошенный в мою сторону.

– Погоди, пока принесут пылающий десерт, – усмехается Ронни.

После обеда встречаюсь с Марией в одном из новых кинотеатров в Ист-Сайде.

– Давай сначала посмотрим мелодраму, – предлагает она, – а потом я хочу пролезть без билета на молодежную комедию.

– Я сто лет не ходила в кино без билета.

– Это незаконно, но я хочу, чтобы в твой день рождения все было необычно. Можешь даже купить попкорн и мятные пастилки.

– Здорово!

Мы останавливаемся у стойки бара и разглядываем неаппетитные фото дежурных блюд. Или цвета слишком темные, или вся еда пережарена. Не можем ничего выбрать.

– Представим, что нам сегодня только по десять лет, – говорит Мария.

– А что, десятилетние девчонки сейчас именно таким образом отмечают дни рождения?

– Не-а. Они наверняка пролезают на эротические фильмы.

После кино мы отправляемся на каток. Мария берет напрокат коньки, и мы делаем несколько кругов.

– По-моему, пяти кругов достаточно для получения горячего шоколада, – замечаю я. – Ты как?

– У тебя сегодня день рождения, так что имеешь право сократить норму до трех.

Мы наблюдаем за тем, как юные девчонки скользят в центре катка, причем гораздо быстрее, чем мы. Некоторые из них вращаются, останавливаются, вращаются в обратную сторону.

Усаживаемся неподалеку со своим горячим какао.

– Если задержимся, – сообщает Мария, – посмотрим на молодых хоккеистов. – Замечаю группу рослых парней школьного возраста, которые в ожидании своей очереди толкутся у бортика. – Смотреть разрешается, – добавляет Мария. – Но руками трогать нельзя, даже в день рождения.

Пара девчонок, лет десяти-одиннадцати, спросив разрешения, устраиваются рядом с нами. Все вместе смотрим, как парни стремительно выкатываются на лед, оставляя глубокие борозды на покрытии. Время от времени одобрительно ухаем.

Затем мы с Марией отправляемся в «Пирог» на встречу с Генри. Он ждет нас за крайним столиком.

– Это наш столик, – говорит Мария, и Генри нежно берет ее за руку.

– С днем рождения. – Он протягивает мне небрежно завернутый пакет.

Внутри нахожу бордовый шарф с логотипом транспортной службы. В известном смысле даже стильно.

– Спасибо.

– Тебе вовсе не обязательно носить его, – уточняет Генри. – Он годится и как мочалка для посуды.

Мы дико голодны, хотя час назад пили какао, так что заказываем банановые блинчики. Раз мы взрослые, то имеем право есть на обед то, что положено на завтрак. А следом всегда можно заказать и вишневый пирог.

– Моя мать живет с мужиком, – сообщаю я.

– Отлично, – одобряет Мария. – Рада за Элисон.

– Знаешь, это своего рода сюрприз, когда твоя мать сообщает, что живет с кем-то. Особенно если этот кто-то – шестидесятипятилетний склеротик.

– Да, особенно если это шестидесятипятилетний склеротик, – кивает Мария.

– Кажется, Джейни намерена убедить ее отказаться от этого.

– Матери… Самое удивительное в них то, что обо всем они имеют оказывается собственное мнение, – рассуждает Мария.

Я киваю. Прибывают блинчики с четырьмя видами сиропа, и мы раздумываем, с какого начать. По случаю моего дня рождения официантка приносит мне большой круглый значок с логотипом ресторанчика. Генри и Мария дают слово не сообщать о моем празднике всему персоналу, если я немедленно нацеплю значок. Для таких случаев в заведении предусмотрена музыка – пара аккордеонов. Ситуация постепенно выходит из-под контроля, аккордеоны состязаются между собой, не оставляя никакой надежды на тихий разговор. Прикрепляю значок и гордо демонстрирую свой кусок пирога.

Оказавшись, наконец дома, вновь чувствую легкую тошноту и сонливость. Может, это от разнообразной, плохо совместимой пищи. Перед глазами все плывет, медленно и лениво, как рыбы в аквариуме или юные хоккеисты на катке. Отстегиваю свой значок и прикрепляю его к магниту на холодильнике, теперь у меня целых два украшения. Шарфик от транспортного управления кладу на полку к губкам для мытья посуды. Может, он сгодится и для мытья окон. Эту процедуру я провожу каждые два года или около того, по мере необходимости. Или носить шарфик?

Среди почты нахожу небольшой сверток от отца. Он прислал традиционную открытку с цветочками снаружи, стихами внутри и надписью от руки: «И много-много любви, папа и Софи». Кроме того, они прислали салфеточку с изображением петушка для накрывания тостера. По крайней мере я думаю, что это именно салфеточка для тостера. Она, конечно, кричащего цвета и напоминает о Софи, но будет выглядеть довольно мило на моей кухне, прикрывая соковыжималку. Мой тостер мне нравится без всяких салфеток.

Кто-то стучит в дверь, что удивительно, поскольку со всеми друзьями я сегодня, кажется, уже встретилась.

– Здорово, Холли.

Джош достает из-за спины огромный букет лиловых ирисов.

– Спасибо, Джош. – Этот букет еще больше предыдущего.

Приглашаю Джоша войти.

– Но зачем столько цветов? – Букет такой тяжелый, что я с трудом удерживаю его в руках.

– Ты этого заслуживаешь. С днем рождения.

– Что ж, спасибо.

– А это ведь десятый день рождения с тех пор, как мы познакомились.

Верно, мы встретились, когда мне был двадцать один год. Джош, безусловно, хорошо считает.

– Поэтому у нас с тобой нечто вроде круглой даты, – продолжает Джош, устраиваясь на стуле.

Раздается легкий треск – интересно, он сломал что-нибудь? Впрочем, не важно.

– У нас уже было несколько круглых дат.

– У нас есть общее прошлое, – говорит Джош.

Он почесывает шею слева. Джош всегда так делал, работая над серьезной математической задачей, порой расчесывал шею почти до крови. Кажется, это помогало ему думать. Расслабляясь, я чувствую, что ноги начинают подрагивать и слегка зудеть. Наверное, от сегодняшних приключений или от слишком тесных коньков. Но эту приятную дрожь я, вероятно, буду ощущать всю ночь. Не пойму, почему, зачем и надолго ли пришел Джош, но я рада, что он здесь.

– Я давно хочу с тобой поговорить, – начинает Джош.

– Я заметила, что ты зачастил.

– Я женюсь.

Рассмеявшись, замечаю, что дрожь постепенно проходит, но начинает звенеть в левом ухе.

– Нет, правда, – продолжает Джош. – Ее зовут Лорен. Она моя ассистентка. Мыслит очень конкретно, но способна охватить и целостную картину. Тебе она понравилась бы.

Мне нехорошо, напрасно доела до крошки свой вишневый пирог. Припоминаю, сколько всего умяла, и соображаю, в какой момент следовало бы остановиться. Осознаю, что Джош еще здесь.

– Я удивлена, Джош. Очень. Я… я думала, ты уже остановился… – В голову больше ничего не приходит.

– Надеюсь, вы познакомитесь, – говорит Джош.

Не знаю, заметил ли он мое внезапное недомогание или в данный момент находится на другой планете.

– Я все время об этом думаю, а мы никак не могли поговорить, то есть поговорить о нас, – начинаю я, но мне не удается закончить фразу.

– Мы должны остаться друзьями.

– Не знаю, что сказать. У меня мозги не работают. Пожалуй, для меня это немного чересчур. Поэтому не обижайся, что не поздравляю тебя и не говорю ничего, приличествующего моменту.

Я решила прилечь на диван. Я люблю свой диван. И хотела бы остаться наедине с ним. Уверена, это желание обоюдно.

– Ну что ж. – Джош хочет сменить тему, хотя всерьез к ней и не приступал. – Это твой праздник, ты, наверное, вымоталась за такой длинный день.

А я-то надеялась, что он не заметит. Представляю его девушку, эту Лорен, она-то, конечно, выглядит отдохнувшей в любое время дня и ночи. И одета в красное. Цвета губной помады, которую мама запрещала использовать нам с Джейни.

– Вымоталась, – повторяю я, нежно похлопывая подушки своего дивана.

– Поговорим обо всем в другой раз. Нам о многом надо поговорить. – У Джоша несколько растерянный вид. Да и у меня тоже.

– Надеюсь, у тебя будет еще не меньше сотни дней рождения, – наконец произносит он.

– Не уверена, что выдержу это, если они будут походить на сегодняшний.

Поднимаюсь, провожаю Джоша до двери и понимаю, что не испытываю желания ни заехать ему между глаз, ни выложить все, что думаю о нем и будущем. Его мысли в другом месте, с кем-то другим, кто, возможно, сейчас ждет его. И хотя у меня, кажется, поднимается давление, я все же очень хочу, чтобы Джош сейчас же ушел. Я слишком много фантазировала по поводу наших отношений в течение последних месяцев. Осталось столько недоговоренного, что я заполнила пустоты соблазнительными фантазиями. Или я отождествила себя с героиней романтической комедии, которую мы с Марией смотрели сегодня. Она преодолела долгий путь, до самой Франции, мечтая встретиться со своим парнем, но поняла, что он вовсе не тот, кто ей нужен. Я часто отождествляю себя с персонажами подобных фильмов – в основном романтических. Но у нее-то был парень, а вот Джош уходит. Я отбрасываю волосы назад, как героиня мелодрамы, и гордо выпрямляюсь. Образец обошелся мне в восемь с половиной долларов, но оно того стоило.

– Пока, Джош, – говорю я.

Он обнимает меня. На этот раз никаких поцелуев в щечку, только дружеское объятие. Я воспринимаю его как неожиданный подарок ко дню рождения: он мне несколько не по размеру, но вернуть его невозможно.