На следующее утро он не пошел в квестуру, решив отправиться к поезду на Виченцу прямо из дому. Но майору Амброджани он все-таки позвонил и попросил прислать за ним машину к вокзалу.

Когда поезд пересек дамбу и отъехал от города, он посмотрел вдаль и увидел горы — в последнее время их редко бывало видно, — еще не заснеженные, но ему хотелось надеяться, что скоро они покроются снегом. Уже третий год подряд стояла засуха, весной выпало мало дождей, летом вообще ни одного, а осенью урожай оказался плохим. Фермеры возлагали надежды на зимние снегопады, и Брунетти припомнил поговорку крестьян из Фриули, мрачных, трудолюбивых людей: «Sottolaneve, pane; sottolapioggia, fame». Да, зимние снега приносят хлеб, потому что медленно превращаются в воду в пору роста растений, а вот дождь, который быстро проходит, приносит голод.

Сегодня он не стал брать с собой портфель, ежедневно находить пакеты с кокаином ему вряд ли грозит, зато он купил газету на вокзале и прочел ее всю, пока поезд вез его по плоской равнине Виченцы. Сегодня никаких упоминаний о погибшем американце, его место заняло преступление, совершенное по страсти в Модене, там дантист удавил женщину, которая отказалась выйти за него замуж, а потом застрелился. Остаток пути он читал политические новости и узнал для себя столько же нового, когда прибыл в Виченцу, сколько знал, когда выезжал из Венеции.

Тот же водитель ждал его у вокзала, но на этот раз он вышел, чтобы открыть Брунетти дверь. У ворот он остановился, не дожидаясь, пока его попросят об этом, и подождал, пока карабинер выпишет пропуск Брунетти.

— Куда бы вам хотелось поехать, синьор?

— Где находится санитарная инспекция? — спросил Брунетти.

— В больнице.

— Значит, едем туда.

Водитель повез его по длинной главной улице базы, и Брунетти опять показалось, что он попал в другую страну. По обеим сторонам улицы росли сосны. Машина проезжала мимо мужчин и женщин в шортах, которые либо катили на велосипедах, либо толкали перед собой тележки с младенцами. Неуклюже подпрыгивали любители бега трусцой; за окном машины промелькнул даже плавательный бассейн, полный воды, но пустой, без купальщиков.

Водитель остановился перед очередным безликим бетонным зданием.

«Полевой госпиталь Виченцы», — прочел Брунетти.

— Вам сюда, синьор, — сказал водитель, въезжая на стоянку, снабженную знаком «для инвалидов», и выключая двигатель.

Войдя в здание, Брунетти оказался перед низким, изогнутым дугой столом регистратуры. Молодая женщина посмотрела на него, улыбнулась и спросила:

— Да, сэр, могу я вам помочь?

— Я ищу отдел санитарной инспекции.

— Идите по коридору, вот он — за моей спиной, сверните направо, третья дверь налево, — сказала она, потом повернулась к беременной женщине в армейской форме, которая вошла и стала рядом с Брунетти.

Брунетти отошел от стола и зашагал в указанном направлении и не обернулся — подумал он с гордостью, — не обернулся, чтобы взглянуть на женщину в армейской форме, беременную женщину в мундире.

Он остановился перед третьей дверью с четкой табличкой «Отдел санинспекции» и постучал. Никто не ответил, он постучал еще раз. По-прежнему никто не ответил, тогда он нажал на круглую ручку, отметив про себя, что ручка круглая, а не удлиненная, открыл дверь и вошел. В маленькой комнате стояло три металлических стола, каждый с задвинутым под столешницу стулом, и два шкафа с папками, поверх которых свисали длинные стебли изможденного растения, сильно нуждавшегося в том, чтобы его полили и отерли от пыли. На стене висела — чего и следовало ожидать — доска объявлений, на этот раз покрытая объявлениями и диаграммами. Два стола со следами обычной канцелярской работы: бумаги, бланки, папки, ручки, карандаши. На третьем помещались монитор и клавиатура, но вокруг них было подозрительно пустынно. Брунетти уселся на стул, явно предназначенный для посетителей. Один из телефонов — на каждом столе стояло по одному — зазвонил и, прозвонив семь раз, смолк. Брунетти прождал несколько минут, потом подошел к двери и выглянул в коридор. Мимо шла медсестра, и Брунетти спросил у нее, не знает ли она, где служащие из этого отдела.

— Сейчас придут, сэр, — ответила та, как и положено по международному кодексу, по которому сослуживцы покрывают друг друга перед незнакомыми людьми. Ведь эти люди, возможно, посланы к ним выяснить, кто занят работой, а кто нет.

Брунетти, вернувшись в кабинет, притворил дверь.

Как и во всяком кабинете, здесь были обычные карикатуры, почтовые открытки и написанные от руки записки вперемешку с официальными уведомлениями. На всех карикатурах были нарисованы военные или врачи, а на большинстве открыток были изображены либо минареты, либо археологические раскопки. Он отколол первую и прочел, что Боб шлет привет с Блю-Моск. Вторая сообщала, что Бобу понравился Колизей. Но третья, на которой был изображен верблюд перед пирамидами, сообщала гораздо более интересные сведения — что М. и Т. закончили инспекцию кухонь и возвращаются во вторник. Он приколол третью открытку на место и отошел от доски.

— Могу я вам помочь? — сказал голос у него за спиной.

Он узнал ее голос, повернулся, и тут она узнала его.

— Мистер Брунетти, что вы здесь делаете? — Похоже, она была очень удивлена.

— Доброе утро, доктор Питерс. Я говорил вам, что приеду посмотреть, нельзя ли что-нибудь выяснить о сержанте Фостере. Мне сказали, что это отдел санитарной инспекции, поэтому я и пришел сюда, надеясь встретиться с кем-нибудь, кто с ним работал. Но как видите, — сказал он, обводя рукой пустую комнату и делая два шага от стены, — здесь никого нет.

— Все на совещании, — объяснила она. — Пытаются разобраться, как разделить между собой работу, пока не найдется замена Майку.

— А вы почему не на совещании? — спросил он.

В ответ она вынула из нагрудного кармана своего белого халата стетоскоп и сказала:

— Как вы помните, я педиатр.

— Понятно.

— Они должны вернуться очень скоро, — сказала она, не дожидаясь вопроса. — С кем бы вам хотелось поговорить?

— Не знаю. Кто был наиболее близок Фостеру по работе?

— Я уже вам сказала, что Майк по большей части сам вел дела отдела.

— Значит, бесполезно с кем-то разговаривать?

— Я не могу ответить, мистер Брунетти, поскольку не представляю, что вы хотите узнать.

Брунетти допускал, что ее раздражение было результатом нервозности, поэтому оставил эту тему и вместо этого спросил:

— Вы не знаете, сержант Фостер пил?

— Пил?

— Спиртное.

— Очень мало.

— А наркотики употреблял?

— Какие наркотики?

— Незаконные наркотики.

— Нет. — Голос ее звучал твердо, с железной убежденностью.

— Вы говорите очень уверенно.

— Я говорю уверенно, потому что я знала его, уверена еще и потому, что я — его командир и видела его медицинскую карту.

— А разве такие вещи обычно пишут в медицинской карте? — спросил Брунетти.

Она кивнула:

— Любого из нас могут протестировать на наркотики в любой момент — любого, кто служит в армии… Почти все здесь сдают анализ мочи раз в году.

— Даже офицеры?

— Даже офицеры.

— Даже доктора?

— Даже доктора.

— И вы видели его анализы?

— Да.

— Когда был сделан последний?

— Не помню. Этим летом, кажется. — Она переложила папки из одной руки в другую. — Не понимаю, почему вы об этом спрашиваете. Майк никогда не употреблял наркотики. Как раз наоборот. Он был резко против них. Мы всегда с ним спорили об этом.

— Почему?

— Я не вижу здесь проблем. Сама я ими не интересуюсь, но если кто-то хочет их употреблять, то ему нужно это разрешить, я так считаю. — Поскольку Брунетти ничего не сказал, она продолжала: — Понимаете, моя работа — лечить маленьких детей, но здесь у нас штат врачей очень небольшой, так что мне приходится иметь дело и с их матерями, и многие из них просят меня выписать им рецепты на валиум и либриум. Это транквилизаторы. Если решу, что они ими злоупотребляют, и откажу, они переждут день-другой, придут сюда и договорятся с другим врачом, и рано или поздно кто-нибудь даст им то, что они хотят. Многие из них чувствовали бы себя лучше, если бы время от времени могли выкурить сигарету с марихуаной.

Интересно, подумал Брунетти, как относится к этому мнению медицинское и военное начальство, но оставил этот вопрос при себе. В конце концов, его интересует не мнение доктора Питерс о наркотиках, а употреблял ли их сержант Фостер. И еще то, почему она солгала насчет совместной с ним поездки.

Открылась дверь, и вошел плотный мужчина в зеленой форме. Кажется, присутствие Брунетти в кабинете удивило его, но доктора он явно узнал.

— Что, Рон, совещание кончилось? — спросила она.

— Да, — сказал он, помолчал, посмотрел на Брунетти и, не зная, кто это, добавил: — Мэм.

Доктор Питерс повернулась к Брунетти.

— Это старший сержант Вулф, — сказала она. — Сержант, это комиссар Брунетти из венецианской полиции. Он приехал, чтобы задать несколько вопросов о Майке.

После того как мужчины обменялись рукопожатиями и приветствиями, доктор Питерс сказала:

— Мистер Брунетти, вероятно, сержант Вулф сможет дать вам более ясное представление о том, что входило в обязанности сержанта Фостера. Он отвечает за все почтовые контакты госпиталя. — Она повернулась к двери. — Я оставлю вас с ним и вернусь к своим пациентам.

Брунетти кивнул в ее сторону, но она уже повернулась к ним спиной и быстро вышла.

— Что вы хотите узнать, комиссар? — спросил сержант Вулф, а потом добавил уже не так официально: — Хотите, пойдем в мой кабинет?

— А разве вы работаете не здесь?

— Нет. Мы — часть административного штата госпиталя. Наши кабинеты на другом конце здания.

— Тогда кто же еще работает здесь? — спросил Брунетти, указывая на три стола.

— Это стол Майка. Был, — поправился он. — Другой — сержанта Дости, но он сейчас в Варшаве. Компьютер у них был общий.

Как широко этот американский орел распростер свои крылья.

— Когда он вернется? — спросил Брунетти.

— На следующей неделе, наверное, — ответил Вулф.

— А сколько времени он отсутствует? — Брунетти показалось, что это будет не так прямолинейно, как если бы он спросил, когда тот уехал.

— Еще до того, как это случилось, — ответил Вулф, фактически отвечая на вопрос Брунетти и отметая сержанта Дости как подозреваемого. — Так вы хотите пройти в мой кабинет?

Брунетти вышел за ним из комнаты и направился по госпитальным холлам, пытаясь запомнить дорогу. Они прошли через двустворчатую дверь-вертушку, по безукоризненно чистому коридору, еще через одну вертушку, и тут Вулф остановился перед открытой дверью.

— Не ахти что, но я называю это своим домом, — сказал он с неожиданной теплотой. Он отступил, чтобы пропустить Брунетти первым, потом вошел и закрыл за собой дверь. — Не хочу, чтобы нам помешали, — сказал он и улыбнулся. Обойдя свой стол, он сел на вращающийся стул, обитый искусственной кожей. Большая часть стола была покрыта огромным календарем, на нем теснились папки, корзина для входящих и исходящих бумаг и телефон. Справа, в медной рамке, стояло фото какой-то восточной женщины и трех маленьких детей, очевидно, плодов этого смешанного брака.

— Ваша жена? — спросил Брунетти, присаживаясь к столу.

— Да. Красивая, правда?

— Очень, — ответил Брунетти.

— А это трое наших детей. Джошуа десять лет, Мелиссе шесть, а Джессике всего год.

— Очень красивая семья, — заметил Брунетти.

— Да, красивая. Не знаю, что я стал бы делать, если бы их у меня не было. Я часто говорил Майку, что ему нужно именно это — жениться и остепениться.

— А ему нужно было остепениться? — спросил Брунетти, заинтересовавшись тем, что женатые мужчины с энным количеством детей всегда желают того же холостякам.

— Ну, не знаю, — сказал Вулф, наклоняясь вперед и облокачиваясь о стол. — Ведь ему уже было двадцать пять. Пора обзавестись семьей.

— А у него была постоянная девушка? — мягко спросил Брунетти.

Вулф посмотрел на него, потом на стол.

— Насколько мне известно, не было.

— Он любил женщин? — Если Вулф и понял, что неизбежен следующий вопрос: любил ли он мужчин, то виду не подал.

— Наверное. На самом деле я не знал его так близко. Только по работе.

— А здесь у него не было близкого друга? — И когда Вулф отрицательно покачал головой, Брунетти добавил: — Доктор Питерс была очень расстроена, когда увидела тело.

— Ну, они работали вместе полгода или около того. Вам не кажется, что это нормально — расстроиться, увидев мертвого коллегу?

— Да, наверное, — согласился Брунетти, решив не спорить. — А еще кто-нибудь?

— Нет, никто в голову не приходит.

— Пожалуй, я спрошу у мистера Дости, когда он вернется.

— Сержанта Дости, — машинально поправил Вулф.

— Он тесно общался с сержантом Фостером?

— Я на самом деле не знаю, комиссар.

Брунетти показалось, что его собеседник вообще ничего не знает, не говоря уже о человеке, который проработал рядом с ним…

— Сколько времени работал с вами сержант Фостер? — спросил он.

Вулф откинулся на спинку стула, посмотрел на фотографию, словно его жена могла бы подсказать ему, а потом ответил:

— Три года.

— Понятно. А как долго находится здесь сержант Дости?

— Около четырех лет.

— Скажите, сержант Вулф, что это был за человек? — спросил Брунетти, снова возвращаясь к убитому.

На этот раз Вулф, прежде чем ответить, справился у своих детей.

— Он был отличным командиром. Его досье скажет об этом. Он предпочитал держать дистанцию, но объяснить это можно тем, что он учился, а к учебе он относился очень серьезно. — Вулф замолчал, словно размышлял, что бы еще такого серьезного сказать. — Он был очень располагающим.

— Прошу прощения? — переспросил Брунетти. Располагающим? Чем таким располагал Фостер? — Боюсь, я вас не понял.

Вулф объяснил с удовольствием:

— Знаете, это то, что вы, итальянцы, называете «simpatico».

— А, — пробормотал Брунетти. На каком странном языке говорят эти люди. И спросил уже более прямо: — Он вам нравился?

Военный был явно удивлен этим вопросом.

— Ну да, наверное. Ну, то есть мы не были друзьями или приятелями, но это был славный парень.

— В чем состояли его непосредственные обязанности? — спросил Брунетти, вынимая из кармана записную книжку.

— Ну, — начал сержант Вулф, сплетя руки за головой и усаживаясь поудобнее на своем стуле, — он должен был следить за квартирами, чтобы их хозяева придерживались принятых стандартов. Ну там, нормальное снабжение горячей водой, нормальное отопление зимой. И еще он должен был следить за тем, чтобы наши, живя на съемных квартирах, не портили эти квартиры или дома. Если хозяин жилья звонит и говорит, что его съемщик нарушает санитарные правила, мы едем туда и проверяем.

— Какого рода бывают эти нарушения? — спросил Брунетти, искренне заинтересованный.

— А, много всякого. Не выносят мусор или оставляют мусор рядом с домом. Или не убирают за своими животными. Много всякого.

— И что вы тогда делаете?

— У нас есть разрешение, то есть нет, право входить в их дома.

— Даже если они возражают?

— Особенно если они возражают, — сказал Вулф, рассмеявшись. — Это обычно верный признак, что там что-то не так.

— И что же?

— Мы осматриваем дом, чтобы выяснить, действительно ли нарушены санитарные правила.

— И часто это происходит?

Вулф хотел было ответить, но потом осекся, и Брунетти понял, что он обдумывает, сколько можно рассказать итальянцу, какой ответ можно дать, когда речь идет об американцах.

— Бывает, — нейтрально ответил он, — случается.

— А потом?

— Мы приказываем навести порядок и докладываем их командиру. Им дается на это определенное время.

— А если они ничего не делают?

— Получают пятнадцатую статью.

Брунетти опять улыбнулся своей вкрадчивой улыбкой:

— Пятнадцатую статью?

— Это такое официальное замечание. Его заносят в личное дело, и это может доставить много неприятностей.

— Например?

— Уменьшат жалованье, или понизят в должности, или даже уволят из армии.

— За грязь в доме? — спросил Брунетти с удивлением.

— Мистер Брунетти, если бы вы видели такие дома, вам бы захотелось выкинуть этих людей из страны. — Он немного помолчал, а потом снова заговорил: — Кроме того, в его обязанности входило инспектирование кухонь в посольствах, особенно, если там кто-то заболевал или, не дай бог, если заболевали многие. В прошлом году в Белграде был гепатит, и ему пришлось отправиться туда и разбираться на месте.

— Что-нибудь еще? — спросил Брунетти.

— Не припоминаю, ничего важного.

Брунетти улыбнулся:

— Я пока не совсем понимаю, сержант Вулф, что считать важным и что — неважным, но мне хотелось бы иметь полное представление о его обязанностях.

Сержант Вулф улыбнулся в ответ на его улыбку:

— Конечно. Я понимаю. Еще он должен был следить, чтобы всем детям, посещающим школу, были сделаны необходимые прививки. Ну знаете, против кори и ветрянки. И следить за тем, чтобы отработанные радиоактивные материалы были утилизированы. И еще он отвечал за статистику и информацию по всему, что связано с санитарией. — Он поднял глаза и закончил: — Это вроде бы все.

— Радиоактивные материалы? — спросил Брунетти.

— Да, рентгеновские трубки из зубной клиники и даже отсюда, из госпиталя. Их необходимо утилизировать особым способом. Не выбросишь же их в мусорку.

— И как это делается?

— Да мы заключили договор с итальянским откатчиком, который приезжает раз в месяц и увозит их отсюда. Майк должен был контролировать это, следить, чтобы все контейнеры были погружены. — Вулф улыбнулся. — Вот и все.

Брунетти тоже улыбнулся и встал:

— Благодарю вас, сержант Вулф. Вы очень помогли.

— Ну, надеюсь, вам что-то пригодится. Мы все любили Майка, и всем нам, ясное дело, хочется, чтобы вы нашли того, кто его убил.

— Да. Конечно, — сказал Брунетти, протягивая руку. — Не стану больше отвлекать вас от работы, сержант.

Американец тоже встал и пожал руку Брунетти. Рукопожатие его было крепким, уверенным.

— Рад быть полезным, сэр. Будут еще вопросы, пожалуйста, приходите, спрашивайте.

— Спасибо, сержант. Может быть.

Он вышел в коридор и вернулся обратно в отдел санинспекции, где снова постучал в дверь. Он подождал немного и, ничего не услышав, вошел. Как он и ожидал, Блю-Моск и Колизей были на месте. Пирамиды исчезли.