Свет неприятно ударил в зрачки, заставляя невольно зажмуриться. Откуда в полумраке помещения солнце?

— Ты чего, сынок, — говорила мама, сидя на корточках, заглядывая Блору в глаза, — ушибся? Больно?

— Нет, — поспешно ответил он, сопя от старательно сдерживаемых слез и с изумлением рассматривая склонившуюся над ним женщину. Она же совсем молодая! И красивая! — Ничего страшного.

Даже если бы действительно произошло нечто ужаснее ушибов, нипочем бы не сознался. Воин не будет жаловаться. Ну пусть будущий, но по рождению он фем и обязан соответствовать. Отец так говорит, и он знает.

— Вот и славно, — сказала она, легонько гладя по голове, — настоящий воин не плачет, даже свалившись с могучего жеребца.

Блор невольно улыбнулся. Назвать их пожилого коня подобными словами могла только мама.

— Ты помни, — очень серьезно произнесла она, — не надо стесняться. Если что не так, скажи своему ангелу-хранителю. Он для того и существует — оберегать от бед и выслушивать.

— А у меня он есть?

— Он дан от рождения каждому человеку.

— И как его зовут?

— О! У него много имен, но одно воплощение — мама.

Да, мама, теперь я понимаю.

Свет…

Блор очнулся и попытался встать с пола. Ноги дрожали, и он чувствовал себя не лучше младенца.

— Мама, — позвал еле слышно. — Где ты? Папа? Анжи, — позвал он уже без особой надежды младшую сестру.

Молчание.

В доме неимоверно воняло. В сознание с трудом проникла мысль — болезнь. И до них добралась. Сначала не вышла утром из дома семья Эдита. Отец отправился выяснить, что случилось. Работа не ждала. Упустишь срок — много потеряешь. Да и не в обычае у его людей отлынивать от труда.

В далекой стране на юге он служил раньше самому Императору сотником. Богатства это ему не принесло. Крупных войн и соответственно добычи не случалось, воевали все больше с нищими и опасными кочевниками.

Рассказы о чужих местах и схватках были красивы, но, как Блор однажды подслушал в разговоре старших, нынешний Император оказался откровенно жадным. Не желая содержать армию и выплачивать жалованье, он предложил лишним, по его мнению, фемам уехать через Длинное море на север. Отправившимся в леса переселенцам разрешали нарезать себе земли, сколько они сумеют расчистить в течение трех лет, и освобождали от налогов и любых повинностей на пять.

Отец занял денег, сумел договориться с несколькими крестьянскими семьями, подписав договор, где расписывались права и обязанности. Господин был обязан кормить крестьян во время голода и защищал своих подопечных от нападения извне военной силой и своим правосудием.

Крестьяне, не будучи хозяевами участка, имели право бессрочно пользоваться им, платя оговоренную долю. Его уже нельзя прогнать с земли, и после смерти старшего в семье его семья наследовала его надел. Это было много лучше положения в поместье на юге, где народу стало слишком много, рабы более выгодны, а участок скуден и в любой момент аренду могли отменить. Лучшие земли там давно заселены и поделены, но и на худшие кого попало не пустят. А здесь раздолье!

Да, здесь в первые годы оказалось тяжело и опасно. Никто из них не знал местных условий, а дикие звери могли забрести в огород. Это решаемо. Дерева кругом сколько угодно, и обнести дома и выгон изгородью для защиты от хищников не проблема. Ведь полакомиться свежатиной забредали не одни кабаны, случались и посещения медведей.

Но это была практически их земля! За нее старались, за даваемый достаток, а уже на исходе третьего года у каждого имелись помимо немалого куска земли собственный дом, клетушки-сараи, огород, пара коров, несколько свиней, у половины даже кони завелись. На юге такое богатство могло разве в мечтах появиться. Зато и возвращаясь к себе, падали без сил, мгновенно засыпая. Поднимать с пустого места отнюдь не просто.

Правда, они такие оказались в округе не первыми, и отец всегда мог спросить совета у других фемов. Вместо пшеницы посеяли рожь, немного ячменя и не прогадали. На золе выжженных пней она хорошо взошла. Еще пару лет — и развернулись бы всерьез, да не пришлось.

Отец вышел из крестьянского дома с озабоченным лицом. Таким раньше его Блор не видел. Даже встречая хозяина леса, медведя, а за ним уже числилось пять убитых, он всегда весело улыбался. Вся семья Эдита лежала больная. Наверное, они подцепили через старшего в семье, когда тот ездил по делам в город. Все так радовались возвращению, и никто не обратил внимания, как он прижимал руку к груди и быстро ушел, толком не рассказав о впечатлениях. Через день слег, виновато смотря на посетителей и обещая вскорости встать, а теперь и вся семья пребывала не в лучшем виде.

Еще через день заболели люди и в других семьях, а затем Эдит умер. Вид у него был жутким. Руки и ноги превратились в палочки. Черные пятна по телу и обтягивающая кости черепа кожа. Болезнь высосала из сильного мужчины все соки. Он казался ссохшимся, как мумии в пустыни, о которых в хорошем настроении повествовал отец. Но там все происходило под палящими лучами солнца, а не в душной избе.

Отец приказал сжечь тело и запретил заходить в тот дом всем. Не помогло. Эта смерть оказалась первой, но далеко не последней. Весь поселок, за редким исключением, слег, и каждый второй умирал, а выздоравливающие были слабы и беспомощны. За ними необходимо было ходить, а некому.

Больных становилось все больше, мать не успевала всех обойти и помочь, а когда и она упала, Блор оказался в доме последним, способным передвигаться. Он пытался облегчить мучения, поя водой лежащих, и даже сварил суп из курицы. Это помогает восполнить силы больному. Потом и сам потерял сознание. Судя по обстановке, прошла пара дней, и никто не заходил помочь. У других, похоже, не лучше.

Медленно, как старик, он попытался выпрямиться, и это с неимоверным трудом удалось. Цепляясь за стенку, двинулся к кровати. Самые худшие ожидания подтвердились. Они лежали рядом. Отец и мать, а также сестренка. Ее принесли и положили между родителями заботливые руки. Или сама пришла. Она любила с утра навещать отца и мать. А когда болела или чего-то боялась, за что ее Блор втайне презирал, всегда просилась полежать рядом. Так они и скончались вместе.

— Теперь я ваш ангел, — сипло сказал Блор, осознав, что видит. У него не было больше семьи, но он выжил, и надо поступить правильно.

Все так же волоча ноги, он дошел до порога, захлопнул за собой дверь и, ковыляя, направился в угол, где рубил дрова. Там должны быть щепки. Факел сделать несложно, а огненное погребение — лучшее, что он может дать семье. Огонь очищает и осветит им путь в Верхний мир.

Я был глуп. Хартию на владение землей и оружие необходимо было взять.

Свет…

— На этот раз ты сам себя превзошел, — брюзгливо процедил сквозь зубы высший жрец, рассматривая разновозрастных мальчишек и девчонок. Имя его мало кто помнил, ровесники давно все скончались, а со вступлением в должность Верховный терял личность. Он становился просто Жрецом.

Большая часть из приезжих наряжена в лохмотья, а убогий скарб, наваленный на две скрипучие телеги, не стоил и пары «орлов».

— Сплошная обуза. Они съедят продуктов пуще пользы.

При этом он в очередной раз благословил прибывших с доброй физиономией пастыря, пекущегося о благе паствы своей с утра до вечера без продыху. Хоть пиши картину очередной аватары богини Любви. Правда, она обычно изображается в женском виде, но старый пень прямо излучает бескорыстную заботу.

— Вы ошибаетесь, — ужасно вежливо произнес Тирас.

Он был высоким, очень худым, с вечно недовольным видом. Еще достаточно молодой, а волосы заметно поредели. Зато ряса в любой обстановке сверкала чистотой. Даже если все вокруг заляпаны грязью до ушей, он останется чистюлей. Естественно, многих это ужасно раздражало. Частенько это представлялось желанием показать себя лучше всех остальных, погрязших в грехах и нечистотах. Как и его неприкрытое хотение подняться на самый верх храмовой иерархии.

В душе Тирас кипел злостью и ненавистью. Будучи вторым в Храме по положению, он из-за этого старого ублюдка несколько месяцев таскался по грязным дорогам, утопая в грязи и проклиная день, когда Первосвященнику пришла в его тупую башку изумительная идея собирать сирот, оставшихся после Черной смерти. Рабы стоили дорого, а здесь он обнаружил прекрасную возможность обеспечить себя практически дармовой силой и при этом прослыть благодетелем. Что проще организовать в Храме школу для удачно выживших малолеток? Глупец. Не увидеть за происходящим столь интересной идеи!

— У многих есть имущество, оставшееся по наследству. И мы пока сможем управлять от их имени. Например, вон тот, — Тирас показал глазами, — фем из Грая.

— Откуда?

— Чернопенье по-старому. Тамошние земли при правильном уходе могут принести неплохой доход. Я оставил там для наведения порядка парочку послушников.

— И не он один такой. В городе тоже много умерло.

«А ты почему не сдох?» — мысленно вопросил Тирас. Он прекрасно знал почему. Старый козел был очень неплохим магом. Гораздо лучше его самого.

— Купечество, ремесленники. Все пострадали. У многих не осталось близких. Сам покровитель Шейбе Владыка Моря подсказал мне взять на воспитание несчастных.

Не знай его Тирас много лет — мог бы и поверить в заботу о людях.

— Ишь как смотрит, — усмехнулся высший жрец. — Волчонок. Не смирился.

— Обломаем.

— А если они возжелают стать послушниками…

— А куда им деваться?

— Вот и займись воспитанием.

— Я? — поразился Тирас.

— Ну не я же! Пока тебя не было, я назначил на место второго твоего лучшего друга, — в голосе откровенная насмешка, — Петирима.

Они с послушничества ненавидели друг друга. Теперь тот обязательно отыграется за все прошлые унижения.

«Ах ты, гад!» — мысленно вскричал Тирас, пытаясь сдержаться. Он знал: стоит сорваться — и наказание последует незамедлительно. Верховный Жрец обожал стравливать своих подчиненных и выслушивать их обвинения друг против друга. Вчера ближайший помощник — сегодня грязь под ногами, нормальное существование. Пока он не впал в маразм и любых соперников обязательно заранее уничтожает. Особенно считающих себя умными.

— Ответственное поручение или имеешь возражения? — Взгляд был колюч и крайне неприятен.

— Слушаюсь, мой господин, — покорно опуская глаза, чтобы не показать полыхающей в них ненависти подобным понижением статуса, ответил Тирас. Придет и его день.

Не новость. Совсем не новость. На взаимоотношения в Храме за три с лишним года, там проведенные, насмотрелся вдоволь. Да и о присвоенной земле догадывался.

Свет…

— Встать! — ревели сразу несколько голосов.

Сорванное одеяло летит на пол, и ничего не успевший сообразить Блор получает сильный тычок. Дожидаться весомого тумака от очень наглядно сжимающего кулак парня раза в полтора здоровее его и старше он не стал. Тем более что кругом творится буквальное повторение и не его лично касается.

— Мыться, быстрее, быстрее, — орут послушники, продолжая награждать пинками и ударами. Всей толпой, на манер баранов, они несутся, направляемые непринужденно пускающими в ход кулаки управляющими бегом.

На улице из ушата поспешно обмывают лицо и пытаются вытереться. Это достаточно сложно, потому что на четыре десятка рыл всего одна-единственная тряпка, заменяющая полотенце. Последний получит его в совершенно мокром виде, понял Блор. Он еще слишком слаб после болезни, чтобы вступать в серьезную драку, да и не видел причины начинать с этого. Можно и так высохнуть, не ловя ударов ногой или кулаками.

Ситуация ему страшно не нравилась. Вчера отношение было достаточно доброжелательным, и их накормили перед сном. Было нечто неприятное во взглядах нескольких попавших сюда раньше, однако все устали с дороги, и на разговоры особо не тянуло. Да судя по ошеломленному поведению толкающихся в последних рядах попутчиков, их тоже не предупреждали ни о чем. Вчера стало жалко до слез обрезанных волос — сегодня он даже рад. Не требуется причесывать. Небось один гребешок на всех выдадут.

— Чего стоишь? — вызверился на него послушник. — В строй!

От очередного удара Блор почти уклонился, он пришелся вскользь, но вполне сознавал, что тому просто не до него. Вон сколько вокруг бестолковых. Строиться требовали по росту, но впервые видевшие друг друга мальчишки самых разных возрастов должны были еще разобраться, кто выше. А послушники не ждали. Опять крики и удары.

Знакомая рожа его недавнего обидчика пронеслась мимо, тыкая жестким пальцем в грудь.

— Ты, — говорил он, — ты, ты.

Блор повернул голову и понял: отсчитывает пятерки по росту. Он угодил как раз последним в самую раннюю. То есть в старшую группу. Хорошо или плохо, еще только предстоит выяснить.

— Стоять ровно, — опять завопили послушники.

Где-то сзади вновь раздались звуки ударов, и громко заплакал ребенок. Блор мысленно скривился. От него не дождутся рыданий. Все равно не поможет, судя по продолжающимся звукам.

— Каждый запомнит своих соседей по пятерке, — негромко сказал появившийся во дворе священник, доставивший их сюда. — Вы все отныне будете отвечать за любого. За каждый проступок и неподобающее поведение. Пожалеешь виновного — накажут всех. За дверью вас ждет корзина с хлебом. Одна порция на каждого. Ровно четверть фунта на человека. Пятерками! Направо! Первая! Пошли! Стоять! Дружно! Одновременно! Пока не научитесь. А если не удастся — обеда для вас не будет!

Блор сильно подозревал, что причины бестолковости у многих в первую очередь проявились из-за простого незнания языка. Крестьяне в деревне объяснялись отнюдь не на правильном имперском. У местных существовал свой язык, колонисты частенько в соседних деревнях объяснялись на разных диалектах, да и ставили деревни достаточно далеко. Заросшей вековым лесом земли далекий Император не жалеет. Иногда требуется пять дней ехать до соседей.

Значит, хотя бы в этом отношении он имеет заметное преимущество. Переводчик без надобности. Впрочем, попытка перевести остальным команду обошлась ему ощутимой болью в спине от палки в руках одного из послушников. Дурь какая-то. Хотят правильно и быстро, а при этом не пытаются слегка подумать и себе же облегчить обучение. Впрочем, он скоро убедился в личном везении. Подумаешь, единственный удар! Очередной сбившийся с шага был избит страшно. Виноват он оказался не больше остальных раньше. Похоже, из него сотворили очень наглядный пример. Молчи и слушайся!

Через час от них все-таки добились желаемого, и, шагая в два ряда, воспитанники отправились в неизвестном направлении. Выяснилось, их все-таки собирались учить. Для каждой группы в продуваемой насквозь ветрами комнате был свой стол, на который насыпался песок, и ровной дощечкой сглаживали его. По песку писали деревянными грифелями.

Досок на стене было целых три. На висевшей посредине кто-то достаточно небрежно написал алфавит. Блор его и без того давно знал, и если и не особо бегло читал, так сложностей в понимании текстов книг не испытывал. Правда, и было у них всего две. «История завоеваний Императора Стива» и сборник молитв. Слишком дорогие вещи книги. Не по их доходам. Но обе он знал практически наизусть.

Две остальные доски были гораздо более интересны. Сверху на них присутствовало «Прилежные» и «Ленивые». Наводило на соответствующие мысли. Завтра один из пятерки не сумеет нормально прочитать — и всех выпорют? Не было печали! С другой стороны, в одном месте собрали совсем малолеток, и он на их фоне великий мудрец. А как с его новыми товарищами? Он невольно покосился на соседа.

— Меня зовут Жоайе фем Моревир, — почти не раскрывая рта, сообщил тот.

— Блор фем Грай, — ответно представился он. Где находится Моревир сейчас — не суть важно. Хоть на дне морском.

— Смотри за мной и поступай так же, — процедил тот. — Рот при всех не открывай без прямого приказа послушника. Я третий день здесь. Насмотрелся.

— По слову «са», — выдержав не слишком долгую паузу, прокричал послушник, — правые руки на стол. По слову «дись» — переступить правой ногой через скамью и сесть. Молитва покровителю Шейбе! — заорал, не успели они опустить зады на сиденья.

Все дружно вскочили.

Нестройный хор завел литанию. Она практически не отличалась от обычной, Блором дома многократно произнесенной.

«Всех же нас да спасет и защитит своею всесильною десницею, и да избавит от глада, губительства, потопа, смертельных болезней, огня, меча, нашествия иноплеменников и напрасныя смерти».

— Мой отец был всадник, — все так же тихо произнес Жоайе и показал пальцы с татуировкой мечей.

Он имел в виду отнюдь не наличие коня в хозяйстве. Второй ранг воинской иерархии.

— Я просто фем, — ответно демонстрируя знаки, прошептал Блор.

— «О достоинствах и недостатках предков можно судить по поведению их потомков», — процитировал сосед.

— Пятерка не обязана лизать ноги этим, — пробормотал Блор. — Если мы все заодно.

— Ты, — очередной крик, — мы научим вас смирению и покорности. — У тебя на лбу написано — ты посмел говорить!

К счастью, обращались не к ним. Кто-то еще попытался обмениваться мнениями.

— Один на порку уже готов, — провозгласил послушник, не слушая оправдания. — Кто еще смеет нарушать правила?

— Но все, — продолжил Блор. Звук упал до нижайших пределов, и он вообще не был уверен, слышит ли его Жоайе. — Вместе. Всегда.

Оба они прекрасно знали, о чем речь. В школу при Храме нередко отдавали бродяг, мелких воришек, да и среди приехавших с ними других фемов не наблюдалось. С самого начала восстанавливать остальных против себя нельзя.

— У нас общая судьба, но мы всегда заодно?

— Да! — подтвердил Блор. — «Когда близкие друзья, соратники или люди, которые вам чем-то обязаны, поступили неправильно, следует наедине указать им на это и заступиться за них перед другими».

Как давно это случилось, и как мне повезло! Жоайе особым умом не отличался и прекрасно об этом знал. Кроме затверженных с детства слов Воина, он и прочитать ничего не мог без головной боли, да и те просто выучил наизусть. Зато очертя голову кидался в драку и никогда не подводил. Вдвоем они сумели себя поставить, а то, что мы оба достаточно долго жили в деревне и постоянно общались со сверстниками-крестьянами, позволило не ломать себя.

Они не считали себя выше и изначально приняли необходимость считаться с другими и учитывать их интересы.

Свет…

— Не трогай его! — громко произнес Жоайе.

— Ты мне? — изумился Гэйб.

Он был худший из всех послушников. Не просто рвался избивать воспитанников, еще и получал наслаждение от этого. Он заставлял бить друг друга и проверял, насколько сильно. А недостаточно, по его мнению, старающихся загонял в карцер. Эта камера была крошечной, настолько тесной, что нельзя ни встать во весь рост, ни вытянуться на полу. Нар или кровати там не имелось, а кормили водой и хлебом.

Дважды там воспитанники умирали, и однажды парнишка сошел с ума. В полной темноте, постоянно скрюченному и рядом с парашей достаточно тяжело самому закаленному и упертому. Многие прошли карцер, и Блор в том числе. С самого начала их пытались запугать и достаточно ясно давали понять, чего ждут: чтобы стал одним из служителей.

Хуже всего — облегчения это не давало. Просчитались пытающиеся пойти по данному пути. Младшим послушникам жилось ничуть не лучше, да еще и надежды выйти когда-нибудь они не имели, дав прилюдную клятву. Но Жоайе и Блор и мысли такой не допускали. Они фемы и в Храме служить не станут! Лучше умирать с голоду и ходить в лохмотьях, но быть свободным, чем громко молиться три раза в день и торчать в служках с утра до вечера.

Сколько они ни пытались, поймать Гэйба втихую никак не удавалось. Кое-кто из их надсмотрщиков усвоил уже про границы действий и не переступал рамок. Проломленный череп и оставшийся на всю жизнь пускающим слюни послушник оказались достаточно хорошим намеком.

На самом деле Блор пытался прикончить того, но, видимо, силенок не хватило, зато так даже лучше вышло. А что начальство догадывалось, чья это работа, и, не сумев доказать, выпороло всех подряд, — это мелочь. И без того за малейший проступок жестоко наказывали. Лишали еды, сна, регулярно били розгами, окунали в воду до обмороков, сажали в карцер. Один раз вытерпеть — и в остальное время облегчение. Никому из их мучителей не хотелось повторить путь ставшего полным идиотом.

— Он болен, — четко сказал Жоайе.

— Что ты делаешь, — прошипел Блор.

Нельзя при всех. Теперь Гэйб не остановится.

— Он умрет.

— Это ты у меня сдохнешь! — крайне довольно вскричал послушник. Он давно искал возможности прицепиться и всерьез устроить разгон старшей пятерке. Получил шикарный предлог для действий. — Три недели в карцере!

Это была смерть, и все об этом знали. Через две недели человек не мог стоять на ногах и долго приходил в себя. Трех никто бы не выдержал.

Жоайе как-то странно повел плечами. Был он парень крепкий, хотя и страшно худой, да они все не обнаруживали на теле лишнего жира. Еды не хватало, а работы через край. Но кость широкая и сильная.

— Когда-нибудь это должно было случиться, — будто для себя, негромко сказал и шагнул вперед из строя.

«Когда для выбора имеются два пути, существует лишь быстрый и решительный выход — смерть», — прозвучало в мозгу Блора. Нет, к этому он не готов.

Гэйб метнулся к Жоайе, замахиваясь палкой, которую редко выпускал из рук. От ударов ею у воспитанников оставались красные полосы, долго не проходившие. Жоайе принял ее плечом и схватил послушника в мощные объятия. Они рухнули на каменные плитки двора под растерянными взглядами воспитанников школы и послушников. Оба прекрасно поняли: стоит им сдвинуться с места — и свалка станет всеобщей, а шансов уцелеть у них минимум.

Три десятка подростков против двух служителей стояли в полной готовности и смотрели, как Жоайе, на голову ниже своего противника, выламывал руку врага. Подмял его под себя и принялся со всего размаху бить Гэйба кулаком в лицо, не обращая внимания на визг поверженного и летящие брызги крови. Еще, еще и еще, пока мощная рука не оторвала его от поверженного и уже находящегося без сознания послушника.

— Э, какой волчонок, — сказал огромный воин, без особого напряжения удерживая Жоайе на вытянутой руке.

— Позвольте, — задыхаясь от бега, прохрипел Тирас.

— Передать вам? — наклонив голову, с удивлением переспросил воин. — Чего вдруг? Я забираю его себе.

— Это наш воспитанник!

— Да, я заметил, — опуская Жоайе на землю, с откровенным сарказмом сказал он. — Он в Храме крайне нужен. Не всех еще убил, и вы его со свету не сжили. Обойдетесь. Сколько он там должен? Пройдемте — решим вопрос, — беря железной рукой за плечо жреца, почти приказал. — Как раз такие мне и нужны, — сказал уже по дороге, почти волоча за собой Тираса. — Кто не проявляет доблести в обычной жизни, не сумеет правильно вести себя и в бою.

Строй воспитанников стоял, обалдев от происшедшего. Жоайе не просто первого забрали из Храма, еще и столь удивительным способом.

Да, Жоайе, я помню и твой урок. Настоящие мудрость и храбрость рождаются из сострадания. Нельзя всегда жить по расчету.

Свет…

Дверь открылась бесшумно, специально за этим следили, но головы с соломенных подушек поднялись моментально. Все двадцать семь. Полный набор школьников — самых младших в Храме. Возрастом от семи до тринадцати с лишним лет. Большинство здесь с Черной смерти, но случалось и позже попадать. Смерть не спрашивает мнения и забирает понравившегося, а случается, и просто отдают лишний рот на обучение.

Бривел театрально-красивым жестом похлопал по пузатой и тяжелой сумке. Денес криво ухмыльнулся. Блор, как всегда, изображал бесстрастность. Подумаешь, сумели залезть в кладовую и слегка ее почистили! Попадись они — и обычной поркой дело точно не закончилось бы. За что ребята себя предварительно и вознаградили от всей широкой души, не забыв основных правил: брать много нельзя, отовсюду по чуть-чуть, и при этом ни в коем случае не оставлять следов.

— Всем хватит, — гордо заявил Бривел.

Через секунды вся компания уже сидела на кроватях в нетерпеливом ожидании. Все они постоянно были голодны и бесконечно думали о еде. Слишком уж паршивым оказалось храмовое питание. Мысли постоянно заняты пищей. Она означала жизнь и возможность протянуть еще день, неделю, месяц. А то выходишь в возраст — и получишь право уйти. Или остаться, но на другой ступени.

Ведь всем и каждому известно — в едальне садятся в определенном порядке. Чем ближе к котлу, тем старше по возрасту и положению. Самым младшим и дальним всегда достаются объедки и отвратительные остатки, на которые никто не позарился.

Все они постоянно мечтали о пище и даже во сне видели ее. Огромные миски с горячим супом, свинина с подливкой и свежие, а не гнилые овощи. А главное — хлеб! Целые караваи, так что в одиночку не умять. От обильного обеда большинство с непривычки наверняка вытошнило бы, и уж расстройство желудка точно обеспечено. Кто об этом всерьез задумывался, когда постоянно сосет в желудке и мысли крутятся в одном направлении!

Храм — это не одни места молений. Это огромное хозяйство, где от того же жертвенного быка все идет в дело. Шкура, мясо, жилы — ничто не пропадает зря. А одежды или подарки необходимо хранить, территорию убирать, да и десятки жрецов, послушников и слуг нуждаются в еде, постоянной стирке. Кухня, кладовая, да много самых разнообразных служб. Уж где берут ссуду и откуда управляются храмовые владения, всем известно, но ведь кто-то должен все это делать.

В конце концов, и животных для жертвы можно приобрести здесь, а не заморачиваться, волоча с собой из неведомых краев. А они тоже нуждаются в уходе и выносе навоза. И кто этим должен заниматься? Режим дня был так устроен, что воспитанникам не оставалось ни минуты для отдыха. После обеда, состоящего из миски щей и порции хлеба, нарезанной ломтиками на пятерку, они отправлялись ежедневно на всевозможные работы.

Их распределяли в самые разные мастерские. В них мальчики строгали, пилили, сбивали ящики, плели корзины, занимались и другим «рукодельем», которое должно было окупать их учебу и давать доход начальству. Это считалось наиболее легким. В дубильню или стирку отправляли наиболее ленивых или провинившихся. Запахи там стояли такие, что многие падали в обморок.

А вот ходить за скотиной было много легче и многим привычнее. Тем более что попутно нередко можно было и съесть нечто вроде картошки или других объедков, скармливаемых свиньям. Ежедневные щи были из капусты, большей частью порченой. Рыба всегда самого худшего качества и ложка каши. Набор не менялся уже третий год.

Постоянное чувство голода невольно толкало на всевозможные авантюры, вне зависимости от последствий. За украденный кусок пороли до полусмерти. Розги были, как полагалось, длиной в полтора метра; гнулись они так хорошо, что из прута можно было свернуть кольцо, не поломав его. От удара таким прутом не только рассекалась кожа, он уходил глубоко в тело, разбрызгивая кровь. Спины каждого из воспитанников имели достаточно шрамов.

— Кому? — спрашивал Денес самого младшего и запускал обе руки в мешок.

Звучало имя, и очередной мальчишка получал два куска. Тут уж как повезет. Зачерствелые остатки каравая, поломанные отнюдь не одинаково, а кроме того, вторая рука появлялась на свет все время с разным. Кусок мяса, колбасы, измятая и завернутая в тряпку, чтобы не запачкать остальное, брынза, сыр, опять шмат мяса, но уже сушеный. Такое можно жевать очень долго. Половина окуня, кусочек угря…

Денес взвился и, прыгнув через койку, совсем нешуточно влепил одному из мальчишек. Тот молча упал, и старший врезал еще и ногой.

— Встал! — прошипел он. — Достал сей момент из кармана — и жри!

Стоял и молча смотрел, пока тот, давясь и всхлипывая, жевал сухую горбушку под присмотром множества глаз. Еще одна жесткая оплеуха, от которой дернулась голова.

— Оставь его, — сказал Блор. — Он новенький.

— Вот я и научу раз и навсегда, недоумка!

— Джил! — позвал Блор. — Отныне ты для него «дядька». Понял?

— Да, — без особого энтузиазма отозвался мальчишка с соседней с происходящим койки, поднимаясь и направляясь к избитому.

— Лупить будешь? — спросил тот, шмыгая носом.

— Учить, — тяжко вздохнув, ответил Джил. — Как себя вести, как величать начальство и что делать, чтобы не попадать под горячую руку. В первые дни главное — не выделяться. Потом примелькаешься. А то мне заодно прилетит. Пятерки — муть. Половина давно не существует. Кто помер, кто в послушники пошел, а кого и забили. Так вот мне на их место неохота!

— А что я сделал?!

— Да всех подставить собирался. Всех! По утрам проверяют, даже солому ворошат и в подушки заглядывают. Ничего вообще здесь нельзя хранить личного. А найдут еду — ворованная. Да еще и не каждодневная хлебная «снедайка» из «чернухи». Залезть в кладовую Храма не менее опасно, чем в сокровищницу Императора. Не поздоровилось бы всем. Дали — ешь. И скажи спасибо. Не обязаны делиться.

— Но он гад! Почему не сказать!

— Денес? Еще какой гад, — охотно согласился Джил, — злой. Вечно косится и даст — так улетишь. Но он прав. Здесь иначе нельзя. В старшей пятерке был вначале Морис. Добрый и готовый помочь. Однако у него не было этого… как его… стимула побеждать. Он не согласен был вцепиться зубами и держаться до последнего.

— И? — не дождавшись продолжения, спросил новичок подозрительно.

— Повесился, — нехотя ответил Джил. — Вот с тех пор Денес такой и стал. Всех ненавидит. Они корешились. Да ладно, давно это случилось. Ты главное — у меня спрашивай в непонятках и смотри, как себя веду. Понял?

— Да. А остальные? — после паузы спросил новенький.

— Ну Бривел — тот умник. Все знает, рассказать мастер и как спереть что — всегда подскажет. К нему можно нормально подойти. А все одно Блор его в сторону отодвинул, хоть и младше. Бривел тоже не любит впереди идти — одно слово: купеческая косточка, за спину фема привык прятаться.

— Блор — воин?

— Мы все здесь воспитанники, — неохотно ответил Джил, — но у некоторых сила есть, а у других нет. Не каждый во время порки молчит, а затем встанет и займет место в строю. Мало кто выдерживает и не просит пощады. Умеет себя поставить. Да и человек он правильный. Пытается жить по Кодексу Воина. Ну насколько возможно в нашей скотской жизни. Тут без воровства быстро ноги протянешь. Но не для себя одного. Вишь, и с нами делится.

Спасибо, Джил. Приятно слышать такое мнение. Как-то не задумывался раньше, как на меня младшие смотрели.

Свет…

— Он самый подходящий для ваших целей, — говорил жрец-казначей. — Пятнадцать лет, крепкий, выносливый, без физических изъянов. Знает несколько языков, причем специально не учил. Родители с юга, в деревне объяснялись на стандартном имперском, здесь постоянно общался с разными людьми — вот и нахватался.

— Вы хотите сказать, с местными крестьянами? — ехидно спросил фем Кнаут.

— Не без этого, — не смущаясь, согласился жрец, — но главное — он никогда не забывал о своем происхождении. Всех держал в кулаке, даже более сильных и старших по возрасту.

— Кто не проявляет доблести в обычной жизни, не сумеет правильно вести себя и в бою, — пробормотал посетитель.

— О! Блор фем Грай боец!

— Ничего не умеющий при вашем воспитании.

— Характер важнее, а он присутствует.

— Ну допустим. Кстати, вы уверены, что он сознательно проливал человеческую кровь, но еще не имел дела с женщиной?

— И в первом, и во втором — абсолютно.

— И во что мне обойдется сие приобретение?

— Три года кормили, воспитывали, — всплеснув руками, вскричал с ощутимым издевательством казначей.

Фем Кнаут скривился:

— Давайте без этого. Я в курсе прелестей храмового воспитания.

— Тридцать империалов!

— Сколько? Да мне умелый раб обойдется дешевле.

— Рабы на рынке. А у нас вы получите преданного человека. Если еще и начнете учить, ну или ваши люди, — поправился на неприкрытое раздражение, — фехтованию, получите преданного пса. Вам же нужен такой.

В воздухе повисло «иначе бы сюда не пришел». Уж найти паренька в своих владениях отнюдь не бедный магнат вполне мог.

— Десять!

— Ну если пяток поверх. — Жрец ласково улыбнулся. — То можно и десять в «кабале» записать.

Совсем недурно лишку для себя получить. Храм же тратился на кормление и воспитание, так необходимо возместить. А что, не имея права, фактически отдает в рабство, так кто с Храма спросит?

Кабала отличается от рабства единственно запретом на убийство приобретенного человека. А все остальное — срок договора или возможность выплаты собственной стоимости — полная ерунда. Так и раб может выкупиться на волю. Редко, но случается. А в остальных отношениях ничуть не лучше. Если кабальный сбежит, у хозяина есть законное право преследовать, разыскивать и при поимке как угодно наказывать. Такому человеку ничто не принадлежало, даже личное имущество — лишь временное благодеяние, и всегда легко отобрать.

Фем Кнаут махнул стоящему за его спиной Уоррену. Тот бухнул на стол кошелек. Жрец развязал шнурок и выложил ровно полтора десятка золотых. Поднял голову и увидел понимающую ухмылку телохранителя. С самого начала фем решил, сколько он заплатит. Потому и не торговался. Впрочем, такие и не унижаются. Либо платят, либо отбирают.

Он принялся оформлять договор.

— Вам действительно необходим этот мальчишка? — спросил с недоумением уже за дверью Уоррен, разглядывая колонну тощих и оборванных подростков, бегом направляющихся куда-то.

— Где я еще найду девственника, кроме как в Храме? — с досадой прошипел фем Кнаут. — Воинской крови, за которого родичи не спросят. Добровольно, именно добровольно, отправляющегося на убой…

Уоррен промолчал.

Вот так. Значит, были какие-то условия для прыжка в могилу. Не каждый подходил. Неприятно узнавать, что тебя отправляли на смерть. Одно дело слова Дока, совсем иное — услышать прямо.

Свет…

Сквозь крышу молельного дома видна замершая фигура с мечом перед ней.

Это я?

Свет…

Прыгающий откуда-то сбоку на богато одетого человека Возмездие. Шелковая рубаха вся в крови — и тот падает с разорванным ударом когтистой лапы животом. Демон поднимает голову и оскаливается насмешливо, видя, как шарахаются от него во все стороны люди. Потом делает движение, переворачивая труп. Еще один оскал и толчок. Из-под тела со звоном вылетает метательный нож. Это был наемный убийца. На заднем плане восторженно-изумленное лицо смуглой девчонки.

Я ее не знаю, но зато хорошо знаком герб на кресле. Дубовый лист и шлем. Фем Кнаут.

Свет…

Мощные, окованные железом створки ворот перекосило, когда сорвало петли. Это не мог быть таран, еще удара не последовало. Маг! Глухой удар — и в вышибленный проем с диким ревом лезут вооруженные люди. Навстречу бегут защитники, но поздно, поздно…

Не варвары какие с севера. Знакомая одежда и оружие. Свои, имперцы, но почему я на другой стороне? Хотя откуда мне знать, где правильная.

Свет…

Два войска замерли в боевой готовности. Блор рассматривает, прищурившись, поле. Справа лес, за построением врага находится река. Если удастся прижать противника к берегу — считай, победа. По мосту им не уйти, а берег после дождей топкий. Их много. Очень много. Хуже всего — сзади обоз с женщинами и детьми. Они не побегут.

— Ну что, — со смешком говорит мужчина рядом. Он уже в возрасте, но крепок, и латы на нем сидят как влитые. На мощном боевом жеребце попона с изображением грифа на сине-красном поле. — Сегодня хороший день для ИХ смерти, — и показывает на войско напротив.

— Это ересь! — нервно говорит наряженный в богатый кафтан и с золотой цепью наместника провинции на груди худощавый молодой человек.

Откуда-то приходит знание, что он не особо и религиозен. Сейчас просто нервничает.

— У них практически нет конницы, — говорит Блор. — Это шанс. Отсечь от леса и загнать в речку.

— Шилуки никогда не были дураками. Они готовы к твоей идее, — скалясь большими зубами, отвечает «гриф». — Уж поверь старому вояке.

— И что делать? — восклицает наместник, очень по-женски заламывая руки.

Темнота…

Он вернулся. Что делать, узнает, уже когда придет время. Место он рассмотрел хорошо. Год? Неясно. Думать, думать, думать. Не спешить. Что это было? Знак, без сомнения, но что мне сказал Воин? Предупреждение? Я его не понял. Напоминание о полученных уроках? Не только. Прошлое, настоящее и будущее. Сражение. Это важно. Я до него доживу. И не просто так. Общаться с императорским посланником надо иметь право. Определенно мой выбор верен. Надо ехать домой. Это же точно через несколько лет происходило. Есть весомые шансы стать полководцем. Разве не об этом я мечтал?