ТРУСОСТЬ

17 апреля. Понедельник. Ночь

Бесконечная струя воды текла мне на голову и плечи. Уже второй час я сидел на полу душевой, меня всего трясло, а мысли превращались в сплошной сумбур. Мой мозг судорожно пытался сосредоточиться на чем-то позитивном, вычленить самое главное и начать логически составлять по крупинке план действий. Но все попытки сосредоточиться и думать разбивались об одну бетонную мысль — я убийца! Все, что было до этого: знаки, видения, побеги — было страшно, но не криминально. По крайней мере, с моей стороны. Но что теперь делать, когда в моей комнате лежит мертвое тело?! Тело моего друга! Кто мне поверит, что я убил не Игоря Шеста, а гулу Обухова? И кто поверит, что умер он не столько от ударов утюгом, а от услышанного стиха? Кому мне теперь рассказывать, что я защищался от Обухова, который похоронен год назад и который пытался занять мое тело? Боже, боже! Вот теперь я вляпался по-настоящему!

Постепенно у меня стали затекать конечности, дышать в душевой становилось все труднее, пары воды с хлоркой проникали в дыхательные пути. Процесс самобичевания подходил к концу, по крайней мере, вопросы о «фатальном несчастье» и «почему со мной» исчезли. Во-первых, у меня есть главный союзник — моя мама, которая, похоже, знает обо всей этой чертовщине не меньше меня. Значит, я уже не один. Во-вторых… Я запнулся в «во-вторых». Мое психологическое состояние еще не настолько наладилось, чтобы я с ходу разложил все плюсы происшедшего (хотя какие к черту плюсы в том, что у тебя в комнате лежит труп человека?). Во-вторых, у меня еще есть время. По крайней мере, до пяти вечера, когда придут селюки с работы и обнаружат Шеста в комнате. Хотя, конечно, странно, что их вообще нет сейчас в комнате, такое случается в первый раз с тех пор, как я живу с ними. Но тему загадочного исчезновения своих соседей я решил отложить на потом. Помимо них хватало других вопросов. В-третьих, одним гулу стало меньше, что само по себе должно уменьшить ворох проблем. Хотя и тех васильковских баб с головой хватает, но тем не менее.

Я поменял позу на более удобную и стал рассуждать о негативах происшедшего. Здесь перечисление пошло значительно быстрее. Во-первых, по факту, я совершил убийство, за которое, если поймают, обязательно посадят. Во-вторых, посадят надолго, потому что убийство — это не батон из гастронома спереть. В-третьих, предположительно, меня объявят в розыск сегодня вечером, то есть у меня есть еще часов 10-12, а если селюки в комнате так ц не объявятся, тогда еще и дополнительное время появится. Хотя эти засранцы могут прийти и утром, тогда развязка настанет еще раньше. В-четвертых, меня…

В это время я подумал о матери Игоря Шеста. Прошлой осенью я ездил к нему в гости в его село, где с ней и познакомился. Милая открытая женщина, сельская учительница… Теперь она узнает о смерти сына, и ей скажут, что убил его я. Мне стало противно. А соседи и знакомые моей мамы по Г.? На мне теперь вечно будет клеймо убийцы!

Я решительно поднялся. В моей голове зародилась страшная мысль. А что если похоронить Игоря самому? Закопать его. Чтобы никто не нашел.

Я стал ходить по душевой кабинке взад и вперед, и даже не заметил, что стал размышлять вслух:

— Точно. Скрыть тело. И все. Игоря не было, я его не видел. Он пропал. Просто пропал. Стоп. А на вахте? А если видели, как он входил ко мне? Так, это минус. Хорошо, что еще? — Я остановился и стал опять под теплую струю. — А как? Как я его вынесу? И как я его вывезу без машины? Не на такси же труп везти. Расчленить.

Меня передернуло. Нет. Этого я не сделаю. Я просто не смогу. Лучше бежать. В Россию. На Дальний Восток. Построю избу в тайге. На берегу Амура. Стану лесничим, я с детства мечтал им стать. Мне вспомнилось школьное сочинение на тему «Кем я хочу быть?», которое я писал в 6 классе. Все мальчишки хотели быть космонавтами, летчиками и военными, и лишь я один написал, что хочу стать лесничим. Классная отдала сочинение моей маме, и та заставила меня вечером написать, что я хочу стать летчиком. Вспомнив эту историю, я улыбнулся. Как давно все это было. А теперь я раздумываю, куда деть труп своего лучшего друга.

Во время всех этих бестолковых размышлений меня осенила одна неприятная, но очень важная мысль. О чем я переживаю?! Меня уже вторую неделю пытается убить целая свора нелюдей, и все идет к тому, что 23-го это случится!

Я резко поднялся и выключил воду. Сидеть в душевой до тех пор, пока сюда не нагрянет милиция или какая-нибудь тварь из Василькова, было глупо.

Выйдя в предбанник, я надел джинсы и футболку. И только сейчас заметил, что на белой футболке был темно-бордовый кровяной развод. Я тут же стянул ее обратно, мне не хотелось соприкасаться с кровью гулу. Открыв дверь, я посмотрел в зеркало над раковиной. Без контактных линз я увидел лишь расплывчатый контур головы и голого торса. Еще прошлой ночью я так же стоял перед этим зеркалом и боялся посмотреть, кто был в душевой, из которой я только что вышел. Быть может, там и был как раз Шест. А может, и не было никого.

Я медленно вышел в коридор и в нерешительности остановился. Нужно было заставить себя вернуться в комнату, где лежал труп Игоря Шеста. За несколько часов, проведенных в душевой, я так толком и не решил, что же мне делать дальше.

Медленно дойдя до своей комнаты, я остановился перед дверью. На меня смотрел номер комнаты — «517». Ну, семнадцать, понятно, — сегодняшнее число. А пятерка? Пять дней осталось до 23-го. А может, ничего этого не было? Мне все приснилось?

Я открыл дверь и вошел внутрь. В лицо ударил немного подзабытый разлагающийся запах плоти, который отбросил окончательные сомнения по поводу того, что все это произошло со мной наяву. Но, странно, тела нигде видно не было! Может, он остался жив? Я испуганно стал озираться. Шеста по-прежнему нигде не было. Я обрадовался: да, проблема остается по-прежнему серьезной, но зато не надо никуда бежать, прятаться от милиции и… У меня пробежал холодок по спине. Я увидел Шеста — он лежал скрюченным в огромной луже крови сразу за моей кроватью. Через всю комнату тянулась кровавая полоса его внутренних органов и пищи, которую он выблевал еще при мне. Судя по всему, когда я выбежал из комнаты, он еще не умер и продолжал какое-то время лихорадочно двигаться. Все мои успокоительные мысли мгновенно улетучились. В комнате находился труп.

Стараясь не смотреть в его сторону, я открыл шкаф и стал искать чистую одежду. На соседний диван я вывалил джинсы, футболки и несколько свитеров. С джинсами все было понятно — у меня их только двое, из которых одни как раз на мне, а вторые, чистые, — на диване. Поковырявшись в свитерах, я выбрал вязаный, белого цвета. Вязаный — повязанный. Мерзкая мысль отбила желание надевать на себя этот свитер. Но и другие, похуже, мне надевать не захотелось. Я вернулся к шкафу. На меня одиноко смотрел черный костюм, в нем я хожу в кабинет к депутату С, а также за зарплатой. Надев белую рубашку и костюм и обувшись в туфли, я взглянул на себя в зеркало. На меня смотрело белое пятно в костюме, оставалось вставить линзы и собрать кое-какие вещи с собой.

Для начала я пересчитал деньги в кошельке: вместе с Алисиными выходило чуть более 800 гривен, на какое-то время должно хватить.

Я приблизился к трупу и поднял желтый блокнот — помимо старых кровавых пятен теперь на нем была еще и свежая кровь гулу Обухова (которого, впрочем, я по-прежнему называл Шестом).

Засунув блокнот в карман пиджака, я взял мобильный телефон, лежавший на моей кровати. На панели значилось семь непринятых вызовов, я посмотрел, от кого: шесть от мамы, а один опять все тот же загадочный номер 0504171250.

Я нажал кнопку вызова, вспомнив тут же, что предыдущий раз дозвониться по этому номеру не удалось. А потом начались неприятности. Но на этот раз вызов высветился на экране. Насчитав пять гудков, я решил отключить телефон, но вдруг в трубке раздался голос: «Лес-сков-в, с-сегодня в двен-надц-цать пят-тьдес-сят. А с-сейч-час-с убегай оттуда. Они-и при-ибли-ижаютс-ся», — и тут же раздались короткие гудки.

Страшный замогильный голос, отдаленно напоминающий манеру разговора Сони, прошипел мне странную и в то же время тревожную информацию.

Они приближаются? Кто они? Анилегна? Обухова? Соня? Я оглянулся на труп. Мне показалось, что он стал лежать чуть менее скрюченно. Так, вставить линзы и валить отсюда!

В это время мне показалось, что я услышал еле слышный шорох в коридоре. Я колебался лишь мгновение, а уже в следующую секунду запрыгнул в шкаф. Тут же я услышал, как очень тихо отворилась входная дверь комнаты и кто-то остановился на пороге. Я затаил дыхание, ни секунды не сомневаясь, что это пришли по мою душу.

Какое-то время вокруг стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь учащенным биением моего сердца. Мне казалось, что его стук было слышен даже на первом этаже.

Наконец тишина была прервана приглушенным ругательством:

— С-сука! Гаденыш! — В комнате послышались шаги и тяжелое дыхание. — Димочка, сыночек мой. Эта мразь убила мою сыночку! Димочка — у-у-у! — Я узнал голос Обуховой, это завывала она. Тут же в комнате послышалось шипение, и всхлипывающий голос Обуховой обратился к кому-то: — Его надо найти! Найти этого ублюдка и отомстить! За нашего Димочку-у-у-у. — Похоже, в моей комнате собралась вся семейка Обуховых. Но тут же я услышал новые крики Татьяны Александровны: — Соня, Сонечка! Он еще там. Он еще не ушел! Димочка еще там! — В голосе Обуховой послышались неподдельные нотки надежды. — Нам нужно тело, Сонечка! Соня, нам нужно тело прямо сейчас!

В ответ на ее возгласы шипение только усилилось. Соня почти не говорила членораздельно, а лишь беспрерывно шипела, напоминая потревоженную змею.

В этот момент моя рука нащупала что-то прохладное и продолговатое по форме. Я аккуратно провел рукой по нащупанному предмету и чуть не закричал. Моя рука сжимала чью-то ладонь. Я скосил глаза и увидел голову своего соседа-селюка. Глаза и рот у него были приоткрыты, это был толстячок Мыкола. Вот, значит, куда они подевались. То, что во втором шкафу труп Сэрожи, я уже не сомневался.

— Будь здесь, — от моей страшной находки меня оторвал голос Обуховой.

Опять послышались шаги по комнате, а затем в коридоре раздался стук в дверь. Похоже, Обухова стучала в дверь напротив, где жила мать-одиночка со своей юродивой дочерью лет одиннадцати. Боже, только не открывайте! Соседку напротив я терпеть не мог, она никогда не отвечала на мои «здравствуйте», а дочка ее и вправду была неполноценной, так же, как ее мать, никогда не здоровалась, разговаривала заторможено, весьма полновата, да к тому же и косоглазая. Но все это было сущей мелочью по сравнению с тем, что сейчас задумала Обухова.

Татьяна Александровна весьма настойчиво стучала в дверь, пока, наконец, не раздался истерический голос соседки, который я услышал даже в шкафу:

— Кому там робыты нэма що?

— Немедленно откройте дверь, вы в опасности! — голос Обуховой был решительный и одновременно ласковый.

Послышался скрежет открывающихся замков, и уже на весь коридор раздался голос соседки:

— Чотыре часа ночи, вы чого в дверь стучытэ?! У мэнэ дытына спыть!

— Милая моя, не стоит так нервничать. Вашему ребенку угрожает опасность. В общежитии началась эпидемия, — Обухова несла какую-то ахинею, но при этом смогла заставить себя слушать.

— Яка опасность? Яка эпидемия? — голос соседки стал взволнованным.

— Милая, посмотрите, что с мальчиком происходит из пятьсот семнадцатой, идите, идите за мной. — По голосу я понял, что Обухова завлекает соседку в комнату. — Да идите же, не бойтесь!

В коридоре раздалась возня и крик соседки:

— Що вы робытэ?! Видпустыть!

Наконец возня перенеслась в мою комнату, и тут же раздалось яростное шипение. На помощь Обуховой пришла Соня.

— Не задуши ее. Еще рано, — это уже Обухова обращалась к Соне.

Опять послышался шум борьбы и короткий визг соседки.

— Будешь кричать, убью твоего ребенка, — Обухова обращалась к соседке. — Ты сейчас прочитаешь стихотворение, и мы тебя отпустим. Ты все поняла?

— Хто вы таки?!

Крик тут же был подавлен, по крайней мере, я расслышал хрип и кашель соседки.

— Милая, я вижу, ты не понимаешь меня. У меня очень мало времени остается. Соня, держи ее.

Опять раздались шаги в коридоре, и через полминуты Обухова вошла тяжело дыша. В комнате тут же раздался визг и крик «Видпустыть дытыну!» — подавленный очередным удушающим объятьем Сони.

По скрежету кровати и тяжелому сопению я понял, что Обухова положила спящую девочку соседки на кровать.

— Милая, если не успокоишься, я ее задушу на твоих глазах. Прямо сейчас ты должна вслух прочитать стихотворение. И все. Потом я тебя отпущу. Ты меня поняла?

В ответ ничего не послышалось, и я догадался, что соседка, видимо, кивнула.

— Ложись вот сюда. Рядом с мальчиком на пол. Будешь лежа читать. Так. Выпей это.

— Що цэ?

— Я сказала, пей! Пей давай. Умница. Видишь, жива. Совсем не отрава. Так, милая. Теперь землицей с ситцевого платочка на тебя немножко посыплем. Вот тут и тут. Лежи, милая, лежи. Не бойся. Ничего страшного не происходит. Сейчас прочитаешь стишок и пойдешь спать с дочуркой. Так… — Обухова причитала каким-то маниакальным голосом, а соседка лишь всхлипывала, но была уже полностью подавлена и все выполняла безоговорочно.

Вдруг проснулась дочка соседки.

— Мама, ты дэ?

Тут же раздалось шипение Сони и мольба женщины:

— Тилькы ребенку ничого нэ робыть! Ради бога! Умоляю!

— Не бойся, милая, все будет хорошо. Читай стишок. Давай, милая. Начинай. Нет времени.

И я услышал слова, которые должен был произнести сам несколько часов назад:

Сегодня большой упадок, Сегодня мой дух разбит. Мое самолюбие смято, Мой гений сегодня молчит. Какая плохая погода, Какая тугая печаль, Нет мочи держаться за завтра. Впускаю в себя я тебя. Войди в меня, гула умерший, Войди и живи за меня. Пусть завтра настанет сегодня, Сегодня во мне тишина.

После последних слов соседки я услышал сухой приказ Обуховой: «Давай», — и истошное сопение женщины — не было никаких сомнений: ее душили. Девочка плакала и все время звала маму. А я, как настоящий трус, сидел в шкафу, облокотившись о труп своего соседа, и не в силах был даже пошевельнуться. Оставалась единственная надежда на то, что всю эту гнусную сцену насилия услышит кто-то из соседей за стенами и как-то отреагирует.

Но случилось, как всегда, самое паскудное. У меня в кармане зазвонил чертов мобильный.

Возня в комнате на миг прекратилась. Даже девочка перестала плакать. Я ударом ноги распахнул дверь шкафа и выскочил на середину комнаты. Перед моими глазами предстала страшная картина. Возле кухонного стола на спине лежала задушенная соседка, а на ней — животом вниз — тело Шеста. У изголовья двух трупов присела Обухова, Соня стояла чуть поодаль, а девочка сидела на кровати задушенного соседа. И все они с явным изумлением смотрели на меня.

— Беги отсюда! — прокричал я так, что шаг назад сделала даже Соня.

Мой крик был адресован не Соне, а девочке. И тут же я сам кинулся из комнаты в коридор. Вслед я не услышал ни слова, ни крика, похоже, мое появление из шкафа оказалось самым настоящим шоком для Обуховых.

Пришел я в себя только в каком-то темном переулке. Из ниоткуда раздались слова «Агаты Кристи»: «Сегодня хуже, чем вчера…» Я не сразу сообразил, что это вызов на мобильном телефоне.

— Да.

— Витенька, далеко собрался?

Я брезгливо отшвырнул телефон в сторону. Это был голос Обуховой. Откуда она знает мой номер? Я нагнулся к телефону и… блядь, телефон был полностью разбит! Отлично, теперь я еще и без мобильного.

Я брел по ночному городу. Без куртки, без контактных линз, без мобильного телефона. И все время думал о девочке-толстушке, которую оставил в своей комнате наедине с двумя монстрами.