Как только стало известно, что мы уезжаем из Германии в Азию, наши афганские друзья стали наперебой звать нас в гости.

Одной из таких семей была семья Мервиса. Это был мужчина средних лет родом из Кабула. Мне нравился этот гордый человек. Мервис был вежлив, хотя и достаточно прям. Он не боялся подвергать сомнению мои утверждения и даже поправлял меня, когда я что-нибудь неправильно произносил на пушту на занятиях, которые он посещал. Хотя я не знал его до приезда в Германию, он сказал, что видел мое имя в списке заказов, когда работал в частной компании в Кабуле. Во Франкфурте у нас завязалась крепкая дружба.

— Приходите к нам в гости, — пригласил нас к себе Мервис. — Мина хочет приготовить для Вас прощальный афганский ужин.

Когда мы пришли к ним в гости, его милая жена Мина приготовила для нас наше любимое афганское блюдо булан. Булан — это раскатанное тесто, которое жарят, а затем наполняют картошкой с луком, его обычно едят со сметаной. Я всегда изумлялся тому, как афганские женщины умудряются готовить такое разнообразие вкусных блюд из ничего, в гостиничных номерах, совершенно для этого не приспособленных, — в комнатах, так непохожих на их дома в Кабуле.

После ужина нас, по обыкновению, угощали чаем. Джули и Мина сидели рядом, рассматривая семейный альбом с фотографиями. Когда Джули долистала альбом до конца, на пол выпала незакрепленная фотография, и Джули подняла ее.

— Откуда у тебя эта фотография, Мина? — воскликнула моя жена.

— Мы ее только что получили. Нам ее папа прислал. Поэтому мы ее еще не успели вставить в альбом, — ответила Мина.

— Давид, — сказала Джули, стараясь сдержать радость. — Посмотри на эту фотографию, ее прислал отец Мины!

В недоумении я уставился на Джули, затем на фотографию. Это был отличный снимок нашего первого дома в Кабуле, рядом с ним стоял пожилой человек.

— Почему твой отец решил сфотографироваться именно там? — спросила Джули.

— Он дружит с плотником, мастерская которого находится рядом с этим домом, — ответила Мина.

Мы хорошо знали этого плотника, потому что долгое время жили в этом доме.

Возвращая фотографию, я услышал вопрос Мервиса:

— Можно, я почитаю тебе по-английски, чтобы попрактиковаться?

— Ну конечно, Мервис, — ответил я.

Он достал с книжной полки статью, которую я написал о жизни Христа и о тех страданиях, которые Он перенес, потому что они были похожи на то, через что прошли наши беженцы. Статья называлась «Необычный беженец».

Мервис читал довольно хорошо. Лишь изредка мне приходилось его поправлять. Вдруг, без предупреждения, он импульсивно и яростно швырнул бумаги на диван.

— Давид, никто, никто не может быть таким добрым, — выкрикнул он, подчеркнув последнее «никто», и еще раз с силой стукнул рукой по дивану. Затем он повернулся ко мне. Его глаза горели.

— Никто не может быть таким добрым, кроме Самого Бога.

Мервис запротестовал:

— Давид, Христос не Бог. Он был человеком, пророком.

Я знал, что это искренняя совесть побуждает его к настойчивому протесту, и я восхищался его горячим желанием защитить честь Бога.

— Но, Мервис, — сказал я, — разве Бог не великий, разве Он не всемогущий? Разве Он не всесильный?

— Да, конечно, это так, — отвечал Мервис.

-— Ну тогда разве Он не мог прийти на землю как человек, во плоти и крови, пожелай Он этого? — спросил я.

Лицо Мервиса было очень серьезно, а тем временем я продолжал:

— Мервис, я верю, что именно так Бог и поступил, придя на землю в образе Иисуса. Мы не в силах сами дотянуться до Бога, но Бог может прийти к нам. Он сделал это в лице Иисуса Христа, чтобы мы могли узнать, какой Бог.

К этому времени к нашему разговору прислушивались Джули и Мина.

— Мервис, ты жил рядом со мной в Афганистане. Ты даже слышал обо мне, но ты не знал меня. Сейчас мы познакомились лично, и теперь ты меня знаешь. Точно так жеи с Богом. Существует разница в том, чтобы знать о Боге и знать Бога, — объяснял я.

Постепенно разговор переключился на другие темы, и мы собрались уходить. Мервис и Мина провели нас на улицу, где мы поблагодарили их за гостеприимство.

— Не за что. Идите с миром, — ответили они.

Когда мы остались одни, Джули сказала:

— Как хорошо, что Мервис доверяет тебе настолько, что может свободно говорить о том, что его беспокоит.

— Да, это замечательно. Я очень ценю его и его дружбу, — ответил я.

Потом она спросила:

— Давид, какая у тебя была первая мысль, когда ты увидел вывалившуюся из альбома фотографию?

— Что мы определенно едем в Кабул! — воскликнул я.

— Точно, — пропела она радостно. — Меня осенила та же мысль.

Не раз я задумывался над нашим разговором с Мервисом. Когда мы встретились с ним через несколько дней, казалось, его что-то беспокоило.

Подыскивая нужные слова, он сказал:

— Давид, пожалуйста, будь осторожен, когда рассказываешь людям о том, во что ты веришь.

Затем очень тихо он добавил:

— Не будь со всеми таким открытым. Тебя могут не понять.

— Спасибо, Мервис. Спасибо за твою заботу. Я обещаю тебе быть осторожным, — искренне ответил я.

По дороге домой из глубины сердца у меня вырвался плач:

— О, Спаситель, почему? Почему моему другу Мервису и другим так трудно понять истину о Тебе?

Но даже до сего дня у меня нет полного ответа на этот вопрос.

Наконец настал день отъезда. Наши чемоданы были упакованы, а в руках мы держали билеты до Дели и новые паспорта. Я был совершенно не готов к расставанию со всеми этими дорогими нашему сердцу людьми, которых мы так полюбили.

Прощание с ними само по себе было невероятно тяжелым, но мало того — прямо перед отъездом мы узнали о том, что большинству из них отказано в разрешении на въезд в Соединенные Штаты. Это было просто оглушительным ударом. Казалось, долгая подготовка и кропотливый труд были напрасны, надежды разбиты, а теперь и мы, их друзья, уезжаем из Франкфурта.

Моей молитвой в ту ночь был вопрос: «Боже, что же я им завтра скажу в аэропорту?».

Бог сказал, чтобы я не волновался о том, что сказать на прощанье, и не пытался найти какие-нибудь особенные слова. «Завтра твоя жизнь будет говорить за тебя», — казалось, говорил мне Господь.

Мы приехали в аэропорт рано, но некоторые из наших афганских друзей уже были там. Остальные подъезжали постепенно, тихие и подавленные. У всех на глазах были слезы.

Когда мы направились по длинному коридору к паспортному контролю, дальше которого провожающим не разрешалось проходить, они шли с нами. Наши друзья отказались идти впереди нас или рядом с нами — они шли позади нас, потому что мы были их учителями. Такое уважение, оказанное нам нашими учениками, было чрезвычайно трудно принять, потому что многие из них были очень образованными людьми.

Только пожилой мужчина, господин Рашид, шел рядом с нами.

— Давид, ну почему вам нужно ехать именно сейчас? Вам действительно нужно ехать? Ну кто же нам теперь скажет, что у нас все получится? — его вопросы сыпались один за другим, не давая мне возможности даже что-нибудь сказать в ответ.

Когда подошло время прощаться, наши друзья обступили нас полукругом. Джули обняла всех женщин, а я — мужчин. Затем мы сказали несколько слов благодарности.

Когда мы повернулись, чтобы войти в зал ожидания для пассажиров, слова господина Рашида отзывались эхом в моем сердце: «Давид, ну кто же нам теперь скажет, что у нас все получится?».

Вопрос повис в воздухе, оставшись без ответа.

Мы остановились в дверях, пряча слезы, затем повернулись и медленно вошли в зал.

Сиденья в зале ожидания приняли нас, как мать ребенка. Закрыв лицо руками, мы плакали уже не стесняясь слез — на глазах у всех окружающих, которые и понятия не имели о том, как глубока наша печаль и как велика наша потеря. Мы разрывались между желанием помочь нашим дорогим друзьям во Франкфурте и желанием во всем повиноваться воле Божьей.

Когда подошло время, мы тихо поднялись и вошли в самолет. И хотя я не мог видеть наших друзей, я повернулся в направлении здания аэропорта, где они находились, и от всего сердца прошептал: «До свиданья, друзья, до свиданья».