Брешь

Ли Патрик

Часть 2

ТЕАТЕРШТРАССЕ, 7

 

 

Глава

17

Представители «Тангенса», которых доставил следующий «Блэк хоук», имели более строгие приказы, чем первая группа. Трэвиса связали, накинули на голову мешок и затащили на борт, где он следующие два часа не слышал ничего, кроме завывания работавших во всю мощь двигателей.

Мысли его занимал «Шепот», память об эйфорическом, даже эротическом чувстве, испытанном им, когда он держал в руках это чудо, утрата которого воспринималась как личная потеря. Однако при всей эмоциональной яркости этого странного опыта он быстро забывался. Даже сейчас, по прошествии не столь уж долгого времени, все пережитое вспоминалось обрывочно, словно сон. Он хорошо помнил самое начало, как взял в руки сферу и услышал голос Эмили Прайс, указавший ему, куда стрелять, чтобы поразить невидимого убийцу. И помнил, чем все кончилось: когда вертолет обстреляли, он, отпрыгнув, ударился рукой о скамью, выронил «Шепот» и начал осознавать, что натворил, пока находился под его контролем. Что проделал со спутниковым телефоном, и чем это могло отозваться за тысячи миль отсюда.

Но все происходившее между этими двумя моментами тонуло в ярком синем тумане. Словно после приема основательной дозы наркотика в памяти всплывали лишь случайные, бессвязные обрывки событий и общие впечатления. Трэвис помнил о невероятных способностях устройства, знавшего, кажется, все — без преувеличений, именно все! Оно и про Пэйдж ему что-то говорило, правда, что именно, вспомнить никак не удавалось. И адрес какой-то называло, но в связи с чем, это сейчас тоже являлось для него загадкой. Сейчас ему вспоминалось лишь то, что этот адрес вроде бы звучал по-немецки. Но за время полета даже эти смутные воспоминания становились еще более туманными.

Вертолет приземлился. Где именно, у Трэвиса не было ни малейшего представления. Члены экипажа помогли ему выбраться из машины на твердое покрытие, и он услышал, как запускаются мощные турбины большого летательного аппарата.

Кто-то помог ему подняться по металлическому трапу, и он, по-прежнему с мешком на голове, оказался на борту самолета.

Судя по голосам, народу там было немного, человек десять-пятнадцать. Подталкивая руками, Трэвиса усадили на заднюю скамью. Машины снаружи взревели громче, и самолет пришел в движение.

В голосах вокруг него угадывалось напряжение. И страх. Не прекращались телефонные звонки — и с борта, и на борт. Разговоры велись на разных языках, но из содержания тех из них, что шли по-английски, Трэвис понял, что собеседниками людей из самолета являлись высшие государственные служащие различных стран. Он перепугался, уж не осуществился ли на практике задуманный «Шепотом» запуск межконтинентальных баллистических ракет по целям в Китае, но из нервного телефонного разговора сидевшего рядом человека понял, что этого не случилось.

Но что-то происходило. Нечто, переполошившее весь мир. И пугавшее до смерти этих людей.

Спустя момент самолет вывернул на взлетную полосу, постоял, дав двигателям набрать обороты, и, как только он взлетел, Трэвиса начали допрашивать.

Ему пришлось пять раз дать пяти различным людям полный отчет обо всем произошедшем, начиная с того, что он нашел на борту упавшего «Боинга-747». Смысл этого повторения был очевиден: обнаружить неточности и противоречия, способные уличить его во лжи. Этого не произошло. Все изложенное им во всех случаях совпадало, а умолчал он лишь о том, чего просто не помнил. Практически все время, проведенное в контакте с «Шепотом», скрывала почти непроницаемая завеса амнезии.

Он поведал им о невидимом противнике, придавившем телом нижнюю сосновую ветку. Реакция была мгновенной: звонок тем, кто работал в долине, с указанием места, где должно находиться тело. А Трэвис вспоминал страх членов первой команды, то, как они один за другим расставались с жизнью, и гадал, давно ли «Тангенсу» приходится иметь дело с подобной угрозой.

Рассказал он им и про адрес, звучавший, насколько ему помнилось, вроде бы по-немецки.

— Театерштрассе, семь, — тут же сказал первый из проводивших допрос. Он не спрашивал, но Трэвис все равно кивнул. Точно, то самое название.

Эти слова пронеслись по всему салону, передаваемые от одного к другому, и Трэвис мог отследить их движение по тому, что слышавшие их люди мигом умолкали.

* * *

После пятого допроса его оставили в покое, позволив поспать, и проснулся он, когда самолет уже выпустил шасси и касался колесами земли. Его свели по трапу и усадили в джип. Несколько сотен ярдов машина ехала явно не по дороге, а судя по тому, как припекало его покрытую черной тканью голову, по сухому жаркому воздуху, дело происходило в пустыне. Потом джип выбрался на более ровную поверхность и одновременно убрался в тень из-под жгучих лучей. Потом десять секунд машина ехала по склону, шедшему на спуск.

— Это можно с него снять. Это тоже, — послышался голос. Негромкий и хриплый, словно вчера вечером она сорвала его, крича на рок-концерте.

Трэвису развязали руки, сняли глухой капюшон, и он увидел, что находится в кабинете без окон, лицом к лицу с Пэйдж Кэмпбелл. Вены на ее правой руке оставались вздувшимися, лицо — осунувшимся и бледным, под глазами залегли темные круги. Но она стояла на ногах и держалась на них вполне уверенно, а дыхание было нормальным, практически неслышным. А ведь всего часов десять назад — Трэвис не знал, сколько времени он проспал в самолете, — ее вынесли из придорожного отеля на носилках на две трети мертвой.

Все остальные покинули помещение. Он остался с ней наедине.

Пэйдж заметила, что его взгляд скользнул по ее правой руке: шов, наложенный на рану, выглядывал из-под рукава, и некоторые стежки, судя по виду, пропитались заживляющим бальзамом, которым ее, должно быть, обработали внутри. Так или иначе, припухлость вокруг почти спала.

— Вы увидите здесь много странного, — сказала она и гораздо мягче добавила: — Я видела по карте, на какое расстояние вы меня пронесли. Спасибо.

Он просто не знал, что на это сказать, а потому лишь кивнул, думая о том, что она наверняка уже видела к настоящему времени его судебное дело со всеми подробностями совершенного им деяния. Вполне достаточный противовес его заслугам по отношению к ней.

— Прошу прощения за то, как с вами обращались на борту самолета, — добавила Пэйдж. — Что поделать, мы действуем по инструкции.

Зазвонил ее сотовый телефон. Она взглянула на экран, ответила и попросила звонившего подождать минутку. В ее голосе Трэвис уловил напряженность того же рода, что и у людей в самолете.

Она бросила на него взгляд, который давал понять, что вежливое предисловие на этом заканчивается. Хотя в нем и угадывалось что-то вроде попытки извиниться за это.

— Вы не будете возражать, если мы допросим вас с использованием «сыворотки правды»? Это позволит восстановить многое из услышанного вами от «Шепота».

У Трэвиса было такое ощущение, будто она не верит в успех этой затеи, но делает что положено и что возможно. А еще был уверен, что допрос под наркотическим воздействием состоится вне зависимости от его согласия или несогласия. Спасибо и за то, что она вообще спрашивает, делая вид, будто у него есть возможность отказаться.

На стене позади Пэйдж висело нечто, не больно-то соответствующее официальному стилю офиса, больше всего похожее на рекламный плакат рок-группы. Сделанный крупным планом снимок стальной поверхности с грубо вырезанными на ней словами «Мертвый эфир». И все: ни тебе графика выступлений, ни адреса веб-сайта.

Пэйдж ждала ответа. Но вряд ли собиралась ждать слишком долго.

— Делайте что положено, — буркнул он.

— Спасибо. — Она указала ему на дверь слева. — Там санузел, если есть надобность. Я вернусь через несколько минут, и мы начнем.

Трэвис повернулся к двери, она, в свою очередь, направилась к выходу из офиса.

— Я думал, что хорошо знаю группы, исполняющие «тяжелый металл», — заметил он. — Оказывается, одну пропустил.

Ее шаги замерли на пороге, у выхода в коридор.

— Что?

Он посмотрел на нее — и встретился с непонимающим взглядом.

— «Мертвый эфир», — пояснил Трэвис, указывая кивком на плакат. — Никогда о них не слышал.

Пэйдж не шевелилась. Стояла, глядя на него из дверного проема, и он растерялся, не понимая, в чем дело. Возможно, на ней еще сказывалось действие инъекций, хотя ничто в остальном ее поведении на это не указывало.

А потом Пэйдж отреагировала.

Ее глаза сузились, она ступила из проема обратно в комнату, переводя взгляд с него на плакат и обратно.

— Вы это видите?

Трэвис в свою очередь хотел спросить, все ли с ней в порядке, но вопрос так и остался неозвученным. Он снова посмотрел на плакат — теперь неожиданно тот показался ему больше похожим не на рекламу, а на увеличенный лист из судебного дела — и присмотрелся к словам. То есть не просто прочел, как в прошлый раз, а присмотрелся.

Это был не английский язык.

Собственно говоря, там и надписи, в общепринятом смысле этого слова, никакой не было. Никакого набора знаков, разделенных пробелами, или чего-то в этом роде. Ничего упорядоченного: на стали было выгравировано хаотическое переплетение каких-то загогулин и линий, расползавшихся во всех направлениях, словно туда было понакидано иголок с продетыми в ушко оборванными нитками.

И тем не менее он мог это прочесть.

Трэвис воспринял смысл этого, даже не размышляя, как слово «стоп», написанное белыми буквами посреди ярко-красного восьмиугольника.

 

Стих III

Октябрьская ночь 1992 года

Конечно, здесь, в районе, прилегающем с запада к деловому центру, туман не столь густой, а улицы освещены ярче, но Трэвис все равно гонит машину слишком быстро и не сбавляет скорости, даже когда въезжает в район Эмпайр-оукс с гладкими асфальтированными подъездами к особнякам площадью по десять тысяч футов. Он не сбавляет скорости, поскольку на сей раз ему плевать, заметит ли кто-либо его прибытие. Осуществить задуманное он намерен в любом случае.

Он думает об Эмили, гадая о том, винила ли она его в последние минуты своей жизни, когда уже знала, что все кончено. Разумеется, она имела на это полное право, но инстинкт подсказывал ему, что она, напротив, винила только себя, и это ранило еще сильнее. Мысленно Трэвис добавил эту боль к тому долгу, с которым намеревался разобраться в ближайшие несколько минут.

Поворот на Стоукгейтс-корт он сделал на скорости в пятьдесят миль, так, что задние колеса на миг теряют контакт с дорогой, но тут же выравниваются, и машина несется дальше.

Эмили Прайс.

Только она сейчас имеет для него значение, даже при том, что ее больше нет.

Он думает обо всем, что она для него делала. И что видела в нем под тем, каким он казался снаружи.

Он думает о ее отце, использовавшем слово «детектив» как презрительную кличку. И, что самое больное, был прав. Хотя именно это слово вот уже три года предваряло имя Трэвиса на платежных чеках, он гораздо дольше получал плату от кое-кого другого. На самом деле Трэвис и копом-то стал только для того, чтобы служить таким образом другим нанимателям. Настоящим своим нанимателям.

Без нее, осветившей ему путь из лабиринта, он бы и дальше жил как крыса. Она вывела его наружу.

И они убили ее за это.

Трэвис повернул еще раз и увидел в конце улицы дом, сверкавший огнями всех двадцати шести эксклюзивно обставленных комнат. Деньги, полученные от продажи наркотиков, тратятся точно так же, как и всякие другие.

На скорости в сорок миль Трэвис влетает за ограду, ударяет по тормозам уже во дворе, и когда спидометр еще показывает двадцать пять, распахивает дверь и вываливается на лужайку. Перекатывается и вскакивает как раз вовремя для того, чтобы увидеть, как тачка влетает в эркер и исчезает внутри дома. Спустя пять секунд он прыгает следом с пушкой в руке, высматривая цели.

 

Глава

18

Офис Пэйдж ожил. Люди деловито, озабоченно сновали туда-сюда, и если еще недавно их настроение можно было охарактеризовать как напряженность и страх, то сейчас, хотя напряженность и страх никуда не делись, к ним добавилась некая толика надежды, хотя никто не высказывал это вслух. Пэйдж поручила кому-то подыскать подходящий транспорт, на сей раз до Цюриха. Как понял Трэвис из контекста последовавших событий, дом 7 по Театерштрассе находился именно там, а металлическая таблица с гравировкой, изображенная на фотоснимке с плакат размером, хранится, вместе с другими письменами того же рода, в этом доме. Похоже, и Пэйдж, и ее сотрудники верили в то, что «Шепот» одарил его способностью читать такого рода тексты, хотя никто не понимал, ни как это было сделано, ни с какой целью.

Кто-то просунулся в дверь и сообщил Пэйдж, что транспорт будет через полчаса. Она о чем-то задумалась, отключившись от прочих разговоров, а потом, найдя глазами Трэвиса, но обращаясь не к нему, заявила:

— Чтобы ему показать, времени хватит.

— Показать ему что? — спросила женщина, находившаяся с ней рядом.

Пэйдж задумалась еще на несколько секунд, а потом решительно сказала:

— Все.

* * *

Спустя мгновение они с Пэйдж уже покинули офис и вышли в коридор, оставив остальных позади. Трэвис слышал, как они делали звонки, окончательно согласовывая детали обеспечения их наземной транспортировки в Цюрихе.

Оказаться в тихом, почти пустом, тускло освещенном коридоре было в известном смысле облегчением. Он походил на коридор средней школы после уроков.

Мимо них по направлению к оставшемуся позади офису спешила рыжеволосая, лет пятидесяти с небольшим женщина. Поймав взгляд Пэйдж, она остановилась и спросила:

— Это правда? Он может читать?

Пэйдж кивнула.

Женщина взглянула на Трэвиса с таким выражением, словно он был то ли звездой, пусть и второй величины, то ли подопытным кроликом, сбежавшим из чумной лаборатории. А может, и тем, и другим одновременно.

Пэйдж повела его дальше.

— Наверно, это похоже на то, как если бы кто-то стал промывать контактные линзы под струей из пожарного шланга, — сказала она, — но я постараюсь подать все по возможности внятно и доходчиво. Похоже, многое будет зависеть от вашей осведомленности.

Она помолчала, собираясь на ходу с мыслями, и продолжила:

— В настоящий момент вопрос об управлении миром находится в подвешенном состоянии. А самые могущественные люди на Земле сидят у телефонов, включая американского президента, недавно потерявшего жену. Он не имеет возможности предаваться скорби по ней, так же как я не могу оплакивать отца, потому что именно сейчас существует угроза воплощения в жизнь самого худшего сценария, какой только можно представить. И пока вы не прочли текст у меня на стене, я не видела ни одного реального способа предотвратить такое развитие событий.

Они подошли к лифту. Пэйдж нажала на кнопку со стрелкой, указывающей вниз.

— Это здание называется «Пограничный город» и является резиденцией «Тангенса». Оно находится в восточном Вайоминге, в семидесяти милях от ближайшего населенного пункта.

Двери лифта со звуковым сигналом открылись, и Трэвис, следуя за Пэйдж, вошел в кабину. Повернувшись, он увидел панель с кнопками этажей, начинавшуюся с Б-1 и кончавшуюся Б-51. В настоящий момент светилась кнопка Б-10. Еще до того, как ее рука поднялась, Трэвис подумал, что знает, на какую кнопку она нажмет, и не ошибся. Спустя несколько секунд они уже спускались в недра строения, которое можно, наверное, было назвать подземным небоскребом.

— А на какой границе стоит этот «Пограничный город»? — поинтересовался Трэвис.

— На границе с иным миром, — ответила Пэйдж так, как если бы сказала «на границе с Небраской» или «с Южной Дакотой».

Этаж Б-1 не имел ничего общего с коридором, который они оставили наверху. Бетонные пол, стены, потолок. Бетонный тоннель тянулся от лифта на шестьдесят футов и уводил в полнейший, непроглядный мрак. Угадывалось лишь, что за кромкой тьмы находится обширное, возможно с футбольное поле, пространство. Пэйдж направилась прямо к темному залу, но свернула в дверь футов за тридцать до него. Трэвис последовал за ней в помещение, выглядевшее, по его представлениям, как бункер, из которого ученые в пятидесятые годы могли наблюдать за ходом ядерных испытаний. Всюду, как и в коридоре, сплошной бетон, в дальнем конце комнаты давно устаревшие компьютерные терминалы. Ближе к двери на некоторых столах лежали недавние номера «Ньюсуик» и «Уолл-стрит джорнал». Несмотря на мавзолейную атмосферу, люди здесь, похоже, бывали.

Открыв шкаф, Пэйдж достала общую тетрадь на пружинках с желтовато-коричневой обложкой.

— Было время, когда только этот этаж и существовал. Здесь осуществлялся проект Министерства энергетики, так называемый ГИК, Гигантский ионный коллайдер. Строили десять лет, вбухали шестьдесят миллиардов долларов. Его запустили 7 марта 1978 года. В первый и последний раз.

Она вручила ему тетрадь: вблизи на ней были различимы ржавого цвета отпечатки, которые могли быть только следами крови. Виделись они и на срезе: судя по всему, кровь просочилась и на страницы.

— Прочитайте, — предложила Пэйдж. — Много времени это не займет, а объяснит все лучше, чем смогла бы я.

С этими словами она достала сотовый телефон. Трэвис открыл тетрадь, а она позвонила наверх и стала справляться в офисе, как идут приготовления.

Тетрадь была в синюю, сейчас уже почти полностью выцветшую линейку, а вот написанный от руки черными чернилами текст сохранил четкость и читался легко.

«ГИК». ОБЩИЙ РАБОЧИЙ ДНЕВНИК.

(ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ С НАУЧНЫМИ РЕЗУЛЬТАТАМИ СМ. ЖУРНАЛ УЧЕТА ДАННЫХ.)

7 МАРТА 1978 г.

УНИВЕРСАЛЬНОЕ СИНХРОНИЗИРОВАННОЕ ВРЕМЯ 14:33

Ну что ж, сегодня все начинается. Мы так волнуемся, что это невозможно передать словами. Я ограничусь кратким вступлением, потому что главное еще впереди. Главная задача этого журнала — фиксация истории данного объекта не с сугубо технической, а с человеческой точки зрения. Возможно, когда-нибудь нам захочется сделать про ГИК популярную книгу в духе Фейнмана или Сагана, и для этого потребуется обобщить богатейший опыт множества людей. Так что, ребята, никакого нажима. Здесь просто записываются ощущения. Предвкушения, разочарования… все.

Итак, сегодня. Вокруг царит невероятное воодушевление. Многие из нас участвовали в осуществлении проекта на протяжении десятилетия, пока шло сооружение ГИКа, и нет ничего удивительного в том, что последние часы перед пуском протекают в таком волнении, какого мне, например, в жизни не доводилось испытывать. На открытие прибудет около двух десятков высших чинов из Министерства энергетики, включая министра Грэма. Он уже встречался с нами раньше и произвел приятное впечатление. Похоже, он представляет себе, какое значение имеет данный объект для развития физики в частности и науки вообще, хотя, когда он вышел, нашлись шутники, предположившие, что для него «В-бозон» — это нечто, имеющее отношение к сети мексиканских закусочных «Тако Белл». Смешно. (Если эти строки попадут вам на глаза, господин министр, не обижайтесь: мы тут любим подурачиться.)

Есть ли предсказания, касающиеся первого пуска? Да ну, ни за что в жизни! То есть, разумеется, имеются ожидания, касательно в первую очередь того, что мы обнаружим бозон Хиггса, предсказываемый стандартной моделью, но никто не берется утверждать, будто это случится при первом же запуске. Забегая вперед, должен признаться, что я питаю надежду на еще более сногсшибательные результаты, но не хочу потом, перечитывая это вступление, чувствовать себя идиотом. А потому ограничусь следующим заявлением: я горжусь тем, что в этот исторический момент нахожусь здесь и состою в команде, которой оказано такое доверие. И все остальные разделяют это чувство.

7 МАРТА 1978 г.

ВЕРОЯТНО, СПУСТЯ ЧЕТВЕРТЬ ЧАСА

ПОСЛЕ 18:00 У.С.В.

Это снова Дэйв Брис. Данный отчет о пуске предназначен для тех, кто будет проводить расследование, на тот случай, если никто из нас не выберется отсюда живым. Данные, зафиксированные приборами и механизмами, судя по тому, что произошло с металлами, утрачены полностью. Остается непонятным, почему мы до сих пор живы: железо в нашей крови и медь, входящая в состав нервных волокон, должны были подвергнуться тому же воздействию и убить нас мгновенно. Скорее всего, впрочем, воздействие имело место, просто симптомы по какой-то причине еще не проявились. Все мы ошеломлены и напуганы. Так или иначе, я делаю эту запись, чтобы тот, кто найдет тетрадь, кем бы он ни был, знал, с чего начать.

Итак, пуск состоялся, как и было запланировано, в 17:40 по У.С.В. В момент столкновения весь металл, имевшийся в бункере, засветился. Разные металлы и сплавы излучали разное свечение, но преимущественно оно было голубым и зеленым. Что-то внутри настенного телефона, уж не знаю, что именно, вспыхнуло ярко-желтым. Заместитель министра энергетики Портер рухнул, где стоял, и, когда к нему бросились, оказалось, что сердце его уже не бьется. Двое знавших его сотрудников министерства сказали, что у него был кардиостимулятор. По мне, так спускаться на объект с кардиостимулятором было безответственно даже при том, что никто не предвидел ни малейшей опасности. Во всяком случае, знай я об этом, непременно посоветовал бы ему воздержаться от участия в запуске.

Сейчас его тело лежит у задней стены бункера: может, это не похоже на почетные похороны, но ничего лучшего никто для него сделать не в состоянии.

Сразу же рухнул и Рубен Уард, но по другой причине: в момент запуска обе его руки лежали на металлической панели кольцевого коммутатора. Получил ли он удар током, или это было нечто иное, судить не берусь, но только он потерял сознание и упал. Он остается на полу без сознания, и сейчас, чтобы было помягче, мы подложили под него пару свитеров.

Свечение металла прекратилось по прошествии примерно тридцати секунд: к этому времени мы оказались полностью лишенными и возможности продолжать работу, и какой-либо информации о происходящем. Все электрические устройства вышли из строя: компьютеры, измерительные приборы, все. Освещение в бункере тоже погасло, и если что-то и позволяет нам видеть друг друга, то лишь яркое свечение в конце коридора, исходящее из пусковой камеры, сразу за дверью. Оно очень яркое, так что хоть напрямую на нас свет не падает, но достает и досюда. Другое дело, что под таким углом зрения мы не можем разглядеть, что там происходит, и остаемся в полном неведении относительно источника света. Могу лишь сказать, что мы там никаких осветительных приборов подобной мощности не устанавливали. Этот яркий свет продолжает гореть и сейчас, через тридцать, а то и сорок минут после запуска.

Мы устроили голосование и большинством приняли решение открыть дверь и послать кого-нибудь проверить, работает ли лифт. (Пойду я.) Шахта находится на дюжину, или около того, ярдов дальше от камеры, чем это помещение, и, возможно, она не пострадала. Правда, открывать дверь страшновато, ведь мы не знаем, что там снаружи, например с воздухом? С одной стороны, с чего бы ему вдруг делаться вредоносным, а с другой — кто вообще может сказать, что здесь происходит?

ПРИМЕРНО ЧАСА ЧЕРЕЗ ПОЛТОРА ПОСЛЕ ПРЕДЫДУЩЕЙ ЗАПИСИ

На то, чтобы открыть дверь, нам потребовалось полтора часа. В нескольких местах расплавленный металл припаяло к раме словно сварочным аппаратом: если бы дверь прилегала к раме плотнее, сварной шов прошел бы по всему контуру, и тогда мы бы точно не выбрались. Ясно ведь, что сквозь дверное окошко, перекрытое двухдюймовой толщины пластиной из оптического пластика, не пролезешь.

Впрочем, толку так и так никакого. Выбраться я выбрался и до лифта добрался, только он не работает. Обесточен, да и шкивы, надо полагать, заварило.

Находясь в коридоре, я смог заглянуть в камеру, но бивший оттуда свет слепил так, что невозможно было ни к чему присмотреться. Фактически ничего, кроме ослепительного света, различить не удалось. Складывалось впечатление, что он исходит из одной точки, находящейся в центре чего-то ярко-белого, не знаю уж чего. Кожей он ощущался как прямые солнечные лучи — даже, пожалуй, теплее, что пугало. Я поспешил оттуда убраться.

Помимо света из камеры исходил некий звук, настолько слабый, что мог бы, пожалуй, сойти за игру воображения, но мне так не кажется. Описать его довольно трудно, что-то отдаленно напоминающее камертон. Вернувшись в бункер и закрыв дверь, я уже больше этого звука не слышал.

Скоро кто-то должен будет за нами явиться. Рубен так в себя и не приходит, а я все думаю о мерах предосторожности, о которых стоило бы позаботиться в ходе сооружения этого комплекса. Скажем, не говоря уж о большем, здесь, внизу, не помешало бы присутствие медика. Но ведь никому, включая меня, даже на миг не пришло в голову, что нечто подобное, что бы это ни было, может здесь случиться. А стало быть, ответственность за происходящее сейчас с этими людьми лежит на мне.

Это, если кто не понял, писал по-прежнему Дэйв.

ПЯТЬ-СЕМЬ ЧАСОВ ПОСЛЕ ПРЕДЫДУЩЕЙ ЗАПИСИ

Я впал в забытье. Министр Грэм растормошил меня, и я увидел, что свет в холле изменился. Сильно потускнел и приобрел синеватый оттенок. Нервы у всех на пределе, у меня тоже. Почему, черт побери, до нас так никто и не добрался?

Рубен все так же в беспамятстве. Может, и в коме, но кто его знает, я же не врач. Тело Портера уже начало раздуваться, пахнет ужасно, и, учитывая, что помещение не проветривается, это не может нас не беспокоить.

Короче говоря, я просто вне себя. Наверное, это непрофессионально и, возможно, потом я эту страницу вырву, но сейчас откровенно пишу, что я вне себя и в полном раздрае. Рубен был моим другом и одним из умнейших людей в мире, он мог столько сделать для науки, а сейчас, возможно, его бесценный мозг поврежден и состояние ухудшается из-за того, что эти долбаные задницы наверху заняты невесть чем. Интересно, они хотя бы назначили время собрания, на котором собираются обсудить, как нас отсюда вытащить?

Нет, тут, конечно, во мне говорят отчаяние и страх. На самом деле они там наверняка стараются сделать все возможное, но нам-то от этого не легче. Бункер наполнился трупным смрадом, но покинуть его мы боимся. Хотел бы я все-таки знать, что это за чертов свет исходит из камеры.

ДВЕНАДЦАТЬ ЧАСОВ ПОСЛЕ ПРЕДЫДУЩЕЙ ЗАПИСИ.

ВЕСЬМА ПРИБЛИЗИТЕЛЬНО

Терпеть эту вонищу нет больше никаких сил. Мы с Грэмом добровольно вызвались по крайней мере вынести тело в коридор, а может быть, и оттащить его подальше к камере. Большинство проголосовало за то, чтобы после этого на некоторое время оставить двери открытыми и попытаться, если получится, проветрить помещение.

Свет сейчас потускнел еще больше, приобрел пурпурный оттенок и отбрасывает на пол коридора рябь, словно вы смотрите на дно бассейна. Должен признаться, что мне страшно туда выбираться, ведь я понятия не имею, что там творится и что находится в камере. Страх есть, никуда не денешься, но и любопытство тоже имеет место. Так или иначе, сейчас мы отправляемся.

ЧАС ПОСЛЕ ПРЕДЫДУЩЕЙ ЗАПИСИ

Центр взаимодействия частиц, находившийся посреди камеры, исчез, словно его и не было. Пропала вся аппаратура, включая создававшие магнитное поле электромагниты, а там, где эти устройства крепились к полу, исчезла и часть пола. На нем образовалось нечто вроде кратера, но не как при взрыве; скорее словно на этом месте над полом потрудился великан с шлифовальным диском. В середине глубина выемки достигала примерно фута, уменьшаясь по краям, а радиус составлял футов, наверное, двадцать.

Над этим кратером, там, где должны были сталкиваться разогнанные частицы, находилось то, что я, пытаясь подобрать правильное определение, пожалуй, назову разрывом или разрезом в воздухе. Разрыв имеет форму овала футов в десять шириной и заполнен пурпурным и голубоватым светом, змеящимся по краям, словно пламя. Если заглянуть в этот разрыв и подвигаться из стороны в сторону, становится понятно, что за ним некая глубина, пламенеющее пространство. Это как если бы вы заглядывали через заслонку в огромную угольную топку.

Дотащив тело до камеры и увидев это диво, мы с Грэмом остолбенели и стояли там, вытаращившись на него невесть сколько времени. Затем Грэм обогнул разрыв с краю и, зайдя сзади, поманил меня за собой. Я подошел и увидел нечто и вовсе безумное: с той стороны никакого разрыва не было! Стоило вам обогнуть его, и он исчезал, так что над кратером не оставалось ничего, кроме воздуха. Вернувшись, вы снова видели синевато-пурпурное пламя, лизавшее края отверстия, но шаг дальше — и оно исчезало.

Присутствовал там и звук, но тоже изменившийся, как и свет. У меня нет возможности описать его полноценно, скажу лишь, что… это похоже на голоса. То есть я не хочу сказать, будто там и вправду звучали голоса, но это было первое, что пришло на ум: поющие голоса, доносящиеся из-за разрыва. И есть в этих звуках нечто скверное. Конкретно не скажешь, но они влияют на настроение, портят его, заставляя чувствовать себя плохо во многих отношениях. Грэм тоже все это ощутил, а когда мы вернулись в помещение, оказалось, что остальные раздумали оставлять двери отрытыми. Они предпочли закрыть их и оставить внутри трупный запах, лишь бы отгородиться от этого звука. Я с ними согласился.

С того момента я сижу здесь и ломаю голову, пытаясь понять, что же мы натворили. Что это за чертовщина? Пришлось вспомнить кое-какие концепции, казавшиеся мне давно утратившими актуальность, «мосты Эйнштейна — Розена» и все такое. Что, конечно, один черт, ничего не проясняло, да и не мог я вот так, с ходу, найти ответ. Тут требовалась работа специалистов в разных областях, измерения, тесты. Сначала нужно получить данные, а потом уж на их основе выстраивать теории. Но все равно это было круто. Круто в квадрате, как сказал бы Рубен.

До меня только что дошло, что я продолжаю слышать звук, даже после того, как дверь закрыли. Может быть, потому, что к настоящему моменту понял, что же я слышу.

ПОЛДНЯ ИЛИ ОКОЛО ТОГО ПОСЛЕ ПОСЛЕДНЕЙ ЗАПИСИ

Я пришел в себя в коридоре, ближе к концу, там, где он расширяется перед камерой. Как меня занесло сюда и почему, в памяти не отложилось. Когда я опомнился, меня била дрожь, будто доносившийся из отверстия звук пронизывал насквозь, заставляя резонировать мои кости. Торопливо поднявшись, я увидел, что Грэм тоже снаружи. Здесь же находился и один из его сотрудников, толстый малый, которого звали вроде бы Карсон. Я растолкал их обоих, и они, поняв, где находятся, удивились ничуть не меньше меня.

В комнате за закрытой дверью тоже было особо не расслабиться. Когда женщина из министерства, чья-то там помощница, рассыпала галеты с сыром и бросила их в мусор, я рассвирепел и накинулся на нее с руганью… да что там, чуть не напал. Меня удержали и утихомирили. Потом, правда, я взял себя в руки и извинился, но ситуация и вправду складывалась аховая.

Какого черта за нами до сих пор никто не явился? Уже, наверное, дня два прошло, хотя сказать точно я затрудняюсь. Полнейшая нелепость. Когда все закончится, кое-кто выслушает от меня все, что я о нем думаю, а возможно, дело дойдет и до судебного иска.

Нет, серьезно, что за дерьмо?

ЧЕРТ ЗНАЕТ СКОЛЬКО ЧАСОВ ПОСЛЕ ПРЕДЫДУЩЕЙ ЗАПИСИ

Долгое время я сидел рядом с Рубеном и читал ему вслух книжку в мягкой обложке, которая лежала у него в письменном столе, надеясь, что он все-таки что-то слышит. Впрочем, возможно, таким образом я пытался блокировать звук, доносившийся из камеры. А потом, понятия не имею по какой причине, поднялся и направился прямиком туда, в камеру. Стоял перед разрывом (отверстием) и смотрел в него. Это красиво, а знаете, что еще? Когда вы туда смотрите, звук уже не совсем плохой. Наверное, надо будет сказать Грэму, чтобы тоже попробовал. Думаю, он сможет это оценить.

ПОЛАГАЮ, ДЕНЬ СПУСТЯ

Напряженность между оказавшимися запертыми внизу возрастает, чего, полагаю, можно было ожидать от всех, кого угораздит попасть в подобное положение. Ну, я вообще не больно-то вписываюсь в компанию: жду не дождусь возможности выбраться отсюда, чтобы никогда в жизни больше не видеть этих людей. Совсем недавно я в очередной раз — в третий или в четвертый, точнее не скажу, — получил еще один веский аргумент против их всех, кроме Грэма и Карсона.

Представляете себе, некоторые из них, сговорившись, потребовали, чтобы мы прекратили ходить к камере слушать звук. Заявили, видите ли, будто эти хождения как-то на нас влияют и это чревато печальными последствиями. Это ж надо, а? Я им так и сказал: а шли бы вы, ребята, подальше. Нечего меня доставать!

Звук сейчас приобрел успокоительное звучание. Собственно говоря, это единственное, что позволяет мне до сих пор сохранять рассудок. Когда же наконец за нами явятся?

ВРЕМЯ ОПРЕДЕЛИТЬ ТРУДНО,

ДУМАЮ, ПРОШЕЛ ДЕНЬ

Да, есть у меня догадка, что с Рубеном Уардом дело обстоит странно и паршиво, но об этом писать не хочется. Кроме того, вынужден признать, что мне становится все труднее сохранять сосредоточенность, а моя правая рука, после того, как я сегодня побывал в камере, целый час дрожала не унимаясь. Но это, конечно, не из-за звука. Звук мне очень даже нравится.

НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ СПУСТЯ

Подозреваю, что Рубен сейчас прикидывается. Нет, поначалу он и вправду был без сознания, но сейчас прикидывается. Это позволяет ему отстраниться от споров и не становиться на мою сторону против всего этого долбаного сброда. Если это правда, то я просто не знаю, как это назвать. И ведь как только я не пытался привести его в чувство, даже оплеух надавал. В результате эти придурки навалились на меня и оттащили. А как же иначе, если он, дерьмо этакое, встал на их сторону? Сейчас я пишу эти строки в коридоре возле камеры.

Если что и поддерживает меня в этой отвратительной ситуации, то только голоса из Бреши (мы теперь стали называть это брешью, такое название нравится нам больше).

Я, конечно, готов терпеть эту шайку, но уверен, что попади они все хором под автобус, сна бы меня это не лишило.

МНОГО, МНОГО ЧАСОВ

(МОЖЕТ, ДЕНЬ, МОЖЕТ, БОЛЬШЕ) СПУСТЯ

Почему? Почему они так поступают? Так нельзя!

Грэм, Карсон и я пробыли в камере долгое время, а по возвращении обнаружили, что остальные подперли дверь изнутри столом, чтобы было не открыть. Грэм по-настоящему рассердился и попытался выбить дверное окошко, но оптический пластик оказался очень крепким.

Признаюсь без шуток, я с удовольствием поубивал бы их всех, и Грэм в том же настроении. Карсон просто кивает — надо думать, говорит нам то, что мы хотим услышать.

А как прекрасен танец синего и пурпурного цветов…

НАВЕРНОЕ, ПРОШЛИ ЧАСЫ,

НО СЛЕДИТЬ ЗА ВРЕМЕНЕМ СТАНОВИТСЯ НЕВОЗМОЖНО

Похоже на то, что умение следить за всеми этими часами, минутами и прочим куда-то улетучивается. Да и вообще, кажется, мне всю жизнь было очень трудно следить за временем. Чертовски трудно. Это тот еще фокус, я так думаю.

УПОМИНАЛ ЛИ Я, ЧТО ЭТО ПО-ПРЕЖНЕМУ ДЭЙВ?

У меня нет ни малейшего желания возвращаться обратно к этой своре, но сам принцип выводит меня из себя. Я стою и смотрю на них, а они на меня даже внимания не обращают. А ты, Рубен, долбаный трус, погоди, ты мне за все заплатишь!

Но в основном я все же спокоен. Никогда не был так спокоен, как сейчас, — и мне это нравится.

У ГРЭМА ПОЯВИЛАСЬ ПРЕВОСХОДНАЯ ИДЕЯ

Он отломал в задней части камеры кусок трубы, для чего ему пришлось колотить по ней ногой целую вечность, и использовал ее острый край, чтобы резать оптический пластик дверного окна. И ведь получилось! Сначала он сделал разрез в полдюйма глубиной и, убедившись, что это возможно, решил вырезать окно, надрезав пластик по периметру. Эти придурки увидели, что он затевает, и переполошились, а он малый толковый, не зря ведь стал такой большой шишкой в министерстве энергетики.

Мы твердо намерены попасть внутрь через пару дней, и тогда, Рубен, бабуин долбаный, ты у меня поднимешься, это я тебе обещаю.

БРЕШЬ КОЕ-ЧТО НАМ ДАЛА

Эта штуковина появилась оттуда совсем недавно, кусочек зеленой ткани размером с салфетку. Самого ее появления я не видел, а заметил тряпицу, когда она уже лежала под брешью, хотя раньше ее не было. Я хотел было ее взять, но куда там… Она весит сотни фунтов, мне и приподнять-то ее не удалось. Мы с Грэмом на пару кое-как смогли сдвинуть ее по полу в сторону. Что за чертовщина? Я не схожу с ума, эта тоненькая тряпочка и вправду весит сотни фунтов.

ГРЭМ НАВОДИТ СТРАХ

Он бросил на время это дело и снова принялся колотить трубой в дверное окошко, а потом заметил, что порезал себе ладонь, да так, что здоровенный — огромадный — шмат мяса прямо так и болтался, а Грэм ухватил его зубами у них у всех на глазах — они изнутри таращились, — дернул и оторвал. Вот какой он грозный. А Карсона мы убили, не то чтобы умышленно, просто неожиданно на него напали, так получилось. Правда, на самом деле никто в этом не виноват, так что все хорошо.

КТО ПОЕТ В БРЕШИ?

Голоса так прекрасны: ох, до чего же мне хочется узнать, чьи они?

СПАСЕНИЕ!!! ХАХАХАХА

Грэм этим утром умер, даже не знаю как, кто-то разорвал ему горло, пока он спал, а потом двое мужчин в желтых комбинезонах с альпинистским снаряжением появились из дверей лифта, вот так и вылезли, без предупреждения. Одного мне удалось уложить обрезком трубы, но второй оказался ловким, как горностай, и убрался прочь через люк в крыше лифтовой кабины, крича: «Не надо!»

ОРУТ ЦЕЛЫЙ ДЕНЬ

Эти придурки беспрерывно тарахтят в мегафон сверху, через шахту лифта, но мне плевать, пусть хоть глотки сорвут, будь они все прокляты. Бесит другое: дверное окошко все еще держится, и эти люди, чего доброго, выживут, особенно Рубен, который должен был умереть.

Но когда сидишь у бреши, все налаживается.

День возле бреши дает такой эффект?

Вот было бы здорово, сумей я в конечном счете остаться здесь.

ДУМАЮ, Я ЗНАЮ, КТО

Маленькие призрачные девочки, вот кто поет в Бреши.

Трэвис закрыл окровавленную тетрадь и как раз уловил конец телефонного разговора Пэйдж. Самолет будет готов через двадцать минут.

Она кивнула на тетрадку.

— Думаю, вы догадываетесь, что произошло дальше. Вниз спустилась другая команда, уже с оружием.

Пэйдж помолчала, а потом продолжила:

— Голоса Бреши — это всего лишь одно из тысячи явлений, относительно которых мы пребываем в полном неведении. Их происхождение, значение, причины их воздействия на людей. Ничего этого мы не знаем и, вероятно, никогда не узнаем. Я часто думаю о Дэвиде Брисе. Выпускник Массачусетского технологического института, был первым на своем курсе, отец четверых детей — человек, уважаемый всеми, кто его знал. И он не смог увидеть опасности, буквально сидя напротив нее с широко открытыми глазами. Боюсь, как такое случилось, могла бы рассказать только сама Брешь.

Пэйдж повела Трэвиса обратно в холл, по направлению к открытому пространству в конце него. В контексте только что прочитанного царившая тьма казалась странной, ведь там должна была быть видна Брешь. Но, пройдя несколько шагов дальше, он понял, в чем дело. Войдя в подобное пещере помещение, они оказались перед практически заполнявшим его массивным черным сооружением, куполом высотой с трехэтажный дом.

С правой стороны у основания купола имелся лаз, примерно как у эскимосского иглу, и по приближении к нему Трэвис увидел отражавшееся на противоположной бетонной стене исходившее оттуда призрачное синевато-пурпурное свечение, то самое, которое описывал Дэйв Брис. В десяти футах от отверстия стоял простой металлический стол. Пэйдж, оставив в покое свой телефон, воззрилась на него. Трэвис, следуя за ее взглядом, посмотрел туда же.

Он думал, что она направится ко входу, но Пэйдж остановилась и взглянула на него, словно принимая решение.

— Вы ведь были копом, — произнесла она. — Детективом.

Трэвис кивнул.

— Хорошим?

Он хмыкнул.

— Вот уж кем я точно не был, так это хорошим копом.

— Про ваши преступные связи мне известно. Я спрашиваю, были ли вы хорошим копом с точки зрения профессиональных навыков? Хорошо ли справлялись с задачами, встававшими перед вами как перед детективом? Чувствовали ли потребность докопаться до истины?

Осуждения в ее голосе он не слышал. Там было нечто иное, может быть раздумье. Хотелось бы понять, почему.

— Да. В этом смысле я был хорош.

Пэйдж смотрела на него немигающим взглядом, глаза задумчиво сузились.

— Может, это в конце концов принесет пользу, — выдавила из себя она. — В конце концов, у нас нечасто случается, чтобы кто-то посмотрел на все свежим взглядом. В самолете у меня будет время рассказать вам больше, сейчас же я хочу лишь, чтобы вы поняли, каковы ставки.

С этими словами она повела его к входу в купол, перекрытому тяжелой стеклянной дверью.

 

Глава

19

Все равно что заглянуть в глубину, в топку. Так писал Брис. Брешь представляла собой овальной формы разрыв в воздухе, десять футов в ширину и около трех в высоту. Синие и фиолетовые щупальца света, по сути своей, если не по форме подобные языкам пламени плясали по всей длине тоннеля, имевшего три фута в диаметре и уходившего в бесконечность. Лишь на последнем ярде тоннель расширялся до размеров своего овального зева.

Под гигантским куполом, отгораживавшим остальное здание от неизвестно чего, находилась еще одна, гораздо меньшая оболочка, сооруженная над Брешью и служившая для защиты тех, кто зашел внутрь. Она представляла собой прямоугольник из стекла, более толстого, чем у герметичной двери напротив. Предназначение этого стеклянного панциря было столь же очевидным, как и библиотечная тишина в помещении. Трэвис увидел свое слабое отражение, ритмично расплывающееся по вибрирующему стеклу, и не мог не подумать о том, что злокозненные голоса Бреши заключены внутри и звучат всего в нескольких футах от него.

Всмотревшись в саму Брешь, в уходящий вдаль, превращаясь в точку, тоннель, он вдруг осознал, что этот канал притягивает к себе его восприятие словно магнит, воздействующий на железные опилки.

— Все, что можно сказать о нем, — произнесла Пэйдж, — это то, что он куда-то ведет. Куда именно, мы даже не пытаемся понять. С нашей стороны туда ничто проникнуть не может. И никакие живые существа не проникали к нам с той стороны. А вот предметы — да, появляются. В среднем по три-четыре в день, вот уже три десятилетия. Объекты.

Непосредственно под Брешью находилось нечто вроде мощного промышленного батута. Квадратной формы, пять на пять футов, с полотном, выглядевшим пружинистым и весьма прочным. Ножки устройства окружали пружинные амортизаторы. Оно явно предназначалось для того, чтобы смягчать падение любого появлявшегося из Бреши предмета, вне зависимости от того, будет он весить унцию или тонну.

Установленные внутри стеклянной оболочки камеры просматривали Брешь под двумя углами, и не приходилось сомневаться в том, что данные с них передаются на посты наблюдения куда-нибудь повыше этажа Б-51 и отслеживаются круглосуточно. Как только из Бреши что-то появлялось, об этом мгновенно извещали всех, кому положено.

— Есть объекты, которые вываливаются всю дорогу, — продолжила Пэйдж. — Десятка два наиболее часто встречающихся составляют, наверное, девяносто девять процентов всего потока. Некоторые из них находятся позади вас.

Трэвис оторвал взгляд от Бреши и обернулся. На стене висела доска со сделанной маркером надписью о том, что следующему объекту будет присвоен код 0697. Под доской и слева от нее находились металлические полки, на которых было расставлено по несколько экземпляров трех различных предметов. Один из них представлял собой нечто вроде ярко-белого шнура, чуть более толстого, чем зубная нить, около фута длиной. Один конец каждой из этих нитей был прижат к полке с помощью пресс-папье, иначе бы они улетели. Нити лениво покачивались в воздухе, словно были не тяжелее и не легче его и, похоже, совершенно избавлены от какого-либо влияния гравитации. На полках уровнем ниже находилось несколько розовых кристаллов длиной и толщиной в палец. Ничего особенно в них, во всяком случае на первый взгляд, Трэвис не видел. А вот под ними, на самой нижней полке, лежали два экземпляра того, о чем писал Брис. Зеленые тряпицы. Трэвис присел на корточки и присмотрелся к ним повнимательнее. Лежали они в основном плоско, а там, где в нескольких местах оказались сморщенными, складки на ткани выглядели тугими и жесткими, словно затвердевшие вены, будто материю притягивало к поверхности вакуумметрическим давлением.

— Попробуйте приподнять, — предложила Пэйдж.

Трэвис попробовал. Попытался взять одну из них пальцами за середину, словно мочалку для лица, но это было бы все равно, как если бы он попробовал сгрести в пригоршню саму полку. Ткань даже не шелохнулась. Тогда он ухватился за край большим и указательным пальцами и приподнял-таки этот краешек аж на целый дюйм, но на большее у него не хватило сил. Сначала его удивило, как здешним техникам вообще удалось переместить эти артефакты на полки, но потом ему на глаза попался установленный в нескольких футах в стороне цепной полиспаст со свисающим с консоли прочным захватом. Устройство, предназначенное для извлечения двигателей из автомобилей, видимо, все-таки справлялось с зелеными тряпицами.

— А Брис-то не бредил, — заметил Трэвис.

— На сей счет — точно.

Пэйдж взяла со средней полки один из розовых кристаллов.

— Мы мало что знаем и понимаем относительно Бреши, — заявила она, — но одно не вызывает ни малейшего сомнения: в технологическом смысле пребывающие по ту сторону, кем бы они ни были, опережают нас настолько же, насколько мы опережаем питекантропа.

Она уронила кристалл на высоте плеча над уровнем пола. Он, как и положено, полетел вертикально вниз, но примерно на высоте фута над уровнем пола замедлил падение, а в четверти дюйма над бетонной поверхностью завис в воздухе, испуская в направлении пола тонюсенькие лучики света. Создавалось впечатление, будто предмет, вращаясь, определяет с их помощью свое положение. Спустя секунду лучи исчезли, и кристалл приземлился со звоном, разнесшимся эхом по помещению.

— Абсолютно все, появляющееся оттуда, сбивает нас с толку, — продолжила Пэйдж. — Лучшие ученые-материаловеды мира исследовали эту ткань с помощью самых совершенных приборов, сканирующих туннельных микроскопов, позволяющих изолировать атомы. И так ничего и не выяснили. Вообще ничего за тридцать лет исследований. По их словам, похоже, что в структуре этой материи вообще нет атомов. Они назвали ее «кварковой решеткой», но это просто предположение, а даже не основанная хоть на чем-то гипотеза, к тому же она почти наверняка ошибочна.

Трэвис почувствовал, что его взгляд снова переместился к Бреши.

— Раз или два в месяц, — продолжила Пэйдж, — оттуда появляются редкие, а то и вовсе уникальные предметы вроде «Шепота». Разумеется, мы не имеем ни малейшего представления о том, как они работают, но, как правило, можем догадаться об их предназначении. Не всегда, но в большинстве случаев. Некоторые из них находят полезное применение у нас, как, скажем, медицинские инструменты, с помощью которых меня за несколько прошедших часов привели в порядок. Другие столь опасны, что главной нашей задачей становится убрать их подальше, изолировать, исключая случайный доступ. Собственно говоря, ради этого главным образом и был создан «Тангенс». Присматривать за тем, что появляется из Бреши. Различать полезное и вредное, находить применение первому и обеспечивать безопасное хранение второму.

Пэйдж умолкла и повернулась к нему. Глядя на нее, Трэвис видел, что ее глаза подернуты пеленой, и знал, что это такое, потому что сам ощущал некое подобие транса. Видимо, вблизи от Бреши этого было не избежать.

— В первый месяц после 7 марта 1978 года, — продолжила Пэйдж, — пока правительство решало, что, собственно говоря, делать с этим местом, высказывались предложения залить шахту лифта бетоном и навсегда отгородиться от всего того, что там находится и может оттуда появиться. Вне зависимости от того, насколько эти вещи могут быть полезны или опасны. На том этапе многим такая точка зрения казалась наиболее благоразумной. Мой отец, однако, с этим не соглашался и указывал, что в такой ситуации любой предмет, появившийся из Бреши, может сыграть роль бомбы с часовым механизмом: оттуда может вывалиться нечто столь разрушительное, что пять сотен футов бетона не смогут защитить от него наш мир, а люди, не зная, что там находится, не примут никаких мер.

Он оказался прав. За прошедшее время как минимум три объекта из Бреши соответствовали этому критерию. Суть дела совершенно очевидна. Специально отобранным людям, самым способным и специально подготовленным, приходится постоянно отслеживать ситуацию, чтобы не позволить Бреши ввергнуть наш мир в кошмар. Представьте себе, каковы могут быть последствия попадания отдельных объектов в руки агрессивно настроенных людей, и вам станет ясно, что стоит на кону.

Ее взгляд вернулся к Бреши.

— Это здание представляет собой, пожалуй, самое безопасное место на Земле. Оно защищает Брешь и все, что из нее появляется и может появиться в будущем. Но сейчас все висит на волоске. Это убежище недостаточно надежно. Те люди, которые меня пытали, убили моего отца и имеют сейчас в своем арсенале «Шепот», желают установить контроль над этим местом; и если в ближайший день или около того дела обернутся не в нашу пользу, они своего добьются.

 

Глава

20

Надо заметить, что при поверхностном взгляде, то есть при взгляде на то, что выступало над поверхностью земли, «Пограничный город» не производил особого впечатления. Всего-то-навсего тускло-красный ангар, у задней стенки которого были свалены ржавые автомобильные запчасти, а от когда-то обносившего участок штакетного забора осталось лишь несколько покосившихся столбов. Все это убожество если и выделялось, то только на фоне уходившей во всех направлениях к горизонту плоской равнины, а отходившая от него посыпанная гравием дорога тянулась на юго-запад через пятьдесят миль полнейшего запустения.

Во всяком случае, именно так эта местность и выглядела. А на самом деле этот участок пустыни таил огневую мощь, способную отразить нападение, даже произведенное американскими военными.

Трэвис стоял у открытой двери ангара рядом с Пэйдж и еще полутора десятками сотрудников, составлявших нечто вроде увеличенной версии отрядов, какие он видел на Аляске. Теперь он знал, как их принято называть: такие команды именовались отделениями, а их члены — операторами. Хотя в настоящий момент все пятнадцать операторов были в обычной одежде, а их оружие и защитное снаряжение находилось в зеленых пластиковых сумках, весь облик выдавал в них людей закаленных и хорошо подготовленных. Пэйдж выглядела под стать остальным. Вне всякого сомнения, она прошла путь с самых низов, хотя сейчас явно занимала самое высокое положение среди присутствующих.

На блекло-голубом западном небосклоне блеснула точка, вскоре выросшая в то, что Трэвис и ожидал увидеть: белый, без опознавательных знаков «Боинг-747». Его сопровождали два «Ф-16». По приближении лайнера к месту назначения они вылетели вперед и стали кружить над пустыней. Трэвис предположил, что такого рода эскорт и предосторожности «Тангенс» принял за правило после того, что произошло с самолетом, перевозившим «Шепот».

Спустя минуту «Боинг» приземлился в четверти мили от ничем с виду не примечательных зарослей кустарника, куда все отделение, включая Трэвиса, отправилось на трех электромобилях с вездеходными колесами. Похоже, на такой машине его везли и раньше, только с мешком на голове. Только когда они оказались футах в пятидесяти от самолета и почва под колесами вездеходов сделалась неестественно гладкой, до Трэвиса дошло, что все это время он видел перед собой взлетно-посадочную полосу. В бетоне содержались цветовые добавки, позволявшие ему практически сливаться с окружающей почвой, а для пущей маскировки на него были нанесены пятна, имитирующие неровности рельефа или участки, где пробивалась скудная пустынная растительность. Заметить эту площадку с самолета или со спутника было невозможно ни днем, ни ночью. Поначалу Трэвис удивился тому, как же на нее вышли пилоты, совершившие посадку, но тут и сам увидел ответ: периметр обозначался линией светильников, покрытых маскировочными пластиковыми кожухами. Правда, ни сейчас, ни в момент приземления никакого света он не заметил, но, видимо, они светили в ультрафиолетовом диапазоне, и, чтобы зафиксировать свечение, требовалось специальное оптическое оборудование.

В глубокой тени крыла «Боинга-747» открылась дверь. Член экипажа, придерживавший ее, отступил внутрь корпуса, видимо в багажный отсек. За его спиной Трэвис видел внутренний трап, ведущий на главный уровень. Если бы он исследовал потерпевший крушение «Боинг» более тщательно, то наверняка обнаружил бы нечто подобное.

Пэйдж с остальными начали сгружать оборудование с электромобилей и заносить в самолет. Трэвис, взявшись помогать им, обратил внимание на то, что среди зеленых сумок были две черные: спрашивать, с чего бы это, у него не было необходимости.

Спустя два часа они закончили погрузку, и самолет, прикрываемый с обеих сторон «Ф-16», поднялся в воздух и взял курс на северо-восток, чтобы добраться до Швейцарии кратчайшим из возможных маршрутов, через полюс.

План помещения в этом «Боинге» был таким же, как и в потерпевшем крушение. Трэвис устроился в глубоком кресле лицом к Пэйдж в отсеке, представлявшем собой практически копию того, в котором он нашел мертвую Эллен Гарнер с широко открытыми, невидящими глазами. Под крылом на восток, до границы Небраски, простиралась пустынная бурая равнина Вайоминга.

— Вы правда даже не задумывались? — спросил Трэвис.

— Простите? — не поняла Пэйдж.

— Ну, насчет Бреши: вы говорили, что даже не пытались узнать, что там, по ту сторону. В это трудно поверить.

После недолгого размышления она ответила:

— Да, конечно, все мы задумываемся, строим догадки, но нет никакого способа хоть одну из них проверить. Нет возможности сопоставить их хотя бы с точки зрения правдоподобия. Мы просто ничего не знаем.

— Кто бы ни находился по ту сторону, — промолвил Трэвис, — тоннель должен открываться и туда, к ним, не так ли? Но если так, они должны были бы это заметить. И как эти объекты туда попадают? Что, кто-то с той стороны подкладывает их туда три-четыре раза в день?

— Ну, одна из самых расхожих версий сводится к тому, что мы случайно пробили дыру в работающую систему тоннелей. Своего рода эквивалент трубопроводов пневмопочты, существующих у нас в банках. Это может быть и какая-то система доставки, исключающая транспортировку живых существ. Может быть, так, а может, иначе. «Может быть» — обычное выражение в «Пограничном городе».

— А может, вы наткнулись на мусоропровод, — высказал предположение Трэвис, — и все эти удивительные штуковины не более чем тамошний хлам?

Пэйдж улыбнулась: похоже, высказанная версия ее удивила и позабавила. Трэвис впервые увидел ее улыбку и пришел к выводу, что ради одного этого стоило отправиться в полет.

— Никогда ничего подобного не слышала, — призналась она.

— Свежий взгляд, — хмыкнул Трэвис.

Некоторое время они молчали, а потом он поинтересовался:

— А почему никто не может проникнуть туда с нашей стороны?

— В створе тоннеля наличествует сопротивление. Если вы пытаетесь что-то туда просунуть, то ощущаете встречное давление, сначала сопоставимое с силой тяжести. Но оно удваивается с продвижением на каждые три сантиметра, так что далеко ничего переместить не удается. Та рыжая женщина, которая встретилась нам в коридоре, доктор Фэган, — она как раз проделала немалую работу, изучая сопротивление Бреши. Она хочет преодолеть его и найти способ вступить в контакт с теми, кто находится по ту сторону.

Почему-то из всего, о чем они разговаривали, именно это больше всего задело Трэвиса за живое. Перспектива реального контакта с теми, кем бы они ни были, кто находился по ту сторону.

Судя по взгляду Пэйдж, она догадывалась, о чем он думает, словно это было написано на его лице. Может быть. А может, и нет. Возможно, все дело в том, что точно та же реакция имела место у всех, кто впервые сталкивался с этой идей.

— Вероятность успеха очень невелика, это даже Фэган признает, — произнесла Пэйдж. — Даже если удастся преодолеть первоначальный барьер, возникнет масса препон, сопряженных с различными областями науки: общей теорией относительности Эйнштейна, расширением времени — всем тем, что мы способны описать математически, но едва ли понимаем по-настоящему. Так или иначе, все эти расчеты приводят к следующему заключению: если мы и отправим нечто в Брешь, оно вернется обратно до того, как попадет на ту сторону. При этом может вернуться через месяцы, через годы — а может, и до того, как было отправлено. Возможно, задолго до того. — Проследив за выражением лица Трэвиса, она добавила: — Как я уже говорила, у нас в «Пограничном городе» сплошные «может быть».

Трэвис кивнул и выглянул в окно, озирая бескрайнюю равнину. Ее пересекла ведущая с востока на запад дорога, на которой почти не было движения.

— Ладно, — промолвил он, помолчав. — А что это за место, Театерштрассе, семь? Что там находится?

Пэйдж ответила не сразу:

— Тут не столько важно, что там находится, сколько — что представляет собой само здание.

— А что оно собой представляет?

Снова последовала пауза, а потом краткий ответ:

— Оружие.

Он отвернулся от окна и уставился на нее, ожидая продолжения.

— Театерштрассе, семь — это то место, где все должно решиться, — сказала Пэйдж. — Это средоточие всего, что затевают наши враги. Если мы победим там, то победим везде. Если же потерпим там поражение… — Пэйдж осеклась, не желая говорить, а может быть, даже думать о такой возможности.

— Чтобы все это не казалось бессмыслицей, мне нужно начать с самого начала, — промолвила она после паузы. — Изложить вам суть дела.

Пэйдж снова задумалась, видимо, на сей раз о том, как лучше это сделать, а потом повела рассказ:

— Тогда, весной 1978 года, имели место два странных события. Одно, как вам уже известно, произошло в пяти сотнях футов под землей, в Вайоминге, а другое — в пяти сотнях футов к югу от Пенсильвания-авеню. Наиболее могущественная бюрократия в мире выступила с самой ценной инициативой в истории, решив ограничить собственное влияние.

По прошествии нескольких недель после катастрофической попытки запуска Гигантского ионного коллайдера в Винд-Крик президент Соединенных Штатов и бо льшая часть членов его кабинета выслушали доклад инспекторов, обследовавших место происшествия. Угодившие в ловушку сотрудники министерства энергетики были госпитализированы и освобождены от исполнения обязанностей. Они дали подписку о неразглашении и получили лечебные отпуска, обещавшие, похоже, затянуться надолго. Рубен Уард так и остался в коме: его доставили в больницу Джонса Хопкинса, и никаких изменений в его состоянии не наблюдалось.

Третьего апреля на месте происшествия побывала первая научная экспедиция. Она установила, что под Брешью (этот термин устоялся уже к тому времени) скопилось более девяноста извергнутых ею предметов.

Если до того момента еще не для всех знакомых с возникшей проблемой было очевидно, насколько она масштабна и сколь осторожного подхода требует, находки и выводы экспедиции прояснили картину. На восьмидесяти семи страницах доклада, представленного ею после первого осмотра, слово «опасность» появлялось более двухсот раз.

После получения доклада наиболее приближенные советники президента принялись обсуждать программу предполагаемых действий по вполне предсказуемым направлениям. Речь шла в первую очередь о соблюдении режима секретности, о том, до какой степени можно поделиться информацией с Конгрессом, о том, кто из оборонных подрядчиков может быть допущен к работам и как распределить их роль в использовании этого неожиданно возникшего нового ресурса. Ясно, что фирмы, проявившие наибольшую щедрость в ходе избирательной кампании, окажутся в очереди первыми, но насколько вообще длинна будет эта очередь? Будет она состоять из двух компаний? Или все-таки из трех?

По прошествии нескольких часов такого рода дискуссии президент обратил внимание на человека, почти не принимавшего в ней участия. То был Патрик Кэмпбелл, профессор Массачусетского технологического института и в свои тридцать три года самый молодой член Совета по науке.

— Вы, похоже, не согласны? — заметил президент.

— Не согласен.

— Тогда выскажите свои соображения.

Кэмпбелл выдержал паузу, подыскивая правильные слова, а потом сказал:

— Неужели кто-то из вас и вправду верит, будто мы сможем удержать все это в тайне?

Он помолчал несколько секунд, словно ожидая возражений. Таковых не последовало.

— Давайте посмотрим, как обстояло дело с данными по проекту «Манхэттен»: уж если что и старались сохранить в секрете, так это их. Ну и долго это удавалось делать? Два года. Всего два года — и русские уже знали все, что требовалось для разработки собственной ядерной бомбы. А теперь подумайте о том, сколько сведений им нужно было добыть у нас тогда, и сравните с нынешней ситуацией, когда требуется установить всего два факта: сам факт существования Бреши и то, что она возникла в результате попытки запустить коллайдер. Разжиться дополнительной информацией, которая может им понадобиться, и вовсе не составит ни малейшего труда. Первые публикации о ГИКе появились в «Сайентифик америкэн» еще за пять лет до того, как мы завершили его сооружение.

— То, что Россия создаст свою собственную Брешь, конечно, проблематично, но… — подал голос вице-президент.

— Россия, Китай, Индия, Северная и Южная Кореи, Израиль, Германия, Британия, Япония, Саудовская Аравия, — продолжил его мысль Кэмпбелл. — Возможно, я еще многих упустил, но все перечисленные страны имеют полную возможность произвести такой же прорыв в рамках ближайшего десятилетия. Скажем прямо, десять лет нам потребовалось потому, что это был проект министерства энергетики: займись им министерство обороны, коллайдер был бы построен вдвое быстрее. Думаю, следует ожидать, что перечисленные ранее страны будут действовать в этом направлении с максимальной поспешностью.

Он махнул рукой на лежавшую перед ним копию доклада.

— Вы хотите, чтобы этим долбаным дельцем занялись все самые опасные оборонные компании десятка стран?

Даже через много лет Кэмпбелл не переставал удивляться: неужто и правда тогда, ввернув вовремя крепкое словечко, ему удалось спасти мир? Конечно, доклад и сам по себе вызывал основательную нервозность, так что после его своевременного вмешательства обсуждение приобрело иной характер и на прежнюю стезю больше не возвращалось. Он просто озвучил их собственные страхи. Вот и всё. Указал на них и ткнул в них носом.

Естественно, что под конец президент обратился к Кэмпбеллу с неизбежным в такой ситуации вопросом: какую конкретно альтернативу предлагает он сам?

Ответ у Кэмпбелла имелся. Перво-наперво лишить другие страны побудительных мотивов к созданию собственных Брешей, то есть поделиться с ними информацией об уже существующей. Провести тайную встречу руководителей держав, обладающих соответствующими возможностями, с непременным участием наиболее уважаемых ученых, но без привлечения воротил военно-промышленного комплекса. Проявить откровенность, честность. Забыть обо всех политических разногласиях ради главной задачи: уберечь мир от хаоса. Брешь должна быть передана под контроль единой международной организации, которая служила бы интересам человечества в целом, а не какой-либо страны или группы стран. Разумеется, эта организация должна быть сформирована из людей с безупречной репутацией, как научной, так и этической, причем под этикой в данном случае следует понимать приверженность реальным, общечеловеческим ценностям и потребностям, а не догматическим предписаниям какой-либо культуры или религии. Разумеется, объявлять о вакансиях, проводить открытые конкурсы ни в коем случае нельзя. Напротив, организация должна сама отыскивать достойных кандидатов на пополнение своих рядов, присматриваться к ним, изучать и лишь после этого брать на службу. Страны-участницы должны обеспечивать защиту и финансирование организации, но не вмешиваться в ее работу. Это касается даже Америки.

— Но Брешь находится на нашей территории, — указал министр обороны. — И то, что ее создало, было построено за наш счет.

— Это, конечно, увеличивает степень нашей ответственности, — указал Кэмпбелл, — но послушайте, чем сильнее мы будем настаивать на своих особых правах, тем выше будет вероятность того, что какая-нибудь другая сверхдержава заявит: «Ладно, ребята, проехали: забавляйтесь со своей игрушкой, а мы соорудим собственную, которой будем распоряжаться по нашему усмотрению». И как только так поступит хоть одно государство, остальные последуют его примеру. Единственный способ предотвратить такое развитие событий — это соблюдение равноправия. Подумайте о том, насколько благодарны были бы мы, поступи так кто-то из них. В том случае, если бы подобное произошло у кого-то из них.

— Я не верю, чтобы какая-либо другая страна сделала это, — заявил президент.

— Я тоже, — отозвался Кэмпбелл. — Именно поэтому за вами в истории сохранится особое место.

Разумеется, в тот же день дебаты не завершились, но все решения, принятые в течение весны и лета 1978 года, лежали в русле, намеченном Кэмпбеллом. Организация, наделенная полномочиями по надзору над Брешью, получила название «Тангенс». Задачи ее были просты: наблюдать и исследовать все, что оттуда появляется, изучать результаты и делать, насколько это возможно, научные заключения, расширяя человеческие познания, не допуская превращения Бреши в объект соперничества противоборствующих сил.

И до поры до времени это срабатывало.

У истоков «Тангенса» стоял один из наиболее влиятельных сторонников идей моего отца Аарон Пилгрим, советник президента по вопросам науки и один из авторов первоначального проекта ГИК. Как и мой отец, он занял в «Тангенесе» один из высоких, ответственных постов и, по общему мнению, являлся самым одаренным сотрудником организации. Особенно силен он был в выяснении предназначения редких и уникальных объектов, появлявшихся из Бреши. Со временем их, по умолчанию, стали в первую очередь предъявлять для ознакомления Аарону Пилгриму.

Пэйдж помедлила, глядя за окно, на пропекаемую жарким солнцем равнину.

«Шепот» вывалился наружу летом 1989 года. Ключ прилагался отдельно, но этот объект даже в неактивированном состоянии был чертовски опасен. Деструктивный аспект его сущности действовал постоянно, ключ лишь добавлял к этому интеллектуальную составляющую. Первый сотрудник, прикоснувшийся к нему голыми руками, убил двух лаборантов, а потом ухитрился покончить с собой, пробив себе горло авторучкой. Но, обогатившись интеллектом, «Шепот» способен инициировать столь же убийственные и самоубийственные деяния уже в масштабах всего мира.

Трэвис попытался воскресить в памяти мгновения, когда он был одержим объектом, но ничего не вышло. Несколько часов, непосредственно предшествовавших допросу, сохранились в ней смутно, а все остальное оказалось стертым. Правда, он еще мог припомнить, как описывал происходившее с ним, отвечая на вопросы, но даже эти воспоминания потускнели.

Пэйдж поняла, в чем дело, по выражению его лица.

— Это со всеми так, никто ничего не помнит, — промолвила она. — Еще несколько часов, и без напоминания со стороны вы даже не вспомните, что вообще к нему прикасались. Почему это так, мы без понятия.

— Но почему он спас мою жизнь? — задался вопросом Трэвис. — Я имею в виду, от убийцы-невидимки?

— Ну, насколько мы вообще способны в этом разобраться, он действует по следующей схеме. В первую очередь откликается на самые насущные потребности того, кто с ним связывается. Чем настоятельнее нужда, тем лучше. Ну а в вашем случае настоятельнее всего была потребность в спасении, вот он и помог вам убить того, кто на вас нападал. А потом — правда, тут я уж позволяю себе некоторые догадки — одарил вас способностью понимать язык, надпись на котором вы видели у меня на стене, потому что это тоже необходимо, если мы собираемся предотвратить надвигающееся бедствие.

— Но моя это надобность или ваша?

— Сейчас это всеобщая надобность.

То, как Пэйдж это сказала, не оставляло места ни для малейших сомнений.

— Ну а потом-то что? — спросил он. — Правильно я понимаю, что сначала «Шепот» откликается на нужду пользователя, а потом начинает втягивать его в свои делишки?

— Что-то в этом роде. Может поиграть с человеком некоторое время, открыть ему, скажем, некоторые чувствительные моменты из прошлого, посыпать соль на старые раны… Возможно, с этой целью он использует голос, извлеченный из человеческой памяти, тот, который способен произвести наиболее сильное эмоциональное воздействие. Но да, в конечном счете он довольно скоро обращается к собственным целям, а они всегда одинаковы: причинить миру настолько много вреда, насколько удастся. И чем скорее, тем лучше.

— Лихо!

— Мы все это поняли на достаточно раннем этапе. Опасность выглядела столь очевидной, что было принято решение спрятать «Шепот» подальше и не производить с ним никаких исследований. Однако эти исследования сулили такие потенциальные возможности, что их просто нельзя было игнорировать. «Шепот» всеведущ. Ему известно все обо всем. Он знает точное число травинок, растущих в настоящий момент на равнинах Канзаса, длину, угол наклона и изгиб каждой из них, и то, как этот угол изменится, если ветер усилится на полмили в час. Знает средство от рака. Знает средства от всех болезней.

— Я так понимаю, вы его спрашивали?

— Спрашивали. Доставляли больных на последней стадии рака и давали его подержать. Должно бы сработать, верно? Ан нет, ничего не получалось. То ли он не находил их потребность такой уж настоятельной, то ли…

Она помедлила, но потом вздохнула и произнесла:

— Или просто не хотел рассказывать нам такие вещи.

Трэвис ждал от нее продолжения, но Пэйдж снова отвернулась и посмотрела в окно. Возможно, этот разговор воскресил в ней давний страх перед загадочным и опасным предметом.

— Вы, надо думать, не помните, — сказала она, помолчав, — но, когда он переходит от помощи в решении насущных проблем к попыткам уничтожить мир, изменяется его свечение.

Трэвис этого действительно не помнил, но принял ее слова на веру.

— Цель нашего исследования — исследования, проводившегося Аароном Пилгримом, — состояла в том, чтобы, если можно, найти возможность расширить первую, позитивную часть деятельности «Шепота». Найти возможность для пользователя контролировать ситуацию и не позволять объекту переходить к следующей, разрушительной стадии. Пилгрим был единственным, кому удалось добиться на этой стезе каких-либо успехов. Со временем он научился удерживать контроль над «Шепотом» несколько минут подряд. А потом и неопределенно долго. Это удавалось ему благодаря какому-то сочетанию сосредоточенности и… кто знает? Он говорил, что и сам толком не знает. Просто входил туда, брал объект под контроль и сохранял его столько, сколько требовалось.

— Но средство от рака так и не получил, — заметил Трэвис.

Пэйдж немного помолчала.

— Сейчас, оглядываясь назад, мы понимаем, что понятия не имеем, что он там ему говорил на самом деле, — промолвила наконец она, и Трэвис понял, чем вся эта история обернулась.

— Не было никаких настораживающих признаков. Ни малейшего ощущения того, будто с ним что-то не так. Он сделал свой ход в 1995 году, проработав с «Шепотом» шесть лет. Отключил защитную систему «Пограничного города» и покинул его, убив при этом восемь человек из службы безопасности. С собой Пилгрим захватил три объекта. Одним был костюм-невидимка, который вернулся к нам нынче утром. Другим — «Шепот». О последнем я расскажу потом. Он важен. Он остается вне досягаемости и, должно быть, является частью его плана.

— Установить контроль над «Пограничным городом»?

Она кивнула.

— Да, тогда, в 1995 году, сделать это в одиночку ему, разумеется, было не под силу. Последовавшие четырнадцать лет он провел, работая над созданием собственной организации, которую можно назвать темным двойником «Тангенса».

Пэйдж встретилась с ним взглядом, и он увидел, что, даже умирая, она не выглядела столь горестно.

— В «Пограничном городе» хранятся такие объекты, что возможности любой армии мира в сравнении с ними просто смешны. Пилгрим знает, как с ними обращаться, и, надо думать, некоторые из его людей тоже. Если они проникнут внутрь и установят контроль над зданием хотя бы на полчаса, возможности остановить их уже не будет. Мир окажется в их власти. И какие бы долбаные планы они ни вынашивали, шести с половиной миллиардам людей придется испытать все на себе.

Еще несколько дней назад Трэвис просто не поверил бы ни во что подобное. Но теперь верил всему.

— Аарон Пилгрим превратился в самую разыскиваемую персону в истории, — продолжила Пэйдж. — Разведывательные службы всех государств — учредителей «Тангенса» объединили свои ресурсы, знания и усилия, но ничего не смогли добиться. Шли годы. Чем дольше Пилгрим не предпринимал никаких шагов, тем большую нервозность это порождало. Он пребывал неизвестно где, расставляя фигуры для партии, которая вызревала в его уме и которую намеревался сыграть по своим правилам, когда сочтет нужным. И это обещало стать чем-то грандиозным, не так ли? Он мог полагаться на помощь «Шепота», мог получить любую требуемую информацию, а учитывая, что знания — сила, располагал любыми нужными средствами и влиянием. Он располагал всем этим, но тратил годы на подготовку к осуществлению своих замыслов, в чем бы они ни заключались. Думаю, вы представляете себе, какого страху это на нас нагоняло. Ощущение такое, будто кто-то стоит у вас за спиной с рогаткой. Вы не видите его, но знаете, что чем больше проходит времени, тем дальше он оттянет резинку и тем сильнее будет выстрел. После пяти лет бесплодных усилий разведывательного сообщества и поисков «Тангенс» счел их дальнейшее продолжение бесполезным.

— Они решили заняться поисками сами, — догадался Трэвис.

Еще один кивок.

— Это произошло примерно в то время, когда я, в двадцать лет, присоединилась к организации. Отец хотел, чтобы я занималась научными исследованиями, пребывая в безопасности «Пограничного города». Поначалу я и сама строила такие планы, но, осознав, как важна вновь создаваемая программа, решила принять в ней участие. За образец мы взяли Оперативное управление ЦРУ с добавлением всех тех возможностей, которые предоставлялись технологиями Бреши. Такого рода действий Пилгрим от нас не ожидал, а если «Шепот» и рассказал о них, этого было недостаточно, чтобы помочь ему.

— Почему вы так решили?

— Потому что это сработало. Мы стали перехватывать инициативу. Захватили некоторых его людей, нескольких даже взяли живыми. Допросили. Несколько продвинулись вперед. Так и действовали, постепенно подбираясь к нему.

— Неужели этот Пилгрим все время пребывал в бегах? — поинтересовался Трэвис, но тут же сам сообразил, каков будет ответ. — Ох!

— Театерштрассе, семь, — подтвердила Пэйдж, видя, что он и сам все понял. — Весь его замысел оказался накрепко связанным с определенным местом. Конечно, задним числом говорить легче, но в принципе мы могли и раньше подумать о Цюрихе… ну, по крайней мере о Швейцарии. Информационная безопасность — как нигде больше на земле. Нет места, где можно было бы лучше укрыть серьезное, дорогостоящее предприятие. Мы выяснили его местонахождение 17 мая 2005 года и тут же нагрянули туда, чтобы накрыть его на месте. Он все же ускользнул, но в такой спешке, что даже бросил «Шепот» вместе с некоторыми своими людьми, которых мы захватили и заставили говорить. Почти все, что нам известно об этом месте, выведано от них. Они поведали нам, что назначение Театерштрассе, семь, далее я цитирую: «…постоянно препятствовать попыткам «Тангенса» ограничить всемирное влияние Аарона Пилгрима». А еще от них нам стало известно, что это не просто здание. Это оружие. И когда мы явились туда и остановили его, оставалось всего три часа до приведения этого оружия в действие.

Повисла тишина. Был слышен лишь гул моторов и мягкое трение воздуха за окном.

— Три часа, — произнес Трэвис.

— Три часа.

— В это очень трудно поверить.

— Да, — сказала Пэйдж.

— Невероятно.

— И тем не менее есть факторы, позволяющие счесть это правдоподобным. В последние несколько месяцев перед обозначенным им сроком его люди проявляли необычайную активность, приобретая здесь и там припасы и предметы первой необходимости в таких масштабах, что этого трудно было не заметить. В то же самое время Пилгрим знал, что мы идем по следу и подходим все ближе. Ясно, что при этом он несколько заторопился, утратив отчасти осторожность, присущую ему до тех пор. Все это помогло нам.

— Все понятно, но три часа… — Трэвис покачал головой. — Знаю, всякое дерьмо случается, но таких совпадений почти никогда не бывает.

— Альтернатива выглядит еще менее вероятной. Тогда получается, будто он сам захотел, чтобы мы нагрянули туда, выставили его из убежища, в котором он десятилетие вынашивал свои планы, и заставили бежать, бросив при этом даже «Шепот», который он за это время наверняка привык считать чем-то вроде своего второго мозга. Да он скорее согласился бы лишиться глаз и ушей, чем этого предмета.

Эти доводы прозвучали убедительно.

— Таким образом, четыре года назад Театерштрассе, семь оказался под контролем «Тангенса», — проговорил Трэвис. — Я так понимаю, ваши люди внимательно изучали все, что наворотил Пилгрим там, внутри.

— Круглые сутки, семь дней в неделю — с того момента, как мы туда попали.

— Ну и какого рода это оружие? Как оно действует?

— Знаете, почему мы туда летим? По той простой причине, что даже сподвижники Пилгрима не имели об этом ни малейшего представления. Впрочем, как и мы.

Снова воцарилось молчание. Относительно отдельных вертевшихся в голове вопросов у него уже возникли догадки, но лишь некоторые.

— Причина, по которой это нам неизвестно, очевидна, — промолвила Пэйдж. — Пилгрим не сам разработал это оружие. Его создал для него, исходя из его целей и надобностей, «Шепот». На протяжении десяти лет этот проект воплощался в жизнь, встраиваясь, возможно, в каждый кубический дюйм девятиэтажного здания, стоящего на берегу Цюрихского озера. Это технология иного мира, соединенная с компонентами, созданными человеческими руками. Конечно, это умный ход — построить нечто подобное, используя возможности «Шепота», однако тут, с точки зрения Пилгрима, имелась и обратная сторона.

— Эффект памяти, — промолвил Трэвис.

Пэйдж кивнула.

— Вот именно. Невозможность запомнить, что говорил «Шепот» в прошлый раз: это чертовски усложняло следование его инструкциям. Поэтому Пилгрим начал эти инструкции записывать, а чтобы такого рода записи не сказались на безопасности проекта, «Шепот» научил его языку, на котором никто другой читать не мог.

Сейчас наконец в голове Трэвиса все фрагменты мозаики сложились вместе.

— Здание испещрено письменами, — сказала Пэйдж. — Я могла бы прямо сейчас продемонстрировать вам тысячи снимков, но в этом нет смысла: лучше увидеть все самому на месте. В том виде, в каком они нанесены.

— Вы надеетесь, что я смогу помочь вам понять, в чем там дело, — произнес Трэвис. — А вы, основываясь на этом, обезопасите объект?

— Скорее мы молимся о том, чтобы вы могли нам помочь. Но в остальном — да, верно.

— Могу я спросить нечто, напрашивающееся само собой?

Пэйдж слегка улыбнулась, угадав вопрос.

— Почему мы попросту не сровняли здание с землей? На то есть причина, и вы сами это поймете, когда попадете туда. И защитить его при этом мы тоже не в состоянии. Сейчас не в состоянии. И даже размести мы на подступах к нему бронетанковую дивизию, это не имело бы никакого значения. У него есть «Шепот». Этот козырь бьет все. Даже другие объекты, в чем вы имели возможность убедиться на Аляске.

Трэвис ее понял.

— Если и существует какой-либо способ добиться нужного результата, — а какой-то способ существует обязательно, — то о нем, разумеется, осведомлен «Шепот». Подумайте об этом как об игре в камень, ножницы, бумагу, но имея в виду, что «Шепот» способен разрезать камень, как алмаз. Он попросту побивает все. Если Пилгрим желает вернуться на Театерштрассе, семь, и привести в действие оружие — а давайте предположим, что, скорее всего, именно это ему и нужно, — то он так и сделает. Если мы не уничтожим оружие раньше его.

 

Стих IV

Октябрьская ночь 1992 года

Трэвис тут же осознает, что его прорыв получился весьма удачным. Машина, которая остановилась перед развлекательным центром у дальней стены гостиной, прижала к телевизору с огромным экраном кушетку и того, кто на ней лежал. Мэнни Райта, малого в шесть футов пять дюймов ростом и, наверное, четыреста фунтов весом. Телохранителя владельцев дома и единственного человека, постоянно жившего там вместе с ними. У него сломана спина. Даже в таком состоянии он пытается дотянуться до пистолета сорок четвертого калибра, что находится в кобуре у него на поясе. Но не может.

Трэвис думает о том, что Эмили была, скорее всего, убита руками Мэнни по приказу его хозяев. Но думает недолго, поскольку ответ очевиден. Он нацеливает свой ствол тридцать второго калибра Мэнни в лицо.

У Мэнни нет сил набрать достаточно воздуха, чтобы взмолиться о пощаде. Об этом молят только его глаза. Отчаянно. Но напрасно.

Трэвис сбоку, так, чтобы выстрел прошил лицо, приставляет пушку к правому глазу Мэнни и нажимает курок. Выстрел вырывает у него оба глаза и сносит переносицу, оставив в верхней части физиономии кровавый кратер, но при этом, к величайшему удовлетворению Трэвиса, Мэнни не теряет сознания, и у него даже хватает дыхания, чтобы издать звук. Горестный, полный жалости к себе, как если бы он кричал: «За что?» Трэвис был бы не прочь простоять здесь целый час, слушая эти стоны, однако вместо этого наклоняется, забирает пушку сорок четвертого калибра и оставляет Мэнни умирать как он есть — ослепленного и издающего стоны.

Ведь в конце концов Трэвис явился сюда нынче ночью вовсе не ради Мэнни. Его главной целью являются хозяева дома, люди, принявшие решение убить Эмили.

Трэвис выходит в широкий, вымощенный камнем коридор, что ведет в хозяйскую спальню, где его ждут собственные мать и отец.

 

Глава

21

День проскочил быстро, поскольку, пролетая на восток над Канадой и Северной Атлантикой, самолет пересекал часовые пояса. Пэйдж вручила Трэвису два тонких отчета, по одному на каждый из объектов, взятых ими с собой в путешествие.

Тех, которые находились в черных переносных футлярах.

ОБЪЕКТ ИЗ БРЕШИ

0118—«МЕДИК».

КРАТКОЕ ОПИСАНИЕ,

ПОЯВЛЕНИЕ ИЗ БРЕШИ: 15 июля 1981 г. 15–07:31 УНИВЕРСАЛЬНОЕ СИНХРОНИЗИРОВАННОЕ ВРЕМЯ.

ФИЗИЧЕСКИЕ ПАРАМЕТРЫ: Масса «Медика» составляет 1,31 кг. Длина 1,5 см, высота 8,1 см, ширина 3,0 см. Внешне имеет сильное сходство с пистолетом. Конструктивно прост: ствол, рукоять, спусковой крючок с предохранительной скобой.

Цвет черный.

ФУНКЦИЯ: Локализованное, чрезвычайно ускоренное заживление повреждений биологических объектов. Испускает из ствола поток излучения, покрывающий с расстояния примерно в 15 см площадь диаметром в 30 см. Излучение представляет собой сложную смесь частиц, большая часть которых опознаваема или известна современной науке. Результатом является незамедлительная гибель всех вредоносных микроорганизмов и полное свертывание контактирующей с воздухом крови менее чем за секунду. Чрезвычайно полезно для борьбы с инфекциями и отчасти для заживления серьезных ран.

Продемонстрировал работоспособность, будучи испытан на людях, млекопитающих и позвоночных в целом. При испытании на беспозвоночных лечебного воздействия не выявлено.

ТЕОРЕТИЧЕСКОЕ ОБОСНОВАНИЕ ФУНКЦИОНИРОВАНИЯ ОБЪЕКТА: Отсутствует.

ОГРАНИЧЕНИЯ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ:

Применение «Медика» при попытке заживления слишком тяжелых ран может быть чревато осложнениями.

ОБЪЕКТ ИЗ БРЕШИ

0353—«УДВОИТЕЛЬ»

ПОЯВЛЕНИЕ ИЗ БРЕШИ: 24 января 1991 г. 14:50 УНИВЕРСАЛЬНОЕ СИНХРОНИЗИРОВАННОЕ ВРЕМЯ.

ФИЗИЧЕСКИЕ ПАРАМЕТРЫ: Масса удвоителя 7,85 кг. Длина 18,2 см, высота 5,1 см, ширина 5,1 см. Цвет черно-желтый. По форме напоминает большой квадратный в сечении фонарь с линзами по обе стороны.

ФУНКЦИЯ: Будучи включен, «Удвоитель» испускает отдельный конус света с каждого конца. Желтый конец светится желтым светом, черный конец — ультрафиолетовым. Оба конуса испускаются линзами, расширяются и резко обрываются на расстоянии чуть больше 1,5 м.

Все, оказывающееся внутри конуса желтого света дольше чем на 3,44 секунды, подвергается физическому клонированию. Копия предмета возникает внутри ультрафиолетового конуса. Дублирование происходит практически мгновенно, в промежуток времени, не превышающий смену кадров в цифровом видео, то есть менее чем 0,066 секунды.

Копия практически идентична оригиналу, вероятно, вплоть до атомного уровня. Показательно, что в ходе эксперимента с дублированием компьютера-ноутбука возникший двойник имел не только те же технические характеристики, что и оригинал, но сохранил всю информацию, включая пароли и коды. Полноценно копируются химические вещества и соединения любой сложности, копии патронов отстреливаются нормально, скопированные продукты питания, скормленные подопытным животным, не произвели какого-либо вредоносного эффекта. При копировании зажженной зажигалки «Зиппо» двойник возник горящим.

ТЕОРЕТИЧЕСКОЕ ОБОСНОВАНИЕ ФУНКЦИОНИРОВАНИЯ ОБЪЕКТА: Отсутствует.

ОГРАНИЧЕНИЯ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ:

(1) Не воздействует на большинство объектов из Бреши. По последним (на 16 ноября 2008 г.) данным испытаний, успешному дублированию подверглись только пять нижеперечисленных объектов: Объект 0001 (Тяжелая тряпица), Объект 0004 (Черепок), Объект 0012 (Колпачок), Объект 0028 (Летучая проволока), объект 0051 (Инерционная планка).

(2) Живые существа могут подвергаться копированию, но во всех проведенных к настоящему моменту опытах копии появлялись уже мертвыми. При вскрытии никакой конкретной причины смерти не обнаруживалось. Подопытные животные (из этических соображений опыты проводились только на лабораторных мышах и крысах) никаких повреждений не получили. По достигнутому в «Тангенсе» общему соглашению, на людях данный объект не испытывался.

Когда Трэвис закончил чтение документов, Пэйдж открыла ноутбук и развернула к нему экраном.

— Здесь тестовый материал по последнему объекту, захваченному Пилгримом, — пояснила она. — Он не уникален, за время существования Бреши таких появилось уже четыре. Один из них у него. Это, конечно, не «Шепот», но вещь в своем роде сильная.

Она запустила видеоплеер, и на экране появилась абсолютно белая комната с металлической клетью размером не больше обезьянника-одиночки для пьяниц в каком-нибудь захолустном полицейском участке. На экране появился лысеющий мужчина лет сорока, державший в руках оранжевый куб дюймов примерно шести в поперечнике. На нем имелись какие-то знаки, вытравленные черным символы, которые, из-за того что камера находилась далековато, было не разобрать. Впрочем, это не имело значения: Трэвис сразу понял, что это не те письмена, которые он видел на стене Пэйдж. И уж конечно же, вовсе не английский.

— Сегодня 4 октября 1986 года, — произнес лысеющий мужчина. — Видеодемонстрация объекта 0205 «Арес».

С кубом в руках он вошел в клетку, закрыл дверь, запер ее с внутренний стороны и принялся манипулировать с символами, перемещая их по поверхности куба. Видимо, чтобы расположить в определенном порядке.

Камера сместилась назад, открывая более широкий обзор, что позволило увидеть с дюжину зрителей, сидевших перед клеткой на стульях. Ближайший из них находился футах в десяти. Народ был разный: мужчины и женщины, молодые и средних лет, одеты обыкновенно. В них не было ничего особенного, если не считать возбуждения. Должно было произойти нечто интересное, и они это знали.

Мужчина в клетке завершил свои непонятные манипуляции, и куб вспыхнул так ярко, что это превысило порог чувствительности камеры, отчего помещение словно бы погрузилось в сумрак. В тот же миг все зрители, кроме троих, резко вскинулись, глядя на человека в клетке с видом, похожим на изумление. А потом как один вскочили со своих стульев и бросились на него с пылом игроков в бейсбол, вознамерившихся выбить все дерьмо из представителя команды противника. Одни с разбегу налетели на клетку, словно пытаясь проломить ее своим весом; другие просовывали руки сквозь прутья, силясь дотянуться до человека внутри; третьи, вцепившись в решетку, трясли ее. Несколько человек, отступив, стали бить ногами по двери, надеясь сломать запор. Попади они внутрь, находившийся там человек был бы попросту разорван в клочья; в этом не было ни малейших сомнений. Характер движений этих людей позволял понять, что сам оранжевый куб их не интересовал: они рвались внутрь не для того, чтобы разрушить или отобрать его. Объектом их ярости был державший куб человек, до которого они и пытались добраться всеми возможными средствами. Одни садились на корточки, стараясь дотянуться до его ног, другие лезли на клетку, чтобы, просунув руки сверху, нанести удар по голове. Они хотели убить его, всего-то-навсего.

Однако, если не считать этой беспричинной ярости, все в их действиях оставалось на удивление нормальным. Не было никаких признаков превращения их в бесчувственных, подвластных манипуляциям марионеток, или какого-то звероподобного состояния сознания. Ничего похожего. То были просто чертовски разъяренные люди, жаждавшие дорваться до объекта своей ярости. Мощный выброс адреналина не помешал двоим из них обменяться репликами, после чего один попытался открыть замок с помощью ключей от машины…

Мужчина в клетке взирал на все это окружавшее его буйство без малейшего удивления. Он походил на морского биолога, находившегося в клетке среди акул.

Взгляд Трэвиса вернулся к стульям, на которых, как ему запомнилось, осталось трое зрителей. Это были люди, сидевшие дальше всего от клетки и от оранжевого куба.

Создавалось впечатление, будто у объекта имелся ограниченный радиус действия и они просто оказались за его пределами. Один из сидевших смотрел вверх: его взгляд привлекало нечто, находившееся за пределами экрана. Потом он кивнул, видимо в ответ на какую-то услышанную реплику, встал и сделал один шаг в направлении клетки. Глаза его сузились от злобы, челюсти сжались, а спустя секунду он уже бросился вперед, атакуя решетку вместе с остальными.

На этом видео закончилось.

— Я правильно понимаю, — промолвил Трэвис, — что эта штуковина как ничто другое выводит людей из себя?

— Тут имеет место какое-то воздействие на те базовые структуры мозга, откуда поступает команда «сражаться или бежать». В данном случае индуцируется ярость. Куб осуществляет два действия. Первое обозначает любого двуногого, находящегося в пределах двух футов от него, как мишень. А второе воздействует на всех, находящихся в пределах следующих двенадцати футов, пробуждая в них агрессию и обращая ее против этой мишени.

— Бьюсь об заклад, кому-то в «Пограничном городе» это знание обошлось дорого, — промолвил Трэвис.

Пэйдж кивнула, глядя в сторону. Трэвис предпочел не надоедать ей выяснением деталей.

— А что-нибудь по-настоящему хорошее из этой Бреши когда-нибудь вываливалось? Скажем, мгновенный генератор щеночков или что-то в этом роде? — поинтересовался он.

Пэйдж улыбнулась:

— Да не все так уж плохо. Если мы проживем следующие тридцать шесть часов, непременно покажу вам всякие славные вещицы.

* * *

Где-то над Гринфилдом Трэвис откинул кресло, решив отдохнуть. Через несколько минут он уже спал.

Пэйдж смотрела на него.

Спустя мгновение ей стало неловко, и она отвела взгляд, хотя в отсеке больше никого не было и видеть ее никто не мог.

Тому, что она чувствовала в отношении этого человека, Пэйдж не доверяла, и для такого недоверия у нее имелись все основания. Начать с того, что все ее чувства были непомерно обострены чрезвычайными обстоятельствами. Этот человек спас ее, причем не только спас жизнь, а избавил от ужасающих мучений: явился ниоткуда, в грохоте и пламени выстрелов, отбил у врагов, доставил, несмотря на все трудности, за пятьдесят миль и передал своим. Ее собственные воспоминания об этом броске через горы, отрывочные по причине частой потери сознания, почти не сохранили моментов, когда она шла с ним рядом: похоже, большую часть проделанного пешком пути он пронес ее на руках, словно дитя. Отчасти это просто бесило, да и как может порадовать подобная беспомощность человека, прошедшего усиленную подготовку по программе военного спецназа? Но на это накладывалось и другое ощущение, с которым Пэйдж ничего не могла поделать: ей было приятно, что ее несут на руках. Иррациональное ощущение, возникавшее на глубинном уровне и связанное с инстинктами уязвимости и безопасности. Просто с ним она чувствовала себя в безопасности.

А потом еще и поцеловала его. Господи, ну это-то ей зачем понадобилось? Не было никакой реальной необходимости в настоящем поцелуе. Он все устроил как надо, так, что с вертолета они и без этого выглядели вполне естественно. Вспоминая этот момент, Пэйдж испытывала сильное искушение списать все на беспамятство, но, будучи честна перед собой, не могла не признать, что как раз тогда находилась в полном сознании. Винты вертолета исполнили роль превосходного будильника.

Она снова посмотрела на него. Сонное посапывание, свет солнца, падающий на грудь, размеренное, колышущее складки на рубашке дыхание.

Нет, она определенно не доверяла своим чувствам. Несколько часов назад, просматривая его биографию на экране своего карманного компьютера, Пэйдж испытала такое ощущение, будто ей врезали под дых, а уже в следующий миг поймала себя на том, что пытается найти всему тому, что содеял и кем был этот малый в прошлом, если не оправдание, то объяснение. Хорошо еще, что ее не угораздило высказать свои соображения вслух, выставив себя не в лучшем свете перед сотрудниками.

И на все это накладывалось событие, которое она, похоже, вообще пока еще не осмыслила.

Смерть отца.

Даже сейчас Пэйдж не плакала. Не плакала с самой первой своей реакции еще там, на поляне. Она устала. Ей стоило слишком больших усилий даже просто понять, что это случилось, не говоря уж о большем. Да и было это слишком огромно, столь огромно, что ей трудно было осознать масштаб случившегося.

Но в конце концов всему свое время. Вряд ли стоит что-то форсировать. Во всяком случае, сейчас ей и самой не помешало бы немного поспать.

С этой мыслью Пэйдж встала и вышла из отсека поискать для себя подходящее место.

Почувствовав, как кто-то потряс его за плечо, Трэвис удивился. Он что, спал? По ощущениям не похоже. Открыв глаза, Трэвис увидел над собой Пэйдж, вокруг ее головы расходился свет потолочных светильников маленького помещения. Снаружи царила тьма, каждые несколько секунд прерывавшаяся вспышками бортовых огней самолета.

— В пять часов посадка, — сообщила Пэйдж.

Трэвис кивнул. Она покинула отсек и заговорила с кем-то в коридоре.

Самолет начал снижение, заходя на посадочную полосу аэродрома ВВС Швейцарии Мейринген. Бетонная полоса была зажата между горными кряжами, что вызывало неприятные ассоциации.

Спустя десять минут Трэвис ступил на бетонку и вдохнул свежего горного воздуха. Над скалистыми вершинами ярко сияли звезды.

Двухвинтовой вертолет — «Чинук», вспомнилось ему название, — уже дожидался на полосе с работавшим вхолостую двигателем. Отделение выгрузило снаряжение, и спустя пять минут они уже снова находились в воздухе, держа курс над гористой местностью на север, в направлении Цюриха. И того, что ждало их на Театерштрассе.

 

Глава

22

Цюрих оказался примерно таким, каким Трэвис его себе и представлял. Он сидел рядом с Пэйдж в последнем внедорожнике автоколонны, петлявшей по улицам, направляясь к сердцу города. Четко вырисовывавшиеся под темным небом старинные здания спускались к воде, где впереди внизу проступали из тумана строения, обрамлявшие береговую линию. По улицам города расползались серые клочья тумана, в который автоколонна нырнула как раз перед поворотом на Театерштрассе.

Впереди и справа, словно вырастая прямо из воды, высился единственный на несколько прибрежных кварталов девятиэтажный дом. Пэйдж и остальные в машине, возможно, сами того не осознавая, отреагировали на его появление. Руки непроизвольно подтягивали застежки бронежилетов, покрепче перехватывали оружие. Пальцы нервно постукивали по подлокотникам.

Операторы отделения надели боевое снаряжение на борту «Чинука». Спрашивать, не найдется ли чего-нибудь и для него, Трэвису не пришлось. Нашлось. Помимо кевларовой брони его снабдили крохотным наушником и микрофоном, которые уже были включены и настроены на волну команды. Оружие ему тоже дали — такую же винтовку, как и у остальных. Такую же, из какой он уже убивал, стоя на коленях у земляной ямы на Аляске.

Пэйдж позвонила по сотовому в «Пограничный город», обновляя информацию. С момента их приземления в Мейрингене она выходила на связь каждые пять минут. В настоящее время на высоте в тысячу футов над Цюрихом кружил нашпигованный электроникой разведывательный самолет «Авакс». На площадках к северу и югу от города стояли наготове шесть боевых вертолетов, а еще дальше несли дежурство «Ф-18», готовые сбить любой самолет или вертолет, появившийся без разрешения в пределах пятидесяти миль от города. Каждая дорожная камера наблюдения на много миль вокруг была оснащена особыми фильтрующими линзами, позволявшими сквозь ветровые стекла получать высококачественное изображение всех водителей на улицах ночного города и пригородов. Эти изображения передавались в информационный центр, где была установлена программа, способная немедленно опознать Аарона Пилгрима и нескольких его ближайших сподвижников. На этот случай были приведены в боевую готовность и дожидались сигнала три отделения из берлинского филиала «Тангенса».

Но Трэвис видел: ничто из этого Пэйдж не успокаивало.

Камень, ножницы, бумага.

Снаружи здание выглядело великолепно. Старинный, возносящийся к небу каменный фасад. Великолепное мощение на подходе. Поблескивавшая, ловя и отражая в тумане огни ночного города, ограда из кованого железа.

Внутри дом выглядел как жилище одержимого навязчивым неврозом, неспособного пройти мимо компьютерного магазина, чтобы не прикупить целую серию машин, и уже сделавшего это несколько сот раз.

Трэвис не был силен в компьютерах: за год, прошедший после освобождения, он этим устройством так и не обзавелся, а в те времена, когда отправился в тюрьму, слова «электронная почта» еще не вошли во всеобщий обиход. Правда, он видел, как его брат ведет свои дела прямо из дома, да и сам в последние месяцы несколько раз выходил в Сеть, посещая библиотеку Фэрбенкса, но на этом его опыт исчерпывался. Впрочем, достаточного было одного взгляда на интерьер дома 7 по Театерштрассе, чтобы понять, что навыки пользователя все равно бы ему не помогли: тут спасовали бы и конструкторы суперкомпьютеров. Возможно. Во всяком случае, «Тангенс» наверняка привлекал к работе лучших из лучших.

Начиная с фойе первого этажа, где несли караул шестеро бойцов одного из берлинских подразделений, все внутреннее пространство здания, от стены до стены, от пола до потолка, было заполнено переплетающимися проводами, кабелями, системными блоками, экранами, консолями и еще невесть какими приспособлениями, не то что предназначение, но и названия которых были Трэвису неведомы. Настоящие электронные джунгли, освещенные собственными звездами мерцающих светодиодов. То здесь, то там к стенам и потолку были привинчены вентиляторы, направленные на самые плотные скопления проводов, запущенные на максимальную скорость и, наверное, работавшие в таком режиме годами. Повсюду слышалось тихое гудение кондиционеров: тепло, излучаемое их двигателями, отводилось через встроенную систему каналов к наружным стенам.

— С тех пор как вы обосновались в здании, электричество здесь не отключалось? — спросил Трэвис у Пэйдж.

— О, нет, — ответила она так, словно он спросил, не жонглировала ли она острыми лезвиями. За этим ответом крылось больше, чем она хотела показать, и он, полагая, что достаточно скоро все равно это узнает, промолчал.

— Дом подключен к городской сети, но у него имеется и собственный аварийный генератор, достаточно мощный, чтобы обеспечить питание. Слава богу, за эти четыре года его приходилось включать лишь дважды.

Когда они двигались через фойе к лестнице, Трэвис приметил в углублении нечто, плохо сочетавшееся со всем остальным убранством. Больше всего это походило на мастерскую художника. Мольберт у стены, несколько пустых холстов, сваленных в углу, покрытые пылью тюбики из-под масляных красок.

— Что это? — поинтересовался он.

— Ничего, насколько мне известно, — ответила Пэйдж. — Возможно, это осталось от прежнего хозяина, владевшего зданием до Пилгрима.

Они прошли дальше, к подножию лестницы. Электрические джунгли расползались из фойе вверх по мраморным ступеням, оплетая перила лианами кабелей и оставляя посередине проход, достаточный лишь для того, чтобы свободно пропустить одного человека. Пэйдж пошла впереди, Трэвис сразу за ней.

На каждом этаже в стороны от прохода на лестнице расходилось по полдюжины тоннелей. Какой бы цели они ни служили при Пилгриме, теперь «Тангенс» приспособил их для своих нужд. Трэвис видел, что по большей части они вели к наружным стенам, а потом вдоль них — к окнам, у некоторых из которых занимали свои позиции снайперы или наблюдатели «Тангенса».

На третьем этаже Пэйдж повела группу в сторону от лестницы по одному из таких тоннелей. Пройдя мимо трех снайперских постов, тропа снова пошла через нагромождение кабелей, аппаратуры и светодиодных индикаторов, пока не уткнулась во что-то вроде поляны — расчищенного круга диаметром около дюжины футов. В центре его находился стальной ящик размером с прикроватный сундучок. С находившегося над ним навеса спускался толстый пук проводов, уходивших в отверстие в крышке. Та была приварена к корпусу.

Выйдя на свободное пространство, Пэйдж отступила в сторону, но ровно настолько, чтобы не заслонять ему обзор. При этом, чтобы выйти из тоннеля и приблизиться к стальному коробу, ему пришлось бы сдвинуть ее с дороги.

— Ближе мы не подходим, — пояснила она. — Опыт первого обследования здания научил нас осторожности. Всего в здании пять таких ящиков, и мы даже не пытались их открыть.

— По причине полного отсутствия любопытства, верно? — спросил Трэвис.

Пэйдж криво усмехнулась.

— Ага. Ну и еще потому, что они покоятся на подставках, очень чутко реагирующих на малейшее изменение давления. Стоит нажать на крышку или положить руку на ящик, как произойдет нечто скверное. То же самое, что и в случае обесточивания здания.

И снова Трэвис не стал уточнять, что именно. Его глаза скользнули по тонким черным подложкам под углами ящика, к которым тянулись проводки.

— Следуйте за мной, — промолвила Пэйдж. — Повторяйте мои движения. Ни в коем случае не приближайтесь к ящику на меньшее расстояние, чем я.

С этими словами она шагнула на площадку и начала огибать ее, двигаясь вдоль наружной стены, опутанной проводами. Трэвис следовал за ней. Дважды Пэйдж останавливалась и указывала на провода, подведенные к сенсорным подложкам. Трэвис и так их видел, но понимал, почему она это делает.

Спустя мгновение они оказались по другую сторону ящика, и Трэвис увидел именно то, что и ожидал. Всю заднюю металлическую стенку, а также пол возле нее покрывали смутно различимые в тусклом мерцании светодиодов письмена, те же самые, какие он видел увеличенными на стене офиса Пэйдж. Подлинная надпись оказалась выполнена шрифтом размером с газетный, и сперва ему показалось, что текста тут на добрых полчаса чтения.

Но через несколько секунд он понял, что был не прав.

Там наличествовала всего одна фраза, лишь многократно, словно маниакально, повторенная. Она была начертана, быть может, тысячу раз, в разных направлениях, но слова были одни и те же. И читались просто.

ГРАВИТАЦИОННАЯ АБЕРРАЦИЯ, ВНУТРЕННЯЯ СВЯЗЬ.

Он перевел для Пэйдж предложение и рассказал про его многократный повтор. В ее реакции смешались растерянность и беспокойство, как будто это не только удивило ее, но и вывело из равновесия, причем подтолкнув в худшем из возможных направлений.

Некоторое время она молча смотрела на него, а потом уточнила:

— И это все?

— Все.

Она перевела взгляд с него на остальных, все еще стоявших в тоннеле. Один из операторов «Тангенса» — Халсет, кажется, — самый старший в подразделении, на вид лет под пятьдесят, уже вбивал эту информацию в наладонник.

Трэвис проследил за взглядом Пэйдж, обдумывавшей значение услышанного. Должно быть, за четыре года «Тангенс» подключал к работе с этим текстом лучших специалистов по дешифровке, пропускал через самые современные программы в надежде получить тысячу страниц неоценимых данных. А в итоге получили четыре слова. Причем никто понятия не имел, что, черт возьми, они означают.

— Есть еще четыре таких ящика, — сказала наконец Пэйдж. — Идем туда.

Если в ее голосе и звучала какая-то надежда, Трэвис ничего подобного не услышал.

Расчищенные площадки находились на четвертом, пятом, шестом и восьмом этажах. И площадки, и ящики имели одинаковые размеры, равно как и площадь, занимаемая надписями. Но вот сами надписи и по размеру, хотя не так уж значительно, и по содержанию везде были разными.

Расшифровывались они по порядку следующим образом:

ОПТИЧЕСКИЙ УНИФИКАЦИОННЫЙ ТЕНЗОР, ПАРАЛЛЕЛЬНЫЙ УНИФИКАЦИОННЫЙ ТЕНЗОР.

ШИРОКИЙ ОСЕВОЙ НУЛЕВОЙ ДРАЙВЕР, ОБРАБАТЫВАЕМЫЕ ВПАДАЮЩИЕ ГАРМОНИЧЕСКИЕ ПРИТОКИ.

СИСТЕМА РЫЧАЖНОГО ДЕЙСТВИЯ, МЕРТВЫЙ ЭФИР, ВЫХОД УСТРОЙСТВА ДЛЯ ПЕРЕДАЧИ ПОД ПРЯМЫМ УГЛОМ.

ВЫХОД СВОБОДНЫХ ЭЛЕМЕНТОВ, ПОТОК, НАПРАВЛЯЕМЫЙ НА ИЗЛУЧАТЕЛЬ С УСТАНОВЛЕННЫМ ОСЕВЫМ СОПРОТИВЛЕНИЕМ.

Задолго до того, как они добрались до последнего ящика, реакция группы в целом и Пэйдж в частности была для Трэвиса очевидна. Он никогда не видел столько тревоги и отчаяния, собранных воедино.

— Ну что ж, надо для порядка взглянуть и на последнюю штуковину, — уныло обронила Пэйдж и повела его обратно к лестнице.

На середине пролета, по пути к девятому этажу, переплетение проводов закончилось: дальше шли ничем не загроможденные ступени. На вершине лестницы находилась площадка десять на десять футов, отгороженная слева и справа стенами. Попасть в остальные помещения девятого этажа можно было только через двойные двери в дальнем конце площадки. Они были закрыты, а перед ними, словно часовой на посту, громоздилась не радующая глаз штуковина.

Трэвис увидел выходящие из отверстий в полу тонкие проводки — те самые, которые были подсоединены к подложкам, реагирующим на перепады давления, на нижних этажах: все они, как оказалось, замыкались на стоявшем на площадке устройстве. Потом он увидел и другие сенсорные подложки, просунутые в щели под двойными дверями и тоже подсоединенные проводами к тому же предмету.

Трэвис сразу понял, что это такое, хотя никогда не видел воочию подобных изделий и никак не рассчитывал когда-либо увидеть. То есть в кино, конечно, видел, но полагал, что там они не больно-то похожи на настоящие. Так оно в общем-то и было, но он все равно узнал изделие с первого взгляда. Это был конус высотой со стиральную машину, тускло-зеленого цвета, с нанесенной краской темно-красной звездой. Одна сторона устройства была открыта, обнажая сложное переплетение проводов и плат, к которым были подключены все провода, связанные с индикаторами давления на каждом этаже. Потревожить любую из подложек означало привести устройство в действие.

— У Пилгрима имеются связи, — заметил Трэвис.

— У Пилгрима имеются связи, — подтвердила Пэйдж, а потом добавила: — Ракеты русских вначале не имели такой точности, как наши, и они стремились скомпенсировать этот недостаток за счет увеличения мощности боеголовок. Это боеголовка ракеты СС-18. Во-первых, обогащенный уран. Во-вторых — тритий. Мощность заряда около пяти мегатонн. Вполне достаточно, чтобы обратить в пар все в радиусе двадцати миль отсюда.

— Теперь понимаю, почему это местечко так нервировало ваших ребят, — промолвил Трэвис.

Пэйдж посмотрела на него, и в ее глазах он увидел не подтверждение, а одно лишь опустошение.

— Нет, — сказала она, — не понимаете.

 

Глава

23

Спустя десять минут Трэвис стоял у открытого окна восьмого этажа, одного из немногих, не занятых снайперами. Остальные сотрудники распределились по зданию, укрепив рубежи обороны, кто у окон, кто у входов на нижнем этаже.

Трэвис смотрел на затягивающий город туман и крыши ближайших домов, вздымавшиеся над ним, словно корабли над поверхностью моря. Внизу виднелись расплывчатые, тусклые пятна уличных фонарей, а кое-где блуждающие огни фар. Доносилось эхо шагов, слышались и голоса, порой звучала английская речь. Ну, конечно, если кто и мог разгуливать по Цюриху в четверть четвертого утра, так это пьяные американские туристы! Постоянное движение, да и то весьма умеренное, наблюдалось только в нескольких милях к западу, на главной улице, пересекавшей реку и уходившей вверх по направлению к северному и южному склонам. Улице Е41, по которой они сюда добирались.

Дыхание стоявшей позади него Пэйдж выдавало ее волнение. Ему вспомнился страх, появившийся в глазах той, первой группы «Тангенса» на Аляске, когда они увидели на почве следы. Это была не трусость, а настоящий, подлинный страх. Страх, охвативший людей, которых не так-то просто напугать.

— Я ведь и вправду верила, что у нас есть шанс, — грустно заметила Пэйдж. — Надеялась, письмена расскажут нам, что надо делать, и тогда, как бы ни было трудно, мы сделаем все, что потребуется. У меня и в мыслях не было, что, обретя возможность читать надписи, мы останемся где и были — на нуле.

Ее взгляд настороженно обежал панораму города, словно там в любой миг мог разразиться Ад. Возможно, так оно и было.

— Признаться, я просто не знаю, что теперь делать, — сказала она. — Это была наша единственная надежда. Конечно, мы можем убраться отсюда, да только какая разница? Если Пилгрим добьется своего, безопасных мест не будет нигде, а оставаясь здесь, мы можем по крайней мере убеждать себя в том, что хоть что-то делаем. Хотя на самом деле это не так. В доме сорок два снайпера, но они не смогут задержать Пилгрима даже на минуту. Пока «Шепот» с ним, он всегда будет знать, что делать.

Пэйдж умолкла, и долгое время тишину нарушали лишь звуки ночного Цюриха.

— Расскажите мне, что все-таки может быть еще хуже, чем тот ядерный заряд наверху, — нарушил молчание Трэвис.

Она взглянула на него чуть ли не с облегчением: похоже, ее радовала любая возможность хоть ненадолго отвлечься от мыслей о неизбежном конце.

— Мы не думаем, будто ядерный заряд — это единственный элемент защитной системы сооружения, — сказала она. — Мы даже не считаем его главным.

Трэвис молчал, ожидая продолжения.

— Предназначение бомбы очевидно, — промолвила Пэйдж.

— Не дать никому открыть ящики, — сказала Трэвис. — И проникнуть на девятый этаж.

Она кивнула.

— Датчики давления вмонтированы и в потолок восьмого этажа, так что мы не можем прорезать отверстие и попасть наверх в обход двери. Крыша тоже защищена, так же, как и окна. Которые изнутри закрашены. Совершенно ясно, что мы не поймем, с какой целью все это делалось, пока не заглянем в ящики и на этаж, а Пилгрим этого не хочет, так что… Все просто, верно?

— Верно, — подтвердил Трэвис. — Но?

— Но на самом деле это не срабатывает. Нелогично. Это все равно что проблема одного заложника. Предположим, террорист захватил заложника и угрожает его убить, но при этом очевидно, что заложник — его единственный козырь, и, убив его, сам террорист окажется ни с чем. Мне, конечно, известны случаи, когда люди захватывали по одному заложнику, но все это были идиоты. А Пилгрим, как вы прекрасно понимаете, далеко не идиот. Не может быть, чтобы он оставил это здание под защитой одного-единственного устройства, использование которого разрушило бы и само здание, и все надежды, которые он на него возлагал. Поймите меня правильно: бомба, несомненно, взорвется, если мы совершим что-то, приводящее ее в действие. Однако Пилгрим ожидал, что мы проявим осторожность. И, полагаю, ожидал от нас кое-чего еще. Того, чего должен был ожидать, будучи весьма предусмотрительным.

Трэвис на миг задумался — и понял.

— Пилгрим полагал, что у «Тангенса» может возникнуть возможность обойти бомбу, используя возможности какого-либо объекта, появившегося из Бреши уже после того, как он покинул «Пограничный город»?

— Вот именно. Нечто подобное могло появиться вчера. Или в любой другой день. Почем ему знать, что может вдруг оказаться в нашем распоряжении? А ну как мы получим возможность видеть сквозь стены? Проходить сквозь стены? Или, например, превращать обогащенный уран в олово… Кто знает, верно?

Трэвис не стал тратить время, спрашивая, а не появилось ли что-либо подобное на самом деле. Было понятно, что не появилось, но сути это никоим образом не меняло.

— Если Пилгрим оказался достаточно предусмотрительным, чтобы оснастить здание датчиками и бомбой, — сказал Трэвис, — он должен быть достаточно предусмотрительным и для того, чтобы позаботиться о какой-то дополнительной страховке.

— О запасном заложнике, — подхватила Пэйдж. — Желательно таком, которого он не побоится пустить в расход. И это меня пугает. Я полагаю, что, даже сумей мы разобраться с бомбой и найти способ обезопасить ее, мы непременно натолкнулись бы на дополнительную страховку, какой бы уж там она ни была. — Она взглянула сквозь туман на реку, поблескивающую на фоне ночного города ленту, змеясь, утекавшую на северо-запад. — Однако сейчас ясно, что и к разрешению первой проблемы мы ничуть не ближе, чем были в самом начале.

Пэйдж отвернулась от окна и посмотрела на Трэвиса. В ее глазах, столь же прекрасных, как и полных тревоги, отражалось свечение тумана.

Пэйдж держала в руке наладонник, куда были вбиты все пять надписей, которые Трэвис прочел на ящиках. Большую часть из последних десяти минут она провела, глядя на них и пытаясь увидеть в этом хоть какой-то смысл. Сейчас она воззрилась на них снова.

А он смотрел на нее. Смотрел, как она пытается справиться с разочарованием и отчаянием и как трудно ей это дается. Пэйдж выглядела так, словно пыталась разорвать опутывавшую ее проволоку.

И тут у него возник вопрос. Он не знал, почему это имеет значение, однако у него возникло такое ощущение, что имеет.

— Послушайте, если вы забрали у Пилгрима «Шепот» еще четыре года назад, как вышло, что на той неделе он оказался на борту «Боинга»? Разве его не следовало укрыть понадежнее в «Пограничном городе»?

Раздражение в ее взгляде возросло.

— Там он и находился: все четыре года мы старались получить от него нужные ответы. Пытались заставить его рассказать нам про это место.

Она едва заметно покачала головой и стиснула зубы.

— Должна признаться, это чертовски сложно. Просто выводит из себя. Вы не можете заставить его помочь вам, если он сам не считает, что вам это по-настоящему нужно. Кроме того, на попытку есть всего несколько секунд, после чего цвет меняется, и теперь уже он пытается взять верх. Некоторые предлагали позволить кому-нибудь заняться им вплотную, попытаться адаптироваться, как это сделал Пилгрим. Думаю, вы можете себе представить, как проходило голосование по этому предложению.

Трэвис изобразил улыбку.

Где-то внизу зазвенела разбитая об асфальт бутылка. Это могло случиться и рядом с соседним домом, и в соседнем квартале. В таком тумане не разберешь. Послышался мужской смех: наполнявшие туман голоса рикошетом отдавались от стен.

— В «Пограничном городе» мы нашли старую тетрадь с рукописными пометками Пилгрима, — продолжила Пэйдж. — Перед тем как бежать, в 1995 году, он, разумеется, уничтожил все компьютерные файлы, касавшиеся его работы с «Шепотом». Но эти заметки от руки он делал гораздо раньше и, видимо, потерял их след. В 1998 году один служитель обнаружил тетрадь в стопке архивных материалов. Большая часть ее содержимого оказалась совершенно бесполезной. Описания безрезультатных лабораторных испытаний, от которых было решено отказаться, ну и все в таком роде. Но нашлось там и нечто интересное — упоминание об устройстве, которое должны были опробовать в Японии. Тогда, в девяностых, речь шла только о замысле, на воплощение которого в жизнь требовалось десять, а то и пятнадцать лет. Большой адронный ускоритель. Обратите внимание: ускорители элементарных частиц как раз и являлись областью научных интересов Аарона Пилгрима. По этой части он считался ни больше ни меньше одним из величайших специалистов на Земле. Ну так вот, в тетрадке было страниц пять математических выкладок, все от руки, и сделанный на их основании, обведенный красными чернилами вывод: когда строительство БАУ в Японии будет завершено, стоило бы поместить туда «Шепот» и обстрелять разогнанными частицами. По мысли Пилгрима, этот поток мог воздействовать на объект как включающий/выключающий ключ… Причем речь шла о разрушительной функции, а не об интеллектуальной. Иными словами, открывалась возможность избавиться от всего плохого и сохранить все хорошее.

На лице ее отразилось такое огорчение, что на нее больно было смотреть.

— В прошлом месяце БАУ был введен в строй, — продолжила она. — Мы просто не могли не попробовать, ведь удача сулила нам практически всеведение. Умение исцелять все существующие болезни. Возможность узнать, как пользоваться теми объектами из Бреши, о назначении которых мы не имели даже догадок. Ну а главное, знание того, как можно нейтрализовать это здание, уничтожить оружие до того, как Пилгрим сумеет найти возможность пустить его в ход. Мы должны были попытать счастья и имели все основания стремиться сделать это как можно скорее. Четыреста тысяч человек находились в пределах радиуса поражения ядерного устройства, при этом привести его в действие мог случайный разряд молнии, обесточивший здание, или грузовик, врезавшийся в цокольный этаж, что могло изменить нагрузку на детекторы. И как мы могли застраховаться от последствий: предложить жителям Цюриха массовую эвакуацию?

Пэйдж так переживала, что ее глаза увлажнились.

— Только все оказалось напрасно. Мы испытали «Шепот» в БАУ, как он и предлагал. Безрезультатно.

— Полагаю, после того, как ему пришлось оставить вам «Шепот» и бежать, он мог предвидеть возможность, что вы наткнулись на его записи, а значит, будете транспортировать «Шепот» туда и обратно, — заметил Трэвис.

Она с горечью повела бровями.

— Думаю, да.

— Он ведь обвел это место красным, верно?

Пэйдж посмотрела на него внимательнее, ее глаза сузились.

— Верно. Ну и что?

— А еще какое-нибудь место в тетрадке было обведено таким же образом?

— Нет. К чему вы клоните? Думаете, он все это подстроил заранее? За столько времени? Обвел это место красным, чтобы мы заглотили наживку?

— Не знаю, — вздохнул Трэвис. И действительно, он не знал.

— Нет, это невозможно, — проговорила, поразмыслив, Пэйдж. — Эти записи были сделаны за полтора десятка лет до того, как он бежал из «Пограничного города». Невозможно строить планы на такой длительный срок. Ну, как он мог предвидеть, что будет вынужден оставить «Шепот» нам, с тем чтобы заранее разработать способ вернуть его себе?

— Не знаю, — повторил Трэвис.

Но что-то в сказанном ею все равно не сходилось. Он нутром чуял проблему, просто не мог пока ее вычленить и сформулировать.

Взгляд Пэйдж снова опустился к экрану мини-компьютера, к пяти высвечивавшимся на нем строчкам. Проследив за ним, Трэвис спросил:

— Можно взглянуть поближе?

Она передала ему компьютер.

ГРАВИТАЦИОННАЯ АБЕРРАЦИЯ, ВНУТРЕННЯЯ СВЯЗЬ.

ОПТИЧЕСКИЙ УНИФИКАЦИОННЫЙ ТЕНЗОР, ПАРАЛЛЕЛЬНЫЙ УНИФИКАЦИОННЫЙ ТЕНЗОР

ШИРОКИЙ ОСЕВОЙ НУЛЕВОЙ ДРАЙВЕР, ОБРАБАТЫВАЕМЫЕ ВПАДАЮЩИЕ ГАРМОНИЧЕСКИЕ ПРИТОКИ.

СИСТЕМА РЫЧАЖНОГО ДЕЙСТВИЯ, МЕРТВЫЙ ЭФИР, ВЫХОД УСТРОЙСТВА ДЛЯ ПЕРЕДАЧИ ПОД ПРЯМЫМ УГЛОМ.

ВЫХОД СВОБОДНЫХ ЭЛЕМЕНТОВ, ПОТОК, НАПРАВЛЯЕМЫЙ НА ИЗЛУЧАТЕЛЬ С УСТАНОВЛЕННЫМ ОСЕВЫМ СОПРОТИВЛЕНИЕМ.

Все эти слова для него ничего не значили. И для нее тоже. И похоже, ни для кого другого. Однако при всем этом она вбила их в свой компьютер и наверняка переслала в «Пограничный город», где с ними уже ознакомились лучшие из живущих специалистов. Уже минут пятнадцать как ознакомились, но, судя по тому, что ее телефон молчит, ничего из текста не извлекли.

— Наверное, не с моей квалификацией выступать с подобными заявлениями, — сказал Трэвис, — но только сдается мне, писульки эти — сущая ерунда. Неважно, какой этот ваш Пилгрим смышленый малый: если бы он писал послания для себя, то выражался бы яснее. Если в этих фразах и содержится какой-то смысл, то не буквальный. Тут что-то другое.

— Согласна, — промолвила Пэйдж. — Только вот что?

Трэвис лишь пожал плечами, глядя на экран с выражением, очень похожим на то, которое несколько мгновений назад было у нее.

И тут все огни Цюриха погасли.

 

Глава

24

Спустя несколько секунд Пэйдж уже говорила по телефону, спрашивая у кого-то, что случилось. Через вставленное в ухо коммуникационное устройство Трэвис слышал, как переговаривались снайперы на нижних этажах, информируя друг друга об обстановке. Пока все было в порядке.

Он облокотился о подоконник. Сети в непосредственной близости от Театерштрассе, 7 отключились первыми, а уже потом началось последовательное отключение других кварталов. Последними погрузились во тьму дома, гнездившиеся по обе стороны города на горных склонах, после чего внизу остались светящимися лишь фары машин, двигавшихся потоком по Е-41, да редких одиночных автомобилей, попадавшихся на темных улицах. Глаза Трэвиса приспособились к темноте почти мигом, и туман снова стал различимым: только подсвечивался он теперь не снизу, уличными огнями, а сверху, серпом луны. Затягивавший город туман мерцал в серебристо-голубом лунном свете, составляя контраст с выступавшими над его поверхностью черными монолитами дремлющих в ночи зданий.

Пэйдж разговаривала с кем-то из «Пограничного города», поддерживавшим связь с тремя берлинскими подразделениями, контролировавшими подступы к Цюриху. Никто из них ни о каких враждебных действиях не докладывал. Закончив разговор, она повернулась к Трэвису. Сейчас их обоих освещал лишь экран ее компьютера, остававшегося у Трэвиса, да светодиоды, мерцавшие среди спутанных проводов словно глаза затаившихся в зарослях зверей. Электроснабжение Театерштрассе, 7 благодаря на редкость совершенной системе аварийного питания не прерывалось даже на долю мгновения.

— Что бы ни случилось, этого следует ждать прямо сейчас, в любой момент, — произнесла Пэйдж, пытаясь заставить свой голос звучать спокойно. Без особого успеха.

Снаружи в окнах немногих домов, где в такой час пробудились люди, зажигались огни. Свечи или фонари.

— Вы вовсе не обязаны здесь оставаться, знаете? — добавила она. — То, о чем вас просили, вы сделали, никаких иных обязательств у вас нет. Если хотите покинуть здание — это ваше право.

Трэвис посмотрел на нее — и снова перевел взгляд на город.

— Знаю, — произнес он, да тем и ограничился, не выказав намерения воспользоваться ее предложением. И, если это ему не показалось, краешком глаза приметил промелькнувшую на ее лице улыбку. Она облокотилась о подоконник с ним рядом.

— Когда положение станет действительно безнадежным, — сказала Пэйдж, — останется лишь одно, что мы сможем сделать, а он, пожалуй, не сможет предугадать. И даже если «Шепот» предупредит его за несколько минут, он уже не успеет ничего сделать, чтобы остановить нас.

Тон ее голоса и смертельная решимость в глазах сказали Трэвису, что имеется в виду.

— Мы можем взорвать бомбу, — сказал он.

— Мы можем взорвать бомбу.

— Не думаю, чтобы местные жители это одобрили.

— Они этого даже не заметят: тысячная доля секунды, и все кончится. Спасение мира того стоит.

— А что, долгосрочные планы Пилгрима так ужасны?

Пэйдж издала горестный смешок, пробормотала:

— Да уж не сомневайтесь, так оно и есть.

Трэвис задумался. Он готов был согласиться с ней в том, что они, похоже, по уши в дерьме, но, как ему казалось, концы с концами тут не сходились. Разве, атаковав сейчас здание, Пилгрим не поставит под угрозу все, что он вложил в него, плоды своих многолетних трудов? Ясно ведь, что при попытке захвата здания, у окон которого дежурят сорок два снайпера, неизбежны весьма активные действия насильственного характера, в ходе которых вероятность срабатывания одного из множества детекторов давления и, как следствие, ядерного взрыва становится весьма высокой.

Но, с другой стороны, «Шепот» должен был это понимать, а стало быть, подсказать способ избежать такой развязки. Любой способ. Например, распылить поблизости от здания пару канистр боевого нервно-паралитического газа, чтобы все его защитники благополучно отправились на тот свет, не потревожив микрочипов. Это первое, что пришло на ум; в действительности же наверняка существуют тысяча, если не больше хитроумных способов решения проблемы. И «Шепот» знает их все.

Снаружи раздался крик. Мужской голос. Трэвис увидел, как Пэйдж вздрогнула. Зазвучал пьяный смех, кто-то призывал кричавшего заткнуться. Тот не унимался, громогласно вопрошая, кто и на кой черт вырубил на улице этот долбаный свет.

— Это долго не продлится, — промолвила Пэйдж.

Однако она ошиблась. Прошло более получаса; ничего не происходило. По городу промчалось несколько машин «Скорой помощи»: сирены были приглушены, но мигалки вспыхивали, озаряя туман. Трэвис невольно подумал о больных людях, у которых дома внезапно отказали медицинские приборы. Где-то на востоке, за углом, вне прямой видимости из окна, находился яркий источник света. Надо полагать, здание располагало автономным генератором. Возможно, это была больница: машины «Скорой помощи» появлялись с той стороны и исчезали в том направлении.

Пэйдж снова и снова связывалась по телефону с «Пограничным городом», берлинскими подразделениями на подступах к Цюриху, самолетом «Авакс», кружившим над городом. К четырем утра ничего не изменилось. Снайперы со своих постов продолжали регулярно, с короткими интервалами докладывать о ситуации. Приборы инфракрасного видения позволяли им различать человеческие очертания в самом густом тумане, так что ни один пешеход, появившийся в радиусе двух кварталов, не мог ускользнуть от их внимания. Признаков тревоги не наблюдалось.

— Не понимаю, — пробормотала Пэйдж. — Чего Пилгрим ждет?

Вновь возникло ощущение того, что сзади натягивают рогатку. И с каждой секундой оно становилось все сильнее.

По большей части они смотрели в окно, но время от времени то он, то она, то вместе машинально скользили взглядом по строчкам на экране. Кстати, аналитики в «Пограничном городе» пришли к согласованному решению, совпадавшему с мнением Трэвиса: если воспринимать надписи буквально, они бессмысленны.

После того как молчание затянулось больше чем на минуту, Трэвис сказал:

— Должны же у вас быть хоть какие-то догадки.

Пэйдж посмотрела на него в бледном свечении экрана и со слабой улыбкой ответила:

— Честное слово, у меня их нет.

— Прошу прощения, я имел в виду догадки не насчет надписей, — поправился он. — Насчет оружия. За четыре года «Тангенс» должен был разработать по этому вопросу теорию, а то и не одну. Пусть не на основе осмотра и изучения всех этих проводов, но на основе того, что именно мог бы предпринять Пилгрим, чтобы разделаться с «Тангенсом». Речь ведь идет о том, чтобы справиться с защитой «Пограничного города», верно? Причем сделать это он собирался отсюда, с расстояния в пять-шесть тысяч миль.

— Есть у нас кое-какие догадки, — признала Пэйдж. — Все они базируются на той идее, что это здание представляет собой нечто вроде гигантского излучателя или передающей антенны, возможно направленной, способной поразить «Пограничный город» даже с такого расстояния. Ну а уж способы поражения могут быть самыми разными. Возможно, это излучение убивает живых существ, не повреждая материальные объекты, вроде нейтронной бомбы. А может, провоцирует в определенных материалах реакции, способные на какое-то время вывести защитные системы «Пограничного города» из строя. Это, так сказать, лишь один набор возможностей.

— А каков другой набор? — поинтересовался Трэвис.

— Да там речь не о наборе, а только об одной возможности.

— В чем она заключается?

— Да в том, что его оружие предназначается вовсе не для захвата «Пограничного города». Мы исходили из того, что его цель такова, потому что это логично. Контроль над «Пограничным городом» открывает для него величайшие возможности, а отсутствие такого контроля является препятствием на пути к осуществлению его планов. Плюс там находится сама Брешь. Разумеется, он должен стремиться к установлению контроля. Это подсказывает логика.

Другое дело, что, возможно, им движет вовсе не логика. Возможно, оружие должно ввергнуть весь мир в некую катастрофу. Например, уничтожить девяносто процентов населения планеты. С тем, чтобы ему было легче управлять оставшимися десятью.

— Мне почему-то кажется, что вы склоняетесь к версии номер два, — заметил Трэвис.

— Для этого есть основания, — заметила Пэйдж, вглядываясь в саван тумана.

Он молчал, дожидаясь продолжения.

— Нам известно, что Пилгрим приобрел эту недвижимость в 1995 году, всего через несколько месяцев после того, как покинул «Пограничный город». С того времени в Цюрихе начали твориться странности, продолжающиеся и поныне. Утроилось количество самоубийств. Число арестов в связи с домашним насилием возросло в четыре раза. Частота заболеваний некоторыми редкими формами рака увеличилась в пять-семь раз. Разумеется, мы обо всем этом узнали только в ретроспективе, после того, как четыре года назад обнаружили это место. Причем все это выглядит еще более впечатляюще, если наложить статистические данные на карту и посмотреть на частоту их распределения относительно этого здания. Разумеется, непосвященному такое наложение ничего не даст, мало ли почему в одних местах те или иные события происходит чаще, а в других реже… Но когда знаешь, от чего плясать, становится очевидным, что Театерштрассе, 7 уже что-то делает. Возможно, осуществляет облегченную, пилотную версию того, что должно произойти во всем мире, если Пилгрим вернется сюда и произведет запуск.

На миг Трэвис встретился с ней взглядом, потом отвел глаза и снова уставился во тьму. Еще одна «Скорая помощь» беззвучно промчалась сквозь туман по той стороне реки.

— Хватит ли у вас сил заставить себя взорвать бомбу, если до того дойдет? — напрямую спросил он.

Пэйдж ответила не сразу, но когда все же заговорила, в ее голосе не было ни малейшего сомнения:

— Да.

— В таком случае у меня есть идея.

 

Глава

25

— Выкладывайте, — потребовала она.

— Сначала мне нужно кое-что выяснить, — произнес Трэвис, обводя взглядом путаницу проводов позади них, заполнявшую практически все помещение, не считая узкого прохода к окну. — Все это электрическое снаряжение, оно ведь на виду, доступно: надо думать, специалисты «Тангенса» изучили тут каждый дюйм, верно?

— Каждое соединение, каждую клемму и каждый переключатель. Все.

— Есть неподключенные провода?

Судя по взгляду, Пэйдж его не поняла.

— Я что имею в виду: есть на каком-нибудь из этих этажей местечко, где работа выглядит незавершенной? Провода болтаются, инструменты валяются на полу, ну, в этом роде… не успели доделать, все побросали и дали деру?

Пэйдж покачала головой.

Трэвис пораскинул мозгами еще секунду, а потом сказал:

— Когда «Тангенс» нагрянул сюда в 2005 году, до активации всего этого оставалось три часа?

Она кивнула.

— Ему не хватило именно этих трех часов, чтобы закончить все свои приготовления, так?

— Ну… так всегда считалось, да.

— При этом нигде в доступных нам помещениях недоделок не обнаруживается, а все пять стальных ящиков заварены. Что бы в них ни было, с ними работа была завершена. Отсюда вывод: если ему оставалось еще на три часа работы, эта работа должна была производиться наверху, за дверями девятого этажа.

Пэйдж снова закивала. Разумеется, до этой версии «Тангенс» додумался еще давным-давно. Что и ему было понятно.

— Когда вы ворвались в здание, где был найден «Шепот»?

— На седьмом этаже, в защитном контейнере.

Трэвис снова задумался, мысленно сводя все услышанное воедино и пытаясь рассмотреть эти факты и события с позиции Пилгрима в тот день, когда ему пришлось уносить отсюда ноги. Когда-то, почти два десятилетия назад, ставить себя на чужое место и влезать в чужую голову было для него так же привычно, как натягивать знакомую бейсбольную перчатку. В этом он был хорош вне зависимости от мотивации.

— Прекрасно, сейчас у нас 17 мая 2005 года, — промолвил он. — Пилгриму осталось три часа до приведения своего оружия в полную готовность. Этим он и занимается. Ему известно, что «Тангенс» идет по следу и уже близко, поскольку в последние недели вы захватили нескольких его людей. Но о том, что вы вот-вот нагрянете, он не знает, иначе во избежание излишнего риска смылся бы отсюда пораньше. Но если так, получается, что он в это время не пользовался «Шепотом», потому что в противном случае объект бы предупредил его. И в общем-то можно представить себе, почему это могло быть так. Я хочу сказать: он вложил в это место десять лет упорного труда, работа уже близится к полному завершению, и он, возможно, полагает, будто и без «Шепота» прекрасно знает, что ему осталось сделать.

— Так… — протянула Пэйдж.

— Итак, он там, наверху, работает на девятом этаже. «Шепот» находится в сейфе на седьмом. Если он за две минуты получает известие о том, что люди из «Тангенса» уже на улице возле дома, каковы его действия?

— Видимо, он закрывает двери девятого этажа, засовывает детекторные прокладки во все щели и покидает здание.

— Итак, на это у него времени хватает, — отметил Трэвис. — Однако по пути вниз он не задерживается всего на несколько секунд на седьмом этаже, чтобы прихватить с собой «Шепот». Предмет, значащий для него больше, чем собственные органы чувств. Не странно ли?

— Да, конечно, мы тоже обратили внимание на эту нестыковку, — ответила Пэйдж. — Поэтому мы не думаем, что в момент получения предупреждения Пилгрим находился на девятом этаже. Скорее всего, он был на первом, куда мог спуститься по множеству различных причин. Там находится кухня, а также единственный работающий санузел.

— Если так, поверить во все случившееся еще труднее, — промолвил Трэвис.

Впервые за все время разговора во взгляде Пэйдж появилась растерянность. Она промолчала, ожидая от него продолжения.

— Он внизу, на первом этаже. Ему звонят. Черт возьми, «Тангенс» уже совсем рядом. Он рискует нарваться на противника, даже если выскочит из дверей прямо сейчас. У него просто нет времени на то, чтобы сбегать на седьмой этаж за «Шепотом». И он принимает самое трудное для себя решение: оставляет «Шепот» и бежит.

— Правильно.

— Но как в таком случае вышло, что двери девятого этажа закрыты и блокированы датчиками давления?

Пэйдж пожала плечами:

— Он мог сделать это перед тем, как спустился вниз. Не исключено, что это являлось стандартной процедурой: все закрывать и опечатывать при каждом перерыве в работе, открывать и распечатывать при ее возобновлении. Уж ему-то было известно, как отключить датчики давления, когда нужно вернуться. Уверена, мы сами могли бы это выяснить, пусть и не с первой попытки. Проблема лишь в том, что ошибиться с первого раза означало бы обратить город в пар.

— Нет, это объяснение не годится, — возражает Трэвис. — Вы вот о чем подумайте: получается, Пилгрим проделывает все это с дверями ради того, чтобы на минутку спуститься вниз? Позади десять лет работы. Работы, в результате которой он должен заполучить весь мир или что там ему нужно. И поработать-то осталось всего три часа. Наверняка последние несколько дней он ничем, кроме этой работы, и не занимался. Скорее всего, даже не спал. Готов поспорить, на кухне внизу все чашки были со следами кофе. И не только кофе.

Судя по виду, эта догадка произвела на нее впечатление.

— Амфетамины, да? — спросил он. — Не метамфетамин. Наверное, что-то, отпускающееся по рецепту.

Пэйдж кивнула.

— Декседрин. Хорошая догадка.

— Я бы не сказал. Ничего особенного. Я три года занимался преступной деятельностью, не так долго, как многие, но все равно достаточно долго. Достаточно, чтобы почувствовать, как все это давит, непрерывно повторяясь снова и снова. И это касается их всех.

— Всех — это кого?

— Людей, занятых вовсе не тем, чем положено, и знающих, что, если их за этим накроют, им мало не покажется. Людей, находящихся не в том положении, чтобы валять дурака. И уж если они, как Пилгрим, вплотную приблизились к тому моменту, ради которого так долго все это терпели, сомнительно, чтобы кому-то из них вдруг приспичило сгонять на пять минут вниз, чтобы сделать сэндвич. Да он с его возможностями просто послал бы кого-нибудь вниз за провизией, чтобы не отрываться лишний раз от работы. Что такого могло понадобиться ему внизу, чтобы ради этого пришлось закрывать дверь, раскладывать и подключать детекторы, с тем чтобы в ближайшее время проделать обратную процедуру? И это за три часа до полного завершения работы?

По глазам Пэйдж он понял, что с этой позиции ни она, ни кто-либо из «Тангенса» события того дня не рассматривали. Возможно, просто потому, что никто из них даже не пытался поставить себя на место Пилгрима. Они, в отличие от Трэвиса, никогда не оказывались в столь критическом, отчаянном положении.

— Но подложки в дверях установлены были, это факт, — промолвила Пэйдж. — Объясните, к чему вы клоните.

— Да к тому, что в таких обстоятельствах он не стал бы тратить попусту ни минуты, а стало быть, если и отрывался от дела, то ненадолго, с тем чтобы иметь возможность как можно скорее к нему вернуться. Иными словами, все эти «детекторы» на девятом этаже — фальшивка. Вы можете открыть эти двери и войти туда хоть сейчас.

Некоторое время она молчала. Просто смотрела на него. А потом сказала:

— Провода, подведенные к подложкам, под током. Мы проверяли.

— Конечно, — хмыкнул Трэвис. — Все и должно было выглядеть реальным. Так, чтобы никто в этом не усомнился. И чтобы не было никакой возможности узнать, так ли это на самом деле.

Снова последовало молчание. Пэйдж задумалась. Он смотрел на нее, сознавая, что его идея вряд ли способна вызывать восторг. Просто ему казалось, что это все же малость получше прочих предлагаемых вариантов действий. Всяко лучше, чем сидеть и ждать неизвестно чего.

Похоже, Пэйдж пришла к тому же выводу. Она достала телефон, набрала номер и связалась, судя по обращению, с тем же человеком в «Пограничном городе», с которым говорила раньше. Довела до него идею. Как эта идея была воспринята, Трэвис, не слышавший реакции собеседника Пэйдж, сказать не мог. Спустя момент она произнесла: «Да, свяжитесь со всеми». И стала ждать, хмуря брови. Потом разговор возобновился: что прозвучало в трубке, Трэвис не слышал, но она испустила резкий вздох, опустила на дюйм телефон и встретилась в темноте с ним взглядом.

— Ни одно из четырех наших отделений в городе не отвечает.

 

Глава

26

По прошествии шестидесяти секунд они уже стояли у двойных дверей на площадке девятого этажа. Позади них возвышалась боеголовка. Нанесенная на нее краска сверкала точно холодная улыбка. В наушниках Трэвис слышал переговоры снайперов: донесения оставались прежними, но в голосах слышалось напряжение, какого раньше не замечалось. Они были в курсе задуманного.

— Предоставить эту честь вам? — спросила Пэйдж и указала на орнаментированные дверные ручки.

Трэвис кивнул. Почему бы и нет? Он взялся за левую ручку, но помедлил и, выдавив смешок, сказал:

— Знаете, а ведь ему не было никакой надобности подкладывать фальшивки под обе двери.

В полумраке ему удалось разглядеть ее улыбку. Вот уж точно «юмор висельника».

— Если это сработает, — сказал он, — мы очень скоро выясним, правы ли вы относительно второй защитной системы.

Судя по тому, как Пэйдж держала винтовку, об этом ей можно было и не напоминать.

— Если это сработает и туда действительно окажется так легко проникнуть, — заметила она, — я без понятия, где она может находиться.

Он снова взялся за ручку, но опять задержался. В другой руке Трэвис продолжал держать работающий мини-компьютер с высвечивавшимися в темноте пятью строчками. Что-то в них было, понять бы что. Вот и тогда, выбравшись из «Блэк хоука», он смотрел на колесо, но следов возле него не заметил, во всяком случае в сознании они не отложились. Ведь было же у этих слов какое-то значение, наверняка было. Но не прямое, не поверхностное. Подспудное.

— Что? — спросила Пэйдж.

Несколько секунд Трэвис медлил с ответом: боялся, что стоит заговорить, и формировавшаяся в сознании догадка так и не созреет. Но наконец все встало на свои места. С такой очевидностью, что трудно было понять, как он не додумался раньше.

— Взгляните на первые буквы слов, — сказал Трэвис. — По порядку.

Он наклонил экран так, чтобы ей было лучше видно, и меньше чем через секунду услышал ее резкий вздох.

Первая строчка: Сигнатура, Инерция, Гравитация, Нейтронная, Аберрация, Линз.

СИГНАЛ.

Следующие четыре строчки тоже соответственно складывались в слова: усиление, ввод, передача, нарастание.

— Усилитель! — произнесла Пэйдж. — Все эти слова имеют отношение к усилителю сигнала.

Они переглянулись в свете экрана: последний вопрос был столь очевиден, что никто не стал его озвучивать. Молчание затягивалось. По ее глазам Трэвис видел, что ответ так же далек от нее, как и от него.

О каком, черт возьми, усилителе речь? Что тут, на хрен, усиливать?

В это время в наушнике зазвучал доклад одного из находившихся ниже снайперов:

— В южном направлении по Фалькенштрассе на большой скорости несется автомобиль. Могу его снять.

Пэйдж оторвала взгляд от Трэвиса и посмотрела в никуда, обдумывая ситуацию.

— Открыть огонь? — спросил снайпер.

Глаза Пэйдж сузились, и еще через полсекунды последовал ответ:

— Нет. Но быть наготове.

Трэвис услышал в наушнике тяжелый вздох, затем снизу, через открытое окно восьмого этажа и лестничный пролет, до их слуха донесся звук работавшего мотора. Машина быстро приближалась.

— В тех зданиях… — констатировал снайпер. — В двух…

Судя по тону, он ждал, когда Пэйдж пересмотрит приказ. Она закрыла глаза.

Рев мотора послышался в непосредственной близости, а уже в следующее мгновение тональность звука изменилась. Он пошел на убыль и стал удаляться. Автомобиль проследовал мимо здания.

— Машина движется на юг, — доложил другой снайпер. Вижу сзади двойные двери. Это «Скорая» с отключенным световым сигналом.

Пэйдж медленно выдохнула и снова встретилась взглядом с Трэвисом.

— Хватит с нас ложных тревог, — сказала она и взглянула в последний раз на светившийся экран. Всего один раз. Потом выключила компьютер и сосредоточилась на дверях перед ними.

Трэвис понял. Что бы там и чем ни усиливалось, стоя на площадке им это не выяснить. Так или иначе, они должны пройти за двери и разобраться с тем, что находится по ту сторону. Узнать, о каком оружии речь, и уничтожить его, даже если для этого потребуется вернуться на площадку и пнуть готовую чутко отреагировать на любое механическое действо боеголовку, словно это автомат по продаже кока-колы, проглотивший их последний доллар. Что бы им ни предстояло сделать, время, отведенное на это, стремительно утекало: ведь если «Шепот» у Пилгрима, тот наверняка уже в курсе их намерения открыть дверь.

Трэвис взялся за ручку и бросил последний взгляд на боеголовку.

— Нет желания попробовать разрядить ее? — спросил он.

Пэйдж взглянула на него.

— Нельзя сказать, чтобы это было совсем уж невозможно. Ядерные боеголовки — это ведь не обычная взрывчатка. Это сложное, целостное устройство. Если разъединить его, нарушить эту целостность, не приведя устройство в действие, дело сделано.

— Разъединить? — повторил Трэвис. Слово прозвучало так, словно послужило заменой для другого, покрепче.

Заметив его выражение, Трэвис улыбнулась.

— Например, запихнуть туда гранату и выдернуть чеку.

— И насколько велика вероятность, что это сработает?

— Меньше даже, чем у того, что собираетесь сделать вы.

Он улыбнулся в ответ, повернулся к двери и сжал ручку…

— Погодите! — окликнула его Пэйдж.

Он встретился с ней глазами и обнаружил, что она смотрит на него со странным выражением.

— Я вас толком так и не поблагодарила, — начала Пэйдж. — Раньше, еще до того, как мы отправились в «Пограничный город». Сказала, конечно, какие-то слова, но мне хотелось сказать больше. Мне хотелось… — Она снова умолкла, чем-то раздраженная, но потом продолжила: — Мне действительно стоило бы сказать больше. Но что именно, сама не знаю. Прошу прощения, если все это звучит бессмыслицей. Спасибо…

Трэвис поискал ее глаза, но она опустила взгляд, глядя теперь куда угодно, только не на него.

— На здоровье, — промолвил он совсем тихо, так, что на миг сам усомнился, а услышит ли она его.

Пэйдж подняла глаза, и в них было что-то такое, чего раньше не наблюдалось. Какая-то беззащитность. Последний раз так на него смотрела Эмили Прайс.

Ну что ж, если это и конец, то не такой уж и плохой.

Удерживая взгляд Пэйдж, он повернул ручку и сильно толкнул дверь. Ничего не произошло.

В темноте за дверью тоже вились и путались провода и схемы, хотя далеко не в таком количестве, как на нижних этажах. То, что их не так уж много, было хорошо видно, потому что они четко обрисовывались на фоне оранжевого свечения. Где-то впереди как будто тлели угольки, неярко и равномерно.

Из помещения начал распространяться звук, жужжание, очень низкое, чуть ли не за порогом слышимости. Трэвис скорее ощущал его, чем воспринимал на слух.

Спрятав в карман компьютер, он снял с плеча винтовку и шагнул вперед. Пэйдж ступила за ним следом. В темноте было почти ничего не видно, а оранжевое свечение помогало мало. Трэвис направился туда, откуда оно вроде бы исходило, хотя различить источник не мог. Когда глаза несколько приспособились к мраку, Трэвис увидел вокруг себя огромное пространство. Весь девятый этаж за пределами площадки представлял собой одно помещение без каких-либо внутренних стен и перегородок.

Жужжание исходило откуда-то спереди, с того же направления, что и свет.

В двадцати футах от дверей Трэвис увидел что-то на полу: сначала показалось, что это разбросанные, спутанные провода, но по приближении выяснилось, что проволока тут ни при чем. По полу, вырезанные прямо на половицах, вились письмена, выполненные теми же буквами, что и предыдущие пять текстов. Только тут читалась куда более внятная фраза, гласившая, что, когда это помещение открыто, теги установлены.

Трэвис перевел написанное вслух для Пэйдж. Та напряглась.

— Теги, — промолвила она. — Метки. «Арес».

Трэвис вспомнил видео, которое она ему показывала. Оранжевый куб, метивший человека в клетке, превращавший его в мишень, направляя на него ярость всех окружавших.

Он посмотрел на оранжевый свет впереди: хотя источник до сих пор не был виден, сомнений в том, что это такое, не оставалось.

— Он пометил нас, когда мы открыли дверь, — сказал Трэвис. — А я-то думал, для этого надо находиться от него в паре футов.

Понимание пришло к нему прежде, чем он закончил эту фразу. Пришло оно, как заметил Трэвис, и к Пэйдж.

— Усилитель, — проговорила она. — Сигнал усиливается, дистанция увеличивается.

Трэвис воззрился на источник света и понял, что до него по меньшей мере футов пятьдесят.

— Если он смог пометить нас с такого расстояния, — сказал он, — то с какого сможет побудить людей броситься на нас?

Трэвис увидел, как осознание страшной действительности отразилось на лице Пэйдж и все ее тело содрогнулось, словно призрак пробежался пальцами по ее спине. Они находились на верхнем этаже здания, полного прекрасно вооруженных и обученных убивать людей. Если воздействие распространится хотя бы на тех, кто находится на ближайшем этаже…

— Господи! — прошептала она, после чего поправила прикрепленный у уголка рта микрофон, набрала воздуху и отчетливо произнесла: — Всем командам немедленно покинуть здание. Быстро!

Но, уже произнося эту фразу, она понимала, что слишком поздно. В темноте вокруг них в маниакальном ритме вспыхивали светодиодные индикаторы печатных плат. Ловушка сработала. Там, откуда исходило оранжевое свечение, произошла яркая вспышка, такая же, как и на видео. Только ярче. Настолько ярче, что озарила все помещение, словно настал день. Пространство размером с баскетбольную площадку, практически пустое, лишь увешанное здесь и там паутинами проводов.

Схватив Пэйдж за руку, Трэвис развернул ее по направлению к двойным дверям, за которыми находилась площадка, и рванул туда, таща ее за собой, пока она не поймала темп и не побежала сама.

— Мы куда? — спросила на бегу Пэйдж.

— Окно восьмого этажа выходит на реку. Плавать, надеюсь, умеете.

— Вы сумасшедший?

— Какая проблема — такое и решение.

Они проскочили в дверной проем, обогнули ядерный заряд и, перепрыгивая через две ступеньки за раз, понеслись, замедлив бег лишь среди переплетения проводов на полпролета ниже.

Лестничная клетка уже заполнялась топотом бегущих ног. Бегущих вверх или вниз? Разбираться не было времени.

Трэвис домчался до восьмого этажа, опережая Пэйдж всего на одну ступеньку. Тоннель, проложенный среди переплетения проводов, расходился в пяти направлениях. Он не знал, куда надо поворачивать, чтобы выйти к окну над рекой, а она знала. Теперь они поменялись местами, и Трэвис, сгибаясь в низком проходе, следовал за Пэйдж. С лестницы продолжал доноситься топот, но направления по-прежнему было не определить.

Они углубились в тоннель футов на тридцать, когда в наушниках зазвучал голос:

— Это Хаслетт. Только что добрался до главного выхода. Мне кажется, лучше вернуть людей на позиции.

Пэйдж замерла, и Трэвис от неожиданности чуть не налетел на нее. Топот с лестницы больше не доносился.

Совладав с собой, Пэйдж заговорила:

— Всем доложить обстановку. Ощущаете ли какое-либо воздействие?

Бойцы один за другим спокойно отчитались о выполнении приказа, и, хотя система коммуникации отсекла Трэвиса от большинства рапортов, услышанное позволяло понять, что у них все в порядке.

Пэйдж повернулась в тоннеле лицом к нему. Выглядела она так же, как чувствовал себя он: совершенно сбитой с толку.

— Может быть, он воздействует на меньшем расстоянии? — предположила она вслух.

— Нет, — прозвучал в наушниках голос Хаслетта. — Я думаю, наоборот, на гораздо большем. Думаю, мишенями стали мы все — так же, как и вы.

— О чем это вы? — спросила Пэйдж.

— Выгляните в окно, — ответил Хаслетт. — Всем расчетам занять прежние позиции, быстро! Прошу прощения, мисс Кэмпбелл, но я вынужден отменить ваш приказ.

Лестничная клетка снова наполнилась топотом: теперь люди явно бежали вверх.

Встретившись на миг взглядом с Трэвисом, Пэйдж повернулась и стремглав преодолела последние сорок футов до угла, где из одного окна можно было посмотреть за реку, а из другого на город. Трэвис, едва остановившись у нее за спиной, уже увидел, что происходит. Пэйдж молчала. У нее просто не было слов.

Фонари и свечи больше не освещали окна домов, потому что их обладатели, сколько мог видеть глаз, высыпали на улицы и, подсвечивая снизу туман, мчались по направлению к Театерштрассе, 7. Это происходило повсюду. Ехавшие по находившейся в двух милях Е-41 машины, судя по свету фар, тоже развернулись и на полной скорости устремились туда же.

 

Стих V

Октябрьская ночь 1992 года

Ни мистер, ни миссис Чейз больше не напрягаются, пытаясь освободиться из пут. Похоже, они смирились с тем, что должно с ними случиться, и за это Трэвис ненавидит их еще больше. Он хочет, чтобы они были напуганы, как, нет сомнений, была вне себя от ужаса перед смертью Эмили.

Ставни окаймляются безумными синими и красными вспышками: под окнами стоят машины полиции. Но попыток проникнуть внутрь пока не предпринималось. За прошедшие десять минут они то и дело гундосили в мегафон. Трижды, по полминуты или около того, надрывался телефон, но Трэвис не обращал на это внимания.

И не разговаривал с родителями.

Все так просто: он хочет, чтобы они сидели и дожидались смерти.

Он хочет, чтобы они прочувствовали, каково было Эмили. Причем хочет, чтобы это продолжалось как можно дольше. А потом он убьет их. Последним, что они услышат, будет топот сапог полицейского спецназа по каменному полу в холле. Скорее всего, это будет последним, что услышит и сам Трэвис; вот и прекрасно. Ну а если уцелеет и проведет остаток жизни в тюрьме, тоже нормально, потому как он того заслуживает. В любом случае в ближайшие четверть часа все причастные к гибели Эмили в полной мере получат по заслугам. Правосудие свершится прямо в этой комнате.

Эмили, конечно, заслуживает большего. Она заслуживает того, чтобы быть живой, милой двадцатичетырехлетней девушкой, которую ждет счастливое исполнение простых человеческих желаний: дом, дети, пара кошек, мурлычущих в лучах солнца, развалившись в гостиной на ковре. Мщение способно послужить лишь жалкой, неполноценной заменой всему этому, однако поскольку больше Трэвис ничего для нее сделать не может, то сделает хотя бы это.

Внизу, в гостиной, поначалу истошные вопли Мэнни уже стихли до подвывания, а в последние несколько минут он начал хрипеть и булькать, захлебываясь, несомненно, кровью. Эти звуки не оставляют безучастной мать Трэвиса, заставляют дрогнуть ее бесстрастное лицо. Сейчас она думает о своей собственной смерти. Действительно, думает об этом.

Будь у него хоть малейшее желание поговорить с ними, он бы спросил, как они могли вообще ожидать какого-либо иного исхода. Они вылепили его таким, каким он и стал: глубоко испорченным человеком. Копом, реальная задача которого заключалась в том, чтобы предупреждать их о любых действиях полиции. Обладателем морального компаса, стрелки которого указывали, когда и куда ему заблагорассудится. Неужели они не понимали, что после содеянного ими их зверь может обратиться против них самих?

Конвульсивный, сдавленный кашель Мэнни становится громче: он из последних сил старается, используя оставшийся воздух, вытолкнуть заполнявшую дыхательное горло жидкость. Но оставшегося воздуха явно недостаточно, и спустя мгновение снизу уже не доносится ни звука. Миссис Чейз, уже не сдерживаясь, рыдает. Мистер Чейз смотрит на нее с отвращением, и Трэвис неожиданно осознает, что это такое, когда бобина кончилась и конец смотавшейся пленки болтается на штанге проектора. Ему удается сдержаться и не рассмеяться в голос над ними обоими.

Газовая граната выбивает окно, распахивает ставни и, пролетев по дуге, отскакивает рикошетом от буфета. Оранжево-белое облачко перцового газа начинает заполнять помещение, и тут мистер и миссис Чейз, понимая, что сейчас произойдет, пускаются в крик.

— Мы же твои родные, черт тебя побери! — орет миссис Чейз.

— Как и дитя, которое она носила, — отзывается Трэвис. Он видит, что это до них доходит, и решает, что, пожалуй, пусть мысль о загубленном младенце станет для них последней. Он поднимает пушку сорок четвертого калибра… и медлит, хотя еще секунду назад был полон решимости.

Проходит еще секунда. Комната уже наполовину наполнилась газом, и у Трэвиса начинает щипать глаза. Со следующим вздохом его легкие заполнит эта отрава, и в мире для него не останется ничего, кроме боли. Но в это время атакующие вышибают окно в соседней комнате и забираются в него. Если он не сделает это сейчас — прямо сейчас, — то этого не произойдет уже никогда.

Усилием воли Трэвис вызывает в сознании образ Эмили. Она стоит здесь, рядом с ним, достойная надлежащего воздаяния. Но это не укрепляет его решимости, а лишь позволяет понять, что мешает ему нажать на курок. Вовсе не жалость. Она. Мысль о том, что почувствовала бы она по отношению к нему, если бы и вправду находилась здесь и видела все, что он делает. Трэвис не верит в загробную жизнь. Эмили ушла, ушла навеки, но он все равно знает, что бы она об этом подумала. Ей было бы за него чертовски стыдно.

Он чувствует, как пистолет выскальзывает из его руки еще до того, как командир полицейского спецназа, появившись в дверном проеме, орет ему «ложись!», а спустя миг Трэвис уже на полу, в облаке газа, и задерживать дыхание у него больше нет сил.

 

Глава

27

— Этого просто не может быть! — произнесла Пэйдж.

Они уже слышали доносившиеся из тумана яростные крики людей, бежавших в первых рядах неудержимо катившейся к зданию толпы. Здания, непосредственно окружавшие дом 7 по Театерштрассе, принадлежали корпорациям и коммерческим структурам и в такой час, естественно, пустовали, поэтому враждебная толпа стекалась с большего расстояния. Но не слишком далекого, и она, судя по мерцанию фонарей в тумане, приближалась с каждым мгновением. Трэвис вспомнил, с каким остервенением люди на видео атаковали мужчину в клетке. В данном случае того же рода эффект был усилен в тысячи раз. Театерштрассе, 7 сегодня представлял собой гигантскую клетку, а все находившиеся в нем оказались объектами озлобления, охватившего по меньшей мере весь Цюрих.

Передние ряды нападающих, двигавшихся в просветах между домами с запада и пересекавших реку по двум ближайшим мостам с юга, уже находились примерно в пятидесяти секундах от цели.

У Пэйдж зазвонил телефон. Она ответила. Звонил кто-то с борта кружившего над городом «Авакса». Как разобрал Трэвис, ей докладывали, что внизу, в городе, происходит нечто странное.

— Мы заметили, — ответила в трубку Пэйдж.

В наушник Трэвис слышал, как снайперы, один за другим, докладывали о занятии огневых позиций у окон.

Осознание того, что вот-вот должно произойти, нахлынуло на Трэвиса как ядовитое облако. Он видел, что и с Пэйдж, следившей за стремительным приближением к зданию волны колышущихся огней, происходит то же самое. Передние ряды атакующих уже перехлестнули мост.

Последние снайперы доложили о готовности. Трэвис представил себе, как они отслеживают продвижение обезумевшей толпы, наведя винтовки в ожидании приказа.

— Нам следует просто их впустить, — произнес Трэвис.

— Но они убьют нас всех, — возразила Пэйдж.

— Да.

Он сам удивился тому, как мало страха прозвучало в его голосе. Так мало на самом деле, что его это устрашало. Может быть, из-за слишком большого масштаба происходящего? Так или иначе, место страха заняла логика.

— Убьют, конечно, но это ведь не их вина, — сказал он. — И то, что нам, не столь уж многим, придется погибнуть вместо сотен и сотен их, не столь уж тяжкий выбор.

На миг ему показалось, что в глазах Пэйдж промелькнуло согласие. Да и какой лучший выбор мог быть при данных обстоятельствах? Но потом взгляд ее изменился, и Трэвис тут же понял, в чем дело. Они не могут вот так просто взять и самоустраниться, даже путем самоубийства.

— Господи! — прошептала она.

И тут Трэвис мысленно увидел то, что произойдет в этом здании меньше чем через минуту, если они не откроют огонь и позволят толпе ворваться внутрь. Увидел, как по лестнице, словно нагнетаемый давлением поток, течет человеческая река. Обезумевшие люди рвутся вперед, толкаются, топчут упавших, пытаются прорваться сквозь путаницу заполняющих пространство проводов, и мчатся через расчищенные площадки, где стоят металлические ящики, не замечая тонких проводков, подведенных к подложкам-детекторам, скорее всего отнюдь не фальшивым.

— Если взорвется бомба, вся эта толпа все равно погибнет, — сказала Пэйдж. — Но погибнет и весь город.

В ее голосе Трэвис услышал подтверждение всех ее прежних опасений, касавшихся этого здания. Наконец прояснился вопрос о запасном заложнике, которого Пилгрим не боялся принести в жертву.

Но помимо этого она выглядела растерянной. Чертовски растерянной, и, несмотря на всю страшную напряженность момента, Трэвису показалось, что он понимает почему. Потому что в таком случае получалось, будто все только ради этого и затевалось. Здание со всей его начинкой исполняло роль второго заложника. Но где тогда, черт возьми, оружие, над созданием которого Пилгрим не покладая рук работал десятилетие?

Размышления Трэвиса прервал раздавшийся из толпы, отличавшийся от остальных возгласов, крик. Отчаянный, полный безумной злобы и такой высокий, звонкий, что издать его могла только совсем юная девочка. Скорее всего, моложе десяти лет.

Толпа находилась уже всего в двадцати секундах от здания.

— Черт, черт, черт… — бормотала Пэйдж.

Трэвис подумал о том, сколько же в этой толпе детей, но в следующий миг уже знал ответ. Очень скоро здесь предстояло оказаться всем детям Цюриха.

— Мисс Кэмпбелл? — прозвучал в коммуникаторе натянутый, как струна, голос одного из снайперов.

Вопрос был очевиден.

Так же, как и ответ.

Пэйдж тяжело сглотнула и, собрав всю волю в кулак, произнесла:

— Открывайте огонь.

Ночь разорвали винтовочные выстрелы.

Трэвис видел, как внизу, по фасаду, дюжина окон озарилась вырывавшимися из стволов вспышками. Снайперы вели огонь прицельно, так что туман пронизывали красные следы трассирующих пуль. И хотя, в отличие от самих снайперов с их противотуманной оптикой, он результатов их попаданий видеть не мог, они были для него вполне очевидны. Катившийся вперед поток мерцающих огней вдруг резко остановился и качнулся назад. Выстрелы выкашивали передние ряды атакующих, и до его слуха доносились крики боли, удивления и страха. Мужские, женские, детские.

Но приступ это не остановило. Даже особо не замедлило. Люди из задних рядов, спотыкаясь, топтали тела упавших, ставших на их пути всего лишь чем-то вроде «лежачего полицейского».

Между тем все новые и новые огоньки зажигались в окнах дальних домов: спавшие жители просыпались, поднятые то ли раздавшейся в ночи стрельбой, то ли зовом «Ареса». Огни светились у окон ровно столько времени, сколько требовалось обитателям квартир, чтобы взглянуть на Театерштрассе, 7 и понять, где находится то, что для них ненавистнее всего на свете. После этого они разворачивались, устремлялись вниз по лестницам и выбегали на улицы. В течение нескольких минут в движение должен был прийти весь город.

Внизу, в тумане, толпа надвигалась на здание, несмотря на интенсивный огонь. Трэвис видел в глазах Пэйдж слезы. Он знал, что решимости и силы духа ей не занимать, но сейчас и они мало помогали. Да и что тут могло помочь!

— Этого недостаточно, — промолвила она, и ее голос при произнесении этих двух слов дважды дрогнул. — Одиночными выстрелами их не удержать.

Пэйдж отвернулась от окна и быстро двинулась по тоннелю среди проводов по направлению к лестнице. Трэвис последовал за ней. На ходу Пэйдж завела руку себе за спину, расстегнула рюкзак, пошарила внутри и вытащила что-то похожее на фонарь с линзами по обе стороны. «Удвоитель». Трэвис, читая описание, примерно так его себе и представлял, хотя сейчас его внимание привлекли некоторые опущенные там особенности. То, как отражала его поверхность свет, то, что разнородные, какими бы они ни были, материалы корпуса образовывали единое целое без стыков и швов. Ничего подобного ему видеть не доводилось: чужеродность этого изделия бросалась в глаза.

Добравшись до лестничной площадки, Пэйдж крикнула:

— Седьмой этаж — старшему оператору выйти на лестницу!

Ей пришлось прокричать приказ снова, дождавшись короткого перерыва между выстрелами, прежде чем одна из снайперов, женщина лет тридцати с хвостиком, появилась под пролетом.

Трэвис припомнил, что ее представляли как Миллер. Судя по виду, она была потрясена происходящим, как, наверное, и остальные снайперы, однако держалась стойко.

Пэйдж бросила ей «Удвоитель», и крикнула:

— Придется стрелять очередями. Надо взять пять магазинов, довести с помощью этой штуки их количество до восьмидесяти, а потом использовать эти восемьдесят как основу для дальнейшего удвоения. Пусть один человек с каждого этажа займется доставкой боеприпасов от «Удвоителя» снайперам. Да, нужно продублировать еще и запасные винтовки. Непрерывного огня они долго не выдержат.

Миллер кивнула и исчезла, отправившись выполнять задание.

Трэвис и Пэйдж вернулись к окну. Снаружи толпа полностью запрудила оба моста на юге и все улицы в остальных направлениях. Огни колыхались в тумане над толпой, словно на чудовищном рок-шоу, устроенном в честь конца света. Количество трупов, нагромоздившихся в горловинах всех этих подступов, как улиц, так и мостов, стало наконец реальным препятствием для толпы, хотя и не умерило ее рвения. Трэвис подозревал, что эту баррикаду составили тела не только сраженных пулями, но и тех горожан, кто, споткнувшись, оказался под ногами напиравших сзади.

Снайперы пока продолжали вести одиночный прицельный огонь, поражая в первую очередь вырывавшихся вперед. На глазах Трэвиса один огонек взметнулся над завалом из трупов, преодолел его и, подскакивая, понесся к зданию с невероятной скоростью. Ну не мог человек, кем бы он ни был, так бежать…

В окне пятого этажа, прямо под Трэвисом, громыхнул выстрел. Огонек в тумане, дернувшись, упал на мостовую практически одновременно с криком получившего пулю человека. Трэвис услышал дребезжание металла. Атакующий свалился вместе со своим велосипедом.

Но завалы из трупов были лишь временной преградой. Представлялось очевидным, что, если бойцы очень скоро не перейдут на огонь очередями, пятидесятифутовая буферная зона вокруг здания долго не продержится.

Трэвис услышал, как внизу кто-то кричит от боли. Похоже, человек, проскочивший через завал на велосипеде, был только ранен. Судя по голосу, совсем молодой, может быть, чуть за двадцать, он так страдал, что у Трэвиса скрутило желудок. В заполненных слезами глазах Пэйдж отражался лунный свет, падавший сверху, и красные трассирующие следы снизу: лишь с огромным трудом ей удавалось сохранять самообладание. Раненый молодой человек истошно выкрикивал одно и то же слово — «Bitte!».

Bitte! Насколько знал Трэвис, по-немецки это означало «пожалуйста». В том, о чем он умоляет, сомнений не было.

Пэйдж выудила из-за пазухи очки ночного видения, надела их, сняла с плеча винтовку, и пристроившись на подоконнике, прицелилась вниз. Она произвела единственный выстрел, и крики мгновенно оборвались.

Спустя несколько секунд снайперы, один за другим, стали переходить на стрельбу очередями, а потом снизу донесся жуткий рев. Воздействие автоматического огня на напиравших оказалось более драматическим, чем они могли себе представить. Передние ряды прогибались назад безумными дугами, словно сорняки, срезаемые косой. Пэйдж, ошеломленная открывшейся ей во всех подробностях страшной картиной, сорвала очки и, не выдержав, бросилась ему на шею. Трэвис в ответ тоже сжал ее в объятиях, глаза его против воли увлажнились, и он чертовски надеялся, что когда-нибудь ему выпадет шанс взять на прицел Аарона Пилгрима.

 

Глава

28

Пэйдж прижалась лицом к его груди лишь на миг, после чего отстранилась, утерла слезы и снова всмотрелась в ночь, как будто это составляло ее обязанность или то была ее епитимья.

— Может быть, — пробормотала она, — будь у нас слезоточивый газ… перцовые гранаты… что-нибудь в этом роде…

— Сомневаюсь, чтобы это помогло, — угрюмо отозвался Трэвис, глядя на хаотическое метание огней, накатывавших отовсюду, скашиваемых очередями и надвигающихся снова, снова и снова.

— Зато могли бы помочь некоторые объекты, — с сожалением заметила Пэйдж. — Прояви я побольше прозорливости, непременно прихватила бы с собой нечто подобное. Есть одна вещица, с виду очень похожая на «Арес», только зеленая — она воздействует на память. Мы ее называем «Забывалка»: в пределах радиуса действия этот объект мгновенно и начисто стирает память за последние три дня. Подвергнувшемуся такому воздействию кажется, будто то, что происходило с ним три дня назад, имело место только что. Полная путаница, никакой возможности быстро осмыслить происходящее. Со временем память восстанавливается. Это идеальное средство для рассеивания толпы, пресечения массовых беспорядков. Если бы мы имели возможность установить такой объект внизу, перед входом, то, может быть… не знаю.

Она мучилась и из-за этого пыталась взять на себя вину за то, в чем на самом деле виновата не была. Судя по такому поведению, Пэйдж обладала качествами, необходимыми для настоящего руководителя, только вот в нынешних обстоятельствах это никому помочь не могло. И меньше всего — ей самой.

Трэвис положил руку ей на плечо и заставил отвернуться от окна.

— Пойдем лучше обратно и посмотрим, с чем мы тут имеем дело.

Пэйдж кивнула, стараясь снова взять себя в руки. Он повернулся и двинулся по тоннелю к лестнице.

Выйдя на площадку, Трэвис посмотрел вниз и увидел Миллер и еще двоих операторов, работавших с «Удвоителем». Пульсирующие вспышки автоматического огня разгоняли мрак, позволяя, хоть и урывками, рассмотреть, что происходит. Миллер направляла излучавший одним концом устройства конус желтого света так, что он полностью охватывал груду из примерно восьмидесяти магазинов с патронами. Поток ультрафиолетового излучения с другой стороны сам по себе почти не был виден, хотя там, куда он падал, на полу и отчасти на перилах ярко светились пылинки.

Каждые пятнадцать секунд под ультрафиолетовым конусом формировалась копия находившейся по ту сторону груды боеприпасов. Хотя вспышки выстрелов позволяли отслеживать процесс лишь фрагментарно, Трэвис сомневался, что он выглядел бы в его глазах нормально и ясным солнечным днем. Стоило очередной куче магазинов сформироваться, кто-нибудь из операторов, работавших в связке с Миллер, забирал ее и исчезал в одном из боковых тоннелей или спешил по лестнице на нижние уровни.

Трэвис пересек площадку и стал подниматься по пролету на девятый этаж. Пэйдж — за ним. Они выбрались из прохода между проводами и спустя несколько секунд уже поднялись на верхнюю площадку, обогнули ядерную боеголовку и вошли в помещение девятого этажа.

«Арес» по-прежнему излучал яркий свет, и они воспользовались этим, чтобы толком осмотреться, чего не сделали ранее, пустившись бежать. В центре просторного зала виднелся плотный клубок проводов и кабелей, появлявшихся в этом месте и переплетавшихся, формируя нечто, напоминавшее орлиное гнездо. Свет исходил из углубления посередине, куда Трэвису не удавалось заглянуть, пока он, прикрывая глаза ладонью от слепящего сияния, не приблизился футов на десять.

В углублении «гнезда» лежало два объекта: «Арес» и угольно-черный куб со стороной в один фут. К верхней и боковым сторонам куба не было подведено никаких проводов. Должно быть, подключение осуществлялось снизу, но, так или иначе, было ясно, что это и есть усилитель. Луч серебристого света, как будто плотный плазменный жгут, соединял его с «Аресом» в единый комплекс.

Среди переплетения проводов, печатных плат и клемм было размещено множество прокладок-детекторов, которые, на сей счет у Трэвиса не было ни малейших сомнений, являлись настоящими. Ему казалось, что они отреагируют, даже если просто сильно топнуть по полу.

Внизу беспрерывно тарахтели очереди, и он видел, что это разъедает Пэйдж, словно кислота. Она мучительно щурилась, заставляя себя сосредоточиться на этом помещении, поскольку с происходящим снаружи все равно ничего поделать не могла.

— Ну и где тут, к черту, оружие, о котором нам толковали люди Пилгрима? — проворчала она, обведя взглядом каверну. — Что он здесь собирался активировать, когда мы нагрянули, опередив его всего на три часа?

Пэйдж кивнула в направлении «Ареса».

— Уж точно не эту проклятую штуковину. Какая ему могла быть от того польза? И стальные ящики на этажах служат лишь элементами, обслуживающими эту систему, так что о них тоже можно забыть. Должно быть что-то еще. Я что имею в виду: на кой черт ему понадобилось превращать все здание в сплошную систему защиты, когда оно ничего, кроме самого себя, не защищает? Бред какой-то. Что-то вроде тех дурацких предостережений, которые некоторые шутники вешают на притолоках: «Осторожно, не приложитесь к табличке головой».

Трэвис подумал о том, что, видимо, эта шутка успела войти в моду и забыться за то время, пока он сидел в тюрьме.

Он тоже обвел комнату взглядом, внимательнее присматриваясь к каждой детали. То здесь, то там свисали, выходя из отверстий в стенах, или вились по выемкам в полу провода, соединенные с тоже висевшими или лежавшими печатными платами. Светодиоды мигали в яростном ритме, заданном им с момента включения усилителя. Но все это занимало лишь очень малую часть в остальном совершенно пустого помещения. Голый пол. Голые стены. Вводы, к которым ничего не подключено.

— Все подключенные провода связаны с усилителем, — заметил Трэвис. — И здесь, и в остальной части здания. Получается, что именно на это у него ушло почти десять лет неустанных трудов, верно?

Пэйдж кивнула, ожидая продолжения.

— Но в таком случае во всем этом еще меньше смысла. Зачем было тратить уйму времени на создание защитной системы и уж тем более создавать ее в первую очередь, до того, что она должна была защищать? Если бы у этого места имелось какое-то иное, более важное назначение, Пилгриму следовало сначала завершить работу в основном направлении.

Пэйдж лишь молча смотрела на него, тоже осознавая бессмысленность общей картины.

Снаружи донесся рев двигателя, конец которому положил взрыв бензобака. К зданию начали прибывать машины с дороги Е-41.

И тут взгляд Трэвиса привлекло кое-что за ее спиной. Очередная куча спутанных проводов на полу у стены, под которой вроде бы находилось что-то еще. Что именно, он понял, сделав в том направлении всего несколько шагов: письмена, вырезанные прямо на полу. Трэвис осмотрел провода, убедился, что среди них не спрятан детектор, и сдвинул их в сторону.

— Что там написано? — спросила Пэйдж.

— Имена, — ответил Трэвис. — Это список имен.

Всего их было тридцать семь. Они принадлежали представителям разных национальностей: несколько японских, еще несколько русских, немецких, испанских, французских. Они явно не принадлежали знаменитостям: Трэвис ни одного из них прежде не слышал, а когда прочел некоторые вслух для Пэйдж, на ее лице тоже не отразилось узнавания.

Она достала телефон, набрала номер, а когда «Пограничный город» ответил, переключилась на громкую связь, чтобы Трэвис мог передать имена напрямую. Человек, говоривший по телефону, представился как Кроуфорд, а когда Трэвис начал зачитывать список, послышались щелчки клавиатуры. К тому моменту, когда он закончил оглашение, техники уже получили информацию по первым десяти именам.

Информация оказалась очень важной. Все эти люди в определенном смысле имели нечто общее. Все они после 1995 года покончили с собой.

Когда в «Пограничном городе» ввели в компьютер все имена, Трэвис повернулся к Пэйдж.

— Все эти люди представляли собой некую угрозу для плана Пилгрима, — заявил он. — Выясните, в чем тут дело, и вы получите реальную информацию, с которой можно работать.

Неожиданно в трубке послышались какие-то странные звуки, словно там возникла какая-то суматоха, кто-то кому-то звонил, что-то уточнял.

— Что там у них происходит? — проворчала Пэйдж.

Снова заговорил Кроуфорд:

— Последним в списке был Эллис Кук. Он покончил с собой выстрелом в голову. На острове Гранд Кайман, два дня назад.

— Два дня? — одними губами выговорила Пэйдж, ошеломленно глядя на Трэвиса.

— Все не то! — заявил он. Мысль пришла к нему прежде, чем она закончила говорить. — Пилгрим не собирался пускать здесь ничего в ход четыре года назад, когда вы думали, будто остановили его. Что бы он ни затевал, его план начал осуществляться нынче ночью. И именно на это он был рассчитан изначально.

Прежде чем Пэйдж успела как-то на это отреагировать, снова заговорил Кроуфорд:

— Второй от конца в списке — Рудольф Хаген. Выпрыгнул с балкона двенадцатого этажа отеля, разбился насмерть. Три месяца назад. В номере был один, дверь закрыта, следов насильственного проникновения нет.

Пэйдж, не сводя глаз с Трэвиса, качала головой, то ли не восприняв его логику, то ли не желая ее воспринимать.

— Нет тут никакого оружия, — пояснил Трэвис. — Это Пилгриму требовалось, чтобы «Тангенс» считал, будто оно есть. Он сам заманил вас сюда четыре года назад: хотел, чтобы вы вернули себе «Шепот».

— Да почему, черт возьми, он мог захотеть, чтобы мы забрали у него «Шепот»? — спросила она.

— Да потому, что именно это «Шепот» ему порекомендовал.

Эти слова разрезали воздух, словно клинок. Даже стук клавиатуры в трубке прервался: все, кто слышал разговор по громкой связи, замерли.

— Что? — выдохнула Пэйдж.

— Он научился с ним справляться, верно? — сказал Трэвис. — Нашел способ добиваться, чтобы тот сообщал ему то, что требуется?

— Тому есть свидетельства, — ответила Пэйдж.

— Ну вот, он попросил разработать для него план. Способ вывести из игры «Тангенс», овладеть «Пограничным городом»… Ну, что-то в этом роде. Что бы то ни было конкретно, задача ставилась нелегкая. Собственно говоря, обо всех очевидных способах ее решения вы уже подумали и разработали меры защиты на случай любой такой попытки. Стало быть, план, предложенный «Шепотом», должен был совершенно не походить на что-либо предсказуемое. Ну, подобно тому, как шахматный суперкомпьютер способен сделать ведущий к победе ход, который даже лучшие шахматисты-люди сочтут бессмысленным.

Ее взгляд изменился. Она, быть может, сама того не желая, начала воспринимать идею.

— О том, в чем конкретно состоит план, мне и гадать без толку, — продолжил Трэвис, — но он точно был. Точно. В соответствии с ним Пилгрим позволил вам тогда, в 2005 году, вытурить его отсюда. Позволил завладеть «Шепотом», зная, что получит его обратно. Он знал, что через четыре года в Японии построят Большой адронный ускоритель. Знал, что вы найдете его старую тетрадь и рискнете отправить «Шепот» в полет ради проверки его старой теории. В общем-то, предусмотреть такое почти под силу даже человеку, а уж для «Шепота» это просто детская игра. Важнее другое — что еще он мог предвидеть? Мог, например, рассчитать, что, лишившись «Шепота», «Тангенс» направит сюда людей и попытается сегодня ночью удержать это место?

Пэйдж подумала и кивнула.

— Ладно, — промолвил Трэвис. — И что тогда? Предусмотрен ли его замыслом акт отчаяния с вашей стороны? Помнится, вы говорили, что были готовы, если дело дойдет до того, взорвать ядерную боеголовку. А как именно вы собирались это сделать?

Он заранее знал, что она скажет.

— Я собиралась поступить так, как мы на самом деле и поступили. Открыть двери в это помещение.

— Еще одно действие, которое «Шепот» мог предвидеть. Пока все складывается.

— Что складывается?

— Одно к одному. Аарон Пилгрим намеренно устроил так, чтобы команда «Тангенса» прибыла сюда, открыла эти двери, привела в действие «Арес» и в итоге вступила в сражение со всем городом.

— Но зачем?

Трэвис задумался, но в конечном счете смог лишь покачать головой.

— Не знаю. Но что бы то ни было — «эффект домино» налицо: к настоящему моменту костяшки валятся одна за другой в намеченном им порядке. Мы угодили в западню.

Она обдумала услышанное и вынуждена была скрепя сердце признать его правоту. То была не столько оценка сложившегося положения, сколько диагноз.

— У меня нет соображений насчет того, что мы можем противопоставить такому типу мышления, — заявил Трэвис.

— А вот у меня кое-какие есть, — ответила Пэйдж, снова оглядела практически пустое помещение и вернулась взглядом к нему. — Мы используем то, что «Шепот» никак не мог предусмотреть.

— Например?

— Например, вас. Ни четыре года назад, ни четырнадцать, когда бы там «Шепот» ни составил для Пилгрима план действий, он не мог предусмотреть, что спустя два дня после крушения самолет обнаружит случайный человек. Что Эллен Гарнер проживет достаточно долго, чтобы написать записку, которая попадет к вам. Что сам «Шепот» окажется в итоге в ваших руках и будет вынужден вложить в вас способность читать эти письмена.

Трэвис кивнул. До сих пор все звучало правдоподобно.

— Надо думать, предполагалось, что мы никогда не сможем прочесть эти имена, — промолвил Трэвис, указывая на вырезанные в полу знаки.

Воцарилось молчание, нарушенное через некоторое время голосом Кроуфорда:

— Готово. Я выяснил всю подноготную каждого человека из списка и установил, что между ними общего.

Неожиданно его прервал прозвучавший в наушнике Трэвиса возглас одного из снайперов:

— Пушка!

Спустя полсекунды послышался крик другого снайпера, а потом два голоса разом, кричавшие, что человек ранен.

 

Глава

29

И снова они рванули бегом. Мимо боеголовки, по лестнице на восьмой этаж.

Миллер, увидев бегущую Пэйдж с площадки, крикнула ей:

— Ниже! Шестой этаж. Хилла подстрелили!

Трэвис сбежал вниз следом за Пэйдж, мимо груды магазинов, которые продолжала копировать Миллер, в проход среди проводов, к окну, откуда доносились крики. Там они обнаружили двух снайперов, склонившихся над третьим, которому снесло половину лица и часть шеи. Каким-то чудом он еще ухитрялся дышать, но было ясно, что долго это не продлится.

Сбросив со спины рюкзак, Пэйдж расстегнула молнию и вытащила что-то, на первый взгляд смахивавшее на пистолет, — как показалось Трэвису, «вальтер». Но, присмотревшись, понял, что сходство это поверхностное. Форма предмета была проста и практична: небольшая черная трубка с рукоятью и спусковым крючком. То был «Медик».

Пэйдж, поза которой выражала неуверенность, направила ствол на раны умирающего снайпера и нажала на спуск.

Произошло нечто вроде фотовспышки, сопровождаемой выбросом тепла, которое Трэвис ощутил с расстояния в пару футов. Тело раненого спазматически дернулось, изменения последовали незамедлительно. Меньше чем за секунду кровотечение практически остановилось.

Однако боец оставался на грани смерти. Глаза были расширены, словно каждый глоток воздуха давался ему со страшным усилием. Пэйдж схватила его за руку, умоляя взглядом не сдаваться, но спустя мгновение его глаза закатились, и он испустил хриплый, тяжкий вздох, последний в своей жизни.

— Стреляли из окна вон того дома, — сказал один из бойцов. — Они начинают действовать толковее.

Трэвис снова вспомнил компьютерное видео: двое из разъяренной, атакующей группы совещаются, а потом пытаются открыть клетку, сорвав замок. Они озлоблены, но не тупы. Далеко не тупы.

Он повернулся к окну. Снаружи, на мостах и на ведущих к зданию улицах, к завалам из мертвых тел добавились пылающие автомобили. Взрывы бензобаков лишь слегка замедляли натиск, но разгоравшееся пламя разогревало воздух, и его восходящие потоки разгоняли поблизости от горящих машин туман. Эти участки были подобны линзам, позволявшим Трэвису ясно в ярких отблесках пламени видеть творившийся внизу кошмар.

Лучше бы ему этого не видеть.

Кучка людей, отделившись от толпы, со всех ног бросилась вперед. Снайперы рядом с Трэвисом и Пэйдж снова открыли огонь. Трэвис подался к ней и крикнул:

— Долго нам не продержаться. Там, снаружи, четыреста тысяч человек. Они испробуют одно, другое — и найдут способ прорваться.

— Что же нам делать? — крикнула в ответ Пэйдж. — Ворвавшись внутрь, они потревожат сенсор.

— А как это происходит в норме с «Аресом»? — спросил он. — Я к тому: атакующие нацелены на сам объект или именно на помеченных им людей? Я так понимаю, что только на людей, верно?

Внизу, словно выстрел из мортиры, громыхнул еще один взрыв бензобака.

— Да! — крикнула Пэйдж сквозь грохот. — Они охотятся только за нами.

— Тогда уберемся отсюда.

Она посмотрела на него так, словно он повредился умом. И оба ближних снайпера тоже.

— Они погонятся за нами, — пояснил свою мысль Трэвис, — и потеряют интерес к зданию. Конечно, для нас все кончится смертью, но по крайней мере мы уведем их подальше от долбаной бомбы. Тут должны быть какие-то хозяйственные тоннели, канализационные, кабельные, что-то подобное. Можно попасть туда изнутри здания?

— Да, — ответила Пэйдж. — В подвале есть лаз. Небольшой, но если по одному…

Пэйдж осеклась. У нее перехватило дыхание, и спустя секунду Трэвис сообразил, в чем тут дело.

Она уже вскочила на ноги и снова понеслась по тоннелю, крича на бегу в микрофон:

— Огневым расчетам второго этажа спуститься в подвал. Перекрыть доступ через трубопроводный люк.

Трэвис мчался с ней рядом с винтовкой в руке дальше и дальше вниз, через опутанное проводами пространство, мимо кроличьих нор, расходящихся по этажам, к позициям снайперов. Третий этаж. Второй. Первый.

Ниже, перед сорванной с петель дверью в подвал находились снайперы, только что отправленные вниз приказом Пэйдж. Они поливали очередями через дверной проем что-то, чего Трэвис при таком угле зрения видеть не мог. Но прекрасно все понимал. Пэйдж осознала опасность, но посланные ею бойцы поспели к подвалу, когда туда через служебные тоннели уже добрались атакующие.

В этот миг один из снайперов получил пулю в голову и упал. Сколько бы людей ни пробралось в подвал, некоторые из них имели оружие.

Трэвис слышал их голоса, перекрывавшие даже стрельбу. Чувствовал их ярость, различал даже отдельные слова, выкрикивавшиеся по-немецки и, кажется, по-итальянски.

Потом справа раздался звук, заставивший его обернуться, грохот, как будто об пол ударилось что-то тяжеленное. Там ничего не было, но, когда звук повторился, он увидел и его источник: пол холла горбатился и трещал, проламываемый чем-то снизу. Нападавшие, надо полагать, использовали что-то тяжелое и твердое, как таран, старясь пробить толстые половицы. Третий удар оставил после себя дыру дюйма четыре в поперечнике, сквозь которую Трэвис увидел сущий кошмар. Все пространство внизу было битком забито обезумевшими от ярости людьми. Некоторые из них заметили его и разразились жуткими злобными криками.

Повернувшись к Пэйдж, он увидел, что она смотрит туда же. А потом позади нее один из снайперов достал что-то из своего рюкзака. При таком свете Трэвис не мог разобрать, что именно, но догадка у него имелась.

Пэйдж повернулась, тоже увидела это и крикнула:

— Нет!

Боец резко развернулся к ней, и Трэвис увидел в его руке гранату.

— Там, внизу, газопровод! — крикнула Пэйдж.

— Ну и что нам тогда, черт возьми, делать? — крикнул снайпер в ответ.

Ответа у нее не было.

Пол содрогнулся снова. Еще одна доска, рядом с первой, треснула: просунувшаяся в щель рука ухватилась за нее и, отломив кусок, утащила вниз, во тьму. Теперь пролом был достаточно широк, чтобы в него могли начать пролезать люди. А спустя секунду Трэвис услышал подобный же стук откуда-то из другого места. Там тоже проламывали пол.

Снайпер продолжал смотреть на Пэйдж, ожидая ответа.

— Я не знаю, что делать, — растерянно сказала она и повторила то же самое, озираясь по сторонам, словно ожидая откуда-то ответа.

— Знаете, — сказал Трэвис.

Она встретилась с ним взглядом. Ее глаза сузились.

— Граната, — промолвил Трэвис и вскинул взгляд вверх. К потолку. Словно пронизывая его и глядя на нечто, находившееся на восемь этажей выше, над их головами. Она тоже подняла глаза и поняла.

— Это все, что нам осталось, — сказал Трэвис.

— А мог «Шепот» предугадать такой шахматный ход? — спросила она.

— Нам все равно никуда от этого не деться. Отправляйтесь. А я помогу этим ребятам.

Она задумалась на пару секунд, потом кивнула, повернулась к снайперу и протянула руку за гранатой. Он выглядел так, словно понял, в чем состоит план. Или его уже не заботило, есть ли таковой вообще. Так или иначе, гранату он отдал.

— Стоять насмерть на этом этаже незачем! — крикнула Пэйдж. — Станет жарко — отходите вверх по лестнице. Так или иначе, но через пару минут все решится.

Трэвис смотрел на нее, понимая, что старается запечатлеть в памяти ее образ. Не зная, доведется ли им увидеться вновь.

Потом она ушла.

Трэвис вскинул винтовку, щелчком большого пальца снял ее с предохранителя и присоединился к группе, сдерживавшей толпу, рвавшуюся из подвальной двери.

Ничего кошмарнее творившегося за ней он в жизни своей не видел. Вся видимая часть подвала, футов на двенадцать вглубь, была, словно змеиный ров, завалена телами людей — живых и мертвых, перемешавшихся так, что их невозможно было различить. Толпа напирала, очереди скашивали передние ряды, но люди, рвавшиеся сзади, расталкивали трупы по сторонам, перебрасывали через себя или перелезали через них, чтобы тоже угодить под пули. Кровь, хлеставшая из страшных ран, заливала и мертвых, и живых.

Мужчины, женщины, дети. Здесь их уже не укрывал уличный туман, и было видно, что это самые обыкновенные горожане, каких можно встретить в торговом центре, в супермаркете — да где угодно. Некоторые родители держали за руку ребятишек, как будто боялись потерять их из виду, хотя при этом, не колеблясь, тащили их под огонь. Да и сами эти детишки выглядели готовыми убивать. И точно попытались бы сделать это, сумей они дорваться до противника.

Внизу, на расстоянии в десять-двенадцать ступенек, вновь вздымалась, чтобы рвануть вперед, только что отброшенная огнем людская толпа. Трэвис навел на нее винтовку, но пока не стрелял. И вовсе не был уверен в том, что сможет. Ведь то были люди. Вымазанные в крови, обезумевшие от злобы, готовые рваться вперед сквозь смертоносный огонь, но все же люди. И во всем происходящем их вины не было.

Один из снайперов прервал стрельбу, чтобы сменить магазин. Это заняло у него всего три секунды, но мощь огня ослабла, и рвавшаяся вперед толпа, прежде чем снова оказалась отброшена, успела отыграть четыре ступеньки. Всякий раз она оказывалась на чуть меньшем расстоянии, чем успевала продвинуться, так что в итоге хоть и медленно, но неуклонно поднималась.

Спустя мгновение после того, как первый снайпер возобновил огонь, двое остальные одновременно выпустили все патроны и потянулись за новыми магазинами. Толпа тут же хлынула наверх, одному стрелку нечего было и надеяться ее сдержать. Старик в нелепом зеленом, словно надетом на День св. Патрика галстуке-бабочке, рванул вперед, целя ножом для разделки мяса в бедро перезаряжавшему оружие и не видевшему угрозы снайперу. Трэвис спустил курок, и выстрел снес старику макушку. Тело повалилось назад и было немедленно схвачено и переброшено назад, с дороги, теми, кто рвался за ним следом: подростком и женщиной не старше тридцати лет. Выстрелами в грудь Трэвис уложил обоих и больше не прекращал огонь, поражая каждого, оказывавшегося на линии огня, ибо быстро усвоил, что для этого требуется. Не смотреть на их лица, вот и все. Именно так действовали снайперы. Применяя эту тактику, он чувствовал отвращение и к ней, да и к себе тоже, словно взваливал на себя долг, который заплатит позже. Если, конечно, это позже вообще наступит.

Позади снова раздался удар, затрещал пол, и Трэвис, обернувшись, увидел конец чего-то вроде стальной палки, торчавшей из пробитого ею отверстия. У него на глазах железяка нырнула вниз, а на ее месте появились ухватившиеся за края руки. Люди, явно встав на плечи других, пытались подтянуться и пролезть в дыру.

— Отступаем к лестнице! — крикнул Трэвис.

В отверстие просунулась голова. Вся в крови, но не в собственной, а в чьей-то чужой. Ни пола, ни возраста разобрать было невозможно. Трэвис всадил в нее пулю, и она исчезла в дыре до того, как палка отлетела.

Он и снайперы отходили, пятясь, скользящими шагами, не прекращая огня, что некоторое время позволяло не дать толпе выплеснуться из подвала. Достигнув подножия пролета, ведущего на второй этаж, они начали подниматься, продолжая перезаряжать оружие и стрелять. По мере их отступления толпа продвигалась вперед.

Пэйдж добралась до площадки седьмого этажа, где Миллер продолжала дублировать боеприпасы и винтовки. Ее подручные разносили патроны по этажам.

— Подбрось на первый этаж! — крикнула Пэйдж на бегу, устремляясь выше. На восьмой этаж. Потом на девятый, мимо боеголовки со звездой, казалось, смотревшей на нее, словно красный глаз, и испытывая на храбрость.

Весь вопрос заключался в том, сработает это или нет. Если нет, ну что ж, смерть в самом центре ядерного взрыва по крайней мере быстрая и не мучительная. По правде говоря, далеко не худший конец: ее разнесет на атомы в десять тысяч раз быстрее, чем нервные окончания успеют передать в мозг сигнал боли, быстрее даже, чем зрительные нервы успеют отправить туда информацию о вспышке, хотя сигналу потребуется преодолеть всего несколько дюймов. Она знала, что просто не успеет ничего почувствовать, решительно ничего.

Но ей все равно было чертовски страшно.

Пэйдж опустилась на колени рядом с ядерным устройством, прикидывая, как бы получше засунуть в него гранату. Лучше всего, конечно, было бы подсунуть ее под первичный заряд. Тот, который осуществляет направленный внутрь взрыв. Внутри находится урановая сфера, окруженная комплексом присоединенных к детонатору направленных взрывателей. При правильном одновременном срабатывании происходит направленный внутрь взрывной толчок, в течение миллисекунды направляющий весь уран в центр, соединяя его в единое целое. Как только уран достигает критической массы, в нем начинается реакция деления. Происходит атомный взрыв. Но атомная бомба — это лишь первичный элемент термоядерного взрывного устройства, и при всей своей разрушительной мощи служит в данном случае лишь для достижения температуры, при которой происходит взрыв водородной составляющей.

Суть замысла заключалась в том, что, если граната повредит наружную сферу из направленных взрывателей, расположенных с требуемой высочайшей точностью, уран не достигнет критической массы. А следовательно, не произойдет и всего дальнейшего — ни атомного, ни водородного взрыва. Боеголовка будет обезврежена.

Такова, во всяком случае, была идея. До сих пор никому не доводилось проделывать ничего подобного на практике.

Левой рукой Пэйдж просунула гранату между взрывчатой оболочкой и одним из раздвижных алюминиевых креплений первичного заряда, а правой вытащила чеку. Послышался хлопок сработавшего капсюля воспламенения.

Стремительно развернувшись, она со всех ног бросилась прочь, прямиком в наполненное слепящим бело-оранжевым светом помещение — больше ведь все равно было некуда. Мимо вырезанных на полу имен, мимо гнезда из проводов, «Ареса», усилителя и связывающего их серебристого жгута, в дальний конец помещения. Стремясь успеть отбежать на как можно большее расстояние от места взрыва гранаты, Пэйдж гадала, успеет ли она вообще услышать этот взрыв, прежде чем оборвется ее жизнь.

 

Глава

30

Трэвис замыкал отход, держась на пару ступенек ниже остальных снайперов и, таким образом, всего в шести ступенях от первого ряда атакующих. Удерживать их здесь оказалось куда труднее, поскольку главная лестница была шире подвальной.

— Площадка! — донесся сверху голос одного из снайперов, который следующим шагом оказался не на ступеньку выше, а на ровной площадке второго этажа.

Скользя вдоль перил, Трэвис сместился к следующему, ведущему наверх пролету, и в этот миг его магазин опустел. Он извлек его из винтовки, достал другой, и, как раз когда вставлял его, здание содрогнулось от раздавшегося высоко наверху взрыва.

Пэйдж закрыла глаза и отвернулась за миг до того, как громыхнуло, а когда открыла их, помещение было полно дыма, взметнувшейся пыли и штукатурки. Часть стены возле двойных дверей вышибло взрывной волной, и там образовался большой проем. Должно быть, граната не только грохнула сама, но и привела в действие часть оболочечных зарядов бомбы, так что шарахнуло основательно. Но вполне терпимо: могло шарахнуть на пять мегатонн сильнее.

Пэйдж повернулась к «Аресу», так и лежавшему в гнезде рядом с усилителем, соединенным с ним нитью странного, отливавшего металлом света. Спереди переплетенных проводов по-прежнему находились прокладки, служащие детекторами давления, но сейчас они уже не представляли ни малейшей угрозы. Метнувшись вперед, она мигом оказалась возле «Ареса» и влепила по объекту такой пинок, какие ей доводилось отвешивать только в школьные годы, когда она в составе футбольной команды била пенальти. «Арес» вылетел из гнезда, грохнулся на пол и, подскакивая, покатился по нему, однако его соединение с усилителем сохранилось. Серебристый плазменный жгут лишь удлинился и неуклонно двигался следом за «Аресом», словно луч лазерного прицела. «Арес» врезался в стену возле пролома, отскочил на три фута и замер среди клубящейся пыли.

Помещение по-прежнему заполнял оранжевый свет. Снизу доносился непрекращающийся огонь.

До сих пор Пэйдж ни разу не приходилось разрушать объект из Бреши. Строгие правила «Тангенса» запрещали подобные попытки по вполне понятным причинам. Кто, черт возьми, мог предсказать результат?

Она колебалась лишь секунду: вскинула винтовку к плечу, прицелилась и выпустила очередь.

«Арес» издал звук, похожий на человеческий крик, и разлетелся вдребезги. В тот же миг помещение погрузилось во мрак: оранжевое свечение погасло, серебристый плазменный шнур, тянувшийся от усилителя, исчез. На месте разбитого «Ареса» возникло несколько искрящихся электрических разрядов, похожих на шарившие по полу искрящиеся пальцы, но их свечение быстро ослабло, они замигали и погасли.

В то же мгновение изменился и настрой толпы. Трэвис убрал палец с курка, резко развернулся и отвел в сторону ствол винтовки продолжавшего огонь снайпера.

Люди, только что рвавшиеся по ступеням вверх, отпрянули. Их ярость исчезла, уступив место потрясению. И страху, такому, какого он никогда не видел. Дрожащие, с округлившимися от ужаса глазами, они пятились, испуганно восклицая не меньше чем на трех языках. Теперь Трэвис не сводил взгляда с их лиц. Он видел их и был чертовски уверен в том, что это зрелище, память о том, как они взирали в тот миг на него, останется с ним до конца дней. И ему не удастся забыть ни малейшей детали, даже если он проживет на свете до ста пяти лет.

Всего за несколько секунд лестничный пролет ниже его очистился от людей — во всяком случае от живых. Толпа, сначала пятившаяся, развернулась и, устремившись вниз, пропала из виду, а он вдруг услышал, как со всех сторон одновременно донеслись вопли ужаса. Трэвис знал, что они исходят от тысяч людей снаружи, вдруг обнаруживших, что они находятся среди чудовищного нагромождения трупов своих друзей и знакомых.

А потом в наушниках коммуникаторов зазвучал голос Пэйдж:

— Не стрелять, сохранять позиции. Вертолеты для эвакуации прибудут через пять минут. До той поры быть начеку на случай новых сюрпризов.

Пять минут спустя туман над мостовой перед кованой решеткой за главным входом всколыхнул ветер, поднятый двигавшимися на малой высоте над еще догоравшими машинами вертолетами «Блэк хоуками». Четыре геликоптера приближались с востока, прямо вдоль Театерштрассе, и, прореживая туман, открывали взору окружавшие здание завалы из мертвых тел. Выбежавший навстречу вертолетам Трэвис видел сквозь стекло кабины, как пилот ближайшего из них что-то сказал своему напарнику: что именно, легко читалось по губам.

Еще мгновение, и он уже находился на борту третьего вертолета вместе с Пэйдж и еще дюжиной людей. Все пристегнулись. Пэйдж держала на коленях черный куб с девятого этажа. Усилитель.

— Посмотрите! — крикнула она ему в ухо, приложив ладони ко рту.

Она повертела куб, показывая ему объект со всех сторон. Он был гладким, без отверстий или выступов. Ничего, к чему можно было бы подсоединить провода или кабели. Эта чертова штуковина просто лежала в проволочном гнезде, ни к чему не подключенная. Усилитель действовал сам по себе, а все нагромождение электропроводки, сопротивлений, реле и прочего на девяти этажах являлось не более чем показухой.

Еще один пункт в списке здешних сюрпризов.

Другие участники операции быстро заняли места в остальных вертолетах, и через несколько секунд летательные аппараты поднялись в воздух. На прилегавших улицах, насколько мог видеть Трэвис, живых людей уже не осталось. Вертолеты поднялись над крышами, развернулись и, темнея на фоне рассветного неба, плотным строем направились на юг.

На базе Мейринген в конце взлетно-посадочной полосы их с уже запущенными двигателями дожидался «Боинг-747». Посадка была произведена стремительно, после чего самолет взмыл в небо над Швейцарией по самой крутой из возможных траекторий — на тот случай, если на одном из соседних, поросших соснами склонов притаился кто-то с переносным зенитным устройством «Стингер». Когда они поднялись на высоту в 45 тысяч футов, Трэвис увидел за правым крылом сопровождение из трех истребителей. Не было сомнений в том, что и с левой стороны летело такое же звено, а спереди и сзади также осуществлялось прикрытие.

Пэйдж приняла решение перевести второго пилота в хвост самолета, а в пилотскую кабину отправила трех, отобранных по жребию, операторов — на тот случай, если летчик начнет совершать какие-либо странные действия. Когда она вернулась на свое место рядом с Трэвисом, вид ее, хотя самое страшное вроде бы было позади, выдавал скорее изнеможение, чем облегчение.

Черный куб усилителя лежал рядом с ней на полу.

Загибая пальцы, она перечисляла пункты:

— Его дому крышка: мы сотрем его с лица земли авиаударом, как только оттуда вынесут раненых. Усилитель в наших руках. Из трех объектов, которыми располагал Пилгрим, один — костюм-невидимку — мы вернули, а другой — «Арес» — уничтожили. Но «Шепот» все еще остается у него.

Пэйдж посмотрела на Трэвиса, и он углядел на ее лице нечто, пусть отдаленно, далеко не полностью, но все же напоминавшее оптимизм.

— Итак, остается вопрос: что же все-таки произошло в Цюрихе? Удалось ли нам разрушить его планы?

— Для этого неплохо бы знать, что именно он планировал, — заметил Трэвис.

— Но ведь все, что создавалось им в течение четырнадцати лет, или уничтожено, или попало в наше распоряжение, — возразила она таким тоном, словно говорила это в первую очередь для себя, а не для него.

Трэвис кивнул, принимая эти доводы, хотя полной уверенности у него не было. Поскольку он так и не имел представления о том, в чем же заключался план.

У Пэйдж зазвонил телефон: ее вызывал Кроуфорд из «Пограничного города». Она снова включила громкую связь.

— Слушайте, мы тут кое-что выяснили насчет последнего имени из списка Пилгрима, — промолвил он. — Эллис Кук. Позвольте кое-что уточнить, убедиться, что я правильно вас понял. Эти имена были вырезаны на полу, в помещении девятого этажа?

— Да, — подтвердила Пэйдж.

— Куда никто не имел доступа на протяжении как минимум четырех лет? — добавил Кроуфорд.

— Правильно, — сказала Пэйдж с нетерпением в голосе.

— Так вот, Эллис Кук был владельцем состояния более чем в сто миллионов долларов. Однако приобрел его, выиграв в лотерею «Пауэрболл» три года назад. А четыре года назад, когда его имя оказалось вырезанным на полу, Кук рулил кофейней в северной Калифорнии.

Пэйдж выглядела так, будто ожидала большего. Или, может быть, эффектного завершения. Она смотрела на телефон сузившимися глазами, потом перевела взгляд на Трэвиса и спросила:

— И что?

У него не было для нее ответа.

— Это то, что мы на настоящий момент выяснили, — промолвил Кроуфорд. — Все эти люди из списка на момент своей смерти были чертовски богаты, хотя мы продолжаем искать и еще что-нибудь, объединявшее их. Но в то время, когда Пилгрим вырезал у себя на полу имя Эллиса, этот малый собачился с посетителями, жаловавшимися, что у них в капучино мало пенки. Так что мы в такой же растерянности, как и вы.

Закончив разговор, Пэйдж некоторое время смотрела перед собой в никуда, потом наконец покачала головой и заговорила:

— Ну ладно, я готова принять как факт, что «Шепот» знает все о настоящем. Понятия не имею, как ему это удается, но, так или иначе, эта информация наличествует в мире, а стало быть, может оказаться доступной. Но, господи, каким образом любое, самое совершенное устройство может видеть будущее? Оно определяется слишком многими случайными факторами. Это хаос.

— Ну, не стоит забывать, что у этой штуковины много информации, на основании которой можно строить догадки, — заметил Трэвис. — Куда больше, чем у нас.

— Достаточно, чтобы больше чем за год вперед угадать не только выигрышные номера, но и то, кому достанется выигрыш? По-вашему, такое возможно?

Трэвис встретился с ней взглядом.

— Шестьдесят секунд назад я бы сказал «нет», — ответил он. — Но сейчас склоняюсь к ответу «да».

Еще какое-то мгновение Пэйдж продолжала смотреть ему в глаза, а потом моргнула и отвернулась к окну, под которым проплывала Швейцария.

— Ну и с чем нам предстоит иметь дело теперь?

— Есть у меня догадка, — отозвался Трэвис. — Правда, не уверен, что она вам понравится.

— Попробуйте.

— Мы действовали исходя из того, что Пилгрим полностью контролирует «Шепот». Управляет им.

Пэйдж кивнула, ожидая от него продолжения.

— А что, если на деле все наоборот? Если «Шепот» управляет Пилгримом?

 

Стих VI

Майский полдень 2001 года

Размер камеры девять на семь футов. Решеток нет. Только четыре бетонных стены, выкрашенные в самый отвратительный оттенок синего цвета, да стальная дверь со встроенным в нее двухдюймовым вертикальным глазком. Это единственное окно в камере. В потолок вделан люминесцентный светильник, который никогда не отключается. Правда, с декабря свет сделался каким-то неровным, а лампа то и дело начинает мигать, вызывает у Трэвиса головную боль сразу позади глаз. Вот уже восемь лет он каждый день проводит в этой камере двадцать три с половиной часа.

Над его койкой пришпилено отпечатанное письмо, полученное три месяца назад. Оно извещает о том, что его родители были убиты, застрелены на перекрестке в Миннеаполисе, когда дожидались смены сигнала светофора. Два детектива приходили к нему, задавали дежурные вопросы и порадовали Трэвиса своим откровенным равнодушием к смерти мистера и миссис Чейз.

Помимо этого извещения он получает письма только от брата, но все они сложены под кроватью, чтобы не попадаться ему на глаза и не заставлять думать о том, чем пропитано все их содержание, угадываемое между строк. Джеф уверен в том, что действия Трэвиса той ночью 1993 года были единственной причиной, по которой он сам оказался не вовлеченным в семейный бизнес.

Трэвис лежит на кровати, закрыв глаза, чтобы не видеть раздражающего мигания. Это мало помогает, но порой ему удается на какое-то время просто забыть о чертовом мигании, даже когда оно имеет место. Умение избавить свое сознание от чего-либо очень полезно, когда находишься в подобном заведении. Днями. Месяцами. Годами. Уйма времени позади и впереди. Умение отрешиться от всего этого очень важно, чтобы не сойти с ума.

Он встает с койки и начинает мерить шагами камеру, едва ли сознавая, почему это делает. Такое происходит автоматически несколько раз в день. Маршрут все время один и тот же: от двери до туалета, от туалета до двери, от двери до туалета.

Неожиданно щелкает замок, и охранник открывает дверь. При этом Трэвис чувствует, что тюремщик нервничает. Это странно.

В камеру входит мужчина в дорогом костюме, и охранник закрывает за ним дверь. У мужчины седеющие на висках волосы, его глаза даже здесь, в комнате без окон, скрыты за темными очками. Поморщившись при виде мигающего света, он говорит:

— Привет, Трэвис. Меня зовут Аарон Пилгрим.

Он подает Трэвису руку, словно собираясь ее пожать, но оказалось, что он протянул ему какой-то предмет. Ярко-синий шар размером с бейсбольный мяч. Он излучает волны гипнотизирующего света, так что Трэвис берет его, даже не подумав о том, чтобы отказаться.

Едва он прикасается к предмету, как в его голове звучит голос. Голос, который он не чаял услышать уже никогда в жизни.

— Трэвис, — слышит он, и у него подкашиваются ноги. Он тяжело садится обратно на койку.

Эмили.

Сквозь синее свечение, ставшее всем, что сейчас для него важно, он смутно осознает, что этот посетитель, Пилгрим, чему-то улыбается. Ну и пусть, в настоящий момент это не имеет для него значения. Ничто не имеет значения.

Трэвис произносит ее имя. Свечение откликается трепетом, а потом подстраивает собственную пульсацию под ритм его сердца.

— Наш разговор будет недолгим, — говорит Эмили. — И в этот раз, и в следующий, спустя годы, когда мы встретимся снова на Аляске. Но зато в третий раз… о, милый. Наша третья встреча — это будет сплошное очарование.

— Почему ты не можешь остаться со мной сейчас? — просит Трэвис, и в голосе его звучит щемящая тоска. Он еще не расстался с ней, а уже страдает от разлуки.

— У меня есть работа, которую следует выполнить, — ответила Эмили. — Сложная работа. Боюсь, милый, я не могу объяснить тебе, в чем она состоит, — во всяком случае, здесь и сейчас. Когда-нибудь потом, да. А пока, если тебе это поможет, знай, что ты для меня важнее всех на свете. Гораздо важнее того ухмыляющегося осла, что стоит тут в камере. Из шести миллиардов человек ты — именно тот, в чьем участии я нуждаюсь больше всего. Ты — незаменимый компонент моего плана.

При этих словах Трэвис чувствует, как у него перехватывает от восторга дыхание. Он ей не безразличен. Она избрала его. Ему с трудом удается удержаться от счастливых слез.

— Почему я? — шепчет он.

Она издает легкий смешок.

— Со временем поймешь.

Еще несколько секунд свет продолжает пульсировать в такт его сердцебиению. Затем он меняется. В каком-то смысле темнеет.

— Сейчас я собираюсь дать тебе то, ради чего и было задумано это посещение, — говорит Эмили. — Это немного. Можешь расценивать это как своего рода аванс. Преимущество, которое поможет определиться, когда ты покинешь это место.

Как только она заканчивает эту фразу, Трэвис ощущает что-то в голове. Покалывание. Оно длится, может быть, секунду, потом проходит.

— Ну вот, — говорит Эмили, — теперь все в порядке. Ты на верном пути, милый. На пути к нашей следующей встрече.

Вопреки его воле по краям глаз выступают слезы. Она собирается его покинуть. Он опять останется в одиночестве, с этим противным светом, головной болью, среди гадких синих стен. И без чего-либо еще. На целые годы, годы и годы.

— Шшш, — шепчет она ему. — Все будет хорошо, обещаю. В один прекрасный день мы вместе над этим посмеемся.

Но сейчас ему далеко не до смеха. Этот момент прекраснее всего, что он когда-либо знал. Но и ужасен в той же мере, ибо подходит к концу.

— Отдай меня обратно этому ухмыляющемуся ослу, Трэвис.

Он знает, что не может не выполнить ее распоряжение: его тело подается вперед, как будто без участия сознания. Ноги напрягаются, поднимая его с кровати, рука протягивается вперед, отдавая ее.

— Пожалуйста, — шепчет Трэвис, как будто и вправду надеясь отговорить ее.

— Скоро, — произносит она.

Он гадает, сможет ли все эти годы думать хоть о чем-то, кроме нее, но она, полыхнув в его руке светом последний раз, говорит:

— К ночи ты перестанешь обо мне вспоминать.

Потом мужчина с седеющими волосами на висках, ступив вперед, смыкает на ней свои пальцы: если что-то и удерживает Трэвиса, чтобы не прикончить его на месте, так это настойчивость Эмили. Посетитель убирает ее из виду, и у Трэвиса сжимается сердце. Будь у него нож, он перерезал бы себе горло.

Человек по имени Пилгрим стучит в дверь, та открывается, и он исчезает за ней, унося с собой источник чудесного синего света, а Трэвис падает на кровать. Продолжая жалеть об отсутствии ножа, а еще лучше надежного ствола тридцать восьмого калибра, он решает, что, на худой конец, сгодится и угол металлической рамы кровати. Наверное, все получится не так быстро и чисто, как вышло бы с помощью ножа, но главное — результат, а он будет тем же.

Он лежит, обдумывая эту перспективу. Проходят минуты. В какой-то момент до него доходит, что синий шар ускользнул из его сознания на несколько секунд, может быть, аж на целых десять. Как такое возможно? Как вообще можно забыть это, забыть ее — пусть даже на краткий миг?

Трэвис осознает, что таращится прямо на осточертевший мигающий светильник, и, перевернувшись на живот, утыкается лицом в подушку. Он очень устал. Издерган, измучен переживаниями. Он чувствует, как его обволакивает и затягивает сон.

Трэвис пробуждается. Во рту сухо, словно он нажевался ватных шариков. Он встает, идет к раковине, плещет воду в лицо и пьет, подставив рот под кран.

Что-то не дает ему покоя. Какое-то ускользающее воспоминание. А может, это вообще ему приснилось? Он силится вспомнить, и на миг его мысленному взору предстает пульсирующий синий шар, и это зрелище, неведомо почему, кажется очень приятным. Наверное, то был приятный сон. Но пока он гадает об этом, даже тот смутный образ ускользает во мрак за пределы досягаемости. Исчезает.

Трэвис выпрямляется, закручивает кран. Возвращается к койке, но его не тянет ни прилечь снова, ни даже присесть. Бессознательно, не задумываясь, Трэвис начинает мерить камеру шагами, от двери до туалета, от туалета до двери, от двери до туалета.