Прошло около трех недель. Сосны потемнели, остальные деревья покрылись медью и бронзой и, словно высокие кошки, линяли мехом своей листвы. Я гуляла по усадьбе. Никто не поощрял и не отговаривал меня. Им нечего было от меня скрывать? Но я не водила машину, и потому была ограничена расстоянием, которое могла пройти пешком и вернуться обратно по вечернему морозцу. Всё равно днём активность в доме и за его пределами была минимальной. Я начала дольше спать по утрам, чтобы бодрствовать по ночам, иногда не ложась до четырех или пяти часов. Это было меньшее из того, что мне хотелось знать о происходящем в замке Дюваллей; мне причиняло дискомфорт то, что многие из них слонялись вокруг и проявляли активность, пока я сплю. Я запирала свою комнату на замок и подпирала дверную ручку спинкой стула. На самом деле, я беспокоилась не о Зеэве. Ни о ком конкретном. Просто общее ощущение и атмосфера этого места. У Северинов было несколько по большей части или целиком ночных обитателей — моя мать, например — но было и немало таких, как я, предпочитавших жить днём, хоть и не способных вынести прямые солнечные лучи.

Несколько раз во время моих дневных экскурсий я натыкалась на домики в лесу, на виноградники, сады, поля с уже собранным урожаем. Однажды я даже видела людей со стадом овец. Ни овцы, ни люди не обратили на меня внимания. Несомненно, их предупредили, что прибыла новая Жена от Альянса, и показали им, как она выглядит.

Брак будет заключён в первую ночь следующего месяца. Краткая, простая церемония, просто легализация. Свадьбы в большинстве домов были такими: ничего особо праздничного, не говоря уж о религиозном, в церемонию не вкладывалось.

Я думала, что смирилась. Но, конечно, я этого не сделала. Что касается него, Зеэва Дювалля, я «встречалась» с ним, как правило, только за ужином — за жуткими пустыми ужинами, участвовать в которых меня заставляли хорошие манеры. Иногда мне подавали мясо — мне одной. На столе появилась хрустальная миска с фруктами — специально для меня. Я с трудом проталкивала еду в глотку среди их «привередливого» презрения. Я завела обыкновение забирать нарезанные фрукты в свои покои и съедать их позже. Он был вежлив. Он беззаботно и безжалостно предлагал мне хлеб и вино или воду. Иногда я пила кровь. Мне приходилось. У неё был странный привкус, но возможно, мне это просто чудилось.

Иногда по ночам я видела его в доме: играющего с кем-нибудь в шахматы, слушающего музыку, читающего в библиотеке, негромко разговаривающего по телефону. Три или четыре раза я выглядывала из верхнего окна, а он по-волчьи скользил среди деревьев. Бледные волосы сверкали, словно пучок упавших на Землю лунных лучей.

Он охотился?

Я собиралась выйти замуж в черном. Одеть траур по своей жизни, как девушка из пьесы Чехова. Подготовила к завтрашнему дню платье и чёрные туфли. Никаких драгоценностей.

Также я решила не ходить на ужин. Старуха, которая читала за столом и самодовольно посмеивалась над текстом; мерзкий мужик подбирающий кровь в стакане хлебным мякишем; сменяющие друг друга лица, низкие голоса, бормочущие о былых временах и людях, известных только им. И он. Зеэв. ОН. В отличие от остальных, свою порцию он выпивал изящно. Воду, порой вино — обычно красное, будто изображающее кровь. По сравнению с нашей первой ночью он стал одеваться более элегантно, хотя и неброско. В тёмно-белой бархатистой рубашке с пуговицами цвета кости он выглядел прекрасно. Я могла бы убить его. Нас легко убить — автокатастрофа, пули — хотя мы можем прожить, как однажды упоминал Тифа, даже тысячу лет. Наверное, очередная ложь.

Тем не менее, сегодня вечером я туда не пошла. Я собиралась перекусить у себя, последним яблоком и сушеными вишнями.

Около половины одиннадцатого в мою дверь постучали.

Я подпрыгнула, больше из-за того, что ждала чего-то подобного, чем из-за удивления. Я отложила книгу с пьесами Чехова, и спросила: «Кто там?», прекрасно зная, кто пришел.

— Можно войти? — спросил он. Формальный, мелодичный, чужой.

— Я бы предпочла, чтобы ты оставил меня в покое.

Он не обратил особого внимания на мои слова:

— Хорошо, Дейша. Я спущусь в библиотеку. Никого кроме нас. Свежий кофе. Я буду ждать до полуночи. Потом у меня дела.

Я встала, подошла к двери и высказалась с удивившим меня саму хрустящим ядом в голосе:

— Дела? Выслеживать животных в лесу и разрывать их на части, чтобы добыть правильную свежую кровь? Такие дела?

Наступила тишина. Затем он сказал:

— Я буду ждать до полуночи.

И исчез. Я знала это, хотя и не слышала, как он ушел.

Я вошла в библиотеку после одиннадцати, одетая в свадебное платье. Я рассказала ему об этом.

— Это к несчастью, — заметила я небрежно, — жениху видеть невесту в ее платье до свадьбы. Но наш брак портить уже некуда, не так ли?

Он сидел в кресле, вытянув длинные ноги к огню. На нем были джинсы, свитер и сапоги для поздней прогулки. Со спинки кресла свисала кожаная куртка.

Кофе давно остыл, но несмотря на это, он встал, налил чашку и подал мне. Ему удалось — он всегда справлялся с этим — передать её, не касаясь меня.

Затем он отошел и встал у очага, глядя на высокие книжные полки.

— Дейша, — сказал он, — я понимаю, насколько ты смущена и сердита…

— Да ну..?

— …но я прошу тебя выслушать. Не перебивая и разрушая комнату…

— О, Бога ради…

— Дейша.

Глаза его почти добела выцвели из зеленого стекла. Он с ума сходил от ярости, но, в отличие от меня, контролировал злость. Он использовал её, как удар хлыста, молнией рассекающий комнату. И в то же время — боль на его лице. Скрытая боль, и… разочарование… или отчаяние? Только это удержало меня от того, чтобы развернуться и уйти. Я застыла столбом, и думала: «Ему так же больно, как и мне. Почему? Кто сделал это с ним? Боже, он ненавидит идею жениться на мне так же сильно, как и я. Или… он ненавидит способ, которым его… нас… использовали.»

— Хорошо, — Я села в кресло и поставила чашку с холодным кофе на пол. — Говори. Я слушаю.

— Спасибо.

Громадные старинные часы тикали на каминной полке. Тик-так-тик-так. Щелчок в секунду. Шестьдесят. Минута, о которой он просил меня прежде. Минута, которую дрожащая Юнона держала меня на свету.

— Дейша. Я отлично понимаю, что ты не хочешь быть здесь, наедине со мной. Я надеялся, что будет иначе, но я не удивлен. Тебе пришлось оставить свой дом, знакомых людей, любовь, стабильность…

Я обещала молчать; я не возразила.

— … переехать в гребаный памятник старины и стать партнером какого-то парня, которого ты видела только в видеоролике. Я буду честен. Меня тянет к тебе с тех пор, как я увидел твои фото. Я тупо подумал: «Это прекрасная, сильная женщина, которую я хотел бы узнать получше. Может, мы сможем сделать что-то из этого запланированного беспорядка. В смысле, что-то для нас с тобой. Дети — последнее, о чём я думал. У нас было бы полно времени, в конце концов, чтобы прийти к этому решению. Но ты… Я готовился. Я ждал встречи с тобой. И я должен был встретить тебя. Просто кое-что произошло. Нет. Не тяга к тому, чтобы разрывать животных на части и пить их в лесу.» Дейша, ты видела водопад?

— Только из машины, — удивилась я.

— Там живёт одна из наших человеческих семей. Я должен был пойти и… — он запнулся, — Люди в этом доме выключены, как компьютеры без электричества. Я тут вырос. Это был ад. Да, то самое место, в которое ты хотела меня послать. Только не яркое или огненное, просто мертвое. Они мертвы. Живые мертвецы. Немёртвые, прямо как в легендах или этой чёртовой книге о Дракуле. Но я не мёртв. И ты тоже. Тебе не приходило в голову, — внезапно спросил он, — как звучит твоё имя? Дейша. День-ша. Красиво. Так же, как ты сама.

Он фактически предложил мне вступить в диалог, поэтому я вставила реплику:

— Но ты не выносишь свет.

— Не выношу. Но это не значит, что я не жажду света. Когда мне было два года, меня выставили наружу — папа вывел меня за руку. Он выдерживал около часа солнечного света. Я был так взволнован, ждал этого с нетерпением. Я помню первые цвета, — он закрыл глаза, затем открыл их, — Потом взошло солнце. Но я ничего не видел. Первый же луч настоящего света и я ослеп. Моя кожа. Я не всё помню. Только тьму, агонию и ужас. Одна минута. Мое тело не справилось. Я болел десять месяцев. Затем снова начал видеть. Спустя десять месяцев. Но я видел дневной свет, конечно, в фильмах и на фотографиях. Я читал о нём. И музыка: «Восход солнца» Равеля, из того балета. Можешь представить, каково это: любить дневной свет, зная, что никогда не сможешь увидеть его по-настоящему, никогда не почувствуешь тепло, не вдохнешь его запах, не услышишь звук, кроме записи с компакт-диска — никогда? Когда я увидел тебя, ты была… ты была как настоящий дневной свет. Знаешь, что я сказал отцу спустя десять месяцев, когда начал восстанавливаться после тех тридцати секунд? «Почему», — спросил я: «почему свет мой враг, почему он хочет меня убить? Почему свет?»

Зеэв отвернулся и сказал яркому, как солнце, пламени очага:

— И ты как дневной свет, Дейша. И ты стала моим врагом. Дейша, я освобождаю тебя. Мы не поженимся. Я объясню всем, прежде всего Северинам, что это только моя вина. Им не в чем будет тебя обвинить. Итак, ты свободна. Я сожалею о тех мучениях, которые я, не желая того, эгоистично заставил тебя испытать. Прости, Дейша. А теперь, бог знает, уже поздно и мне нужно уйти. Это не грубость, и я надеюсь, сейчас ты это примешь. Пожалуйста, верь мне. Иди наверх и хорошо выспись. Завтра ты сможешь вернуться домой.

Я застыла, как бетонный блок, чувствуя себя разбитой его словами. Он надел куртку, направился к двери, и только тогда я смогла встать:

— Погоди.

— Не могу, — он не смотрел на меня, — Прости. Кое-кому я очень нужен. Пожалуйста, поверь. Это правда.

Я услышала собственный голос:

— Человеческая девушка?

— Что? — не понял он.

— Из человеческой семьи, с которой ты, похоже, должен быть… с водопада? Это они? Ты хочешь человеческую женщину, а не меня.

Он рассмеялся. Смех его был почти грубым, зато настоящим. Он вернулся и взял меня за руки.

— Дейша — день мой — ты сумасшедшая. Отлично. Иди со мной и сама посмотри. Нам придется поторопиться.

В руках покалывало; сердце моё уже билось в бешеном темпе.

Мы смотрели друг другу в лицо. Ночь колебалась, меняла форму. Он отпустил меня и взлетела вверх по лестнице. Содрала с себя платье, порвал рукав на плече и бросила его рядом с туфлями. Пятнадцать минут спустя мы бежали бок о бок вдоль трассы. Этому не было никакого оправдания, никакой разумной причины. Но я увидела его, увидела, словно луч солнца стремительно рассёк темноту ночи и впервые показал его мне. Свет, который был врагом и ему и моей матери, но не мне.

Низко висящая луна ласкала струи водопада, похожего на жидкий алюминий. Его рёв заполнял пространство своего рода глухой зоной. Дом людей стоял примерно в миле оттуда, укрытый черными колоннами сосновых стволов.

Дверь открыла молодая блондинка и неприкрыто просияла при виде Зеэва:

— О, Зеэв. Ему намного лучше. Наш врач говорит, что он фантастически быстро восстанавливается. Но заходи.

Внутри была уютная комната с низким потолком и танцующим огнем в очаге. Чёрный кот с белой грудкой и «носочками» выпрямился в кресле и одарил поздних гостей хмурым взглядом умных глаз.

— Поднимешься? — спросила женщина.

— Да, — Зеэв улыбнулся и добавил, — Это Дейша Северин.

— О, так ты Дейша? Хорошо, что ты тоже выходишь.

Зеэв уже поднимался наверх. Человеческая женщина вернулась к складыванию полотенец на длинном столе.

— Разве для вас не слишком поздно? — спросила я.

— Мы допоздна не ложимся. Нам нравится ночь.

Я знала, что такое не было редкостью у Северинов. Но я никогда не разговаривала с людьми и не была уверена, что должна сказать. Над головой послышался скрип досок пола; Зеэв ходил без шума. Очевидно, там был человек, который «восстанавливался».

— Это случилось сразу после заката, — сказала женщина, укладывая синее полотенце поверх зеленого, — Ужасная авария: цепь порвалась. Боже, когда его привезли домой, мой бедный Эмиль… — её голос дрогнул. Наверху тоже разговаривали тихими голосами, едва слышимыми даже мне. Она подняла голову, румяная и довольная, и продолжила уже спокойно. — Мы позвонили в дом, и сразу же пришёл Зеэв. Он сделал замечательную вещь. Это сработало. У него всегда работает.

Я уставилась на неё, быстро, испуганно дыша:

— Что, — спросила я, — что он сделал?

— О, но он должен был тебе рассказать, — невнятно намекнула она, — То же, что и для Джоэла, и для бедняги Арреша, когда тот болел менингитом…

— Расскажи ты, — потребовала я. Она моргнула. — Пожалуйста.

— Кровь, — она извинялась за то, что смутила меня, хоть и не поняла чем, — Он дал им выпить своей крови. Кровь их исцелила, конечно же. Помню, как Зеэв сказал Джоэлю: «всё в порядке, забудь о сказках, это тебя не изменит, только вылечит». Зеэву самому тогда было всего шестнадцать. Он спас пять жизней. Но, без сомнения, он слишком скромен, чтобы сказать тебе об этом. С Эмилем то же самое. Это шокировало, — теперь она не колебалась, — Зеэву пришлось действовать очень быстро, и он прорезал свой рукав и вену, чтобы сэкономить время.

«Кровь на рукаве», — подумала я. «Раны вампиров заживают быстро. Всё затянулось, осталась лишь маленькая ржавая помарка».

— И мой Эмиль, мой милый, он в безопасности и жив, Дейша. Благодаря твоему мужу.

Его голос отвлёк меня от ревущего пламени очага:

— Дейша, поднимись на минутку.

Женщина положила оранжевое полотенце на белое, я молча поднялась по лестнице, и Зеэв сказал:

— Я попросил Эмиля, и он любезно согласился показать тебе, как это делается.

Я стояла в дверном проёме и смотрела, как Зеэв с помощью тонкого чистого ножа сцедил немного крови в кружку с котиком, похожим на умного черного кота этажом ниже. А сидящий на кровати улыбающийся мужчина в халате поднял кружку, отсалютовал Зеэву и выпил дикарское лекарство.

* * *

— Мы молоды, — сказал он мне, — мы оба по-настоящему молоды. Тебе семнадцать, верно? Мне двадцать семь. Мы единственные действительно молодые здесь. Остальные, как я упоминал, выключились. Но мы можем что-то сделать не только для себя, но и для наших людей. Или моих людей, если хочешь. Любых людей. Разве это не справедливо, учитывая то, что они делают ради нас?

Возвращались мы неторопливо, уверенным шагами ступая по верхним террасам черной бездны оврага, ощущая себя всемогущими. Сидели на опушке леса и смотрели на серебряный водопад. У него не было выбора. Он вынужден был вечно падать в неизвестность тьмы внизу, неспособный и не желающий остановиться.

Я всё думала о мазке крови на его рукаве, о своей догадке и о том, как оказалось на самом деле. Вспомнила про Юнону, одержимо поливающую своей кровью «алтарь» мужчины, которого она перестала любить. Как перестала любить и меня.

Она ненавидит меня, потому что мне передались гены солнцерождённой и я могу жить днем. Но Зеэв, не способный вынести даже тридцати секунд солнца, не ненавидит меня за это. Он не испытывает ко мне ни капли ненависти.

— Ты вернешься к Северинам завтра? — спросил он, когда мы сидели на грани ночи.

— Нет.

— Дейша, даже если они нас поженят, прошу тебя, поверь: если ты однажды захочешь уйти, я не стану препятствовать. Я поддержу тебя.

— Тебя так мало заботит…

— Так много.

Его глаза сияли во тьме, посрамив водопад.

Когда он коснулся меня, я узнала его. Я вспомнила ту самую невероятную радость, тот жар и горение, ту вновь обретенную правильность — и упала в вечную бездну подобно сияющей воде. Прежде я не любила никого, кроме Юноны, да и та излечила меня от любви.

Он целитель. Его кровь может лечить, передавая жизненную силу вампира, но не заражая. Получившие его дар не становятся одними из нас. Они просто — живут.

Многое, много позже, когда мы расстались перед рассветом — расстались до следующей ночи, ночи нашей свадьбы — мне пришло в голову, что если он сможет исцелять, позволив людям пить его кровь, то возможно, я могу предложить ему немного своей. Потому что моя кровь может помочь ему выдержать дневной свет, хотя бы на одну единственную драгоценную минуту.

На свадьбу я надену зеленое. И стеклянное ожерелье цвета морской волны.

К концу бесконечных суток, не способная заснуть, я написала:

Когда он коснулся меня, когда он поцеловал меня, Зеэв, чье имя действительно означает «волк» [2] , стал близок мне. Я не хочу верить, что ему придется прожить всю свою долгую, долгую жизнь, ни разу не увидев солнца. Он сам напомнил мне. Его тепло, его поцелуй, прикосновения его рук — моё первое воспоминание о взорвавших темноту золотых лучах. Исчез страх, который в любом случае никогда не был моим, остались лишь знакомые волнение и счастье, лишь гостеприимно распахнувшая объятья опасность. Возможно, я ошибаюсь. Возможно, я заплачу высокую цену за обман. И за самообман тоже, потому что я понял, что он значит для меня в тот же миг, как его увидела, — зачем ещё мне было возводить вокруг себя баррикады? Зеэв — восход солнца во тьме моей до сих пор бесполезной жизни. Да. Я люблю его.