КРАХ КОНСПИРАЦИИ

Однажды Нина Павловна и Костя вместе шли на работу в утренних сумерках. Мороз оборвался, было тепло, и они не спешили.

- Не ладится дело, Малышок! - пожаловалась Нина Павловна. - Сколько уж у нас перебывало ученых, сам профессор Колышев взял над нами шефство, а всё семь с половиной, иногда восемь успешно закаленных «рюмок» из десяти. Главк пишет, что он согласен на пятнадцать - двадцать процентов брака «рюмок» по вине закалки. Но как жаль терять пятнадцать - двадцать деталей из каждой сотни! Надо, во что бы то ни стало надо добиться минимального брака!

Сверху они увидели костер. Его жгли землекопы. Канава приближалась к холму.

- Вот скоро дополнительную сборку пустим, деталей потребуется еще больше, - проговорила Нина Павловна. - Надо спешить с моей работой. А вы, ребята, подгоните «трубы». Завод снова получил повышенное задание. Начинаются самые горячие дни. - Она помолчала и с усмешкой заметила: - Знаешь, я готова разочароваться в тебе, Малышок. На первых порах ты кое-чего добился - заставил Севу помогать девочкам, атмосфера за колоннами стала лучше, но… Ты считаешь, что Сева работает хорошо?

- Ясно, лучше работает. Вчера уже норму дал.

- Мне кажется, что норма ничего не доказывает. Сева не увлекся работой по-настоящему, она не стала его главным интересом. Антонина Антоновна заметила странную вещь: Сева тайком сушит сухари и складывает в мешочек под топчаном. Сахар он тоже копит…

Конспирация лопнула с треском. Растерявшийся Костя ждал продолжения.

- Мне кажется, что Сева хочет сбежать с завода, - подвела итог Нина Павловна. - Я, конечно, и мысли не допускаю, что ты с ним заодно. Ведь так?

- Так, - ответил Костя.

- Ты понимаешь, что это было бы черным предательством, которое никогда не простится, не забудется?

- Понимаю… Да и Севолод к работе привыкнет - не уйдет. Глупость это, больше ничего…

- Боюсь такой глупости! - сказала Нина Павловна. - Придется обратиться к Зиночке и Герасиму Ивановичу, если не удастся отговорить Севу. Это твой долг, потому что ты, по-видимому, знаешь о глупости, как ты называешь Севин замысел. Севе надо наконец понять, что мы должны помогать фронтовикам без задних мыслей, отдавая работе все силы, все думы. Поговоришь с Севой?

- Поговорю, - пообещал Костя, обрадованный, что Нина Павловна пока не дает делу хода.

- С Катей тоже нехорошо, - озабоченно проговорила Нина Павловна. - От нее только и осталось, что ее характер да глаза. И это нельзя объяснить лишь последствиями болезни. Конечно, она спрятала какое-то горе, какое-то беспокойство и надорвалась. Нет ничего тяжелее такой ноши, если ее несут в одиночку. Малышок, посоветуй Кате обратиться к доктору! Убеди ее!

Так кончился этот неожиданный разговор.

ПОРВАННАЯ ГАЗЕТА

Костя легко себе представил, как может дальше пойти дело: Нина Павловна, чего доброго, скажет о приготовлениях Севы Зиночке Соловьевой, та при случае скажет Мише, а Миша вспомнит разговор о тамге, свяжет приготовления к побегу с именем Кости и обвинит его в том, что он неверный человек…

Взбудораженный, Костя бросился в красный уголок, где Сева перед работой обычно читал газеты и журналы. Здесь Севы не было.

Заведующая красным уголком Анна Семеновна с возмущением о чем-то рассказывала Зиночке Соловьевой, потрясая газетой.

- Малышок, Малышок! - окликнула Зиночка. - Что творится с Севой? Сел читать газету, потом порвал ее, нагрубил Анне Семеновне… Что это за некультурность!

- Никогда больше не позволю ему брать газеты! - заявила тоненькая и строгая Анна Семеновна. - Если каждый начнет рвать газеты, что будут читать другие?

Костя нашел товарища в цехе, за колоннами. Сева сидел на стеллаже, маленький, съежившийся, запустив пальцы в свои пышно отросшие пепельные волосы, а в сторонке растерянно топтался Колька.

- Ты зачем газету некультурно порвал? - спросил Костя. - Вот будет тебе от Зиночки!

- Не твое дело, хоть ты не лезь! - качнул головой Сева, поднялся и, как деревянный, потащил за собой тележку.

- Что с ним случилось? - спросил Колька. - Я ему говорю: «Нужно понемногу покупать дробь», а он ругается: «Пошел вон, ты мне надоел!» Вот так здорово!

Когда они присоединились к Севе, он уже кончал грузить заготовки; отрезки труб гремели, с силой брошенные на тележку.

- Стой! - приказал Костя. - Кто велел сухари сушить?

- Инициатива масс, - пошутил Колька. - А тебе жаль! Это он мой хлеб сушит.

- Не дам тамгу! - забушевал Костя. - Нина Павловна от бабушки прознала, что Севолод сухари запасает. Понятно - сбежать надумал.

- Фунт! - поразился Колька. - Мы же условились, Севка, что ты будешь сухари конспиративно сушить, как только бабушка куда-нибудь уйдет.

- Она, наверное, по запаху догадалась, - безучастно сказал Сева.

- Конспирацию выдумали, головы дырявые! -продолжал бушевать Костя. - Велит Нина Павловна уговорить Севолода на заводе остаться, хорошо работать, кабысь он под моим влиянием. А то расскажет она Зиночке. Будет вам конспирация, не наморгаетесь!

- А ты скажи, что уговорил… - сразу нашелся Колька. - Ты, Севка, нажми на работу!

- Чего ты мной распоряжаешься! - крикнул Сева. - Что я тебе - раб? Да? Вы мне оба надоели! «Кабысь-кабысь»! Без вашего влияния обойдусь! - И он яростно потащил тележку.

- Стой, жилу сорвешь! - сказал Костя и стал помогать. После того как все станки получили полный запас заготовок,

Костя спросил:

- Значит, тамга тебе ни к чему, коли меня слушать не хочешь? Вот и ладно.

- А ты и обрадовался, - насмешливо сказал Сева, швырнув рукавицы в шкафчик. - Не радуйся. Не мне тебя слушать. Ты меня слушать будешь… - Он полез зачем-то в шкафчик, закрылся от Кости дверцей и вдруг проговорил незнакомым, будто очень далеким голосом: - Если бы ты знал, что они с Каменкой сделали. Они ее в зону пустыни превратили, гады проклятые! - Он помолчал, захлопнул шкафчик и поднялся с красными пятнами на щеках, но спокойный, будто натянутый. - Ну, чего смотришь? - прикрикнул он на Костю. - Я сейчас одну штуку пойду искать, а ты… поработай на двух станках!

Это было большое решение: Сева несколько раз отклонял предложение Кости работать на пару и делал это из принципа - не хотел, как он выражался, обезьянничать с Кати Галкиной. Теперь, к великой радости Кости, он вдруг отказался от этого глупого принципа.

Как только резец прошел половину заготовки на его станке, Костя пустил станок товарища. Девочки подошли посмотреть, что получается.

- Зачем ты бегаешь от станка к станку? Совершенно лишнее, - тотчас же стала советовать Катя. - С твоего места хорошо видно, что делается на Булкином станке. Зачем ты торопишься? Вот смешной!

Когда пришло время ставить новую заготовку, она предложила:

- Давай помогу, гога-магога!

- Не трожь! - отказался он и действительно успел все сделать, потому что заставил себя не торопиться, и оказалось, что времени достаточно.

Установив заготовку, он, умышленно замедляя движение, направился к своему станку.

- Вэри вэл! - невольно признала Катя.

Леночка тоже одобрила:

- Ой, трэ бьен!

Костя уже знал, что это по-английски и по-французски значит «очень хорошо».

- Саво! - сказал он.

- Что такое? - удивилась Катя.

- Хорошо! Вогулы-манси так говорят, - пояснил Костя. - Думаешь, мы не умеем по-непонятному?

Появился Сева. Он осторожно нес две баночки из-под консервов, наполненные водой и сплющенные так, что на них получились носики. Одну он отдал Косте, сказал: «Вот, гляди!» - вылил немного воды на резец, и сталь в ответ благодарно зашипела.

- Охлаждать надо! - пояснил Сева. - Лучше будут резцы при обдирке стоять.

- Я, конечно, тоже об этом думала, - сказала Катя Леночке. - Надо непременно попросить баночки в столовой, там их много.

Все это в целом было удивительно. Сева впервые позаботился о станке, предложил правильное дело и этим не ограничился - собрал свои и Костины запасные резцы и сказал:

- Неси в заправку, я на двух станках работать стану.

Девочки во все глаза следили, как поведет себя Сева, который теперь был самым «слабым звеном» за колоннами. Не обращая на них внимания, он подошел к станку Кости и нажал кнопку «стоп».

- Зачем остановил? -встревожился Костя.

- Нужно, чтобы один станок опережал другой ровно на полоперации, тогда можно все успеть, - объяснил Сева. - Соображать надо. Ну, кто с кем заодно?

- Нынче я с тобой заодно, - широко улыбнувшись, признал Костя.

- Значит, не дашь тамгу?

- Не… Коли ты так будешь робить - дам!

- То-то! - невесело усмехнулся Сева. - Я тебе покажу, кто такой Булкин-Прогулкин!

В тот день случилась еще одна удивительная вещь. Перед самым гудком Катя приказала Леночке управляться с двумя станками, взяла железный лист с длинной проволочной ручкой, на котором ребята таскали стружку, и начала уборку.

- Сам сделаю, - остановил ее Костя, когда она подошла к его станку.

- А может быть, я не хочу быть в долгу! - строптиво ответила она.

Она нарочно нагребла большой ворох стружки и потащила лист к транспортеру. Было трудно, но Катя наклонилась вперед и закусила губы с такой решимостью, что стало ясно - ни за что не отступит поперечная душа. Вернувшись с пустым листом, она нагребла еще больше стружки и вдруг опустилась на стеллаж.

- Ножки не держат, - пожаловалась она шутливо, но губы ее покривились. - Ничего, не сахарная!…

Сева - да, Сева Булкин! - схватился за ручку листа и подтащил к транспортеру.

Как-то получилось, что с завода вышли все вчетвером: впереди Костя, за ним девочки, а поодаль Сева. Он плелся на такой дистанции, чтобы быть в компании, в то же время не теряя права сказать: «Я иду домой самостоятельно». Сначала девочки весело болтали, а потом Костя услышал испуганный голос Леночки:

- Катя, ты что?… Что ты балуешься!

Он обернулся и увидел, что Катя сидит на земле.

- Все качается, - тусклым голосом, с трудом проговорила Катя и оперлась руками о землю.

- У тебя голова закружилась, - догадалась испуганная Леночка.

Она заставила Катю подняться, взяла ее под руку и сказала Косте:

- А ты под другую руку возьми. Она заболела.

- Сама дойду… - слабым голоском возразила Катя и засмеялась: - Малышок, смотри - Ойка язык высунула…

- Ты же знаешь, что это у меня условный рефлекс. Я всегда язык высовываю, когда… Ой, она опять села!

- Весь холм качается, - сказала Катя, ощупывая снег. - Как противно… Я сейчас умру…

- Мы с Севолодом ее под руки потащим, а ты, Ленушка, сзади толкай, - распорядился Костя.

Кое-как они доставили Катю домой.

Так она заболела в первый раз. Она лежит на диване в гостиной, бледная и худенькая, такая худенькая, что душе вовсе не в чем держаться. Даже глаза - драчливые глаза - призакрылись и вот-вот погаснут… В доме тихо… Леночка побежала домой ужинать, бабушка перестала охать, Сева в боковушке пьет чай со свистом, хмуро переживая сегодняшний день, а Костя сидит на медвежьей шкуре и, обхватив колени руками, смотрит в огонь.

ЧУДЕСА

Несколько дней прошло. Катя болела - не с кем было Леночке шушукаться, не слышно было за колоннами небрежного Катиного голоска. Хорошо, что теперь у Кости прибавилось забот, так как у них с Севой стало правилом работать на пару, и приходилось особенно следить за напарником. Сева изменился сильно. То работал очень хорошо, старался сделать так, чтобы Костя был с ним заодно, то вдруг все валилось из рук, и ему приходилось быть заодно с Костей. В такие минуты лучше было его не трогать.

- Что ты ко мне лезешь, чего ты пристаешь! - начинал он кричать тонким голосом. - Подумаешь, ударник! Сколько ни старайся, все равно полторы нормы на этих черепахах не выработаешь! Может быть, опять шестеренки переставишь?

Сейчас, когда умения у Кости прибавилось, когда он легко управлялся с двумя станками и каждый день перевыполнял норму, он все угрюмее посматривал на темную свинцовую пломбу, сковывавшую ручку для переброски ремня. Стоит только убрать ненавистную пломбу, перекинуть ремень на шкиве с одной ступеньки на другую, и патрон станет вращаться быстрее, то есть скорость резания повысится. Если к тому же маленько ускорить ход суппорта, то… Но тут припоминалась поломка станка - и крылышки опускались: нельзя! Хоть плачь, а нельзя!

Может быть, Костя думал именно о свинцовой пломбе, когда, по распоряжению Герасима Ивановича, остался вечером за колоннами подкрасить инструментальные шкафчики. Он получил в кладовой не только зеленую, но и немного ярко-желтой краски, сделал у шкафчиков желтые уголки, и получилось очень красиво.

- Где здесь Малышев, который станок сломал? - послышался веселый голос.

Не раз Костя встречал на заводе инженера-конструктора и рационализатора Павла Петровича Балакина, слышал от ребят, что он умный и чудной, и уважал Балакина за то, что он сконструировал транспортер-дрожалку для уборки стружки. По его мнению, Балакин был вовсе не чудной, только он был очень длинный, тонкий. Когда он разговаривал с кем-нибудь, кто был ниже его, он наклонялся и становился похож на вопросительный знак. Говорил он звонким голосом, который легко перекрывал шум машин, часто смеялся, носил зеленый блестящий ватник, а под ватником - шелковую трикотажную рубашку и цветной галстук.

Косте в нем нравилось все: и светлые волосы, зачесанные так, что получался высокий гребень, и живые желтые глаза, и немного вздернутый нос, и привычка пощелкивать длинными пальцами.

- Я Малышев, - сказал Костя.

- Конечно, ты! Несомненно, ты! - обрадовался инженер. - Миша Полянчук художественно описал мне твою наружность. У тебя одного шапка с такими длинными ушами, что на десять осликов хватит. - Он протянул Косте пакет: - Вот посылка от Миши. Прекрасный парень этот Полянчук! Замечательно поет украинские песни… Он попросил меня поинтересоваться твоим станком. Ну-с, так что же случилось?

Засунув руки в карманы, раздвинув полы ватника, как крылья, и наклонившись над Костей, он выслушал печальный рассказ и возмутился:

- Как ты посмел такую гадость устроить! Ты думаешь, на «гитаре» станка можно трепака играть?

- А я хотел как лучше, - ответил Костя, который вовсе не боялся этого человека.

- «Хотел, хотел»! Мало хотеть - надо знать и уметь!

- Нашли Малышева? - спросил Герасим Иванович и присел на стеллаже.

- Поставь, Малышев, заготовку, хочу посмотреть его в работе, - сказал Балакин, закончив осмотр всего станка.

Приближались какие-то важные события. Взволнованный Костя включил станок. «Буш» принялся снимать стружку. Казалось, что сейчас он делает это особенно медленно, но инженер одобрительно похлопал по станине:

- Молодец, старичок, старайся!… Работает он почти на пределе, не правда ли, Герасим Иванович? На этой операции ничего не выиграешь.

- Правильно, - поддержал его Герасим Иванович. - Так все и рассчитано.

- А вот посмотрим, все ли… Покажи, Малышев, отделочную операцию.

Переменив резец, Костя стал отделывать «трубу».

- Лодырь! - сразу решил Балакин. - Лодырь ты, господин «Буш»! На обдирке стараешься, на отделке отдыхаешь. Такой режим резания на легкой отделочной операции никуда не годится. Это позор, а не режим… Как по-вашему, Герасим Иванович?

- Спорить не буду, - неохотно согласился мастер. - Да что поделаешь, коли у работников квалификации настоящей нет…

Ни слова не говоря, Балакин сорвал пломбу с ручки для переброски привода и сделал то, о чем так часто мечтал Костя: передвинул ремень на шкиве.

- Теперь скорость повысится раза в три, да и то станок не будет по-настоящему нагружен, - пояснил он. - Продолжай, парень, отделку!

Снова заработал станок, и стружка побежала быстрая, узкая и горячая.

- Ишь какую гладкую поверхность дает! - одобрил Герасим Иванович. - Просто под зеркало работает…

- Нужно еще подачу увеличить, и будет совсем хорошо… - заметил Балакин. - Не найдется ли, Герасим Иванович, у вас шестеренок?

Получив запасную шестеренку и вооружившись гаечным ключом, Балакин перестроил «гитару». Костя включил станок. Теперь стружка стала шире, но бежала так же быстро, и быстрее резец подвигался вдоль «трубы». Костя не успел насладиться этим счастьем: отделка детали кончилась и пришлось нажать кнопку «стоп».

- Сами судите, Павел Петрович, как тут позволишь ребятам хозяйничать, - сказал Герасим Иванович. - Похозяйничал уж Малышев… Такое получилось, что вспоминать неохота.

- Да, дело рискованное, - задумчиво признал Балакин, пощелкивая длинными, тонкими пальцами и встряхивая ими, будто сбрасывал капли воды. - Однако вот что досадно: четыре «Буша», четыре родных брата, при черновой обдирке работают на совесть, а при отделке - четверть силы. Сколько времени при этом теряется!

- Да, теряется, - сказал мастер. - Факт, теряется… Но ведь и станок нужно пожалеть. Сломать станок - раз плюнуть.

Мысль Кости заметалась, ища выхода.

- Герасим Иванович, а что, если… - заикнулся он, еще не зная толком, что скажет.

Старшие смотрели на него, ожидая продолжения. У Кости в горле пересохло; стало неловко, беспокойно.

- г Ну что? - нетерпеливо спросил Павел Петрович. - Да думай же ты! - крикнул он весело. - Тут же совсем простое дело!

Действительно, все стало ясно, будто за колоннами пролетела яркая молния.

- Пускай три станка обдирают, а один отделывает. Правда, дядя? - выпалил Костя, и его облило жаром.

- Правда, тетя! - одобрил Балакин, засмеялся и щелкнул Костю по лбу. - Сварила голова! Это я больше всего люблю!

Еще несколько дней назад Костя навряд ли решился бы подать такую мысль, но теперь, когда за колоннами кое-что изменилось, это предложение показалось ему почти естественным. Не удивило оно и Герасима Ивановича.

- Что ж, в таком случае, дело другое, - немного подумав, согласился он. - Один станок настроим на отделку, а остальные оставим черновыми.

- Давай займемся математикой, - сказал Павел Петрович, вынув из кармана записную книжечку с блестящим карандашиком. - Какая у вас норма? Сколько делаете?

…По дороге домой Костя завернул к Леночке Туфик. Его впустила в переднюю полная маленькая женщина - точная копия Леночки, только с седыми волосами.

- Что вам нужно, молодой человек? Закройте за собой дверь получше, - сказала она басом, помешивая в кастрюле, стоявшей на примусе.

В переднюю выбежала Леночка.

- Ой, мама, это же Костя Малышок, который сломал станок! - воскликнула она. - Помнишь, я тебе рассказывала? Он у Галкиных живет…

- Ай, как нехорошо! - сказала Леночкина мама. - Зачем же вы сломали целый станок?… Проходите в комнату, сейчас будем ужинать…

- Времени нет, - отказался смущенный Костя. - Ты, Ленушка, завтрась приходи в цех чем пораньше. Производственное совещание будет.

Когда дверь закрылась, Леночкина мама сказала:

- Просто не верится, что такой серьезный мальчик сломал целый станок. Конечно, я абсолютно уверена, что он сделал это нечаянно.

В тот вечер Антонина Антоновна сообщила Косте, что Катя капризничает, не ест и не пьет, так как ей все невкусно, что она жалуется, будто ее все забыли.

В пакетике, присланном Мишей, Костя нашел пару новых носков, скрепленных ниточкой, и десяток мятных пряников, таких твердых, что с ними не справился бы даже победитовый резец, но в одну минуту справились зубы мальчиков. Два пряника Костя отделил бабушке, а два Кате, но принцесса передала через бабушку, что она не нуждается в каких-то пряниках.

- Как знает, - сказал обиженный Костя и оставил пряники на кухонном столе.

В пакетике еще была записочка:

«Грызи пряники, помни обо мне! Я рассказал инженеру-рационализатору П. П. Балакину, как и почему ты сломал станок. Он посмотрит «Буш» и, может быть, что-нибудь придумает. Передай поклон золотоискателю. В воскресенье увидимся, если ты будешь на комсомольском воскреснике. Твой друг М. Полянчук».

Костя был благодарен Мише за носки и пряники, а больше всего за знакомство с Балакиным.

Хорошо иметь такого друга, как Миша!